В.Орфинский
ЛОГИКА КРАСОТЫ
Архитектурные
новеллы
Петрозаводск „Карелия" 1982
77С1
070
Рисунки Э. Б. Адалевой
Фотографии Б. П. Бойцова
ТРЕТЬЕ ИЗДАНИЕ
4902010000—073
° М 127 (03) —82 81-82
© «Карелия», 1982
Посвящается светлой памяти
Эльвины Борисовны Адалевой —
мужественного и яркого чело-
века, талантливого архитектора,
иллюстратора этой книги.
сть в Кемском рай-
оне Карелии Вокше-
зерский сельсовет,
а в нем три дерев-
ни — Рудометово,
Вокшезеро и Коко-
рино, отрезанные
мира лесами и боло-
от остального
тами. Лет двадцать назад проехать
туда можно было только зимой по
санному пути.
А летом... Впрочем, я на себе
испытал, что значит добираться ту-
да летом. Помню, в 1956 году шо-
фер попутной машины высадил ме-
ня между деревнями Авнепорог
и Юма, расположенными по шоссе
Кемь — Ухта (ныне Калевала), и, мах-
нув рукой в сторону, посоветовал:
«А теперь иди прямо на север».
И я пошел. Пошел по компасу.
Каждый шаг — это маленькая
схватка с болотом, которое, завла-
дев моими ногами, неохотно вы-
пускало их. Впереди — чахлые со-
сенки, ковер жесткой болотной тра-
вы и никаких признаков тропы, по-
зади— та же растительность и ни-
какой тропы: примятая ногами тра-
ва тотчас же упрямо выпрямлялась.
Весь путь — около четырех часов —
я пребывал в полном неведении,
приду ли вообще куда-нибудь. Но
я все-таки пришел, и даже туда,
куда нужно — в карельскую дерев-
ню Рудометово.
Старинные дома, бани, амбары
живописно разбросаны по узкому
перешейку между озерами Рудоме-
тово и Вокшезеро. Сосновая роща
с кладбищем разделила деревню
на две неравные части.
Едва я вступил на деревенскую
улицу, как меня взволновало пред-
чувствие встречи с далекой стари-
ной, а присмотревшись вниматель-
ней, я убедился, что попал в свое-
образный заповедник древней куль-
туры. Длительная изоляция группы
деревень от остальных поселений
района способствовала сохранению
старинных построек и многих пред-
метов обихода.
Здесь еще в тридцатых годах
нашего века дома рубились «по
старинному образцу». Тут попада-
ются последние уцелевшие в Каре-
лии амбары на столбиках-ножках,
напоминающие сказочные избушки.
На тропинках, соединяющих дерев-
ни сельсовета, сохранились рублен-
ные из бревен мосты, какие не ча-
сто встретишь теперь. Один из них,
на пути из Рудометова в Вокшезеро,
достигает 125 метров длины!
Среди утвари и предметов оби-
хода меня особенно заинтересовал
старинный деревянный календарь
5
Матвеева — прямоугольный резной
брусок, на котором дни были обо-
значены засечками, а месяцы и цер-
ковные праздники — своеобразны-
ми иероглифами.
Если представить себе, что все
это соединилось во времени и скон-
центрировалось на небольшом про-
странстве, отвоеванном человеком
у болот и лесов, то нетрудно понять
мой восторг. Здесь я не просто зна-
комился с архитектурой прошло-
го— в конце концов это можно бы-
ло сделать иначе, изучая отдельные
постройки, разбросанные по терри-
тории Карелии, — я окунулся в ат-
мосферу далекой старины, без чего
трудно по-настоящему понять па-
мятники деревянного зодчества.
Необычность обстановки произ-
водила настолько сильное впечат-
ление, что, когда однажды дерев-
ню Рудометово заволокло туманом,
проглядывавшие сквозь него при-
зрачные избы на мгновение показа-
лись мне какими-то таинственными
существами.
С тех пор я не раз испытывал
странное чувство, что срубленные
деревья не умирают, а продолжа-
ют жить своей особой жизнью
в постройках людей. Годы приглу-
шают краски, а в пору зрелости
срубы, утрачивая золотистое сияние
юности, становятся серебристыми,
удивительно гармонирующими с се-
ребром карельских озер и дымкой,
окутывающей северные дали. А к
старости жизнь в своем последнем
проявлении расцвечивает потемнев-
шие ребра бревен разводами мхов
и лишайников во всем многообра-
зии их тончайших оттенков.
И кто решится назвать мертвыми
срубы, которые после дождя в лу-
6
чах летнего солнца вдруг теряют
четкость очертаний or пульсирую-
щих волн испарении, л ноюм, в про-
хладе северного вечера, еще долго
излучают приятную 1еплоту?
Жизнь бревен иногда длится ве-
ка: церковь Лазаря Муромского
простояла уже более четырех сто-
летий! В долголетии церкви отрази-
лась неуемная жажда жизни де-
ревьев, заставляющая их расти да-
же на голых скалах. Однажды я уви-
дел около деревни Инжинаволок на
Сямозере сплошной ковер из сте-
лющихся еловых веток. Приглядел-
ся — это трухлявые старые пни
выбросили плети-ветки, покрытые
сочной хвоей, словно утверждая
жизнь наперекор всему.
Дерево! Сколько чудесных ве-
щей сделали из него люди! На 42
метра поднялся ввысь шатер Успен-
ской церкви в Кондопоге — шутка
сказать, это высота 14-этажного
здания!
В постоянном стремлении к кра-
соте плотники-зодчие умели заста-
вить дерево проявить все свои
декоративные возможности. И де-
лали они это на севере не так, как
на юге или в средней полосе.
В средней России — в Ярослав-
ской, Горьковской и Ивановской
областях — кое-где еще сохрани-
лись дома, наличники и фризы ко-
торых покрыты затейливыми узора-
ми растительного орнамента. Хотя
рельеф орнамента неглубок, даже
самые причудливые переплетения
стеблей и листьев ясно читаются,
подчеркнутые светотенью.
Но чем дальше на север, тем
меньше солнца, тем больше серых,
пасмурных дней. И, соразмеряясь
с освещенностью, меняется орна-
7
мен i. В Вологодской области он
уже более четок и геометричен.
Если пл юге области преобладает
глухля резьба, то на севере наряду
< пси появляется и сквозная. И, на-
конец, в Архангельской области
и Карелии сквозная резьба получа-
ет широкое распространение.
По мере продвижения на север
изменяется и общий характер орна-
мента— детали становятся крупнее.
Это и понятно: при недостатке ос-
вещенности четкий геометрический
орнамент с крупными деталями
лучше читается, важнейшим сред-
ством архитектурной выразительно-
сти становится силуэт. Благодаря
сквозной резьбе и достигается си-
луэтное восприятие орнамента.
Некогда дерево на Руси было
излюбленным строительным мате-
риалом. Но проходили века. Посте-
пенно вырубались леса, и дерево из
строительства вытеснялось камнем.
Вслед за лесами все дальше на
север отступали деревянные соору-
жения. И лишь здесь, в лесной глу-
хомани, сохранились и получили
развитие многовековые традиции
деревянного зодчества.
Но лес не только давал челове-
ку строительный материал, он
вдохновлял его на создание многих
архитектурных форм. Разве остро-
конечные шатры церквей и часовен
не напоминают силуэты огромных
елей, а чешуйчатые главки не вос-
производят формы раскрывшихся
еловых шишек?
Карельский лес. Здесь даже
в полдень нередко стоит лиловатый
сумрак. Однажды мы с товарища-
ми пробирались по едва заметной
тропинке. Вокруг тишина, и только
наши шаги нарушали вековую дре-
моту деревьев. Но вот я бросил
в сторону пустую консервную бан-
ку и... затрещал валежник, а что-то
темное пустилось наутек. Оказыва-
ется, я чуть не угодил банкой в лю-
бопытного медведя, который, судя
по следам, уже давно шел за нами.
А потом прямо из-под ног выпорх-
нула тетерка с целой оравой птен-
цов.
Невольно захватывает дыхание
при виде причудливых наростов на
деревьях, замшелых пней и коряг,
напоминающих каких-то странных
животных со зловеще распростер-
тыми лапами. А с чем сравнится
зимний лес после пурги, когда об-
лепленные снегом ели высятся ги-
гантскими сталагмитами, а молодые
осинки, согнувшись под непосиль-
ной ношей, похожи на доисториче-
ских чудовищ, когда любая сосенка
может принять облик снеговика,
черта или бабы-яги?
Лес — это неисчерпаемый источ-
ник фантазии, и стоит ли удивлять-
ся, что в Карелии, в этом лесном
краю, строились из дерева такие
сказочные сооружения!
©: в к ра ю
БЫЛИН
нежское озеро.
Онего! От одного
этого слова веет
поэзией. И озеро,
как будто для того,
чтобы оправдать
свое название, по-
стоянно повторяет что-то ритмич-
ное, как стихи, то ласково и тихо,
то гневно, во весь свой могучий го-
лос. Кто знает, о чем эти стихи, но
каждый при желании может най-
ти в них отзвуки своих затаенных
мыслей.
И неудивительно, что однажды,
под впечатлением от книги «Причи-
тания Северного края», я вдруг
услышал в плеске волн размерен-
ный женский речитатив:
Где ведь жалобно-то солнце припекае,
Там ведь прежняя родимая наша сторона,
Наша славная сторона Новгородская...
...Наступили басурманы превеликие,
Разорили они славный Новгород!
Веи тут и придались в подсиверну
сторонушку,
На званы острова да эти Кижские,
Во славное во общество во Толвую...
Закрыв глаза, я мысленно пред-
ставил себе, что вместе с новгород-
скими ушкуйниками плыву на север.
Берег покрыт густым лесом,
а отдельные развесистые деревья
склонились над самой водой.
Всплескивает, играя, рыба. Лось
опускается к озеру и не спеша пьет
прохладную воду. Вот впереди за-
лив, защищенный от ветра изгибом
берега, а в нем — перевернутое
небо в оторочке зубчатого леса. До
чего же красиво! Разве можно
удержаться и не пристать к берегу.
Вероятно, так и возникли в XI—XV
веках в Заонежье новгородские по-
селения. Впрочем, вряд ли оди-
наково восприятие окружающего
мира современным человеком
и новгородскими первопроходцами.
Каким же увидели они незнакомый
край?
Попробуем приоткрыть завесу
истории с помощью документов.
Вот один из них — пожелтевший от
времени картографический план
«дачи села Шунгского с деревня-
ми» из фондов Олонецкой губерн-
ской палаты государственных иму-
ществ за 1867 год (Центральный
госархив КАССР). И хотя сам по
себе чертеж середины XIX века
мало что сможет рассказать о
средневековье, он послужит нам
трамплином для мысленного прыж-
ка в далекое прошлое.
Старательно начертанные карто-
графом прямоугольнички домов
сгруппировались в деревушки, бес-
системно разбросанные вдоль из-
10
резанных берегов онежских заливов
Кефтень и Святуха. Но так ли уж
бессистемно их размещение? Ведь
большинство деревень тяготеют
к северо-восточным берегам зали-
вов. Случайность? Просматриваем
картографические материалы раз-
ных лет, и становится очевидным:
в Карелии северо-восточные побе-
режья водоемов, лучше обогрева-
емые солнцем, заселялись в пер-
вую очередь.
Теперь посмотрим, как группи-
руются отдельные дома. Они то об-
ступают центральную площадь или
выгон, как бы отворачиваясь от
окружающей среды и замыкаясь
в рамках поселений, то собираются
в «беспорядочную» группу, то ря-
дами подступают к берегам озера
или чинно выстраиваются вдоль
деревенских улиц. Показательно,
что деревни с замкнутой планиров-
кой зафиксированы только на севе-
ро-восточных берегах водоемов,
а уличные преобладают на юго-за-
падных.
Учитывая последовательность
заселения озерных побережий,
можно предположить, что в За-
онежье замкнутая планировка посе-
лений— наиболее древний прием,
связанный с боярской колонизаци-
ей края, а уличная — завершающий
этап эволюции.
В самом деле, захват новгород-
скими боярами новых земель дол-
жен был сопровождаться создани-
ем оборонительных форпостов,
ставших прообразом будущих де-
ревень. Их замкнутый характер от-
ражал настроение первых пересе-
ленцев, для которых незнакомый
край, по-видимому, казался чужим
11
и ирлждабным, побуждая желание
<>Г><>< обить от него свое жилище.
И <>< мопаний для этого было предо-
< i точно: с трудом отвоевывали
люди у лесов участки под поля, но
юмли на них было меньше, чем
камней. Г руды собранных валунов
до сих пор высятся повсюду крас-
норечивыми памятниками челове-
ческому труду.
Но как бы тяжело ни приходи-
лось летом, только зимой поселен-
цы сполна познавали мрачный но-
ров северного края. Вынужденные
приспосабливаться к нему, они по-
степенно научились строить дома,
надежно защищавшие от самых
лютых морозов. Собственно гово-
ря, это были даже не дома, а целые
комплексы жилых и хозяйственных
помещений. Чтобы лучше понять их
особенности, хотя бы мысленно со-
вершим путешествие в заонежскую
деревню зимой. Выберем для это-
го февральский день, и чтобы обя-
зательно были метель и приличный
мороз.
Вот вы бредете на лыжах (без
них зимой в Карелии делать нече-
го), и именно бредете, а не сколь-
зите, так как лыжи проваливаются
в рыхлый снег и на полуметровой
глубине прокладывают себе под-
снежные туннели. Наконец за пеле-
ной из взбесившихся снежинок вы
видите темные пятна домов. Де-
ревня появилась неожиданно. Ее
предвестники — ограды полей —
погребены под снегом, и лишь
кое-где торчат сиротливые верхуш-
ки кольев.
Вы в деревне. Метель намела
здесь большие сугробы, но они не
завалили окон домов, недаром
крестьяне подняли так высоко над
землей пол своих изб, устроив под
жильем подполья-подклети.
Нырнув в выкопанную в снегу
перед входом в дом яму, вы сни-
маете лыжи, поднимаетесь на
крыльцо и попадаете в сени. Здесь
несколько дверей, но вам не до
любопытства — лицо, руки, ноги
совсем задеревенели, и вы спешите
туда, откуда слышатся голоса
людей. Перешагнув через высокий
порог и чуть не стукнувшись голо-
вой о притолоку низкой двери,
вы входите в избу.
Большинство заонежских домов
переделано и осовременено, но вам
повезло: вы попали в одну из не-
многих сохранившихся старинных
изб. Она поражает сдержанностью
и простотой. Здесь почти нет деко-
ра — конструкции сами говорят за
себя, не требуя дополнительных
украшений. Стены из толстых бре-
вен, тщательно отесанные, со скруг-
ленными углами; мощные балки,
поддерживающие потолок; широ-
кие, неподвижные лавки вдоль
стен и полки-надлавочницы; массив-
ные косяки и гладкое, из толстых
досок полотно дверей; огромная
печь на рубленом деревянном под-
печье с печным столбом и отходя-
щими от него под прямым углом
полками-воронцами — все рацио-
нально, ничего лишнего, надуман-
ного, и, вместе с тем, все удиви-
тельно красиво. Здесь есть почти
скульптурная пластика скругленных
углов стен и свободно вылепленной
печи с мягкими очертаниями
и непринужденно нарисованными
деталями. Здесь есть контраст
материалов, цвета и фактуры:
дерева — с побеленной печью, оте-
санной верхней и средней части
12
стен — с неотесанными нижними
венцами (от пола до уровня лавок),
охристых стен — с чистым, выско-
бленным до белизны полом и с тем-
ным потолком.
В народном зодчестве, как
и в любой настоящей архитектуре,
польза и красота неразделимы.
Не случайно в интерьере традици-
онной крестьянской избы художест-
венный эффект нередко лишь спут-
ник конструктивных и функциональ-
ных решений. Так, высокий порог
и низкая дверь при сопоставлении
с пространством избы зрительно
увеличивают размеры помещения,
хотя основная их задача — препят-
ствовать попаданию холодного воз-
духа из сеней. Пластика скруглен-
ных углов возникла исходя из осо-
бенности отески стен изнутри. Кро-
ме того, такой прием облегчал
мытье стен и предохранял углы
от промерзания. Точно так же
скульптурность глинобитной печи
обусловлена в первую очередь осо-
бенностями строительного материа-
ла и способом производства работ.
В других случаях чисто утили-
тарные приемы со временем пере-
растали в эстетические. Так, в ста-
ринных курных избах нижняя часть
помещения тщательно мылась,
а верхняя, выше полок-воронцов,
оставалась закопченной (отсюда
и название «воронец»). Позже в бе-
лых избах потолки стали окраши-
вать в темный цвет специально:
крестьяне заметили, что при низко
расположенных окнах такая покрас-
ка значительно увеличивает кажу-
щуюся высоту помещения и четко
отделяет потолок от стен.
Почти вся обстановка избы
выполнена вместе с постройкой до-
13
ма. Пожалуй, только стол — пере-
носной, но и его место строго
определено и традиционно —
в красном углу.
На столе пыхтит самовар, и хо-
зяева не спеша попивают чай
из блюдечка. Разумеется, вас ра-
душно приглашают к столу. После
нескольких стаканов чаю вы окон-
чательно приходите в себя и начи-
наете анализировать первые впе-
чатления. Неожиданно возникает
сомнение — таким ли уж рациональ-
ным для многолюдной в прошлом
крестьянской семьи было хотя
и просторное, но общее жилое
помещение? Уже не говоря о явном
противоречии привычным представ-
лениям о комфорте, трудно согла-
ситься с отсутствием внутреннего
подразделения на хозяйственно-
бытовые зоны. Может быть,
и впрямь общепризнанная мудрость
народных традиций — преувеличе-
ние? Но не спешите с выводами:
нельзя оценивать культурные явле-
ния прошлого меркой сегодняшних
представлений.
В самом деле, бытовой уклад
патриархальной крестьянской семьи
не требовал дробления внутреннего
пространства избы на изолирован-
ные комнатушки. Что же касается
зонирования жилого помещения, то
оно осуществлялось издревле пу-
тем группировки предметов, имев-
ших хозяйственный или символиче-
ский смысл и создававших вокруг
себя зоны конкретного назначения:
киот с иконами в красном углу
обозначал почетную мужскую часть
избы, ящик для входа в подполье-
подклеть — женское или детское
место, устье печи с шестком — ме-
сто для приготовления пищи.
Принцип полусимволического
зонирования характерен для сред-
невекового жилища многих наро-
дов и связан с символикой мышле-
ния того времени. Не случайно по
мере усиления рационалистических
взглядов Нового времени и услож-
нения крестьянского быта на Рус-
ском Севере традиционное зониро-
вание избы примерно с середины
XIX века стало постепенно сменять-
ся ее физическим разделением
занавесками, низкими перегородка-
ми-экранами и, наконец, перегород-
ками до потолка.
...Познакомившись с главным
помещением, вы просите у хозяев
разрешения осмотреть весь дом.
Для этого вооружаетесь фонарем
(уже наступили сумерки — короток
зимний день) и выходите в сени,
а из них на сарай — просторное
помещение, где хранится сено
и различный скарб. Внизу, под
сараем, — двор с хлевами, и пото-
му в полу, прямо над яслями, про-
деланы прорези для ссыпания кор-
мов скотине. Снаружи на сарай
ведет бревенчатый пандус — взвоз,
по которому может подняться ло-
шадь с возом. Спустившись по внут-
ренней лестнице во двор, вы пооче-
редно открываете ворота хлевов.
Свет фонаря выхватывает из темно-
ты корову, лениво жующую жвачку,
и спокойно дремлющих овец. За
стеной беснуется метель, но ей до
них не добраться!
Только в такую ненастную пого-
ду можно до конца оценить всю
мудрость наших предков, построив-
ших в условиях натурального хозяй-
ства дома, в которых жилые и хо-
зяйственные помещения перекры-
вались общей крышей, в которых
14
можно было, не выходя на улицу,
ухаживать за скотом и выполнять
различные хозяйственные работы.
Во время экспедиций по За-
онежью и другим районам Карелии
я обследовал немало подобных
домов-комплексов. Среди них мож-
но выделить три основные типоло-
гические группы.
Постройки «брусом», когда
жилье, сени и двор-сарай постав-
лены друг за другом и образуют
как бы прямоугольный брусок,
перекрытый двускатной симметрич-
ной крышей.
Постройки «кошелем», в кото-
рых двор-сарай примыкает к боко-
вой стене жилья и здание перекры-
то двускатной несимметричной
крышей: скат над сараем более
пологий. (Слово «кошель» имеет
в русском языке множество значе-
ний— от плетенной из лыка котомки
до огромной связки сплавных пло-
тов. Применительно к жилым домам
этот термин, по-видимому, отра-
жает их вместительность.)
Постройки «глаголем», когда
хозяйственная часть расположена
сбоку и позади жилья и здание
в плане напоминает букву «Г».
Связующим звеном между жи-
лыми и хозяйственными частями
во всех случаях служат сени.
Существует немало противоре-
чивых суждений о времени и причи-
нах возникновения на Русском Севе-
ре домов-комплексов. Но оказа-
лось, что обследованные в Карелии
постройки во многом способны
пролить свет на этот вопрос. Дело
в том, что из-за неравномерности
экономического развития края до
Октябрьской революции здесь сло-
жилась любопытная ситуация: к кон-
15
цу прошлого столетия в Южной
и Средней Карелии, где существо-
вало относительно развитое ското-
водство, были распространены до-
ма-комплексы, совершенно неизве-
стные на Крайнем Севере и Северо-
Западе края, где культивировалось
оседлое оленеводство, не требу-
ющее специальных стойловых по-
мещений.
В промежуточной, так сказать,
«буферной» зоне, проходившей по
территории современных Лоухского
и северо-западной части Калеваль-
ского районов, жилые дома имели
неорганизованные, стихийно возни-
кавшие хозяйственные пристройки.
Материалы исследований Каре-
лии рубежа XIX—XX столетий пока-
зывают, что прежде буферная зона
проходила значительно южнее (по
территории современного Муезер-
ского района).
Если вспомнить, что в прошлом
все народы Северо-Восточной Евро-
пы содержали скот не только ле-
том, но и зимой под открытым
небом (подобно тому как это дела-
ется до сих пор при оседлом оле-
неводстве), то становится очевид-
ным, что возникновение домов-
комплексов связано с переходом
от бесстойлового содержания скота
к стойловому. Письменные источ-
ники— писцовые книги и акты —
свидетельствуют о том, что на
востоке Карелии этот процесс
в основном завершился в XVII веке,
а на юге края — еще раньше. Во
всяком случае особенности постро-
ек верхневолжских карел показы-
вают, что у них дома-комплексы
полностью сформировались еще до
переселения из Приладожья в Твер-
ской край в середине XVII века.
Что же касается Северной Карелии,
то процесс объединения жилых
и хозяйственных помещений здесь
протекал в пределах XVIII—XIX ве-
ков, а на крайнем северо-западе
Карелии вообще не начинался.
Впрочем, дальнейшее проникно-
вение к истокам деревянного зод-
чества — задача последующих но-
велл. Пока же ограничимся рас-
смотрением причин, обусловивших
различие во взаиморасположении
жилой и хозяйственной частей до-
мов-комплексов.
Если ядро формирования таких
комплексов— жилище —состояло
из избы и сеней, наиболее естест-
венно было пристраиваться хозяйст-
венной частью к задней стене
сеней. Так, по-видимому, появились
дома-«брусы». Если дом представ-
лял собой две избы с сенями меж-
ду ними, то свободными оказыва-
лись только боковые стены сеней,
и поэтому хозяйственные помеще-
ния можно было пристраивать сбо-
ку. Таким образом, вероятно, воз-
никли «кошели». Дома «глаголем»—
переходная форма между «брусом»
и «кошелем».
Часто в крестьянских домах на
чердаке устраивали светелку. Ино-
гда и подклеть оборудовали под
жилье. Но все это частности, а глав-
ный принцип — соединение различ-
ных по назначению помещений
в единый комплекс — оставался
неизменным.
После знакомства с внутренним
устройством крестьянского дома
следовало бы детально осмотреть
его снаружи, но зимой, да еще
в метель, сделать это трудно: дома
утонули по пояс в сугробах, а свер-
ху на них нахлобучены пушистые
снежные шапки. Так что придется
отправиться в деревню еще разок,
но теперь уже летом.
Чтобы не нарушать особого со-
зерцательного настроения, возника-
ющего при общении с памятниками
старины, лучше воспользоваться для
путешествия лодкой. Не моторной,
которых немало у местных жите-
лей, а самой обычной гребной «ки-
жанкой».
Более полутора тысяч островов
на Онего. Многие из них образуют
живописные архипелаги, которые
иногда называют «северной Вене-
цией». Но, по-моему, зря: это не
Венеция, не Флоренция и не лю-
бая другая заморская страна, это —
Карелия.
Впрочем, мы ведь путешествуем
целенаправленно, а не просто лю-
буемся природой и, заметив вдали
деревню, направляем лодку к ней.
Но не так просто найти старину:
современность вторгается в жизнь
перестройкой крестьянских домов,
линиями электропередач и телеви-
зионными антеннами. Процесс отми-
рания старого закономерен и не-
отвратим, и лишь одного можно
пожелать: чтобы старинные по-
стройки не разрушались без нужды,
чтобы сохранялись хотя бы отдель-
ные, наиболее интересные здания —
памятники культуры и искусства
прошлого. Ведь их охрана — наш
гражданский долг.
В этом отношении поучителен
подвиг заонежского крестьянина
Дмитрия Г авриловича Самойлова,
который в годы Великой Отече-
ственной войны оставался во вре-
менно оккупированном Заонежье
и, хотя был назначен старостой де-
ревни Мунозеро, активно помогал
16
партизанам: собирал разведыва-
тельные данные, однажды взорвал
казарму врага, а когда перед
отступлением оккупанты попыта-
лись вывезти иконы из мунозерской
часовни, он, заслонив собою вход,
сказал: «Не дам!» и, перекрестив-
шись, добавил: «Нам, православ-
ным, негде будет молиться!» Окку-
панты уступили. Они хотели обуз-
дать религией народ, но не знали,
что «одержимый» старик не верил
в христианские мифы и поклонялся
иному божеству, единственно до-
стойному поклонения, — Родине.
Для нее, рискуя собственной
жизнью, он и сохранил маленькие
крупицы народного искусства, ве-
роятно, даже до конца не понимая
всей их художественной ценности.
Но вернемся к путешествию. Вы
минуете деревню за деревней.
Плывете на лодке, идете пешком.
Наконец упорство вознагражде-
но— вы попадаете в деревню Пет-
ры Сенногубского сельсовета, где
сохранились старинные дома. Уви-
дев их еще издали, вы вначале
испытываете только радость охот-
ника, отыскавшего желанную дичь.
Но постепенно это чувство вытесня-
ется другим, более сильным, — ра-
достью от встречи с красотой. Мощь
огромных, потемневших от времени
срубов подчеркивается декоратив-
ными пятнами небольших налични-
ков и ажурной резьбой причелин.
Солнце, выявляя пластику домов,
словно лепит светотенью каждый
венец, подчеркивает каждый узор
декора.
Проходит первый восторг, и те-
перь есть пища не только чувствам,
но и уму. Вы обращаете внимание
на то, что стены сарая опираются
не на нижерасположенные стены
хлевов, а на специальные столбы.
Это сделано для того, чтобы
17
быстрогниющие бревна хлевов
можно было заменять, не нарушая
целостности остального здания.
Потом вы смотрите на хитроумный
«замок», которым соединены два
сруба, и, наконец, обращаете вни-
мание на безгвоздевую крышу. Она
и впрямь гениально проста и рацио-
нальна. Основание ее — горизон-
тальные бревна, «слеги», соединя-
ющие треугольные завершения тор-
цовых стен. Чтобы доски кровли,
уложенные на слеги, не сползали,
их концы заведены в паз бруса —
«потока», названного так потому,
что дождевая вода, стекая по кры-
ше, орбирается на нем и отводится
в сторону.
Поток подвешен на специальных
крючках из еловых корневищ —
«курицах», верхний конец которых
закреплен в слегах. Свое название
«курицы» получили за сходство их
изогнутого нижнего конца с птичьей
грудкой и шеей. (В некоторых обла-
стях Русского Севера это сходство
усиливается резьбой.)
Чтобы ветер не опрокинул кро-
вельные доски, их верхний конец
прижат к коньковой слеге выдолб-
ленным изнутри бревном — «шело-
мом» (напоминающим шлем древ-
нерусского воина), который венчает
все здание. Шелом соединен с конь-
ковой слегой деревянными нагеля-
ми — «стамиками».
Это схема. Гениальная, но толь-
ко схема. И лишь топор художника
вдыхал в нее живую душу—кра-
соту.
Прямоугольные брусья— потоки
плавно расширяются на конце в ви-
де усеченной пирамиды со сгла-
женными углами. Выступающие кон-
цы слег прикрыты резными доска-
ми— причелинами. Кружево низа
причелин стремительными волнами
взбегает вверх, к коньку фронтона,
и там, в вышине, вдруг останавли-
вается, наткнувшись на вертикаль-
ную доску — «кисть», — прорезан-
ную сквозными розетками и обрам-
ленную снизу деревянными капель-
ками. Все поле причелин, состо-
ящих из двух прибитых друг к дру-
гу досок, покрыто геометрическим
орнаментом с множеством сквоз-
ных и глухих отверстий. Чтобы
объединить это декоративное
убранство, концы причелин, высту-
пающие далеко за боковые скаты
крыши, обработаны аналогично
кисти и ограничивают ритм повто-
ряющегося орнамента.
Шелом, вытесанный из огромно-
го бревна, гармонирует с массив-
ным срубом дома и действительно
венчает его. В противоположность
причелинам он цельный, а конец
его, выступающий вперед, обрабо-
тан в простых мощных формах —
плавно изгибается скошенная ниж-
няя поверхность, обрываясь вверху
вертикальной плоскостью. Еще
больше подчеркивают величину бо-
гатырского шелома стамики, подоб-
но воробьям вытянувшиеся в ряд
по его могучей спине.
В музее на острове Кижи есть
полностью реставрированные жи-
лые дома. Один из них — дом зажи-
точного крестьянина Ошевнева —
особенно типичен для Заонежья.
Это — кошель. Дом большой, пло-
щадь жилых помещений около
150 квадратных метров, но и семья
в нем жила немалая — более двух
десятков человек.
Интересно декоративное убран-
ство, богатство которого нарастает
18
снизу вверх. Подклеть оборудована
под жилье, а основной жилой этаж,
второй, опоясан ажурной гале-
реей — «гульбищем». Наибольшей
насыщенности декор достигает на
балкончиках, украшающих здание
с трех сторон. О балкончиках стоит
поговорить несколько подробнее.
Они, вероятно, навеяны городской
архитектурой, на что указывает их
откровенно декоративный характер:
на балконы даже нет выходов из
светелки.
Влияние городской каменной
архитектуры на народное деревян-
ное зодчество заметно усилилось
с XVIII века. Если в древности, на
заре своего развития, русская ка-
менная архитектура неизбежно под-
ражала формам, сложившимся
в народном деревянном зодчестве,
то теперь, окрепшая и возмужав-
шая, она стала оказывать обратное
воздействие.
Первоначально это влияние
внесло большое разнообразие в де-
коративные приемы деревянной
архитектуры — народные мастера
неизменно перерабатывали заимст-
вованные формы в духе древних
народных традиций и придавали им
«деревянный» характер. Это был
нормальный творческий процесс.
И лишь позднее, в период упадка
народного деревянного зодчества,
получило распространение прямое,
механическое заимствование чуж-
дых по духу и форме деталей го-
родской каменной архитектуры.
Но вернемся к балконам дома
Ошевнева. Изгибаясь по плавной
дуге, дощатое основание вынесло
вперед из плоскости стены дере-
вянное кружево балконного ограж-
дения, с резными столбиками, под-
держивающими полуциркулярные
арки. Балконы, насыщенные орна-
ментом причелины и полотенца, во-
лютные наличники на окнах светел-
ки— все это венчает живописно-
асимметричный сруб дома.
Несмотря на изысканный наряд'
дом не производит особенно силь-
ного впечатления. Вероятно, это
в значительной степени объясняется
пестротой его бревенчатых стен —
при реставрации многие венцы бы-
ли заменены новыми. И не только
этим. Я помню дом Ошевнева, ког-
да он стоял на родине — в одно-
именной деревне на берегу Боль-
шого Клименецкого острова. Тем-
ный монолитный сруб оживляли
оранжево-желтые наличники окон
и красные свесы крыши. Контраст
между цветными пятнами декора-
тивных деталей и темной поверх-
ностью бревенчатых стен увеличи-
вал выразительность дома. Напрас-
19
но при реставрационных работах
игнорировали цвет. Нельзя забы-
вать, что русский народ издавна
любил яркое и цветное. А на Севе-
ре, где в пасмурные дни неокра-
шенные детали сливаются с фоном
бревенчатых стен, значение цвета
особенно велико.
Когда мы с товарищами чет-
верть века назад бродили по За-
онежью, то не раз видели удачное
применение цвета в крестьянских
постройках. Основной принцип
окраски — выделение деталей, ко-
торые придавали облику домов
особую теплоту и интимность
жилья. Для этой цели в Заонежье
применялись контрастные сочетания
немногих цветов — красного, зеле-
ного, белого и, реже, синего. Так,
для выделения наличников на тем-
ном фоне сруба поле их окрашива-
ли в белый цвет, тонкие выступаю-
щие профили — в более интенсив-
ный красный, остальные выступаю-
щие части — в зеленый. Народные
мастера интуитивно чувствовали,
что для окраски небольших профи-
лей лучше всего применять допол-
нительные цвета (красный и зеле-
ный), которые при сопоставлении
выигрывают в насыщенности и чет-
ко выделяются на белом поле
наличника.
Иногда вместо белого приме-
нялся желто-оранжевый цвет. Све-
сы крыши, когда они подшивались
по низу слег досками, обычно окра-
шивались в насыщенный красный
цвет, чтобы лучше вырисовывались
на фоне пасмурного или белесо-
голубого северного неба. В свою
очередь, чтобы на фоне свесов
крыши выделялись балконы, их
окрашивали обычно в белый или
20
зеленый цвет. Эта колоритная ком-
позиция дополнялась яркой контра-
стной раскраской балконных стол-
биков и решетки.
Живописные и монументальные
крестьянские дома всецело прико-
вывают к себе внимание, и лишь
потом замечаешь другие деревен-
ские постройки: сгрудившиеся у во-
ды крошечные баньки, стоящие
у домов, «на виду», добротные
амбары, уединившиеся в полях
риги... Во всех, даже самых утили-
тарных сооружениях, и в их пропор-
циях и любовно обработанных де-
талях чувствуется постоянное
стремление народных мастеров
к красоте. Рожденные этим стрем-
лением архитектурные формы про-
никают из одной области народной
архитектуры в другую — из граж-
данского зодчества в культовое.
Иногда даже трудно провести гра-
ницу между элементами той и дру-
гой архитектуры. Бывает, что про-
стейшие клетские часовни отлича-
ются от амбаров только наличием
главки на крыше, а многие детали
декоративного убранства церквей
созвучны по своему характеру дета-
лям жилых домов. Те же мозоли-
стые руки, которые противопоста-
вили буйству природы могучие сте-
ны домов, отразили величие чело-
веческого разума, подняв на десят-
ки метров ввысь шатры и чешуйча-
тые главки храмов.
Общее для всех произведений
древних плотников-зодчих — народ-
ность. Подлинная народность дере-
вянного зодчества Карелии роднит
его с другими видами народного
творчества, и в том числе с фоль-
клором. Не случайно именно в За-
онежье, которое прославилось на
21
весь мир памятниками русского де-
ревянного зодчества, было записа-
но и большинство замечательных
русских народных былин.
Здесь в конце XVIII века родил-
ся основатель славной династии ска-
зителей Рябининых — Трофим Гри-
горьевич Рябинин, поразивший
Петербург исполнением русских на-
родных былин. Его сын, Иван Тро-
фимович, с неизменным успехом
раскрывал поэзию русского эпоса
во многих городах России и даже
за ее пределами — в Болгарии,
Сербии и Австро-Венгрии. Компози-
торы М. П. Мусоргский, Н. А. Рим-
ский-Корсаков, А. С. Аренский вос-
хищались былинами в исполнении
Рябининых и не раз использовали
их напевы в своем творчестве. Эту
славную эстафету подхватили млад-
шие представители династии —
Иван Герасимович Рябинин-Андреев
и Петр Иванович Рябинин-Андреев.
Необычайным даром импрови-
зации обладала знаменитая за-
онежская вопленица Ирина Андре-
евна Федосова. Тридцать тысяч сти-
хов сложила и сохранила в памяти
эта неграмотная заонежская кресть-
янка. Тридцать тысяч! Трудно даже
представить себе всю астрономиче-
скую громадность этой цифры.
Мировую славу снискали и мно-
гие другие произведения народных
мастеров Заонежья — вышиваль-
щиц и резчиков по дереву.
Суровая природа. Тяжелая
жизнь (собственного хлеба не хва-
тало до будущего урожая) — и со-
здание произведений искусства
огромной художественной ценно-
сти. Как совместить все это? Где
разгадка творческих успехов за-
онежских мастеров?
На этот вопрос существует впол-
не научный ответ: Заонежье, как
и весь Русский Север, не подверг-
лось опустошительному монголь-
скому нашествию и потому сохра-
нило лучшие традиции древней
русской культуры. Здесь не было
крепостного права в его закончен-
ной форме. Тут с XII по XV века
во времена Великого Новгорода
пролегали транзитные торговые пу-
ти на Север, в Беломорье, и на вос-
ток, в Заволочье, а в XVIII веке,
в период петровских реформ, бур-
но развивались металлургическая
промышленность и кораблестрое-
ние. Экономический подъем спо-
собствовал оживленной строитель-
ной деятельности. Вместе с тем,
в XV—XVII веках, в связи с при-
соединением Карелии к Москве
и смещением на восток основных
торговых путей, и в XIX столетии,
когда Русский Север оказался
в стороне от важнейших политиче-
ских, экономических и культурных
центров государства, экономика
края переживала спады, способст-
вовавшие стабилизации сложивших-
ся традиций народного искусства.
Все это так. Однако, чтобы до
конца понять какое-либо явление,
недостаточно просто изучить его,
нужно еще и прочувствовать. Во
всяком случае, для меня разгадка
причин огромных достижений за-
онежского народного искусства
пришла лишь после того, как
к объективным научным сведениям
присоединились собственные, пусть
иногда косвенные, впечатления
и наблюдения.
Но расскажу обо всем по поряд-
ку, начиная с первого посещения
Заонежья.
1946 год — первый послевоен-
ный. У меня до сих пор стоит перед
глазами освобожденный от врага
Петрозаводск: на пепелище вдоль
озера — шеренги печных труб-
мертвецов, а у их подножья —
груды кирпича и сведенных судоро-
гой металлических прутьев крова-
тей. Глубокие следы войны пере-
секли тело города и покрыли более
половины его поверхности ожогами
пожарищ и руинами.
Даже в эти тяжелые дни страна
не забывает о памятниках деревян-
ного зодчества, и в Заонежье на-
правляют специальную архитектур-
ную экспедицию. В составе группы
студентов Архитектурно-строитель-
ного техникума в этой экспедиции
принял участие и я.
Мы были постоянно голодны
(еще не отменили продовольствен-
ные карточки), кое-как одеты, но
красота древних памятников застав-
ляла нас забывать обо всем. Как
зачарованные бродили мы по пу-
стынным деревням, не думая о ми-
нах, которыми нас пугали перед
отъездом.
Но постепенно к восхищению
стало примешиваться другое чувст-
во— чувство острой боли за разру-
шение и хаос, царившие вокруг, за
безлюдные деревни, заросшие тра-
вой выше пояса, за заброшенные
дома, где лишь ветер, врываясь
сквозь выбитые стекла, копошился
в кучах мусора.
Страшные следы оставила война
на Заонежской земле. За помощь
партизанам оккупанты поголовно
согнали в концлагеря население
многих деревень, которое к тому
времени еще не успело вернуться.
И в этом мертвом запустении
22
я вдруг до боли остро почувствовал
живой, свободолюбивый дух за-
онежан, не позволивший им рабо-
лепно склониться перед врагом.
Позже, года через два, я позна-
комился с другими чертами харак-
тера местных жителей — с их раду-
шием и бескорыстным гостеприим-
ством.
Однажды мы шли по разбитой
проселочной дороге и уже одоле-
ли несколько километров пути, как
нас догнал босоногий белоголовый
мальчишка. С трудом переводя
дыхание, он вручил нам фотоаппа-
рат, забытый на последней стоян-
ке— в доме вдовы с оравой полу-
голодных ребятишек.
Или другой эпизод. В ненастный
осенний вечер я забрел в деревню
Якорьлядина, расположенную в са-
мом центре Заонежского полуост-
рова. Заметив свет в окне одного
из домов, я нерешительно посту-
чался. «Входите»,— послышался про-
стуженный голос. Я вошел и увидел
около печи женщину в заплатанном
платье и худенькую девочку лет
семи. Скрипнула под ногами поло-
вица, и женщина, повернув голову,
посмотрела куда-то сквозь меня
широко раскрытыми неподвижными
глазами. Мне стало как-то не по
себе от этого странного взгляда,
но, поборов робость, я попросил
разрешения переночевать. «Прохо-
ди, проходи. Будь гостем»,— сказа-
ла женщина приветливо, хотя выра-
жение ее глаз при этом не измени-
лось. Затем, не обращая внимания
на мои возражения и заявления
о неплатежеспособности (денег
оставалось только на обратный
билет), меня пригласили к столу,
на котором рядом со стареньким
23
самоваром лежали тонкие ломтики
почерствевшего хлеба, стояли блю-
дечко с мелко наколотыми кусоч-
ками сахара и миска с дымящейся
картошкой в мундирах. Во время
разговора за столом я узнал, что
женщина уже давно ослепла и вме-
сте с дочкой ходит побираться по
соседним деревням.
С тех пор неузнаваемо измени-
лись заонежские деревни, но образ
слепой остался для меня навсегда
символом бескорыстного гостепри-
имства заонежан.
Воспоминания увиденного сме-
няются воспоминаниями когда-то
прочитанного. Постепенно мысли
уводят меня в далекое прошлое.
Партизанское движение в Великую
Отечественную войну, Заонежье,
борющееся за Советскую власть,
напряженные предреволюционные
годы... Все дальше и дальше в глубь
истории.
Заонежье в веригах нищеты
и неграмотности, но не смирившее-
ся, постоянно сотрясаемое анти-
феодальными бунтами крестьян,
самый крупный из которых — Киж-
ское восстание 1769—1771 годов
под предводительством Клима Со-
болева. Не выдержали тогда гнета
и бесправия приписанные к «госуда-
ревым заводам» крестьяне, взбун-
товались — и закипело Заонежье.
А вот и драматический финал:
с одной стороны нестройные толпы
крестьян с косами и вилами, укрыв-
шиеся за оградой Кижского погос-
та, с другой — регулярные царские
войска с ружьями и пушками.
Слишком неравны силы! И жесто-
кой была расправа. Но захлебнув-
шееся в крови Кижское восстание
стало одной из самых значительных
ступеней на пути крестьян к осво-
бождению.
Народный эпос, деревянное зод-
чество и антифеодальное движение
крестьян — эти исторические явле-
ния культурной и социально-поли-
тической жизни Заонежья — нераз-
рывно связаны между собой. И не
потому ли заонежане так любили
былины, воспевающие подвиги бо-
гатырей, что сами они были бога-
тырского роду? Ведь только в ру-
ках богатырей простой топор мог
создавать такие дома и храмы,
и только богатыри смогли дерзко
бросить вызов самодержавию, пой-
ти на пытки и смерть за народное
дело, как это сделали руководители
Кижского восстания.
С того момента, как я отчетли-
во представил себе все это, я пере-
стал удивляться, встречая в глухих
заонежских деревушках сооруже-
ния, которыми мог бы гордиться
любой народ на земле.
:а на земле
КАЛЕВАЛЫ
днажды народная
артистка РСФСР
Дарья Кузьминична
Карпова	поведала
мне о сказках, кото-
рые она слышала
в детстве от старуш-
ки из карельской деревни Святна-
волок. Особенно запал в память
рассказ о том, как пришли на зем-
лю Калевалы с войной «руочи» —
шведы.
Растерялись храбрые калеваль-
цы — слишком много было врагов.
Но на помощь им подоспел царь
Петр с русской ратью богатырской.
Вступил он в единоборство с руочи
Карлом. Долго сражались герои,
и уже начал одолевать Петр, как
вдруг сломался его острый меч,
а руочи занес над ним свой клинок.
Тогда выступил вперед старый вер-
ный Вяйнямейнен. Зазвучали под
его пальцами серебряные струны
кантеле, и от волшебной музыки
погрузился в глубокий сон Карл,
так и не успев опустить меч на
голову Петра.
Отступили русские и калевальцы
с поля брани, и хоть остался Петр
цел и невредим, но запечалился,
задумался глубоко, как спасти слав-
ный род Калевалы от руочи Карла.
Долго думал Петр и придумал —
велел он достать железо со дна
болота, снять медные колокола
с церквей и привезти все это к ве-
ковечному кователю Илмаринену.
И из того железа сковал кузнец
чудесный меч, а из меди—лук со
стрелами.
Когда проснулся Карл и налетел
метелью на воинов Калевалы и Ру-
си, встретил его Петр' во всеору-
жии. И начался бой, каких не видала
еще древняя земля Калевалы.
И сломался меч Карла, и погнулись
доспехи руочи, и упал он на коле-
ни и стал просить Петра о пощаде.
Простил добрый Петр руочи Карла
и отпустил его домой с условием,
что никогда больше не будут руочи
разорять славную землю Калевалы.
Я не ручаюсь за точность изло-
жения сказки — не все сохранила
в памяти Дарья Кузьминична, да
и я уже не смогу отделить действи-
тельно услышанное от собственных
домыслов. Более того, фольклори-
сты вообще невысоко ценят подоб-
ные сказки, справедливо усматри-
вая в них механистичность стыковки
различных сюжетов. Но все это не
умаляет интереса к факту создания
в карельских деревнях причудливых
гибридов повествований о подлин-
ных событиях с заимствованиями из
«Калевалы» и русских народных
26
сказок. Мне такие гибриды пред-
ставляются своеобразным выраже-
нием взаимодействия двух куль-
тур — русской и карельской.
Карелы уже с начала второго
тысячелетия новой эры вступили
в тесные контакты со славянами.
В XII веке южная часть Карелии
вошла в состав Новгородской фео-
дальной республики, а в XV веке
вместе с Новгородом влилась
в Московское государство.
Разумеется, обо всем этом мне
было известно давно, но абстракт-
ной логике исторических сведений
долго не хватало конкретности лич-
ных впечатлений. И вот в середине
1950-х годов мы с архитектором
М. Г. Старченко попали в деревню
Вичино на острове Керетьозера.
В те годы Вичино можно было на-
звать деревней с большой натяж-
кой: там стоял единственный жилой
дом, население которого, да и все-
го острова, состояло из двух сес-
тер. Когда мы вошли в избу, в гла-
за бросилось обилие всевозможно-
го охотничьего и рыболовного сна-
ряжения: на стене —старое ружье
и патронташ, на специальных жер-
дях— сети (мы так и не поняли, по-
чему сети оказались в избе — обыч-
но в избах их сушат только в зим-
нее время).
Нас заинтересовала печь с ка-
мельком— очагом в виде отдель-
ной ниши в углу, рядом с печным
устьем, имеющим самостоятельный
дымоход.
Русские печи в Карелии появи-
лись относительно недавно, а до
этого жилище обогревали, по-види-
мому, открытым очагом. Печь
с камельком — своеобразное со-
единение русской печи с открытым
27
очагом. Основание печи — под-
печье, рубленное из массивных
брусьев, поверх которых уложены
толстые тесины, покрытые еловой
корой и слоем глины с мелкими
камнями. На нем возвышается печь,
сложенная из плитняка.
Разглядывая обстановку избы,
мы не сразу обратили внимание на
хозяйку, сидевшую за столом
у среднего окна торцовой стены.
Но зато, приглядевшись к ней вни-
мательно, словно загипнотизирован-
ные, уже не могли смотреть ни на
что другое. А между тем в ней, на
первый взгляд, не было ничего осо-
бенного. Даже одета она была, как
часто одеваются до сих пор старые
карелки: обычный сарафан из клет-
чатой материи на узких лямках по-
верх белой холщовой рубахи да
передник из грубого домотканого
холста. Но в том, как женщина не-
торопливо кивнула головой в ответ
на наше приветствие и, произнеся
что-то по-карельски, вновь верну-
лась к прерванному занятию — на-
бивке ружейных патронов, в том,
как она важно посасывала старень-
кую трубку, в невозмутимо спокой-
ном выражении лица, изрезанного
временем и обугленного солнцем —
во всем ее облике сквозило что-то
очень значительное.
Тем временем в избу вошла
младшая сестра, лет шестидесяти,
с чертами лица, напоминавшими
старшую, но более подвижными
и жизнерадостными. Она поставила
на стол миску с вареной рыбой, из-
винившись, что рыба свежая (север-
ные карелы в старину считали бо-
лее вкусной рыбу с душком), и при-
гласила нас перекусить. За столом
мы разговорились. На мой вопрос,
сопровождаемый кивком в сторону
ружья: «А что, хозяин у вас охот-
ник?», женщина ответила: «Зачем
мужик... я сама. А рыбачим мы
вместе», — и взглянула в сторону
сестры. Позже я узнал, что охоти-
лась она не только на птицу и мел-
кого зверя, но даже ходила на
медведя. Рыбная же ловля в любую
погоду для них с сестрой была при-
вычной работой.
В ее умении грести и управлять
лодкой мы убедились на следую-
щий день, когда она перевозила
нас через озеро. Вначале на весла
сел я, самоуверенно полагая, что
умею грести вполне прилично (как-
никак первый разряд по гребле).
Женщина минуты три терпеливо
смотрела на мои старания, но
в конце концов не выдержала,
и, отправив меня на мужское мес-
то, на корму1, принялась так лихо
орудовать веслами, что мы только
диву давались.
Встреча с островитянками, кото-
рые одиноко жили вдали от людей
и потому сохранили обычаи и при-
вычки далекой поры своей юности,
позволила нам отчетливее предста-
вить себе жизнь охотников и рыба-
ков минувших столетий.
Глушь и бездорожье. Деревни
разбросаны на десятки километров
друг от друга. Местами и зимой
и летом можно ездить только на
дровнях: каменистые тропы-дороги
непригодны для колесного транс-
1 Обычно в старину у карел женщины
гребли, а мужчины управляли лодкой
с помощью рулевого весла. Любопытно,
что в Северной Карелии встречаются мо-
гилы с лежащими на них частями лодок:
носовыми — над женскими могилами и кор-
мовыми — над мужскими.
порта. Впрочем, что говорить о се-
вере края, если даже в Южной
Карелии телеги появились лишь
в начале XX века.
Не много найдется в мире мест,
где население пользовалось лыжами
круглый год. К их числу принадле-
жит Северная Карелия — край без-
донных болотных топей. Здесь из-
давна применялись летние лыжи —
«ступательные», в виде овальной
формы березовых обручей, опле-
тенных прутьями, и «скользящие»,
отличающиеся от зимних лыж мень-
шей длиной и специальными отвер-
стиями для пропуска воды.
Леса изобиловали дичью, реки
и озера — рыбой. Недаром рыбо-
ловство и охота были основными
промыслами древних обитателей
края. И тем не менее в последние
столетия, о которых сохранилось
больше всего сведений, карелы
считали себя прежде всего земле-
дельцами. Они постоянно воевали
с лесами за каждую пядь пахотной
земли. В Карелии долгое время гос-
подствовала самая древняя форма
земледелия — подсека.
Начало лета. Все население де-
ревни, за исключением стариков
и детей, направляется за несколько
километров, на заранее облюбо-
ванный участок молодого смешан-
ного леса. Идут мужчины в синих
и белых холщовых рубахах, подпоя-
санных кожаными ремнями, с неиз-
менными «финками» у пояса,
в холщовых или полусуконных пор-
тах и березовых лаптях. На головах
у них белеют капюшоны-накомар-
ники — «кукели». Некоторые повя-
зали голову и шею платками. В ру-
ках— топоры. Идут женщины в бе-
лых рубахах с длинными рукавами,
28
в серых или синих юбках, в фарту-
ках из грубого холста, в лаптях,
в платках, завязанных под подбо-
родком, и несут косари.
Вот и цель. Со стоном падают
деревья под ударами мужицких
топоров, а косари женщин обруши-
ваются на кустарник. Потом сруб-
ленные деревья и кусты волокут
в кучи, попутно собирая листья —
пригодятся зимой на корм скоту,
ведь сена никогда не хватает.
Через год люди возвращаются
на это место и, окопав вырубку ка-
навами, зажигают огромные кост-
ры. Летят каскады искр — люди
шестами перекатывают по земле
горящие деревья, чтобы равномер-
но удобрить золой будущее поле.
Потом очищают участок от лежа-
щих на поверхности валунов, обно-
сят изгородью из жердей и присту-
пают к пахоте: рыхлят почву дере-
вянными сохами с сошниками. За-
тем поле боронят боронами-суко-
ватками, которые не ломаются,
наткнувшись на большой камень
или пень, а просто перепрыгивают
через преграду.
Наконец поле засеяно озимой
рожью или ячменем. Остается
только ждать урожая, полагаясь
«на милость» природы и духов —
покровителей земледелия. Но духи
не балуют человека, и урожай
обычно не оправдывает надежд —
собственного хлеба едва хватает
на 3—4 месяца. Поэтому хлеб без
примесей в дореволюционной Ка-
релии был достоянием только за-
житочных хозяев, а подавляющее
большинство карельских крестьян
добавляли в муку различные сурро-
гаты, чаще всего сосновую кору.
Не случайно в «Калевале» говорит-
ся, что Марьятта
Рыбой вкусною питалась
И корой сосновой мягкой.
Года через два подсечный уча-
сток забрасывали, а люди, оставив
на зеленом теле леса долго не за-
живающие шрамы, отыскивали для
подсеки новое место, и все повто-
рялось сначала.
Недостаток пахотных земель
и их разбросанность долго сдержи-
вали рост размеров сельских посе-
29
лений на Севере. Когда количество
«едоков» превышало предел, обу-
словленный ресурсами близлежа-
щих сельскохозяйственных угодий,
часть крестьян переселялась в но-
вые поселения — починки и высел-
ки. Темпы укрупнения поселений
заметно возросли лишь в XIX веке
после перестройки экономики де-
ревни в связи с развитием капита-
лизма.
Поселения не только росли ко-
личественно, они изменялись каче-
ственно, отражая в своей планиров-
ке изменения уровня материальных
потребностей и художественного
мышления народа. Чем же приме-
чательна планировка карельских де-
ревень?
Первое впечатление от них —
удивительно гармоничное слияние
с окружающим ландшафтом. Могу-
чие срубы домов, увенчанные кру-
тыми тесовыми крышами, словно
вырастают из земли и дополняют
своими четкими силуэтами зубчатую
линию окружающих лесов. Гармо-
ния форм усиливается гармонией
цвета — темные дома во всем мно-
гообразии оттенков старой древе-
сины по цвету сродни серебру,
мягкой голубизне или закатному
золоту озер, лиловато-сизым, тем-
но-зеленым или багряным, с сини-
ми провалами теней, лесам — по-
стоянно меняющейся и одновре-
менно такой сдержанной и лирич-
ной палитре северной природы.
Однажды, просматривая архив-
ные документы, я наткнулся на
примечательный чертеж — план Па-
данской дачи 1874 года, на кото-
ром, в частности, была изображена
планировка деревни Пятель-Наво-
лок. В ней дома группировались по
сторонам «Г»-образной площади,
раскрытой своей «перекладиной»
к озеру. В композиции деревни
я с удивлением узнал модный в со-
временной архитектуре принцип
«перетекающих пространств» с по-
степенно меняющимися масштаб-
ными характеристиками: просторы
озера — полуоткрытая передняя
площадь — изолированное с трех
сторон пространство внутренней
площади.
Кто побывал в карельских де-
ревнях, тот знает, что северные
озера — двуликий Янус. Они то
околдовывают человека своей не-
изъяснимой прелестью, то подавля-
ют его зимой белым безмолвием
или бешеными наскоками метели.
Своеобразная форма площади
в Пятель-Наволоке позволяла жите-
лям деревни и любоваться стихией
и укрываться от нее в непогоду. То,
что планировка действительно была
продиктована стремлением создать
благоприятный психологический
климат для проживающих и учиты-
вала интуитивно угаданные законо-
мерности восприятия пространства,
подтверждается, помимо логики
общей композиции, деталями —
двухрядной застройкой внутренней
площади со стороны озера (осталь-
ная застройка однорядная) и точ-
ной постановкой часовни на изгибе
берега, подчеркивающей раскры-
тие площади в озерные дали.
Да, крестьяне понимали красо-
ту и не забывали о ней, создавая
свои поселения. Интересно и дру-
гое: закладывая первые дома, на-
родные мастера нередко раз и на-
всегда определяли композицион-
ный центр будущей деревни. Обыч-
но таким центром внутри или вне
30
поселения являлась роща, в кото-
рой размещалось кладбище, ино-
гда вместе с часовней. В древности
священные рощи играли важную
роль в религиозных обрядах карел-
язычников, а после принятия хри-
стианства, хотя сами обряды изме-
нились, место их отправления оста-
лось тем же.
По-разному развивалось народ-
ное хозяйство в различных * частях
Карелии, и не везде в одинаковой
степени ощущалось русское влия-
ние: более интенсивное на востоке,
оно постепенно ослабевало по ме-
ре передвижения на запад и северо-
запад. Показательно, что именно
в таких районах, а также на изоли-
рованных территориях (подобных
Вокшезерскому сельсовету) сохра-
нилась свободная планировка, для
которой характерно отсутствие ре-
гулярности в расположении домов.
Еще в прошлом веке Н. Н. Хару-
зин связывал подобную планировку
у многих финских народностей с пе-
режитками родового быта и кон-
серватизмом их материальной куль-
туры. Последующие исследователи
многократно отмечали «беспоря-
дочность» карельских поселений,
но не вскрыли наиболее общие при-
чины, ее обусловившие. А между
тем их две: сообразуемая с микро-
рельефом постановка домов
и стремление ориентировать их глав-
ными фасадами на юг. Первая тен-
денция определила нарушение «по-
рядков» домов, или их свободное
начертание, увязанное с ландшаф-
том, вторая, особенно когда она
вступала в противоречие с характе-
ром рельефа, усугубляла элемент
«беспорядочности» во взаиморас-
положении построек.
31
Увязка застройки с ландшафтом
порождена «природоподражани-
ем» карел: ведь учет разнообраз-
ных природных фактов при выбо-
ре места для постановки домов —
не что иное, как конкретное прояв-
ление этой общей тенденции. Ка-
рельские деревни — как скульпту-
ры из корней, в которых художник
не насиловал материал, а лишь ос-
мысливал и в чем-то дополнял есте-
ственные хитросплетения форм.
Природоподражательность ха-
рактерна для любой народной ар-
хитектуры, в том числе и русской,
но у карел она выражена значи-
тельно ярче — воздействие приро-
ды на культуру народа тем сильнее,
чем в меньшей степени его косну-
лась цивилизация, а карелы в этом
отношении до Октябрьской рево-
люции значительно уступали своим
восточным соседям.
Что же касается ориентации до-
мов, то объяснить ее можно проще
всего с учетом некоторых особен-
ностей некрокульта карел. Для лю-
бого мыслящего существа смерть
всегда была и остается непостижи-
мой. И пока человек не дорос до
мысли о бессмертии дел, представ-
ление о загробном мире для него
было естественным и необходимым.
Столь же естественным было стрем-
ление наполнить этот выдуманный
мир привычными и нужными ве-
щами. Поэтому прообразом гробо-
вищ — «домиков мертвых» — ско-
рее всего являлось реально сущест-
вовавшее в прошлом жилище. Су-
дя по археологическим находкам
в раннесредневековых курганах
Приладожья, там бытовали два спо-
соба захоронения: славянский —
с гробовищами (имитировавшими
срубики домов), ориентированным
с запада на восток, и финский -
с меридиональной ориентацие
гробовищ. Разница в ориентаци
понятна: у пришельцев с юга-
славян и у коренных северян -
угро-финнов издавна по-разном
оценивалась значимость восходяще
го и наиболее теплого полуденной
солнца.
Постепенно, по мере отмирани:
курганных обрядов, гробовища ка
рел поднялись на поверхность зем
ли, превратившись в намогильньк
«домики», а их ориентация, в связ*
с распространением христианства
подчинившего себе некрокульт
стала широтной. Но по-прежнему
окно «для души усопшего», как
дань традициям, делалось с южнок
стороны. Точно так же надолго со-
хранилась южная ориентация глав-
ных фасадов домов, хотя с утили-
тарной точки зрения необходимую
освещенность помещений можно
было бы получить и за счет боко-
вых окон.
Устойчивость традиций — харак-
терная черта всей материальной
культуры карел, порожденная отно-
сительной неподвижностью и кон-
серватизмом их бытового и хозяй-
ственного уклада: род в Карелии
сохранялся до XIX, а отдельные
его пережитки — до начала XX
столетия.
Таким образом, стремление
к свободной планировке — основ-
ная планировочная тенденция дере-
вянного зодчества карел — порож-
дено природоподражательностью
и традиционализмом их культуры.
На всей территории Карелии,
где в прошлом осуществлялась не
боярская, а мирная крестьянская
32
колонизация (безразлично новго-
родская или карельская), исходным
этапом эволюции поселений, по-ви-
димому, являлась свободная плани-
ровка, а завершающим — уличная.
Основная причина планировочных
преобразований — изменения со-
циально-экономических условий: на-
рушение замкнутости поселений
и рост товарообмена.
Если на северо-западе края до
последнего времени сохранялась
свободная планировка, то уже
в Средней Карелии, где более ин-
тенсивная связь между деревнями
осуществлялась преимущественно
водным путем, реки и озера стали
главными деревенскими «проспек-
тами», подчинив себе всю планиров-
ку поселений. Поэтому дома здесь,
как правило, ориентированы фаса-
дами на водоемы, а хозяйственной
частью нередко выходят на сухо-
путную дорогу. Такая планировка
получила название прибрежно-ря-
довой.
В густонаселенных районах Юж-
ной Карелии, где сухопутные доро-
ги имели несравненно большее зна-
чение, чем на Севере, господствует
уличная планировка деревень: дома
обращены главными фасадами на
дорогу — улицу.
На планировку поселений в Ка-
релии сильно повлияло и админист-
ративное вмешательство правителей
края. В начале XIX века губернатор
Олонецкой губернии предписывал:
«Во всех селениях, а преимущест-
венно в тех, которые лежат на
больших трактах, немедленно обо-
значать на обоих концах деревень
столбиками линии, по коим впо-
следствии времени должны быть
устроены улицы, и строго наблю-
33
дать, чтобы каждый из поселян при
постройке своего дома наипаче
располагал оный, как назначенный
для улицы линии...»
Кроме того, нельзя не учиты-
вать особенности художественного
мышления народа и его изменения
во времени. В самом деле, свобод-
ные и рядовые поселения раскры-
ты в окружающее пространство,
а уличные относительно замкнуты,
с застройкой, рассчитанной в пер-
вую очередь на перспективное вос-
приятие изнутри и обращенной на-
ружу дворовыми фасадами своих
домов. Уменьшение степени рас-
крытия поселений является художе-
ственным отражением постепенного
усиления роли искусственной жиз-
ненной среды в ущерб связям че-
ловека с естественной средой. Не
случайно в Поморье, где суровый
климат особенно рано пробудил
желание обособить поселения от
окружающей среды, уличная пла-
нировка возникла задолго до появ-
ления там колесных дорог.
Может возникнуть вопрос: как
укладываются в эту схему развития
упомянутые в предыдущей новелле
замкнутые поселения? Очень прос-
то: в Заонежье прослеживается
эволюционная спираль от замкну-
тых— к свободным и рядовым
йот них — к уличным поселениям.
При этом первая ступень эволюции
характеризуется обособленностью
от любого окружения, а послед-
няя — обособленностью от приро-
ды, но зато с подчеркнутыми свя-
зями в виде дорог в рамках искус-
ственной среды.
Но при всех прочих равных усло-
виях планировка карельских поселе-
ний отличается от русских значи-
тельно большей свободой в разме-
щении построек.
Есть ли еще какие-либо особен-
ности в архитектуре карел? Как она
развивалась? Для ответа на эти во-
просы нужно заглянуть в глубь ве-
ков. И мои первые шаги в изучении
деревянного зодчества Карелии бы-
ли направлены на поиски старины.
Тут не обошлось без курьезов.
В 1951 году я, тогда студент Мос-
ковского архитектурного института,
вместе с будущим искусствоведом,
студенткой Академии художеств
Галиной Меховой, обследовал быв-
ший Сегозерский район Централь-
ной Карелии. В то время мне стра-
стно хотелось во что бы то ни стало
найти древнее жилище карел или,
как минимум, хотя бы сохранившу-
юся курную избу. Долгое время это
не удавалось. Наконец в деревне
Сельга я узнал, что недалеко, на
берегу лесного озера, есть такая
избушка. Представьте мою радость!
Но тут, как назло, простудилась моя
спутница, и в течение нескольких
минут я выдерживал жестокую внут-
реннюю борьбу: оставаться или ид-
ти дальше. В конце концов рыцарь
во мне бесславно капитулировал
перед азартом охотника, и, оставив
больную на попечение хозяйки,
я зашагал навстречу «открытию».
Пока шел по дороге, я довольно
уверенно ориентировался с по-
мощью карты и компаса, но едва
свернул в лес, как компас показал-
ся мне не вполне надежным прибо-
ром. Скоро я понял, что заблудил-
ся. Попробовал залезть на дерево,
но это занятие, интересное с чисто
спортивной точки зрения, практиче-
ской пользы не принесло — мне не
удалось увидеть ничего, кроме без-
брежного моря леса. Весьма смут-
ное представление о том, что ожи-
дает меня впереди, голод (впопы-
хах я забыл захватить завтрак),
многочисленная свита комаров —
представьте себе все это, и вы пой-
мете мое настроение. В доверше-
ние ко всему пошел дождь. Я ос-
тановился, не зная, что предпри-
нять. И вдруг послышались стран-
ные заунывные звуки — не то вой,
не то плач. Мне стало совсем не по
себе. Бежать или идти на странный
звук?
Я решил идти — неопределён-
ность казалась страшнее. Каково
же было мое удивление, когда
я понял, что источник таинственных
звуков — берестяная дудка, которой
пастух сзывал стадо. На душе сразу
стало легче. Расспросив пастуха
о дороге, я уже без приключений
добрался до избушки. Но... кро-
шечная промысловая избушка ока-
залась как две капли воды похожей
на обыкновенную баню. В тот день
я лишний раз убедился, что если
уж не везет, то не везет до конца.
Дорогой я потерял спички и всю
ночь просидел на полу избушки
рядом с холодной каменкой. На
следующий день мокрый, голодный
и злой я вернулся в деревню.
И только спустя много лет я по-
нял, что как раз тогда, когда, каза-
лось, неудачи преследовали меня
одна за другой, я был очень близок
к цели. На мысль об этом навели
меня «Очерки истории развития жи-
лища у финнов» Н. Н. Харузина.
Автор, сравнивая постройки фин-
ских племен, стоявших на разных
ступенях культурного развития, при-
шел к выводу, что их жилища раз-
вивались от шалаша к землянке
34
и от нее — к наземному срубу. При-
чем, старые формы жилья, вытес-
няемые более прогрессивными, не
исчезали, а лишь меняли свое на-
значение. Пример тому — деревян-
ные черные бани, которые, по мне-
нию Н. Н. Харузина, довольно точно
воспроизводят первобытное жили-
ще финских племен.
Бани. С ними у карел связано
много поверий и обрядов. Прежде
всего, бани — обиталище проказни-
ка «баенника». Никто не видел хит-
рого духа, но некоторые старухи
еще до сих пор пытаются ублажить
его кусочками мыла и вениками.
Зловредному баеннику народные
поверья противопоставляли доб-
рую «баенную бабушку», которая
излечивала в банях различные
недуги.
Еще совсем недавно, в начале
XX века, в «банных» обрядах отра-
жался весь жизненный путь карель-
ских крестьян—в бане мылись мо-
лодые, сюда помещали роженицу,
к бане приносили гроб с телом
покойного, чтобы он мог простить-
ся с ней. Только с бывшим жили-
щем, в котором продолжали оби-
тать духи — души давно умерших
предков, мог^ло быть связано столь-
ко языческих обрядов, обычаев
и суеверий.
Проходили века, но почти не
менялись бани — средневековый че-
ловек и человек двадцатого столе-
тия мылись примерно одинаково.
Правда, стремление к некоторому
комфорту привело к созданию
предбанников, но и такие незначи-
тельные усовершенствования пер-
воначально возникали только
в Южной и Средней Карелии, опе-
режавших в своем хозяйственном
35
и культурном развитии остальные
районы края.
Впервые я познакомился с при-
митивной баней в деревне Кизрека
Лоухского района. Это был четы-
рехстенный сруб без предбанника,
перекрытый плоской земляной кры-
шей по бревенчатому настилу. Раз-
девались прямо на улице и через
низкую дверь попадали в баню,
освещенную крошечным оконцем.
Рядом с входом размещалась ка-
менка— примитивная печь, сложен-
ная из камней разной формы.
Устье каменки было обращено ко
вхбду, чтобы дым при топке бани
выходил в открытую дверь. Воду
нагревали в ушатах, бросая в них
раскаленные камни.
Картину постепенного усовер-
шенствования и усложнения бань
можно проследить, двигаясь по Ка-
релии с севера на юг. В Средней Ка-
релии встречаются бани, перед вхо-
дом в которые сделан навес. Южнее
этот навес зашивают досками, обра-
зуя предбанник. И, наконец, появ-
ляются бани-пятистенки, разделен-
ные поперечной бревенчатой сте-
ной на две неравные части: боль-
шую — собственно баню и мень-
шую—предбанник. Топятся такие
бани также по-черному, только во-
ду часто разогревают не с по-
мощью раскаленных камней,
а в специальном чугунном котле,
вмурованном в каменку. Одновре-
менно изменяются и конструкции
крыш — от плоской, засыпанной
землей, к односкатной, а от нее —
в двускатной крыше.
Бани в Карелии обычно ставятся
по берегам рек и озер: крестьяне
любят, попарившись, окунуться
в прохладную воду. Даже зимой
можно увидеть такую картину:
вдруг распахнется дверь бани,
мелькнут распаренные человече-
ские тела и с уханьем нырнут в пу-
шистый снежный сугроб.
А уж попариться в карельской
черной бане можно лучше, чем
в самой современной парилке!
Помню, в 1952 году я вместе с дву-
мя товарищами забрел в неболь-
шую деревушку. Хозяева, у кото-
рых мы остановились на ночлег,
топили баню и предложили нам
помыться. Мы охотно согласились.
Мылись в два потока — сначала
мужчины, а потом женщины. Когда
мы, раздевшись в предбаннике,
открыли дверь в баню, то... тут же
сели на пол — дух захватило от рас-
каленного пара. Хозяева, красноко-
жие, как индейцы, с наслаждением
хлестали себя вениками. На камен-
ку опрокидывали все новые и новые
ковши воды, и оглушительные
взрывы сотрясали воздух, если
можно так назвать атмосферу этой
преисподней.
Лишь после того, как хозяева,
обдавшись холодной водой, удали-
лись в предбанник, мы стали посте-
пенно приходить в себя, даже риск-
нули сесть на скамейку и начать на-
мыливаться. Но смыть мыло мы не
успели: послышался нетерпеливый
стук в дверь—женщины требовали,
чтобы мы закруглялись. В спешке
кто-то из нас нечаянно опрокинул
ведро воды на каменку. Что тут бы-
ло! Забыв обо всем на свете, мы
в хлопьях мыльной пены, прикры-
ваясь одеждой, выскочили из бани
и галопом пронеслись мимо жен-
щин, весело кричавших нам что-то
вслед. Добежав до колодца, на
виду у всей деревни, мы стали
торопливо домываться холодной
водой. Вокруг собралась изрядная
толпа ребятишек...
На другой день мы решили еще
раз взглянуть на виновницу нашего
вчерашнего позора. Но баня уже
успела остыть и выглядела вполне
миролюбиво.
Первобытное жилище перево-
площалось и в другие виды хозяйст-
венных построек. Рассмотрим неко-
торые из них, взяв за основу веду-
щее направление сельскохозяйст-
венного производства — земледе-
лие. После жатвы крестьяне отво-
зили снопы на риги. В прошлом на
большей части территории Карелии
бытовали однокамерные риги, с об-
щим помещением для сушки
и обмолота снопов. Они состоят из
почти квадратного в плане сруба
с низкой дверью и окнами-продуха-
ми, с черной печью в углу и под-
вижными колосниками из жердей
для сушки снопов. Обмолот произ-
водился цепами прямо на полу.
В исконной житнице Карелии —
на Олонецкой равнине — перед вхо^
дом в риги нередко устраивали
специальный навес на кронштейнах
или столбах, а на самом юге
края, местами в Заонежье и При-
онежье и на востоке Пудожского
района сохранились двухкамерные
риги, состоящие из собственно ри-
ги— помещения для сушки снопов
и гумна, где производился обмо-
лот.
Однокамерные постройки, риги
с навесом, риги с гумном — такова
эволюционная цепь этого вида со-
оружений, несомненно связанная со
степенью развития земледелия. Но
риги северо-запада края нарушают
эту закономерность: несмотря на
36
примитивное земледелие, они не-
редко делались двухкамерными.
Когда я впервые в 1956 году
увидел одну из таких риг в деревне
Кизрека, меня поразило ее сходст-
во с двухкамерными карельскими
банями: как в банях — через пред-
банник, здесь в основное помеще-
ние входили через гумно (в анало-
гичных постройках Южной Карелии
собственно рига имела, кроме того,
самостоятельный вход); как и в ба-
нях, пол здесь настлан по лагам,
уложенным прямо на землю (на
юге края пол в ригах, как правило,
высоко приподнят над землей);
и даже пересекающие стену торцы
бревенчатого наката потолка, как
и в банях, выделяют на фасаде кон-
туры основного сруба, а все выше-
лежащее воспринимается как над-
стройка.
Сходство северо-западных риг
с банями и несоответствие их пла-
нировки уровню развития земледе-
лия — как распутать этот клубок
загадок? Может быть, поискать
ответ в архитектуре других финно-
угорских народов? Например, у эс-
тонцев самостоятельное жилище
появилось только после середины
XIX века, а до этого бытовали
жилые риги — древнейшие из всех
известных построек такого типа.
Разумеется, трудно предположить,
что первичным было не жилье,
а рига (в современном понимании
термина). Скорее всего в жилых
постройках некогда начали сушить
снопы. В дальнейшем совмещение
производственных и бытовых про-
цессов в рамках единого сооруже-
ния надолго закрепилось традиция-
ми. (На тип жилища, безусловно,
влияло тяжелое материальное поло-
37
жение эстонских крестьян, с XII по
XVIII века порабощенных немецки-
ми феодалами.) Можно предполо-
жить, что и у других финно-угор-
ских народов первоначально про-
цесс протекал аналогично, но затем
для жилья стали строить новые усо-
вершенствованные сооружения,
а старые превращались в риги. Во
всяком случае, на связь риг с пер-
вобытными формами жилья у се-
верных карел указывает их общее
наименование с промысловыми
избушками (meccariihi).
А если так, то становится понят-
ным и остальное. В самом деле,
земледелие на северо-западе края
стало развиваться относительно
поздно, когда сени уже были
неотъемлемой частью дома, что
объясняет двухкамерность риг.
С другой стороны, на юге края
в связи с относительно ранним раз-
витием земледелия потребность
в специализированных сельскохо-
зяйственных постройках могла воз-
никнуть еще тогда, когда преобла-
дало одночастное жилище, без
сеней, ставшее основой эволюции
риг, повторившей затем некоторые
этапы развития жилища—переход
от одночастного к двухчастному
Дому.
Хлеб представлял для крестья-
нина-карела большую ценность. Не-
даром для его хранения строились
специальные сооружения — хлеб-
ные амбары. И если на двери ка-
рельских домов никогда не вешали
замки, то для амбаров устраивали
хитроумные запоры.
Как и в других хозяйственных по-
стройках, приемы и детали, которые
вырабатывались для жилья, пере-
носились на амбары, определяя
основное направление их развития.
Например, для старинных амбаров
характерна трапециевидная форма
бревенчатого наката крыши (накат
не доходит до конька, оканчиваясь
сверху горизонтальной плоскостью).
Форма такого наката, вероятно,
возникла в те времена, когда по-
стройки крылись не тесом, а дер-
ном.
Но существует и второе направ-
ление развития. Если жилище каре-
ла как бы постепенно вырастало из
земли — от полуземлянки к назем-
ному срубу, то часть амбаров эво-
люционировала в обратном направ-
лении: у древних карел (как
и у других финно-угорских народов
Севера) промысловые амбары уста-
навливали в лесу, на высоко обруб-
ленных древесных стволах, чтобы
предохранить охотничью добычу
от хищников. Постепенно, с измене-
нием назначения амбаров, эти
столбы-ноги укорачивались и, нако-
нец, здание становилось на землю
своим основанием.
Во второй половине 1950-х го-
дов, путешествуя по северо-запад-
ной Карелии, мы встречали в де-
ревнях по берегам Пяозера
и Топозера двухчастные дома, уди-
вительно похожие по планировке
на бани и риги. Они состояли из
избы и сеней.
Крайний северо-запад Карелии
меньше других районов подвергся
русскому влиянию. Он даже в на-
чале XX века имел примитивное
сельское хозяйство и по своему хо-
зяйственно-экономическому раз-
витию немногим отличался от Ка-
релии далекого прошлого. Поэтому
естественно предположить, что со-
хранившиеся здесь старые построй-
38
ки напоминают относительно ран-
нее жилище карел, сменившее пер-
вобытный одночастный сруб. На
это указывают и архаичные конст-
рукции, например, крыши из жер-
дей по бересте.
На северо-западе края нам
встречались дома и с более слож-
ной планировкой, состоящие из
трех и более помещений — после-
дующие этапы эволюции жилища.
Как уже отмечалось в предыдущей
новелле, по всей остальной Каре-
лии к концу XIX века строились
дома-комплексы. Такие дома, ско-
рее всего, были заимствованы каре-
лами у русских. Но процесс заим-
ствования отличался строгой изби-
рательностью: перенимались лишь
те типы домов, которые соответст-
вовали национальным традициям
и вкусам карел. Так, например, ко-
шель, широко распространенный
в русских районах Карелии, в ка-
рельских районах в чистом виде
почти не встречается. Объясняется
это тем, что, пристраивая двор-
сарай сбоку к жилью, пришлось бы
закрыть боковые окна в передней
избе, то есть нарушить незыблемую
древнюю традицию — на всех эта-
пах развития карельского жилища
передняя изба почти не менялась.
В 1953 году, за год до оконча-
ния института, мы с товарищем
решили в последние студенческие
каникулы еще раз побывать на Се-
вере. Вот уже позади остались
строгие стены и башни Кирилло-Бе-
лозерского монастыря, Ферапонтов
монастырь с чудесными фресками
Дионисия, впитавшими в себя золо-
то солнечных лучей и прозрачную
голубизну неба, северное чудо,
город-музей Каргополь, деревян-
ные церкви в Лядинах и целый ка-
лейдоскоп путевых впечатлений,
накопленных за сотни километров
пешего похода. А впереди — по-
следний участок пути по Архангель-
ской области и Пудожский район —
самая восточная часть Карелии.
Мы уже порядком устали и, ка-
залось, пресытились разнообразием
и красотами увиденного, а натру-
женные ноги побуждали нас сме-
нить романтику пеших скитаний на
любой вид прозаического транс-
порта. Тут, кстати, подвернулся
попутный грузовик, и некоторое
время мы либо ехали на нем, либо,
меняясь ролями, выталкивали его
из очередной лужи. Скоро наше
терпение лопнуло, и мы решили
продолжить путь пешком.
Не удивительно, что в деревню
Илекинскую мы едва приволокли
ноги. И тут... я не поверил своим
глазам, даже зажмурился, чтобы
избавиться от галлюцинации, но
39
мираж не исчез — передо мной
стояла самая настоящая курная
изба. Неужели после стольких лет
напрасных поисков наконец сбылась
моя заветная мечта?! Усталость, го-
лод— все как рукой сняло, и я
с жадностью стал разглядывать до-
щатую дымницу с фигурными про-
резями для дыма, увенчанную
нарядной двускатной крышей с ми-
ниатюрным шеломом и причелина-
ми. Потом я обратил внимание, что
дом состоял из двух изб, причем
более старой из них была белая.
Я не оговорился: курная изба была
пристроена к сеням белой избы
позднее.
Чем объяснить такую живучесть
архаики? Заинтересованный, я стал
расспрашивать хозяев и узнал, что
в задней, курной, избе раньше
сушили сети, которые, пропиты-
ваясь дымом, служили в пять-шесть
раз дольше, чем сети, просушивае-
мые на воздухе. Кроме того, бес-
трубная печь давала больше тепла
и требовала меньше топлива.
В тот год нам положительно
везло. Примерно через месяц, уже
в Карелии, в деревне Эльмитозеро
бывшего Петровского района мы
нашли еще две курные избы. Хотя
они и были заброшены хозяевами,
но довольно хорошо сохранились.
Спустя несколько лет я познакомил-
ся и с курной избой, построенной
в конце прошлого столетия заонеж-
ским крестьянином Елизаровым.
Теперь у меня оказалось доста-
точно материала (вместе с литера-
турными источниками), чтобы срав-
нить эти интересные постройки рус-
ских и карел. Вероятно, для многих,
как в свое время и для меня, слова
«курная» и «черная» ассоциируют-
ся с грязью и копотью. Но в дейст-
вительности курные избы оказались
совсем иными и поразили меня не
грязью, а чистотой. Недаром забо-
та о чистоте издавна была в Каре-
лии своеобразным ритуалом, вос-
петым еще «Калевалой»:
Ты столпы захочешь вымыть
Попоздней в конце недели:
Мой поверхность, мой и сбоку,
Не забудь и ножки вымыть.
Ты облей скамью водою,
Обмети, как нужно, стены,
По порядку все скамейки
И в длину все стены дома.
Что на стол насело пыли,
Что насело по окошкам,
Ты смети крылом прилежно,
Вытри тряпочкой с водою,
Чтобы пыль не разошлася,
К потолку б не поднялася.
С потолка смети ты сажу,
Черноту смети, как надо,
О печной трубе подумай,
Не забудь ты и стропила,
Чтобы горницу узнали
И сочли ее жилищем.
По свидетельству этнографа
Р. Ф. Никольской (Тароевой), при
топке черной печи карелы часто
бросали на угли яичную скорлупу,
которая, сгорая, выделяла зеленова-
тый дым, придававший закопченно-
му потолку блеск масляной краски.
Но я несколько отвлекся. Срав-
нивая карельские и русские курные
избы, нетрудно заметить, что не-
смотря на очевидное сходство они
имеют некоторые отличия. Прежде
всего, у них по-разному удалялся
из помещений дым. В Архангель-
ской области для этой цели в стене,
отделяющей избу от сеней, проде-
лывали специальное отверстие, ко-
40
торое примыкало к установленной
в сенях прямоугольной дощатой
трубе — дымнице. В курных избах
карел отверстие устраивали в по-
толке, а дымница на чердаке имела
круглую форму и выдалбливалась
из древесного ствола или набира-
лась из дощечек, соединенных
обручами. В курных избах За-
онежья отверстие для дыма делали
в потолке, но дощатая дымница
имела прямоугольную форму, как
в Архангельской области. В данном
случае русские поселенцы в За-
онежье частично переняли у карел
их способ дымоудаления.
Другое различие между русски-
ми и карельскими курными изба-
ми— в направлении устья печи.
У русских, как правило, печь обра-
щена устьем к лицевой стене избы,
у карел— ко входу. Это, на первый
взгляд незначительное, различие
имеет исторические корни: полу-
землянки древних обитателей Каре-
лии, по-видимому, строились без
окон (на что косвенно указывает
распространенный в прошлом обы-
чай заколачивать на зиму окна
карельских изб досками), и дым
из них выходил через дверь. Во вся-
ком случае, в черных банях, кото-
рые, как мы говорили, повторяют
формы первобытного жилища ка-
рел, дым выпускается через дверь.
При этом, естественно, печь направ-
лена в сторону двери.
У русских уже в древности, когда
наметился тйп жилого дома с тремя
окнами по главному фасаду, дым
удаляли через среднее окно, при-
поднятое несколько выше боко-
вых — «дымоволок». Поэтому устье
печи было направлено в сторону
главного фасада. Позднее, даже
после изобретения дымницы, бла-
годаря живучести традиций сохра-
нилось исторически сложившееся
направление устья печи.
Говорят, что скоро сказка ска-
зывается, да не скоро дело делает-
ся. И мне понадобилось немало
лет, чтобы интуитивное предполо-
жение о наличии национальных
особенностей в жилых домах карел
превратилось в уверенность.
Таким образом, в планировке
поселений, в жилых домах и хозяй-
ственных постройках — всюду мож-
но проследить особенности карель-
ской архитектуры. И вместе с тем
благодаря многовековому русско-
му влиянию сходства между пост-
ройками русских и карел значитель-
но больше, чем различий. Возника-
ет даже вопрос, не является ли
архитектура карел территориальной
разновидностью русского зодчест-
ва? Возможно, на этот вопрос при-
41
шлось бы ответить положительна
если бы не существовала цела
область архитектурного творчеств»
в которой особенности карельског
деревянного зодчества буквальн
бросаются в глаза, — архитектур
ная орнаментика.
Возьмем, например, причели
ны — доски, закрывающие торц1
слег. Для районов с карельски?
населением характерна обработк
низа причелин в виде многоступен
чатых выступов или сочетания вы
ступов с зубчиками и треугольным!
выемками. Часто концы причели!
украшались треугольными зубцами
а не традиционными в русски
районах капельками. Это рацио
нальнее, так как тонкие перемыч
ки капелек очень непрочны.
Своеобразная орнаментика ка
рельских причелин напоминает узо
ры народных вышивок—искусств»
очень древнего, возникшего еще
в период разложения родовогс
строя. В свою очередь, можно про
следить определенную преемствен
ность между вышивками и наскаль
ными изображениями первобытногс
человека — петроглифами. И здесь
и там встречаются рисунки, ярке
отражающие религиозные воззре-
ния древних обитателей края.
Мы опять забрались в дебри
истории, а раз уж так случилось,
давайте заглянем в поселение лю-
дей каменного века.
Ранняя весна. Уныние царит
в дымных полуземлянках. Уже мно-
го дней люди питаются только горь-
кой кашицей из сосновой коры.
Недалеко от поселения, на священ-
ной скале, колдун с лицом и рука-
ми, раскрашенными охрой, исступ-
ленно выбивает твердым камнем
42
изображения птиц и зверей, чтобы
приманить их. Его соплеменники
свято верят, что воспроизведение
животных и сцен охоты в рисунках
на камне сделает удачной охоту
наяву. Перед лицом природы слаб
первобытный человек. И он пытает-
ся привлечь на свою сторону мо-
гучих «духов», заселяющих все
вокруг. Замшелая древняя ель
смотрит на человека насупившись —
не иначе как это темный, злой дух,
замышляющий очередные козни.
Зато радостный и добрый дух, все-
лившийся в бронзовотелую сосну,
всегда готов помочь людям в нуж-
де. Духи поселились в животных
и птицах. Эти таинственные сущест-
ва могут по своему желанию либо
спасти человека, либо погубить.
Проходят века. Но в суровом
карельском крае человек продол-
жает ощущать свою зависимость
от природы и, как прежде, обоже-
ствлять ее. Особенно надолго духи
карел «обосновались» в деревьях.
С появлением земледелия симво-
лом нового производства стало
«мировое дерево» — олицетворе-
ние плодородия. Даже после при-
нятия христианства карелы продол-
жали отправлять в священных ро-
щах многие из своих языческих
обрядов. Не удивительно, что хри-
стианство в Карелии приняло весь-
ма своеобразную форму, причуд-
ливо переплетаясь с многочислен-
ными пережитками язычества. До
сих пор в глухих уголках Карелии
можно встретить деревья, увешен-
ные различными приношениями \
1 Этнограф Р. Ф. Никольская (Тароева)
обнаружила такие деревья в деревне
Конецостров Калевальского района.
43
а в деревне Нурмалица Олонецко-
го района мне попался взвоз, ого-
ловки столбов которого были обра-
ботаны в виде идолов, «защищав-
ших» жилье от врагов.
Благодаря особенностям веро-
ваний древних карел, у них в зна-
чительно большей степени, чем
у русских, сохранились разнообраз-
ные охотничьи, рыболовные и зем-
ледельческие тотемы и религиоз-
ные символы, которые ярко отрази-
лись в орнаментике потоков — наи-
более древнем и самобытном виде
архитектурного орнамента. Симво-
лические изображения небесных
тел в виде кругов, ромбов и дру-
гих геометрических фигур, символ
земледелия — крест, вписанный
в круг,— все это в различных соче-
таниях можно было встретить на
карельских потоках.
С особенностью восприятия ми-
ра древними карелами связано и их
стремление к простоте и естествен-
ности: чувствуя постоянную зависи-
мость от природы, карелы вынуж-
дены были подчинять свою дея-
тельность ее законам в большей
степени, чем многие другие наро-
ды. Это не могло не отразиться на
их эстетических представлениях
и вкусах.
Любопытно, что, даже заимствуя
формы городской каменной архи-
тектуры, русские и карельские мас-
тера по-разному преломляли их
в своем творчестве.
Распространению городского
влияния способствовало отходниче-
ство плотников на заработки за
пределы Карелии. Особенно сильно
поражали воображение крестьян
широкие проспекты и великолепные
ансамбли Петербурга. Многие плот-
1 ники тонко чувствовали и ценили
красоту, и их не могли не ошело-
мить стремительный взлет пяти-
главого Смольного собора, обла-
ченного в праздничную бирюзовую
одежду, с белоснежными узорами
деталей, или торжественные пано-
рамы Зимнего дворца с многочис-
ленными колоннами, скульптурами,
упругими завитками волют над ок-
нами, с балюстрадами — со всей
сказочной роскошью барочного
убранства.
Увиденное будоражило фанта-
зию. И, возвращаясь на родину,
плотники пытались выразить захле-
стнувшие их впечатления в декоре
своих построек. Так, ограждения
балконов и гульбищ в виде плоских
дощатых балясин в Заонежье и дру-
гих русских районах Карелии на-
веяны каменными балюстрадами
Петербурга. А в карельских рай-
’ онах рисунок балясника преобразо-
 вывелся, постепенно превращаясь
в сочетание из ромбов, прямоуголь-
ников и других простых геометри-
ческих фигур, то есть приближаясь
к привычным орнаментам вышивок
|и в то же время становясь более
удобным для выполнения в де-
реве.
Другой пример — некоторые
з наличники, возникшие под влиянием
| каменных барочных волют. В рус-
I ских районах Карелии рисунок на-
! личников, хотя и приспособился
I* к особенностям дерева, но сохра-
нил плавность линий и пластику
форм каменной архитектуры. В рай-
онах же с карельским населением
। выработался принципиально новый
тип волютного наличника с под-
черкнуто «деревянной» трактовкой
волют с ломаными контурами
44
и более простыми и геометричны-
ми деталями.
Но такие наличники отличаются
не только характером рисунка.
В архитектуре нередко декоратив-
ные детали отражают определен-
ные конструктивные схемы. Так, ка-
менные наличники имитируют
ордер — две опоры (колонны), под-
держивающие балку (архитрав).
Этот принцип сохранен и в деревян-
ных волютных наличниках Заонежья.
В карельских же наличниках между
косяками и волютами находится
только узенькая полочка. Плотники-
карелы знали, что деревянными
балками небольшой высоты можно
перекрывать просторные помеще-
ния, и не захотели отступить от
своего представления о дереве
как строительном материале даже
при решении чисто декоративных
задач.
Стрелка между волютами за-
онежского наличника красивая, но
не вызывающая никаких ассоциа-
ций, связанных с природой, в ка-
рельских наличниках заменена сти-
лизованным изображением елоч-
ки — мотив, распространенный
в вышивках.
Итак, несмотря на общие прото-
типы, русские и карельские масте-
ра создавали принципиально раз-
ные декоративные детали. А если
еще учесть, что это происходило
в XIX столетии, когда русское влия-
ние ощущалось очень сильно во
всех областях духовной и матери-
альной культуры карел, то станет
очевидным, что карелы имели свои
устойчивые архитектурные тради-
ции, без которых невозможно су-
ществование национальной архитек-
туры.
45
НАЛИЧНИК
Зимнего ДВОРЦА
НАЛИЧНИК
Заонежья
! ' II I
НАРельский
/НАЛИЧНИК
Памятники деревянного зодчест-
ва карел порой несколько упроще-
ны, но удивительно непосредствен-
ны, поэтичны и озарены неувядае-
мой фантазией и выдумкой народа.
Да и простота их рождена не твор-
ческой беспомощностью — плотни-
ки-карелы обладали высокой про-
фессиональной культурой и уже
в XVI веке славились по всей Руси
как мастера своего дела.
Лично на меня карельские по-
стройки производят такое же впе-
чатление, как беглые наброски
талантливого художника-графика
или лаконичные и условные произ-
ведения древней живописи.
Кто был в Кижах, не мог не за-
метить маленького амбара, долго
стоявшего рядом с домом Ошевне-
ва. Даже соседство грандиозного
Кижского погоста не смогло за-
тмить прелесть этого изящного
сооружения. (Оно ошибочно было
поставлено возле заонежского до-
ма и лишь в последнее время пере-
несено в сектор южной Карелии —
родина амбара карельская деревня
Коккойла.) С необычайным вкусом
выполнен весь декор амбара: ши-
рокие, гладкие причелины, укра-
шенные по контуру многоступен-
чатой порезкой, кистеобразное по-
лотенце, столбики, перехваченные
в средней части орнаментальными
жгутами. Даже конец шелома уме-
ло украшен резьбой, напоминаю-
щей стилизованное дерево. Осо-
бенно хорош амбар в солнечные
дни, когда глубокие тени от свесов
крыши, причудливо ломаясь на га-
лерее, на ступеньках лестницы,
столбиках и других архитектурных
деталях, выявляют все богатство
его объемного решения.
Не удивительно, что мне захо-
телось побывать на родине амбара.
В июне 1967 года это желание осу-
ществилось.
Раннее лето окутало березы
и осины нежной зеленью молодой
листвы, распятнало темные кроны
сосен розовыми цветами-свечками,
одело ели в темно-зеленый бархат
с мягкими переливами старой
и свежей хвои.
А вот и Коккойла. Еще издали
мы увидели вершины гигантских
деревьев, высоко поднявшихся над
окружающими лесами. Когда
подъехали ближе, то разглядели
среди деревьев, перед фронтом
деревенских домов, часовню, непо-
хожую на все знакомые нам памят-
ники деревянного зодчества. Объем
ее очень прост и целен — прямо-
угольный сруб, перекрытый дву-
скатной крышей, с нарядным крыль-
цом и шестиугольной колоколен-
кой, увенчанной характерным для
карельских районов невысоким
шатром.
Благодаря ясности и простоте
общего объемного решения часов-
ня как бы концентрирует внимание
на своих деталях: четкой геометри-
ческой порезке столбов звонницы
и ажурном ее ограждении, столби-
ках крыльца и резьбе причелин. Но
весь этот своеобразный декор слу-
жит лишь аккомпанементом двум
изумительным главкам, буквально
заворожившим нас. В них ничего
не осталось от традиционных луко-
виц русских православных церквей
и часовен. Зодчий-карел повторил
очертания еловых шишек, словно
утверждая, что лишь одна природа
достойна подражания. И, как бы
продолжая развивать свою мысль,
46
он придал осиновым чешуйкам по-
крытия — лемеху — форму стилизо-
ванных елочек, а чтобы усилить вы-
разительность главок, украсил ниж-
ние елочки-лемешины дополнитель-
ными вырезами и заставил солнеч-
ные лучи дробиться в этом слож-
ном пересечении плоскостей, созда-
вая живописные световые эффекты.
Нельзя не удивляться тому, что
народный мастер сумел даже
в отдельной детали так ярко отра-
зить художественную сущность ка-
рельской архитектуры.
Встреча с часовней в деревне
Коккойла настолько взволновала
нас, что мы не смогли уехать, не
осмотрев окрестные деревни. И нам
опять повезло: на берегу Крошн-
озера в деревне Гонганалицы мы
увидели более десятка старинных
домов. Они чинно стоят в два ряда
по сторонам деревенской улицы,
перспективу которой замыкает ело-
вая роща с часовней — классиче-
ский пример уличной планировки
деревень. Но самое удивительное —
это декоративное убранство домов.
Я много бродил по Карелии, но
редко встречал в одном месте та-
кое богатейшее собрание балконов
и причелин. Все они выдержаны
в едином стиле, обусловленном на-
циональными традициями, и вместе
с тем так непохожи друг на друга.
Балконы и с тремя арками на рез-
ных столбах, и увенчанные только
ажурными решетками ограждений.
А решетки! Они воспроизводят
криволинейные орнаменты карель-
ских вышивок, четкие геометриче-
ские узоры, различные розетки,
чередующиеся с круглыми отвер-
стиями, или сложные сочетания из
них.
47
Декоративное убранство домов
Гонганалицы свидетельствует о ху-
дожественной интуиции и мастерст-
ве карельских плотников, которые
находили верный масштаб для сво-
их сооружений, умело использовали
контрасты как между декоративны-
ми деталями и массивными срубами
домов, так и внутри самих дета-
лей— между резьбой и гладкой
поверхностью досок.
Восхищаясь старинными домами
деревни Гонганалицы и размышляя
о самобытности карельских плотни-
ков-зодчих, сумевших соединить
в своих постройках изобретатель-
ность и традиционность, я вспомнил
о двух памятниках, глубоко взвол-
новавших меня лет десять тому на-
зад.
Уже наступил вечер. Мы шли по
лесной дороге к берегу Сямозера.
Мягкий сумрак обобщил все вокруг,
и лишь кое-где лес исполосовали
косые лучи солнца, пробившиеся
сквозь кроны деревьев. Эти светя-
щиеся полосы казались живыми от
искорок-пылинок, плясавших в вол-
нах теплого воздуха, который под-
нимался от нагретой за день земли.
Мы вышли на опушку. Справа
полоса белого тумана оторвала от
дремотной поверхности озера вер-
хушки далекого леса, и они таинст-
венно повисли в воздухе между
небом и водою. Слева, за наклон-
ным пунктиром ограды, солнце вос-
пламенило озеро, ограниченное
рамкой холодного темно-синего
берега с причудливым силуэтом
одинокой сосны на переднем пла-
не. А впереди- на узком гребне
суши, вздыбившейся между зерка-
лами озера вытянулась деревня
Инжинаволок. На краю ее возвы-
шалея огромный дом. Всем своим
видом он, казалось, говорил: «По-
смотрите, какие водные просторы
кругом! Чтобы не затеряться в них,
я должен быть большим и мону-
ментальным. Мне не нужны раз-
мельченные детали, и мое единст-
венное украшение — волютные на-
личники, обрамляющие окна. Они
не велики, но и задача их скром-
на— при ближнем обозрении лишь
слегка оживлять мои бревенчатые
грудь и бока и подчеркивать их
мощь своими скромными разме-
рами».
А вот другой дом. Он располо-
жен на кривой улочке деревни
Паппила, на берегу небольшого
озерка. Это дом Мемоева. Здесь
народный мастер ставил перед со-
бой иную задачу: дом, как ювелир-
ная шкатулка, рассчитан на обозре-
ние вблизи. Изящные, хорошо на-
рисованные волютные наличники
скупо украшают небольшой четы-
рехстенный сруб избы. Кажется,
зодчий намеренно сдерживал себя,
чтобы использовать все богатство
своей фантазии для украшения
верхней части дома. И уж тут-то он
ничем не ограничивал себя. Не до-
вольствуясь обычной резьбой при-
челин, мастер дополнил ее ритмом
набивных планок, а балкон украсил
так, что он мог бы стать наглядной
иллюстрацией декоративных воз-
можностей дерева.
Основание балкона, изогнутое
по упругой кривой и украшенное
по верхнему краю резным подзо-
ром с кистями, свисающими по бо-
кам, ажурное балконное огражде-
ние с двумя рядами сквозных ро-
зеток, резные столбы — всего это-
го зодчему показалось мало, и он
протянул под балконным огражде-
нием, по основанию столбов, набив-
ные кессоны из планок, украсил
арку тремя подвесками в виде ро-
зеток и увенчал розетками верх
столбов. При таком изобилии укра-
шений только безупречный вкус
помог мастеру избежать перегру-
женности и не потерять чувства
меры.
Можно долго рассказывать о де-
ревянном зодчестве карел и без
конца восхищаться искусством не-
известных народных мастеров. Лич-
но меня больше всего в их творче-
стве пленяет умение выразить архи-
тектурным языком национальные
особенности и вкусы народа. Этому
умению не грех поучиться и совре-
менным архитекторам. Безымянные
плотники-зодчие могли бы по пра-
ву присоединить свой голос к сло-
вам древнего рунопевца:
Как бы ни было, а все же
Проложил певцам лыжню я,
Я в лесу раздвинул ветки,
Прорубил тропинку в чаще,
Выход к будущему дал я,
И тропиночка открылась
Для певцов, кто петь способен,
Тех, кто песнями богаче
Меж растущей молодежью
В восходящем поколенье.
:© путь длиною
В ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ
ак известно, науч-
но-техническая ре-
волюция взвинтила
темп «бега» време-
ни. Человеческий
разум проник за го-
ризонты недоступ-
ности, но на общем фоне обновле-
ния знаний изучение русского дере-
вянного культового зодчества долго
оставалось на рубежах начала сто-
летия. В чем причина отставания? Во
всяком случае не в недостатке инте-
реса к памятникам старины — их по-
пулярность растет с каждым годом...
Тогда, может быть, в укоренивших-
ся представлениях, что развитие де-
ревянного зодчества — простой эво-
люционный процесс, протекавший
от архаики к расцвету и от него
к упадку? Казалось бы, чего проще:
то, что «красиво» — расцвет, что
«не красиво» — упадок! Но вот не-
задача:	одним исследователям
больше нравятся композиционно яс-
ные храмы — башни XVII — первой
половины XVIII веков, другим им-
понируют своим драматизмом те
же храмы, но сблокированные
с колокольнями во второй половине
XVIII — начале XIX столетий. Те
и другие сооружения, правда, при-
знаются «традиционными»... Хотя,
собственно говоря, почему?
Композиционная целостность ба-
шенных храмов достигалась господ-
ством вертикальной оси, выявлен-
ной храмовым столпом — главным
молитвенным помещением, которо-
му подчинялись все остальные части
и помещения. Пристройка колоко-
лен нарушала этот принцип, ней-
трализуя вертикальную ось путем
создания «зрительного противове-
са» храмовому столпу. С традици-
онной точки зрения, такое решение
должно было казаться абсурдным,
вызывающим композиционную дез-
ориентацию, и, следовательно, обу-
славливалось не вкусовыми нюанса-
ми, а принципиальным изменением
художественного мышления.
Чем вызывались подобные из-
менения? Как в действительности
развивалось деревянное культовое
зодчество?
Достоверно известно, что пер-
вые церкви в Киевской Руси возни-
кли задолго до официального при-
нятия христианства, а массовое
крещение славян в конце X века
ознаменовалось уже щироким куль-
товым строительством, преимуще-
ственно деревянным — заморский
кирпич долго не мог конкурировать
с местным строительным материа-
лом, из которого плотники-зодчие
к тому времени уже умели вирту-
50
озно рубить сложнейшие хоромные
и крепостные сооружения. И если
в камне канонические формы ви-
зантийского крестовокупольного
храма закономерно предопредели-
ли характер древнерусского зод-
чества, то в дереве они обусловили
лишь трехчастность и крестообраз-
ное начертание плана: большой
квадрат главного помещения с при-
мыкающими к нему малыми квад-
ратами алтаря и притвора-сеней.
Особенность возведения постро-
ек из горизонтальных венцов поро-
дила основной композиционный
прием — группировку отдельных
срубов-клетей по продольной оси.
(Отсюда название таких построек —
клетские.) По-видимому, тогда же
наряду с разноширокими (первона-
чально крестообразными) культо-
выми постройками сформировались
и равноширокие, все помещения
которых, разделенные внутренними
перерубами, вписывались в единый
прямоугольник. Скорее всего, они
возникли в результате приспособле-
ния уже существовавших построек
к обрядовости новой религии, а за-
тем были закреплены традициями.
В Карелии древнейшим из со-
хоанившихся клетских храмов явля-
ется Лазаревская церковь Муром-
ского монастыря, построенная, по
преданию, в XIV веке. Впрочем,
к датировке церкви мы вернемся
позже, а пока несколько слов об ее
архитектуре.
Впервые я увидел церковь Ла-
заря в Кижском заповеднике, куда
она была перевезена в 1960 году.
На фоне фантастического Кижско-
го многоглавия она не произвела
на меня особого впечатления. Лишь
повернувшись спиной к погосту,
чтобы хоть на мгновение освобо-
диться от воздействия его сказоч-
ной архитектуры, я смог по досто-
инству оценить это крошечное со-
оружение (длина его около 9,
а ширина менее 4 метров) — под-
линную архитектурную миниатюру.
Церковь Лазаря состоит из трех
помещений-клетей, перекрытых
двускатными крышами. Централь-
ная клеть — собственно церковь —
имеет высоту всего около пяти
с половиной метров, но благодаря
контрасту с более низкими восточ-
ной клетью (алтарем) и западной
(сенями) кажется значительно вы-
ше. Ее главенствующее значение
в композиции здания подчеркивает-
ся крутыми скатами крыши и венча-
ющей главкой в серебристой коль-
чуге лемеха. Центральная и восточ-
ная клети рублены из бревен, конт-
растирующих с вертикалями стоек
каркаса тесовых сеней.
51
Почти скульптурную пластич-
ность придают бревенчатым срубам
церкви изящные повалы — плавные
расширения сруба кверху. Немно-
гочисленные детали: шеломы, поре-
занные по контуру причелины, зуб-
чатые линии красного теса (досок,
концы которых обработаны в виде
усеченных пик) — делают церковь
Лазаря еще более нарядной и при-
ветливой.
Сходство клетских церквей с жи-
лыми и хозяйственными постройка-
ми указывает на их родство. Веро-
ятно, у них был общий предок —
прямоугольный сруб-клеть перво-
бытного жилища.
Клетские церкви — ровесники
христианства на Руси. Но во всех
ли случаях их бесхитростные фор-
мы могли удовлетворять требова-
ниям новой религии? Ведь христиан-
ство должно было противопоставить
древним языческим капищам какие-
то яркие, эмоциональные образы.
И древнерусские зодчие находили
такие образы. Недаром о строи-
тельстве деревянных храмов упо-
миналось в летописях наряду
с крупнейшими историческими со-
бытиями. Естественно, что новые
архитектурные формы не могли
возникнуть из ничего, у них
были прототипы в дохристианской
архитектуре. Скорее всего, ими слу-
жили рубленые крепостные башни
с шатровыми покрытиями.
В те тревожные времена кре-
постные сооружения, защищавшие
городища от врагов, имели огром-
ное значение, и стоит ли удивляться
популярности, которую завоевал
в народном творчестве художест-
венный образ островерхой баш-
ни-столпа?
Восьмиугольные в плане угловы*
башни крепостей подсказали на
родным мастерам способ увеличит!
вместимость культовых зданий
ведь восьмерик (восьмигранник
позволял при неизменной длине
бревна возводить более простор
ные помещения, чем можно сде-
лать с помощью обычного четырех-
угольного сруба.
Вот почему закономерно пред-
положение, что формы, сложивши-
еся в крепостных сооружениях,
обрели свою вторую жизнь в дере-
вянных церквах.
В дальнейшем оба типа храмов,
клетские и башенные, развивались
параллельно, постепенно становясь
все более монументальными и ве-
личественными, и так продолжалось
вплоть до XVI—XVII столетий, за-
нимающих в истории русского дере-
вянного зодчества особое место.
Объединение русских земель
вокруг Москвы, создание сильного
централизованного государства вы-
звало в XVI веке патриотический
подъем широких народных масс,
включая духовенство. Не случайно
в это время боярская оппозиция
отождествлялась с церковной
ересью. Художественным выраже-
нием новых общественных идеалов
стали башенные храмы, облик кото-
рых, с раскрытым на всю высоту
интерьером \ подчеркивал единст-
во наружной и внутренней архитек-
туры, символизирующее их культо-
вое единство. Даже тогда, когда
1 Подобных храмов в дереве не со-
хранилось, но о их облике можно судить
по интерьерам каменных башенных храмов
XVI столетия, художественный образ кото-
рых был навеян деревянными прототипами.
52
башенные храмы являлись памятни-
ками историческим событиям, рели-
гиозная трактовка не снижала их
гражданственного звучания — ду-
ховные тенденции в тот период оп-
ределяли собой развитие всего
русского искусства.
Постепенно количественные из-
менения, накапливавшиеся в тече-
ние XVI столетия, привели к XVII
веку к качественному скачку —
к стилистическому перелому в раз-
витии деревянного зодчества.
Вспоминаю свое первое знаком-
ство с памятниками того времени.
Оно ярко запечатлелось в моем со-
знании, может быть, потому, что
ему предшествовала фантастиче-
ская увертюра природы. Осень
1951 года. Озеро Муезеро. Утром
ландшафт как будто превратился
в свое негативное изображение —
тени блистали серебром инея,
а освещенная земля темнела по-
жухлой травой. А ночью, когда мы
плыли на лодке по озеру, разбуше-
валось северное сияние. Это была
не обычная зубчатая прлоса, опоя-
савшая небо, а настоящая фее-
рия призрачного огня — то столб
света вспыхивал в зените и от него
разбегались кольца, как от камня,
брошенного в воду, то вдруг небо-
свод проваливался в черную безд-
ну и лишь горизонт мерцал фосфо-
рическим светом, то холодные пуч-
ки огня, по форме напоминавшие
лучи прожекторов, пускались в ка-
кую-то неистовую пляску. Беспре-
рывно щелкали наши фотоаппара-
ты, но, увы, когда мы проявили
отснятое, то получили рулоны про-
зрачной, как слеза, пленки—техни-
ка оказалась не в силах запечат-
леть эту небесную оргию.
Природа, казалось, задалась
целью отучить нас чему-либо удив-
ляться. И все-таки мы удивились,
когда на другой день среди деревь-
ев Троицкого острова перед нами
неожиданно предстала суровая
шатровая башня Никольской церк-
ви, необыкновенно созвучная это-
му заросшему густым лесом без-
людному острову. Мы удивились
еще раз, когда над повалами церк-
ви прочитали надпись: «Поставлен
был храм сей во имя святого чудо-
творца Николы 7110 (1602) года при
благоверном государе и великом
князе Борисе Федоровиче». Но нам
суждено было удивиться и в третий
раз, когда при осмотре храма мы
обратили внимание на странное не-
соответствие местоположения глав-
ного помещения и шатровой баш-
ни, возвышавшейся не только над
собственно церковью, но и над
частью алтаря.
53
Много лет спустя, просматривая
архивные документы, я обнаружил
в делах Маслозерского прихода
Кемского уезда запись, свидетель-
ствующую о том, что Никольская
церковь была построена в 1573 го-
ду. И тогда стало ясно, что надпись
на восьмерике относится к рекон-
струкции храма — к надстройке над
древней клетской церковью шатро-
вого столпа. Подобный случай не
единичен. Судя по документам,
в 1605 году аналогичной реконст-
рукции подверглась Богоявленская
церковь в Челмужах, построенная
в 1577 году.
То, что на рубеже XVI—XVII
столетий в Карелии возникли гибри-
ды башенных и клетских церквей,
не случайно: ликвидация новгород-
ской боярщины способствовала
оживленной земской деятельности
крестьян в начале XVII века, потре-
бовавшей просторных помещений —
общественных центров сельских
волостей. Такими центрами стали
церковные трапезные, заменившие
скромные притворы. В свою оче-
редь, трапезные усилили значи-
мость продольной композиционной
оси и привели к созданию новой
типологической группы храмов —
двухосных, объединивших горизон-
тальное и вертикальное направле-
ния развития культовых построек.
Всего этого я еще не знал в тот
осенний день 1951 года, но сюр-
приз за сюрпризом поджидал нас
на каждом шагу: в часовне, распо-
ложенной рядом с Никольской
церковью, мы обнаружили велико-
лепный «поклонный» крест высотой
более трех метров, с искусно вы-
полненными резными раскрашен-
ными скульптурами. Надпись на
54
нем гласила, что он был поставлен
старцем Алексеем в 7180 (1672)
году.
Когда радость и возбуждение от
неожиданных открытий несколько
улеглась и мы смогли осмыслить
увиденное, нам вдруг представи-
лось, что два столетия получили
свое образное выражение в соору-
жениях Муезерского погоста: сдер-
жанный и даже аскетичный XVI век
словно воплотился в монументаль-
ной и суровой Никольской церкви,
а напряженный, бурлящий мирски-
ми страстями век XVII отразился
в часовенке с изящными деталями
и особенно в скульптурном кресте
с распятым Христом и фигурами
святых. Несмотря на трагический
сюжет и скорбные позы скульптур,
крест произвел на меня жизнерадо-
стное впечатление благодаря яркой
раскраске и применению сочного
орнамента. Здесь XVII век целиком,
с его стремлением к реализму
и приверженностью к отвлеченному
орнаменту, с высоким рельефом
скульптур и их многоцветностью —
со всей его красочностью и деко-
ративностью.
Позже, когда я любовался шат-
ровыми церквами в Яндомозере,
в Типиницах или на Лычном острове
и сравнивал их величественный
внешний облик с относительно не-
большими и скромными внутренни-
ми помещениями, я особенно отчет-
ливо ощутил, что храмы строились
не только для кучки молящихся, но
прежде всего для внешнего мира,
для огромного пространства во-
круг.
Если в предыдущие столетия
весь объем шатра включался в ин-
терьер храма, который по этой при-
55
чине подавлял человека своими
масштабами, то теперь шатер стал
отделяться от помещения церкви
расписным потолком в виде усечен-
ной пирамиды — небом.
Сила эмоционального воздейст-
вия культовых построек во многом
определялась динамизмом компо-
зиции— ее направленностью вдоль
главной оси, горизонтальной, совпа-
дающей с реальным направлением
движения людей, или вертикальной,
создающей иллюзию движения
вверх, взлета. Если прежде господ-
ство вертикальной оси снаружи
и внутри подчеркивало культовое
единство сооружений, символизи-
ровало экстаз молитвы, отрешен-
ность от мирской суеты, то в XVI—
XVII столетиях в рамках двух-
осных храмов произошло как бы
разделение «сфер влияния» между
композиционными осями: верти-
кальная стала доминировать снару-
жи, горизонтальная — в интерьере.
Дополнительное усиление значимо-
сти последней достигалось с по-
мощью получившего в это время
распространение приема «воронки»,
когда в разношироких культовых
постройках последовательное со-
кращение размеров помещений
с запада на восток как бы «втягива-
ло» посетителей, подчеркивало на-
правленность композиции.
Что же касается наружных объе-
мов культовых построек, то, сохра-
нив высотный характер, они утрати-
ли былой аскетизм и поэтому на-
полнились иным, мирским, содер-
жанием, а явное несоответствие
наружных габаритов и внутренних
используемых пространств отрази-
ло их двойственность (сочетание
религиозных и мирских начал).
В своей совокупности изменения
культовой архитектуры XVII столетия
были порождены сложной и про-
тиворечивой исторической ситуаци-
ей, сложившейся в это время на
Руси. На рубеже двух столетий,
XVI и XVII, страну потрясали смуты
и междоусобицы. Воспользовавшись
этим, польские паны пытались поса-
дить на московский престол своих
ставленников — самозванцев Лже-
дмитриев, а затем предприняли
прямую интервенцию против Рос-
сии. Из-за предательства некоторых
бояр интервенты захватили Москву,
но не смогли покорить русский на-
род. В октябре 1612 года народное
ополчение под руководством Мини-
на и Пожарского освободило столи-
цу от ляхов.
Да, начало XVII века действи-
тельно было временем «великой
смуты». Но, победив интервентов,
народ поверил в свои силы и не
захотел больше мириться с фео-
дальным гнетом. Почти целое сто-
летие не прекращались народные
волнения, зажженные восстанием
Болотникова и вылившиеся во вто-
рой половине века в крестьянскую
войну под руководством Степана
Разина. Не много найдется истори-
ческих периодов, которые были бы
до такой степени насыщены драма-
тизмом народной борьбы. Эта борь-
ба пробудила и творческую актив-
ность широких масс, проявившуюся,
в частности, в искусстве.
Подавление народных волнений
требовало мобилизации всех сил
господствующего класса, что при-
вело к укреплению самодержавия.
Внешне усиление светской власти
отразилось в стремлении к пышно-
сти и торжественности.
Под воздействием этих двух
явлений и формировалось своеоб-
разное искусство XVII столетия,
глубоко народное по духу и почти
сказочно пышное и нарядное, в ко-
тором церковное начало, характер-
ное для предыдущих этапов исто-
рии русской культуры, было оттес-
нено началом мирским. Полнее все-
го новое направление развития
культуры отразилось в архитектуре,
каменной и деревянной.
В Коломенском музее хранится
изумительный макет — живописный
комплекс из хором, связанных меж-
ду собой переходами, башенок-те-
ремов, изящных крылец. Это макет
деревянного Коломенского дворца,
словно вобравшего в себя безгра-
ничную фантазию русских народ-
ных сказок. Особенно живописны
тесовые крутобокие крыши хором.
Не забыты и излюбленные народом
пирамиды шатров, но их строгие си-
луэты уже не всегда удовлетворя-
ют зодчих: прямые ребра невысо-
ких четырехгранных шатров изгиба-
ются по килеобразной кривой,
и рождается новая форма покры-
тия— «куб». Изгибаясь по такой же
кривой, двускатные крыши превра-
щаются в «бочки», в поперечном
сечении напоминающие стилизован-
ное изображение сердца; бочки
пересекаются — образуется новое
живописное покрытие, «крещатая
бочка».
Разные покрытия во всевозмож-
ных сочетаниях создают впечатле-
ние многообразия. Из семи хо-
ром— для царя, царевича, царицы
и четырех царевен — состоит макет
дворца. С какой стороны ни посмот-
ришь, он воспринимается по-иному,
и отдельные части его поперемен-
56
но играют роль композиционного
центра: с юга угловая башня (цар-
ских хором) с четырехгранным шат-
ром кажется главной в ансамбле,
но глянешь на макет с северо-восто-
ка— и хоромы с бочечной крышей
(хоромы царицы) зрительно подчи-
няют себе все остальное.
Если даже макет поражает наше
воображение, то как же воздейст-
вовал на современников сам дво-
рец! Это целый сказочный городок.
Недаром иностранцы называли его
одним из чудес света, а поэт монах
Симеон Полоцкий посвятил ему
такие стихи:
Злато везде пресветло блистает,
Царский дом быти лепота являет,
Множество цветов живописанных,
И острым хитродлатом изваянных.
Только столетие просуществовал
дворец. Построенный в 1667—1668
годах плотничьим старостой Семе-
ном Петровым и плотником Иваном
Михайловым для царя Алексея Ми-
хайловича, он уже в 1768 году был
разобран. Но и эта короткая жизнь
многое дала для развития русского
деревянного зодчества.
XVII век полон противоречий.
Только что мы видели, как он при-
вел к усилению мирского начала
в искусстве, и вот уже это начало
вступает в конфликт с усилившимся
церковным догматизмом. Самодер-
жавное государство нуждалось
в идеологической поддержке церк-
ви, и потому усиление светской
власти сопровождалось укрепле-
нием власти духовной.
Выдающимся церковным й поли-
тическим деятелем той эпохи был
патриарх Никон, который через год
после принятия патриаршего сана
приступил к реформированию бого-
служения на греческий лад — ис-
правлению церковных книг и обря-
дов. Реформы Никона, помимо ук-
репления церкви, преследовали да-
леко идущую политическую цель:
сближение русских церковных об-
57
КУБ
КРвЩАТАЯ БОЧКА
рядов с обрядами других право-
славных церквей создавало условия
для объединения православных го-
сударств вокруг Москвы. Изречение
«Москва — третий Рим» в те годы
пользовалось широкой популяр-
ностью. Человек железной воли
и безграничного честолюбия, Ни-
кон не останавливался ни перед
чем для достижения своей цели.
Очень характерна для него борьба
с распространением реалистических
тенденций в иконописи. В 1654 году
он велел собрать иконы, «кои неко-
торые из московских иконописцев
стали рисовать по образцам картин
фракских и польских», выколол им
глаза и приказал стрельцам носить
по городу, предупреждая москви-
чей: «Кто ныне будет писать иконы
по этому образцу, того постигнет
примерное наказание».
Реформы Никона вызвали со-
противление значительной части
русского духовенства. Так в русской
православной церкви возник рас-
кол. Многие раскольники обладали
истинным мужеством и фанатизмом.
Раскольничество, в целом консер-
вативное по своей сути, нередко
перерастало в антифеодальное дви-
жение народных масс. Поэтому ис-
коренение раскола оказалось де-
лом нелегким, и Никон, не любив-
ший полумер, начал широкую
кампанию не только против самих
раскольников, но и против многих
исконно русских народных тради-
ций и обычаев. Одним из объектов
его гонений стал шатер. Церковные
каноны предписывали: «По чину
правильного и уставного законопо-
ложения... строить о единой, о трех,
о пяти главах, а шатровые церкви
отнюдь не строить».
58
Другим объектом гонения стали
церковные трапезные. В распоря-
жении архиепископа Геласия пред-
писывалось, чтобы «в церковных
трапезных всяких чинов люди для
всяких своих земских и мирских дел
сходов не чинили, и меж собою
великие раздоры и мятежи и непо-
добные матерные брани й бои не
были».
Перенос идеологической борь-
бы непосредственно в сферу архи-
тектуры легко объясним: из-за сим-
волического склада мышления, ха-
рактерного для средневековья, ар-
хитектура являлась не только
средством эстетического воздейст-
вия на людей, но и подлинно массо-
вым источником информации.
Впрочем сломать многовековые на-
родные традиции, оплотом которых
стал Русский Север, оказалось
совсем не просто, и шатровые хра-
мы продолжали строиться в Каре-
лии до последней четверти, а на
Севере в целом — до конца XVIII
века. То же относится и к трапез-
ным, которые, несмотря на проти-
водействие церковных властей, в это
время строились как в составе но-
вых сооружений, так и пристраива-
лись к существующим храмам.
Реформаторство Никона приве-
ло не только к религиозному рас-
колу, но и к расколу архитектурно-
му— разделению до этого единой
культовой архитектуры на постепен-
но расходящиеся самостоятельные
ветви — народное и официальное
зодчество. Этот процесс завершил-
ся на следующем историческом
этапе, но, прежде чем перейти
к нему, рассмотрим одну из зага-
док древнерусской архитектуры —
церковь Лазаря Муромского, дати-
59
ровка которой в течение целого
столетия вызывает споры исследо-
вателей. Наиболее распространены
две версии о времени постройки
храма — XIV и XVI века.
Впервые церковь упоминается
в завещании Лазаря Муромского,
что (в случае подлинности завеща-
ния) свидетельствует о ее построй-
ке в XIV веке. Затем она перечис-
ляется среди монастырских строе-
ний в писцовых книгах за 1563 год,
что, подтверждая существование
церкви в XVI веке, не дает основа-
ния отождествлять ее ни с леген-
дарной постройкой основателя мо-
настыря, ни с сохранившимся до
наших дней сооружением. Правда,
никаких сведений о перестройке
церкви не сохранилось, но нельзя
не учитывать возможности созна-
тельного уничтожения соответст-
вующих документов монахами, за-
интересованными в мифе о нетлен-
ности «священной реликвии» —
творения преподобного Лазаря,
причисленного к лику святых.
Не вносит ясности и документ
в делах Олонецкой духовной конс-
истории от 1862 года, где упомяну-
та среди трех церквей упразднен-
ного Муромского монастыря цер-
ковь «... во имя преподобного Ла-
заря, кладбищная, построена
в 7086 году от Мирозданья
[в 1578 году — В. О.], деревянная,
построена основателем сего мона-
стыря преподобным Лазарем». Яв-
ное противоречие между датиров-
кой церкви и именем строителя
скорее всего свидетельствует об
объединении информации, посту-
пившей из разных источников (что
также подтверждается конструк-
цией фразы).
Поскольку позднейшие толкова-
тели документов еще больше запу-
тали вопрос, рассмотрим предпри-
нятую А, В. Ополовниковым попыт-
ку разрешить загадку с помощью
анализа архитектурно-конструктив-
ных деталей.
Взяв за основу предание о стро-
ительстве церкви самим Лазарем
Муромским и ссылаясь на докумен-
ты, прямо или косвенно подтверж-
дающие это предание, .исследова-
тель в качестве дополнительных
аргументов перечисляет архаичные
конструкции: припазовку бревен
в верхней части каждого нижеле-
жащего венца, из-за чего дождевая
вода может беспрепятственно зате-
кать в паз, различное сопряжение
дверных косяков с наружной
и внутренней сторон проема, отсут-
ствие потолков в алтаре и сенях,
примитивизм ряда конструктивных
деталей. Но все это, вопреки
утверждению А. В. Ополовникова,
не является прерогативой данного
памятника, встречаясь в ряде по-
строек XVI — начала XVII веков.
Нельзя не учитывать и то обсто-
ятельство, что архаичный способ
сплачивания бревен, свидетельст-
вуя о древности постройки, одно-
временно косвенно опровергает ее
датировку XIV веком, так как мало-
вероятно, что такой нерациональ-
ный конструктивный прием смог
обеспечить столь рекордное долго-
летие сооружения.
Наконец, наличие потолка в по-
мещении собственно церкви, трех-
косящатые окна, аналогичные окнам
XVII века, каркасные, с тесовым
заполнением сени — все это также
несовместимо со столь ранней да-
тировкой церкви.
Таким образом, анализ архитек-
турно-конструктивных деталей, под-
тверждая, что памятник старше
XVII века — периода расцвета дере
вянного зодчества, не дает основа-
ний отнести его именно к XiV веку.
А поскольку письменные и литера-
турные данные весьма противоре-
чивы, решающее значение при да-
тировке приобретают композицион-
ные особенности церкви.
Как показывает статистический
анализ, разноширокие храмы, сужа-
ющиеся с запада на восток, в Каре-
лии (без учета церкви Лазаря)
строились в период с начала XVII
до третьей четверти XVIII века,
а в смежных с Карелией северо-за-
падных областях России — с начала
XVII до конца XVIII веков. Таким
образом, наиболее вероятной датой
постройки церкви Лазаря можно
признать XVI, век, и, следовательно,
она является древнейшим из изве-
стных храмов такого типа, в кото-
рых еще не сформировалась раз-
витая трапезная, но уже отчетливо
выражен композиционный прием
«воронки», характерный для
XVII столетия. Правомерность такой
датировки косвенно подтверждает-
ся анализом живописи иконостаса
и утвари храма, среди которой, по
словам Э. С. Смирновой, не было
обнаружено ни одного предмета
старше XVI века.
Люди инстинктивно жаждут чу-
да — опровержения привычных
представлений, и потому легенда
о фантастическом долголетии Лаза-
ревской церкви оказалась столь
популярной. Но как бы ни была
заманчива сказка — истина всегда
дороже, а народное деревянное
зодчество настолько ярко само по
60
себе, что совершенно не нуждается
в рекламе сенсаций.
Но вернемся к развитию архи-
тектуры. Следующий этап — начало
XVIII века — связан с созданием
Российской империи — качествен-
ным скачком из средневековья
в новое время. Одной из характер-
ных примет этого этапа стало гос-
подство ордера — эстетически ос-
мысленной стоечно-балочной си-
стемы.
Ордер сформировался в древ-
ней Греции, в период расцвета
античного гуманизма, как художе-
ственное отражение представлений
о соразмерности окружающего ми-
ра Человеку — мерилу всех вещей.
С тех пор не раз человеческий ра-
зум в стремлении к осознанному
порядку вносил в первозданный
хаос природы организующее нача-
ло ордерных композиций. Так было
на заре Нового времени, когда
итальянский Ренессанс устами одно-
го из своих титанов — Рафаэля —
назвал варварством удивительные
творенья средневековых зодчих —
готические храмы, в которых,
вопреки «здравому смыслу», ка-
мень ставший «невесомым», непо-
стижимо взметнулся ввысь. Так
было и позднее, в период станов-
ления капитализма, когда рассудоч-
ный классицизм отверг ирраци-
ональность и необузданную рос-
кошь барокко. И не удивительно,
что Петр I, вырвав Россию из пут
средневековья, не только сбрил
бороды боярские и надел на своих
подданных «срамные» заморские
панталоны, но и надолго прописал
ордер на русской земле — при нем
трижды (в 1709, 1712 и 1722 годах)
издается трактат теоретика поздне-
61
го Ренессанса Вильолы о пяти орде-
рах архитектуры.
Но русские зодчие старой закал-
ки, получившие свое мастерство по
наследству, не смогли перестроить-
ся на новый лад. Поэтому носителя-
ми архитектурных новшеств наряду
с иностранцами стали выпускники
школы при Петербургской «Канце-
лярии от строений» — первой архи-
тектурной школы в России. Все это
позволило официальной архитекту-
ре, окончательно обособившись от
народного деревянного зодчества,
стать составной частью русского
профессионального искусства —
зеркала «регулярного государства»
Петра I.
Но рационализм петровских ре-
форм во многом оставался внеш-
ним: новая государственная систе-
ма формировалась в рамках фео-
дально-крепостнического общества.
Эта ее особенность своеобразно
отразилась в архитектуре в виде
«визуального рационализма» —
стремления подчинить внешние
объемы сооружений закономерно-
му порядку, вне зависимости от
трактовки внутреннего пространст-
ва, а часто даже вопреки ей. При
этом организующее начало — ор-
дер, учитывающий особенности
естественного камня, при сохране-
нии традиционного строительного
материала — дерева превращался
в чистую декорацию, нарушавшую
единство художественного образа
сооружений и их конструктивной
структуры.
Влияние профессиональной ар-
хитектуры поначалу не мешало
развитию деревянного зодчества:
расцвету народного творчества спо-
собствовали военно-политические
успехи государства в сочетании
с относительным демократизмом
и небывалым ранее динамизмом
всей русской культуры начала
XVIII столетия. Особенно благопри-
ятная ситуация сложилась в это
время в Карелии, для которой по-
беды России в Северной войне
означали прекращение опустоши-
тельных набегов шведских феода-
лов, а развитие металлургической
промышленности и кораблестроения
создало экономическую базу для
интенсивного строительства.
Деревянное культовое зодчест-
во Карелии в это время творчески
развивало декоративные тенденции
предшествующего периода, зако-
номерно подойдя к многоглавому
венчанию, которое в сочетании
с ярусным построением высотных
объемов создавало многообразные
композиции с богатой пластикой
и причудливым силуэтом. Много-
главые церкви Троицы Климецко-
го монастыря (1712 год), Предте-
ченья в Шуе (первая половина
XVIII века), Покрова в Анхимово
(1708 год) и, наконец, Преображе-
ния в Кижах — яркое тому под-
тверждение. Продолжали в это
время строиться и традиционные
шатровые храмы.
Но искусство в условиях само-
державного государства во многом
отражало вкусы и симпатии монар-
ха-реформатора. Поэтому профес-
сиональная архитектура в период
царствования Петра I часто носила
космополитический характер — за-
имствования переносились на рус-
скую почву без глубокой их пере-
работки в духе национальных тра-
диций. Характерный пример — Пет-
ропавловская церковь в Марциаль-
ных Водах, построенная при личном
участии императора в 1721 году.
В ней явно отражается подражание
западноевропейским образцам.
Петр I пытался обуздать и на-
родное деревянное зодчество. Из-
вестен его указ от 1722 года
о «сломании построенных часовен».
И хотя «преобразователю России»
не удалось справиться со стихией
народного творчества, администра-
тивное вмешательство, безусловно,
повлияло на взаимодействие про-
фессиональной и народной архи-
тектуры, ускорив стилистический
перелом в последней, наметивший-
ся в Карелии в середине XVIII века.
Помню, в начале 1950-х годов
мы обследовали деревни Пряжин-
ского района. Лесная тропинка вы-
вела нас к Сямозеру. Земля, буг-
ристая от кочек и валунов, круто
изгибалась к берегу, наполовину
срезая своим гребнем лиловые
избы деревни Ахпойла. А дальше
расстилалась блестящая водная
гладь, рассеченная матовым кли-
ном ряби. Лесистые острова, ка-
завшиеся темными по контрасту
с мерцающим озером, вереницей
уходили к горизонту. И над всем
этим — хмурое северное небо.
Среди красоты природы оста-
лась незамеченной часовня в виде
равновысокого бруса с покосив-
шейся колокольней над входом.
Равнодушно скользя взглядом по
обшитым ее бокам, мы вдруг уви-
дели вертикальный шов под свеса-
ми крыши. Заинтересовались, при-
гляделись повнимательней. Обрати-
ли внимание на расширение здания
кверху — под дощатой обшивкой
угадывались упругие мышцы бре-
венчатых повалов. А когда обошли
62
часовню вокруг (на южном фасаде
обшивка не сохранилась), то обна-
ружили, что здание состоит из ста-
рого сруба собственно часовни,
надстроенной под общий конек
с ней трапезной и пристроенных
позднее сеней с колокольней.
Мысленно отбросив надстройку,
пристройку и тесовую обшивку, мы
отчетливо представили себе мини-
атюрное, но очень гармоничное
сооружение из двух помещений:
восточного, более высокого и строй-
ного, увенчанного повалами — соб-
ственно часовни, и западного —
трапезной.
Переделка превратила клет-
скую часовню в более просторное,
но совершенно несуразное соору-
жение. И хотя подобные реконст-
рукции носили массовый характер,
их последствия далеко не всегда
оказывались столь негативными.
В деревне Кангозеро стоит
интересная часовня. Вокруг, за де-
ревней,— былинный пейзаж. Ржа-
вая болотистая земля, усыпанная
огромными замшелыми валунами,
прорезанная рыжей змеей ручья,
сталкивается с холодной синевой
озера, а в деревне — часовня с шат-
ровой колокольней, напоминающая
древнего воина в остроконечном
шлеме. Сходство усиливают двой-
ные окна-глаза, разделенные стол-
бом-переносицей. В отличие от
обычных решений нижний ярус ко-
локольни представляет собою не
закрытые сени, а своеобразное па-
радное крыльцо, ограниченное с се-
вера стеной с окном, с запада —
резными столбами, поддержива-
ющими башню колокольни, и со-
вершенно раскрытое с южной сто-
роны.
63
Судя по следам, колокольня
пристроена к ранее существовав-
шей клетской часовне, трапезная
которой предварительно, как и в
Ахпойла, была надстроена под об-
щий конек с главным помещением,
но кто упрекнет народного мастера
за такую переделку? Да уместны ли
вообще в подобных случаях упре-
ки? Ведь такие реконструкции — не
дань индивидуальным вкусам, а ре-
зультат принципиального изменения
мышления народа и, соответствен-
но, идейно-художественных основ
деревянного культового зодчества
во второй половине XVIII столетия:
равновысокость наружных объе-
мов— проявление визуального ра-
ционализма в условиях постепенно-
го усиления церковной реакции
в послепетровский период. В самом
деле, объединение фактически раз-
новысоких помещений под общей
крышей зрительно подчеркивало их
культовое единство.
Стремление к внешней регуляр-
ности предопределило равномерное
размещение окон на фасадах, не
учитывающее соотношение высот
помещений и световую композицию
интерьера в целом. В свою оче-
редь, то и другое способствовало
упрощению художественного обра-
за культовых сооружений, что, по-
видимому, должно было символи-
зировать победу духовного начала
над мирским (последнее олицетво-
рялось живописными формами ар-
хитектуры XVII — первой половины
XVIII веков).
В это время претерпели измене-
ния и принципы организации внут-
реннего пространства: система свя-
занных, но относительно обособ-
ленных помещений (благодаря не-
которой автономии трапезных
в рамках разношироких храмов)
все чаще стала заменяться анфила-
дой равношироких помещений,
лучше отвечавшей требованиям
культового церемониала.
Та же цель достигалась путем
блокировки основных культовых
построек с колокольнями. При этом,
как уже отмечалось, колокольня,
создавая зрительный противовес
вертикальной оси храма, ослабляла
ее композиционную значимость.
А при устройстве входа через ко-
64
локольню, физически удлинявшего
функциональную ось, горизонталь-
ная направленность композиции
и снаружи и изнутри становилась
особенно ощутимой.
Нелогичное с традиционной точ-
ки зрения акцентирование коло-
кольнями не главных, а второсте-
пенных помещений объясняется
представлением о церквах и часов-
нях как однофункциональных, пол-
ностью подчиненных требованиям
культа и поэтому единых в идейно-
художественном отношении соору-
жениях. При этом становилось уме-
стным в первую очередь выделять
не главное звено цепи взаимосвя-
занных помещений, а ее начало —
вход.
Стилистические изменения в се-
редине XVIII века коснулись и худо-
жественной трактовки взаимосвязи
интерьера с окружающим прост-
ранством. Если в XVII — первой по-
ловине XVIII столетий крыльца
и галереи придавали этой связи ху-
дожественную убедительность, со-
здавали промежуточное звено меж-
ду открытым и закрытым простран-
ствами, подчеркивали общедоступ-
ный и относительно демократичный
характер сооружений, то во второй
половине XVIII века получила рас-
пространение тенденция к превра-
щению открытых галерей и кры-
лец— в тесовые сени, художествен-
но отразившая идею обособления
культовых построек от «мира».
Стилистический перелом в дере-
вянном культовом зодчестве Каре-
лии середины XVIII века нельзя
оценивать однозначно. Если по-
стройки этого периода по своему
идейно-художественному звучанию
в целом уступали произведениям
65
XVII — первой половины XVIII ве-
ков, то в отдельных случаях возни-
кали яркие объемно-пространствен-
ные композиции, поражающие точ-
ностью приема и художественным
тактом. Даже такая, казалось бы,
сложная и противоречивая задача,
как блокировка двухосных храмов
с колокольнями, решалась народ-
ными мастерами просто и убеди-
тельно: в тех случаях, когда коло-
кольня по своим размерам уступа-
ла храмовому столпу, она стави-
лась по оси симметрии, подчерки-
вая свою композиционную подчи-
ненность главному объему (церкви
в Типиницах и на Водлозерско-
Ильинском погосте); в тех случаях,
когда колокольня превосходила
храмовый столп, она получала неко-
торую композиционную самостоя-
тельность путем смещения своей
широтной оси по отношению к про-
дольной оси церкви (церковь
в Яндомозере).
В еще большей степени новые
архитектурные тенденции усложни-
ли и обогатили художественный
образ многих клетских часовен Ка-
релии.
Но применительно к церквам но-
вый архитектурный стиль оказался
недолговечным: на рубеже XVIII —
XIX веков при Олонецкой духовной
консистории стали разрабатываться
специальные проекты для большин-
ства вновь возводимых храмов,
а в указах Синода 1826 и 1828 го-
дов уже прямо предписывалось,
чтобы «церкви вообще в государст-
ве строены были по планам и фа-
садам согласно правилам архитек-
туры». Так начатая еще патриархом
Никоном борьба за подчинение на-
родного деревянного культового
зодчества церковным канонам за»
вершилась победой духовенства.
Лишь часовни, строительство кото-»
рых в Карелии практически не конт-
ролировалось церковными властя-
ми, еще долго продолжали оста-
ваться в лоне народного творчест-
ва. На последнем этапе их разви-
тия все чаще происходили реконст-
рукции — растесывались окна, вы-
пиливались стены, появлялись раз-
личные пристройки, нарушавшие их
композиционную целостность. Кро-
ме того, вторая половина XIX века
(особенно его третья четверть) ха-
рактеризуется превращением клет-
ских часовен в церкви путем при-
рубки к ним алтарей.
Итак, тысячелетний путь прибли-
жается к завершению. Он, этот путь,
был далеко не однозначен и со-
всем не прост, не раз круто менял
свое направление, отрицая вчераш-
ние маяки с тем, чтобы впоследст-
вии вновь направиться к некоторым
из них, правда, поднятым на новый
качественный уровень.
На всем протяжении этого пути
деревянное зодчество, сцементиро-
ванное стойкими традициями, как
и любая народная архитектура, бы-
ло малоподвижным и консерва-
тивным. Вместе с тем основанное
на фольклорных началах, на кол-
лективном творчестве широких на-
родных масс оно достигло такого
общего уровня массового строи-
тельства, который оказался недо-
ступным для профессиональной ар-
хитектуры, основанной на индиви-
дуальном творчестве.
Уходя своими корнями в сред-
невековье, деревянное зодчество
не превратилось в кунсткамеру
архитектурных древностей, а про-
должало, хотя и медленно, но нс
уклонно развиваться, наглядно иг
люстрируй до конца не раскрыты
потенциальные возможности дреЕ
нерусского искусства и его способ
ность к адаптации в новых истори
ческих условиях. Неразрывные нит
преемственности обеспечили на
родному зодчеству в начал
XVIII века иммунитет против мод
ных космополитических влиянии
а во второй половине XIX века
в период обострения общего кри
зиса Российской империи, помогла
на некоторое время стать верны*
хранителем народно-демократиче
ских тенденций национальной куль
туры.,
Народное деревянное зодчест
во развивалось под постоянны*
воздействием профессиональной
архитектуры. Влияния последней нб
были однозначны и служили внеш-
ним стимулом для развития дере-
вянного зодчества до тех пор, пока
традиции гарантировали выбороч-
ность заимствований по принципу
их совместимости с вкусами и при-
вычками народа. Лишь к концу
XIX века, в связи с ослаблением ре-
гулирующей роли традиций, влия-
ния городской профессиональной
архитектуры нарушили структурную
целостность народного деревянно-
го зодчества и, в конечном счете,
ускорили его деградацию.
Казалось, теперь можно было
бы, назвав постройки «периода
деградации» упадническими, поста-
вить точку. Но...
Однажды в конце 1960-х годов
я побывал в Паданах. На другой
стороне залива Сегозера, высоко
над деревней Погост, возвышалась
церковь. Своим характерным си-
66
луэтом она приятно разнообразила
береговую линию озера, но вблизи
оказалась «неинтересной», как
большинство деревянных церквей
конца XIX — начала XX веков.
Эклектика, механическое подража-
ние формам каменной городской
архитектуры — все признаки упадни-
ческого искусства присутствовали
в Паданской церкви. Сколько раз
на основании подобных признаков
выносились смертные приговоры со-
оружениям. И все же что-то удер-
живало меня от безапелляционного
суждения.
«Безусловно, церковь позд-
няя,— размышлял я,— но как дивно
поставлена она над деревней
в окружении березовой рощи, как
удачно вписывается в просторы
Сегозера с его живописными хол-
мистыми берегами!»
Пока я пытался разобраться
в противоречивых мыслях, ко мне
подошел паренек и стал сетовать,
что церковь обветшала, а раньше
«она была очень даже красивая».
Позднее я беседовал с разными
людьми, большей частью совсем
не религиозными, и все они гово-
рили о постройке с гордостью, как
об одной из достопримечательно-
стей родной деревни, выделяющей
ее из числа множества подобных
деревень. Даже о закладке церкви,
хотя она состоялась не в такие уж
давние времена, жители деревни
сложили любопытную легенду.
«Тетка моя, покойница,— поведал
мне один из них, Н. Д. Леликов,—
сказывала, что лошадь запрягали
в дровни, на дровни клали бревно,
ставили икону и, значит, пускали
лошадь, а где она встала — там
и церковь строили».
67
Вспомнились другие встречи,
другие разговоры.
«В деревне Кедрозеро, совсем
недалеко от нашего поселка, стоит
церковь. Любо-дорого на нее по-
смотреть. Красавица!» — говорил
начальник Кедрозерского лесопунк-
та Л. С. Аверченко, который много
лет назад приехал в Каре-
лию из Витебской области. И пусть
он не специалист, пусть путает ча-
совню с церковью, пусть, наконец,
сооружение это позднее, с сухова-
тыми деталями, но в главном он
прав — часовня придавала неповто-
римый облик деревне и изумитель-
но вписывалась в ландшафт.
Непохожесть! Человек подчас
инстинктивно пытается найти в окру-
жающем ее черты. Привязанность
к Родине, любовь к ней всегда
конкретны. Нельзя любить обоб-
щенные схемы, лишенные собствен-
ного лица. Непохожесть, своеобра-
зие и придают культовые построй-
ки деревням Погост и Кедрозеро.
В тот день в Паданах я думал
о том, что и деды, и прадеды наши
жили на этой земле и глубоко пус-
тили в нее свои корни. Но чтобы
это ощутить не только умом, но
и всем своим существом, всем
сердцем, нужны зримые, осязаемые
образы. Самые убедительные из
них — древние, да и не только
древние, а просто разновременные
постройки. Прошлое и будущее чу-
десным образом соприкасаются
друг с другом в настоящем, но
само настоящее непрерывно меня-
ется во времени, и архитектурные
сооружения, не имеющие обще-
признанной ценности сегодня, завт-
ра могут стать памятниками истории
и культуры.
Паданская церковь любопытна
еще в одном отношении: в условиях
диктата церковных властей народ-
ные мастера, лишенные возможно-
сти влиять на облик культовых по-
строек, в полной мере проявляли
свое художественное чутье и вкус
при постановке сооружений, гармо-
нично вписывая их в природу. И по-
тому нередко деревянные церкви
XIX столетия представляют эстети-
ческую ценность как памятники
ландшафтной архитектуры.
И все же XIX век — время зака-
та деревянного культового зодче-
ства. Русский Север наводняется
безвкусными церквами. Но даже
не это самое страшное. Хуже, что
духовенство и сельская буржуазия
принялись за планомерное «обнов-
ление» древнерусских храмов в со-
ответствии с вкусами своего време-
ни: расширялись оконные и двер-
ные проемы, обшивались стены,
уничтожались резные детали, тесо-
вые крыши и лемеховые покрытия
главок заменялись железом. Иног-
да такие переделки были продикто-
ваны стремлением изгнать из архи-
тектуры церквей все мирское, бун-
тарское. Чаще же они осуществля-
лись без злого умысла, но от этого
не легче. Академик Л. В. Даль с го-
речью писал, что «церковные ста-
росты украшались у нас медалями
за всякую дешевую переделку за
свой счет древних церквей». Так
гибли многие ценнейшие памятники.
Эту гибель ускорила агония Рос-
сийской империи, подавлявшей
всякие проявления народной ини-
циативы и свободного творчества.
Самодержавие пало, но ущерб,
причиненный им народному искус-
ству, оказался очень велик.
Уже вскоре после окончания
гражданской войны молодое Совет-
ское государство выделяет средст-
ва на обследование и профилакти-
ческий ремонт наиболее значитель-
ных памятников деревянной архи-
тектуры, а после Великой Отече-
ственной войны реставрационные
работы в Советском Союзе полу-
чают невиданный размах. В частно-
сти, в Карелии реставрируются па-
мятники архитектуры на Кижском
острове и в его окрестностях,
в Кондопоге, Кеми, на Лычном
острове. В результате этого здания
освобождаются от позднейших пе-
ределок, искажавших их внешний
и внутренний облик.
Топор, некогда создавший жи-
вую красоту народной архитекту-
ры, теперь, в руках реставраторов,
сохраняет ее, побеждая время.
И не только топор. В единоборство
с тлением вступила химия XX века:
под руководством профессора
С. Н. Торшина в Карелии осуществ-
ляется консервация древесины па-
нельным способом, не требующим
разборки памятников. Благодаря
непроницаемой оболочке, окутыва-
ющей сруб, сооружение оказывает-
ся как бы погруженным в облега-
ющую его ванну с антисептиком.
По прогнозам Сенежской лаборато-
рии консервации древесины, гаран-
тированный срок сохранности за-
щищенных объектов не менее
50 лет. В ближайшее время он мо-
жет быть доведен до 100 лет, а там
и новые временные рубежи. И если
до сих пор термин «бессмертные»
по отношению к памятникам дере-
вянного зодчества имел только
символический смысл, то теперь он
постепенно становится реальностью.
:©: северная
ЖЕМЧУгЬИНА
ам, где могучая се-
верная река Кемь
впадает в Белое мо-
ре, издавна стоит
город, получивший
от реки свое назва-
ние. Кемь — город
как город, и если известен он зна-
токам русского искусства за преде-
лами Карелии, то только благодаря
памятнику деревянного зодчест-
ва— Успенскому собору. А собор
и впрямь хорош. Построенный в на-
чале XVIII столетия, он отразил
в своей архитектуре лучшие тради-
ции народного искусства.
Почему этот памятник возник
здесь, в суровом северном краю?
Почему он такой величественный
и торжественный? Почему так уди-
вительно созвучен природе? Но на
все эти вопросы можно ответить,
лишь глубже узнав Кемский край,
его природу и историю.
Впервые я сюда попал в 1951 го-
ду, когда вместе с товарищами
пробирался из Тунгуды в Кемь. Шли
по тропке, которая то бугрилась
валунами и петляла между дере-
вьями, то перескакивала через
болотные топи узкой змейкой окан-
тованных бревен. Вижу как сей-
час, — под ногами полоса серой
древесины шириной всего в 15 —
20 сантиметров, с цепями на сты-
ках отдельных бревен, а по сторо-
нам — рыжее болото. Оно тихо
дремлет, лениво пузырится испаре-
ниями, дрябло колышется в такт
колебаниям бревен, но стоит осту-
питься— и, вмиг пробудившись от
дремоты, оно пытается засосать
тебя. Не раз мы оставляли в тря-
сине сапоги и потом с трудом вы-
рывали их. А комаров и мошек
столько, что, кажется, сам воздух
колется сотнями острых булавок
и нудно гудит на одной высокой
ноте.
Когда-то, в старину, этими путя-
ми шли богомольцы в Соловецкий
монастырь, и многие из них здесь
нашли себе могилу.
Позже, спустя много лет, я ви-
дел Кемский край с вертолета. Это
было ранней весной, когда мы ле-
тели в поморское село Гридино.
Внизу расстилалась бурая равнина,
оттененная белизной последних сне-
гов. Местами она поросла лесами
с лиловыми пролысинами скал,
местами покрылась прихотливыми
разводами болотных топей, темны-
ми и зловещими. А вот и море.
Оно вцепилось в сушу кривыми
пальцами своих заливов, еще по-
крытых конопатым льдом. До чего
же суровый край!
70
Это впечатление не исчезло
и после того, как мы приземлились
и вошли в Гридино. Село вытяну-
лось вдоль морского залива, спу-
скаясь к берегу рядами амбаров
и бань и громоздясь по скалам жи-
вописной россыпью домов. Нас
удивило отсутствие в деревне про-
езжих дорог — лишь деревянные
мостки-тротуары с лестницами
и пандусами соединяли дома меж-
ду собой. Перевозки осуществля-
лись только зимой на оленях, ког-
да снега смягчали неровность скал.
Во всем ощущалась атмосфера
поморского села: в перевернутых
карбасах, ожидавших на берегу на-
чала путины, в огородах, прилепив-
шихся на скальных уступах, куда
землю приносили в корзинах, в бес-
конечных кострах дров. Даже кро-
шечные дворики-сараи, пристроен-
ные к домам, имели добротные до-
щатые полы. Ничего не подела-
ешь — климат. (В остальных рай-
онах Карелии полы во дворах зем-
ляные.)
Окружающий ландшафт — под
стать деревне: впереди, за заливом,
круто обрывается к морю скалис-
тый берег, позади — еще более су-
ровые скалы. На их вершине ветры
завязали отдельные сосны в замыс-
ловатые узлы или прижали их
вплотную к серому камню.
Местные жители повезли нас
на моторке на близлежащую тоню
(место рыболовного промысла).
Залив, в который впадает река
Гридинка, к северу от села, уже
очистился ото льда, и скалы гляде-
лись в неподвижную черную воду.
Но потянул ветерок и, разорвав от-
ражение, мигом растащил его по
всему заливу.
71
А вот и тоня. Рыбачья избушка
на скалистом берегу, рядом — ве-
шала для сушки сетей. Куйпога
(полный отлив) обнажила морское
дно, и на камнях повисли одинокие
льдины.
Над этими последними осколка-
ми зимы на окатанном волнами
утесе-вараке высится покосившийся
крест. Кто и когда поставил его?
Быть может, он хранит память
о какой-то морской трагедии или
промысловой удаче? Скорбь по по-
гибшим или радость спасения? Этот
немой свидетель минувших времен
подхлестнул наше любопытство.
В Гридино подробно расспрашива-
ем старого помора Феоктиста Ти-
мофеевича Мехнина о прошлом
села.
«Г оворят, беженцы-новгородцы
основали поселение. Вначале две
али три семьи, а потом все залип-
ли — расплодились, и деревня ста-
ла. Прилюбилось им место али
что... Сам я с шестнадцати лет бат-
рачить стал в Калголакше. Потом
опять же рыбачил. На шнеке вчет-
вером ходили на Терской берег до
самой Териберки, почитай, не одну
сотню верст по открытому морю...
Шнеки — это такие суда с одной
мачтой да парусом, а на корме
и носу заборницы, вроде кают.
В пути всякое бывало, в море
по-тихому не поедешь. Опять же
говорят, что моряку море по коле-
но, но, бывает, по колено так, что
и Николу Чудотворца вспомнишь!
Особенно когда взводень1 али су-
вой2 где-нибудь у Святого Носа
на Баренцевом море...
1 Сильное волнение на море.
2 Встреча нагонных волн с отливом.
Подолгу мы не возвращались
домой, — вспоминает глуховатым
голосом дед,— жили и рыбу солили
прямо на шнеках. Коли хорошие
уловы бывали али от беды спасе-
ние, ставили опосля кресты, по
обету».
Старик замолчал и посмотрел
в окно. По заливу на льдинах лихо
плавали ребятишки, иногда прова-
ливаясь в студеную воду, но это
не охлаждало пыл остальных. Вот
так незаметно, с малолетства, и вы-
ковывается характер и сноровка
рыбаков-поморов.
Помолчав, Мехнин продолжает:
«А зимой тюленя били... Разные
промыслы у нас тут заводили му-
жики: ямы выкапывали и соль ва-
рили, а соль — она была в цене...
Лес кошелями сплавляли в Кереть
на лесозавод купца Савина. В ста-
рину даже жемчуг в Гридинке до-
бывали. Бабы и те промышляли:
в куйпогу багрили лапугу Ч.. Что ни
говори, а хоть и лютый наш край,
да богатств в нем много: и в воде,
и в лесах, и под землей. Руды там
разные, слюда... Небось, про Чупу
слыхали? Скотины, правда, мало —
с кормами плохо. Зато оленей раз-
водили, да и сейчас разводят. Зи-
мой их в загонах держат и кормят
ягелем, а летом отпускают в лес
пастись. Осенью опять имают—на-
кинут сигостегу1 2 на рога и ведут
в загон, а за вожаками и все стадо
идет. По нашему бездорожью оле-
ни— первое дело, ехать ли куда,
перевозить ли что... Да и плодисты
они шибко — каждый год телят
приносят...»
1 Ламинарий.
2 Петлю из бечевки.
Слушая рассказ старого помора,
мы все яснее понимали, почему
этот суровый край привлекал к се-
бе внимание Великого Новгорода,
а позднее Московской Руси: под
его неприветливой внешностью
скрываются многочисленные при-
родные богатства.
Личные впечатления и рассказ
старика придали историческим све-
дениям конкретность и помогли
воображению отчетливо воссоздать
картину прошлого.
XV век. Среди просторов Студе-
ного моря на Соловецких островах
возник монастырь. Прошло столе-
тие, и Соловки превратились
в крупнейший экономический центр
Русского Поморья. Влияние мона-
стыря распространилось и на мате-
рик, где одним из важнейших мо-
настырских форпостов стал Кем-
ский посад.
В те годы Поморье было един-
ственными морскими воротами Рос-
сийского государства во внешний
мир, и корабли под норвежскими
и английскими флагами швартова-
лись к причалам беломорских пор-
тов.
За быстрыми успехами Русского
Поморья с тревогой следила вла-
дычица северных морей — Швеция.
Впрочем, она недолго оставалась
в роли наблюдателя и уже в конце
XVI столетия пыталась сокрушить
опасного соперника. В 1578 году
шведские феодалы вторглись на
землю Русского Поморья, были
разбиты отрядом воеводы Аничко-
ва, но не утихомирились.
Для защиты Кемского посада
в те годы соорудили острог, одна-
ко деревянные стены и башни не
спасли Кемь, и в конце XVI века по-
72
сад трижды разоряли шведы. Осо-
бенно губительным был набег отря-
да под предводительством Свена
Пендерсена, который сжег посад до
основания. Правда, после пожара
Кемь быстро возродилась и к сере-
дине XVII века превратилась в хо-
рошо укрепленный город.
Но набеги шведов не прекраща-
лись. Все XVII столетие угроза
интервенции зловещей тучей висе-
ла над Поморьем. Не удивительно,
что победы России над Швецией
в начале XVIII столетия вызвали
здесь всенародное ликование. Оно
живет и поныне в величественном
образе Успенского собора.
Древнерусские мастера, обоб-
щая чувства и настроения, волно-
вавшие современников, отражали
их архитектурным языком своих со-
оружений. (Ведь Россия, как писал
исследователь русского искусства
И. Э. Грабарь, «по преимуществу
страна зодчих».) Этот язык мог
звучать в полную силу лишь при
условии господства такого архитек-
турного стиля, который бы давал
простор для народного творчества,
так как нельзя выразить большие
мысли и чувства словами, чуждыми
духу народа. Кроме того, нужны
были достаточные материальные
средства для претворения в жизнь
архитектурных замыслов. На рубе-
же XVII—XVIII веков эти условия
на Русском Севере, в том числе
в Кеми, существовали. Поэтому
торжество народа смогло выразить-
ся здесь в такой совершенной
форме.
На своем пути к морю река
Кемь прорывается сквозь скалы
и стремительно падает по камен-
ным уступам. Самый могучий из
кемских порогов — падун Вотеж.
Он грохочет и кипит, поминутно
взрываясь мощными фонтанами
брызг и пены. Он так неистово
бьется о скалы, что вода расщепля-
ется в мельчайшую пыль, а лучи
солнца, преломляясь в ней, переки-
дывают над седой гривой падуна
триумфальные арки радуг.
Я видел водопад Гирвас до того,
как он был усмирен плотиной ГЭС,
видел знаменитый Кивач, воспетый
Державиным, но они не взволнова-
ли меня так сильно, как Кемский
падун.
В облике Успенского собора
есть что-то от необузданной силы
падуна. И вместе с тем собор на-
столько отточен и совершенен, что
вызывает ассоциацию с жемчужи-
ной, самой драгоценной в оже-
релье, украшавшем древний герб
города Кеми.
Возможно, мои впечатления
субъективны и у других людей
Успенский собор вызывает иные
73
ассоциации, но не может быть двух
мнений о созвучии этого памятника
северной природе. Посеребренные
временем могучие бревенчатые
стены, тесовые кровли и чешуйча-
тые главки выдержаны в колорите
окружающего пейзажа, а сам мону-
ментальный трезубец храма органи-
чески вырастает из каменистого бе-
рега и словно черпает у породив-
шей его северной земли силы
бороться и побеждать время.
Впрочем, если говорить не
о зрительных ассоциациях, а о дей-
ствительных причинах долголетия
собора, то объяснение кроется
в свойствах примененной для по-
стройки древесины: здание рублено
из мелкослойной кондовой сосны
с количеством годичных слоев до
шестнадцати на один сантиметр.
А такое дерево отличается боль-
шой прочностью и устойчивостью
против гниения.
Собор строился с 1711 по
1717 год. К этому времени на
Большом Лепострове, разделившем
реку Кемь на два рукава, уже сло-
жилась застройка городского цент-
ра, и новый храм должен был гос-
подствовать над ним, превосходя
своим величием все построенное
ранее. Величие в древнерусском
зодчестве отождествлялось с вы-
сотностью сооружения, а идея «вы-
соты» в Кемском соборе подчерк-
нута трижды: высотой главного шат-
рового храма Успения (35,5 метра),
ступенчатым переходом от боковых
храмов (высота которых 23,5 мет-
ра) к главному и контрастным про-
тивопоставлением устремленных
вверх шатров — низким, пологим
крышам трапезной галереи и невы-
сокому крыльцу.
Собор состоит из двухъярусных
храмов-башен типа «восьмерик на
четверике», группирующихся вокруг
обширного помещения трапезной,
которая служит композиционным
ядром всего сооружения. Трапез-
ная была местом городских сходок
и собраний, и поэтому собор играл
роль своеобразного общественно-
го центра города — характерная
особенность деревянного зодчества
XVII столетия. С востока к трапез-
ной примыкает главный Успенский
храм, с севера — Зосимо-Саввати-
евский, с юга — Никольский, с запа-
да— галерея-сени и крыльцо.
Зосимо-Савватиевский храм по-
строен раньше других частей собо-
ра и имеет самостоятельный вход.
Значение этого храма подчеркива-
ется дополнительными художест-
венными средствами: помимо вхо-
да, Зосимо-Савватиевский храм от-
личается от южного, Никольского,
двойным окном на западной стене.
Очень живописны восточные фа-
сады собора. Тут каждый из трех
алтарей отличается размером, ри-
сунком покрытий и даже характе-
ром рубки углов.
Таким образом, при общей сим-
метрии фасадов Успенского собора
в деталях допускается живописная
асимметрия, характерная для древ-
нерусского зодчества вообще.
Несмотря на то, что Кемский со-
бор состоит из трех башен-храмов,
он производит целостное впечатле-
ние. Это достигается продуманным
расчленением объема сооружения
на отдельные части и подобием
этих частей. Разные по величине
шатровые башни объединены об-
щим горизонтальным членением,
которое образуется благодаря сов-
74
падению уровней основания шат-
ров боковых храмов и верха глав-
ного четверика (нижнего яруса
центральной башни), единым рит-
мом горизонтальных венцов, одно-
типностью шатровых наверший
и главок.
Но подобие форм — оружие
обоюдоострое. В нем оплот ком-
позиционной целостности и одно-
временно угроза для нее. Дело
в том, что в архитектуре существу-
ет понятие масштабности: сораз-
мерности сооружений и их эле-
ментов с человеком, друг с дру-
гом и с окружающей средой. А так
как геометрия форм сама по себе
не содержит масштабных характе-
ристик, то сочетание в единой ком-
позиции нескольких однотипных
разновеликих форм чревато опас-
ностью потери сооружением едино-
го масштаба. Чтобы избежать этого,
народные мастера пирамиду глав-
ного шатра Успенского храма рас-
членили тремя ярусами красного
теса, малые шатры — только дву-
мя, помня, что сильнее расчленен-
ные объемы зрительно вспринима-
ются более крупными. И это еще
не все. В природе существует зако-
номерность: у детей голова по от-
ношению к туловищу значительно
крупнее, чем у взрослых. Учитывая
ассоциативность человеческого вос-
приятия, зодчие увенчали малые
75
шатры относительно более крупны-
ми главками. Так, применив ряд
точных композиционных приемов,
народные мастера создали необы-
чайно целостный художественный
образ храма.
В искусстве, в частности в архи-
тектуре, нередко применяется прин-
цип контраста, когда путем сопо-
ставления разных элементов силь-
нее выявляются их специфические
особенности. О контрастном проти-
вопоставлении основных объемов
собора уже упоминалось, но этот
принцип последовательно проведен
и в деталях: чешуйчатые главки
контрастируют с гладким тесом
шатров, тот, в свою очередь,—
с бревнами, а подзоры и столбики
крыльца своей ажурностью подчер-
кивают массивность сруба.
Поразительна интуиция народ-
ных мастеров, которые раздвинули
башни-храмы таким образом, что,
с какой точки на них ни смотришь,
они никогда не сливаются.
Под стать наружной и внутрен-
няя архитектура памятника. Интерь-
ер трапезной соответствует ее на-
значению. Это просторный зал
с гладко отесанными стенами, с дву-
мя резными столбами, поддержи-
вающими потолок, с расположен-
ными вдоль стен широкими скамья-
ми. Дверь из трапезной ведет
в центральный храм, восточную
часть которого занимает пятиярус-
ный иконостас. Помещение храма
перекрыто потолком в виде усечен-
ной пирамиды — «небом». Отсутст-
вие росписи неба и глухие, без
окон, стены верхней части четвери-
ка, переходящего в восьмерик, со-
здают впечатление строгости и су-
ровости интерьера. (Выпадающий из
общего характера резной иконо-
стас—более поздний. Старый ико-
ностас состоял из горизонтальных
полок-тяблин.)
Интерьеры Зосимо-Савватиев-
ского и Никольского храмов похожи
друг на друга. Это прямоугольные
помещения, отделенные плоскими
потолками от вышележащих вось-
мериков, поддерживающих шатры.
В конце XIX столетия собор был
обшит, что сильно исказило его об-
лик, но в настоящее время он ре-
ставрирован в своем первоначаль-
ном виде.
Рядом с Успенским храмом сто-
ит шатровая часовня первой поло-
вины XVIII столетия. Интересная
сама по себе, она несколько нару-
шает композиционную ясность объ-
емного решения собора. Впрочем,
в большей степени, чем часовня,
мешают восприятию храма близко
подступившие к нему жилые дома.
Но даже и они не способны разру-
шить очарования этого замечатель-
ного памятника архитектуры.
Облик Успенского собора как
будто навеян суровостью крепост-
ных башен, некогда окружавших
Кемский острог. И хотя давно нет
древних укреплений, но кажется,
что собор принял от них эстафету
и уже два с половиной века стоит
над широкой рекой как молчали-
вый страж Русского Поморья. Став-
ший неотъемлемой частью окружа-
ющего ландшафта, он всем своим
видом утверждает, что невозможно
было храм поставить лучше, чем это
сделали наши далекие предки.
76
:о: кижи
.____,	нсамбль Кижского
/	\	погоста. Его попу-
/	\ лярности могут по-
\	завидовать многие
/	\	памятники мировой
I °^е	\	архитектуры. Поче-
1—I '-----му? Мода? Отчасти
да. Я видел туристов, приехавших за
тридевять земель, чтобы, повернув-
шись спиной к погосту, «постучать»
в волейбол... Но только отчасти.
Главное в том, что здесь, на дале-
ком острове среди Онежского озе-
ра, народное искусство в союзе
с заонежской природой, раскрыва-
ет перед человеком все обаяние
подлинной красоты.
Что нового можно сказать
о Кижском погосте? Ведь столько
уже написано о нем и серьезных
научных трудов, и популярных книг.
Но вот в 1976 году прозвучал во-
прос историков Виолы и Бориса Гу-
щиных: «Когда построены Кижи?»
Усомнившись в достоверности об-
щепризнанной датировки сооруже-
ний погоста, исследователи на осно-
вании документов выдвинули свою,
внешне вполне правдоподобную,
версию!. Ну что же, сомнения во
имя будущих знаний, бесспорно,
1 В. Гущина, Б. Гущин. Когда по-
строены Кижи? — «Север», 1976, N2 10,
с. 105—107.
полезны, но при условии, что они
распространяются как на старые,
так и на новые гипотезы. Попро-
буем под этим углом зрения рас-
смотреть все, что нам известно
о Кижах.
Начнем с первых эмоциональных
впечатлений, которые наиболее
полно отразились в поэзии. Листая
стихи (а их Кижам посвящено нема-
ло), мы узнаем, что
Стоит стародавняя церковь
Там, где северный остров Кижи,
Словно рук чудотворных оценка,
Словно песня бунтарской души.
(Анатолий Левушкин. «Кижи»)
Коль помянуть кого хотим мы не добром,
честим его дела: топорная работа!
Но есть в Кижах собор,
Он срублен топором,
И меркнет перед ним любая позолота.
(Николай Рыленков. «Есть в Кижах собор»)
Язык поэтических образов помо-
гает почувствовать архитектуру
древних памятников. Но этого мало.
Ведь архитектура — единство логи-
ки и красоты, и попытки познать ее
чисто эмоциональным путем обыч-
но обречены на неудачу.
Недостаток знаний в сочетании
с погоней за сенсациями породил
популярную легенду о сооружении
78
Преображенского храма одним
только топором. Эта легенда со
страниц книг перекочевала на кино-
экраны. В фильме «Там за озером
сказка» дикторский текст о соборе,
построенном «без единого гвоздя»,
иллюстрируется чешуйчатыми глав-
ками, лемех которых как раз при-
бит гвоздями, «а монополия топо-
ра» подтверждается кадрами резь-
бы, выполненной с помощью коло-
ворота и долота.
По той же причине повторяется
на разные лады поэтическая леген-
да о мастере Несторе, который,
окончив строительство, бросил то-
пор в Онежское озеро. Эта леген-
да — яркое подтверждение того,
что от частого употребления даже
действительно поэтичная вещь мо-
жет превратиться в банальность.
Впрочем, вопрос о творце Пре-
ображенской церкви не может не
волновать, являясь до сих пор за-
гадкой. Неужели нельзя исправить
величайшую несправедливость исто-
рии и узнать действительное имя
гениального зодчего?
Я рылся в архивах (и до меня
это делали многие), перечитывал
церковные документы (и здесь
у меня тоже были предшественни-
ки), нашел имена «жертвователей
на храм божий», но ни одного теп-
лого слова творцу храма, как будто
и не было его вовсе, а церковь, как
дерево, выросла сама по себе.
Правда, в «Олонецких губерн-
ских ведомостях» за 1892 год сооб-
щалось, что «Петр Первый, путеше-
ствуя из Повенца Онежским озе-
ром, остановился у Кижского остро-
ва, заметил множество срубленного
леса и, узнав о постройке, собствен-
норучно начертал план». Но это
79
предание весьма сомнительно: на
примере церкви в Марциальных
Водах, построенной при участии
Петра Первого, можно судить о яв-
ных симпатиях царя к западноевро-
пейскому искусству и о его вкусах,
очень далеких от исконно русского
и глубокого народного характе-
ра Преображенской церкви в Ки-
жах.
Может быть, все-таки рассмот-
реть легенду о Несторе? В ней, ко-
нечно, нет никаких достоверных све-
дений, но, говорят, дыма без огня
не бывает. Вспоминается, кстати,
что в свое время народное преда-
ние ослепило руками Ивана Грозно-
го творцов Покровского храма1
Барму и Постника, чтобы не смогли
они нигде повторить чудесный мос-
ковский собор. Общее у обеих ле-
генд— образное выражение непов-
торимости и совершенства создания
рук человеческих. Но в предании
о каменном собрате Преображен-
ской церкви есть и реальная осно-
ва— имена зодчих (или зодчего —
Бармы Постника). Может быть,
и Нестор — не выдумка?
Правда, сотрудник музея «Ки-
жи» А. Т. Беляев предположил, что
народное предание заимствовало
для легендарного творца Преобра-
женской церкви имя эпического ге-
роя «Илиады», мудрого и много-
опытного старца Нестора, как бы
подчеркивая, что только человеку,
наделенному всеми этими достоин-
ствами, по плечу строительство див-
ного храма. Поскольку в древней
Руси были известны произведения
Гомера, то предположение А. Т. Бе-
ляева не лишено оснований, и, во
1 Позднее получившего название храма
Василия Блаженного.
всяком случае, вполне правомерно
видеть в имени мастера не конкрет-
ное историческое лицо, а символ,
олицетворяющий коллективное
творчество неведомых плотников-
зодчих. Разумеется, это предполо-
жение нелегко доказать, как, впро-
чем, нелегко и опровергнуть.
А, может быть, дело обстоит
проще и имя для символического
строителя подсказано не древнегре-
ческим эпосом, а созвучием со сло-
вом «мастер» — мастер Нестор? Во
всяком случае, легенда о Несторе
и его топоре довольно широко рас-
пространена на Севере примени-
тельно к разным памятникам, в том
числе к Варваринской церкви в Ян-
домозере, построенной задолго до
Преображенского храма, в середи-
не XVII века.
В разгар раздумий по этому по-
воду ко мне позвонила по телефо-
ну искусствовед Г. И. Мехова — сви-
детель моего несостоявшегося «от-
крытия» курной избы в Сегозерье,
и огорошила вопросом:
— Ты уверен, что Преображен-
ская церковь построена в 1714 году?
__ ?
— Может быть, все же на сто-
летие раньше?
__ ??
— Посмотри-ка в сборнике Об-
щества истории и древностей Рос-
сийских за 1837 год сведения о по-
пе Нестере. Правда, документаль-
ных подтверждений его пребывания
в Карелии нет, но он вполне там
мог побывать: подобных строптив-
цев нередко ссылали в северные
монастыри...
— Гм! Мог побывать,— сарка-
стически заметил я, но документ
все-таки разыскал.
И вот я словно воочию увидел
фрагменты из жизни удивительного
человека — лазутчика, воина, древо-
дела Тверской слободы попа Не-
стера Максимова. В 6117 (1609) го-
ду, когда «вор» (Лжедмитрий)
стоял в Тушине, Нестер ходил с цар-
скими грамотами в Великий Новго-
род, а затем через «смутные города
и воровские таборы» благополучно
вернулся в Москву. Выполнял он
и другие поручения царя, дважды
попадал в плен к литовцам и поля-
кам, подвергался пыткам, был даже
приговорен к смертной казни, но
каждый раз уходил от врагов, а по-
том в Рождественском монастыре
сражался с ними и многих поубивал,
отписав про то воеводе тверскому
Дмитрию Петровичу Пожарскому.
Летом 6137 (в 1629 году) октяб-
ря 15 дня он подал царю Михаилу
Федоровичу челобитную, предло-
жив построить «походный город,
рекомый редкодуб, не великими
деньгами и поход ему будет не мно-
гими подводами, а ратные могут
о нем одерживатися и укрыватися
и прибегать яко к исконному непо-
движному городу».
Царь через бояр повелел Несте-
ру сделать образец передвижной
крепости, а «как он образец дела-
ти начнет, давати ему корм». Но
строптивый поп потребовал у царя
личной аудиенции: «И бил челом
тебе государю, чтобы ты государь
меня пожаловал для такова велико-
го дела, велел перед собою поста-
вить». Далее в челобитной Нестер
сообщил «роспись» потребного для
строительства крепости леса и ука-
зал, что липы и дубы должны на
корню окоряться и, после того как
высохнут, в дело идти.
80
И вновь царь повелел, чтобы Не-
стер принес свой проект (образец)
в Разряд, но древодел вторично не
выполнил волю государя.
На третий раз немного уступил
самодержец — разрешил Нестеру
вручить образец крепости не в Раз-
ряд своим дьякам, а лично ближ-
ним боярам, князьям Романову
и Черкасскому.
Но и в третий раз отказался Не-
стер: «Не видя государевых очей
образец не делать и боярам в том
не верить, а видеть ему бы государ-
ские очи, и о том деле уговорить-
ся самому».
Лопнуло терпение царя — и при-
казал он сослать непокорного попа
в монастырь.
Случилось это лета 7139 (в 1631
году), а уже через год Нестер со-
общил царю о новой идее: «...В Ка-
зани в Преображенском монастыре
будучи в заточении милостивый гос-
подь бог дал мне разуметь, как сде-
лать катки выше стен города Смо-
ленска...». Далее он подробно опи-
сал потребности в лесе для своей
новой затеи.
Сохранилась еще одна челобит-
ная Нестера Максимова от 7142
(1634) года: «Милостивый и правди-
вый государь царь и великий князь
Михайло Федорович всея Руси!
Пожалей меня богомольца своего...
для моей прежней службы и крови,
вели с меня тягость снять, и из за-
ключения от великие скорби и нужи
и зле живот свой не скончать, а же-
нишке моей и детишкам со мною
разлученным... голодною смертью
не помереть».
Описание кончается словами:
«Остальное изорвано и истлело
и о дальнейшей судьбе замечатель-
81
ного попа Нестера ничего не изве-
стно» ’.
После 1634 года Максимов дей-
ствительно мог быть сослан на Се-
вер, но ... мог и не побывать там.
— Так какое же отношение
к кижской легенде имеет эта исто-
рия?— резонно спросит читатель.
— Самое прямое,— отвечу я.—
Это рассказ о душевной силе
и стойкости русского мастера-дре-
водела, способного свершить боль-
шие деяния. И если не Нестер Мак-
симов, то другой, не менее щедро
наделенный природой Нестер, мог
срубить из дерева храм, возможно,
один из тех великих летописных
храмов, высота которых доходила
до 50 метров. И тогда пораженные
рукотворным чудом современники
и потомки могли сделать имя зод-
чего нарицательным и упоминать
его всякий раз, когда небывалые
сооружения, ломая сложившиеся
представления о человеческих воз-
можностях, приближались к завет-
ному совершенству.
А вдруг тверской древодел все-
таки был первым Нестером и Киж-
ский храм — дело его рук? А вдруг...
Но хватит предположений, и пора
обратиться к документам.
В писцовой книге Андрея Пле-
щеева за 1582—1583 годы упомина-
ется «Погост Спассий в Кижах на
Онеге озере. А на погосте церковь
Преображения Спасово, а другая
церковь, Покрова Святии богороди-
цы». Храмы благополучно пережи-
ли «смутное время» начала XVII
1 Документ приведен в книге:
Н. Д. Долинин. Подмосковные полки
(казацкие «таборы») в национально-освобо-
дительном движении 1611—1612 гг., Харь-
ков, 1958, с. 125—130.
столетия, подтверждение чему —
описание их Петром Воейковым
в 1616 году, в котором, в частности,
указано, что Преображенская цер-
ковь имела в то время «верх шат-
ровый». В 1697—1698 годах Киж-
ские церкви сгорели от молнии, а на
следующий год после пожара на
погосте стали строить «церковь но-
вую, теплую, клецки, во имя Покро-
ва Богородицы»,— как гласит запись
в переписной книге, обнаруженной
Гущиными в Центральном государ-
ственном архиве древних актов.
Лишь спустя много лет был основан
главный храм погоста — церковь
Преображения,— освященный в 1714
году.
Таким образом, если и нельзя
полностью исключить возможность
связи тверского древодела с леген-
дарным Нестером, то его полная
непричастность к строительству су-
ществующей двадцатидвухглавой
Преображенской церкви очевидна,
и, следовательно, популярная ле-
генда по этому поводу от начала
до конца —поэтическая метафора.
Но кто же тогда творцы храма?
Одно очевидно: они должны были
обладать, помимо блестящего та-
ланта и высокой профессиональной
культуры, еще огромным практиче-
ским опытом и глубокими знаниями
современной им русской архитек-
туры. Скорее всего, они были людь-
ми уже не молодыми. Но ведь
о предшественнице Преображен-
ской церкви — Покровской церкви
села Анхимово — доподлинно изве-
стно, что «При реке Вытегре цер-
ковь Покрова Богородицы освящена
1708 г., во время преобразователя
России Петра Великого 1-го импе-
ратора...», что строили ее местные
крестьяне — 63 мужика и 12 жен-
щин, а во главе строительства стоя-
ли два старца: Петр Невзоров —
крестьянин деревни Гозино Аневзо-
рова на Дмитровой горе и Буняк —
крестьянин деревни Исаковская
Азеленина на Тагажме реке. Обоим
к моменту окончания строительства
исполнилось по 80 лет \ Не были ли
они творцами и Преображенского
храма в Кижах? Документальных
подтверждений этому нет, но пред-
положение такое вполне правомер-
но. Не может быть случайным не-
сомненное сходство двух онежских
церквей, построенных с интервалом
в шесть лет, при отсутствии прямых
прототипов во всей предшествую-
щей русской архитектуре! Не строи-
лись подобные храмы на Руси
и в последующие годы, что легко
объяснимо с учетом возраста Бу-
няка и Невзорова. Наконец, усовер-
шенствование в более поздней по-
стройке ряда композиционных ре-
шений Покровской церкви наряду
с сохранением мелких деталей
и чисто вкусовых нюансов дополни-
тельно подтверждает правомер-
ность гипотезы: не мог большой
художник, творчески развивая за-
мыслы своего предшественника,
столь скрупулезно копировать его
в мелочах.
Анализ фактических данных —
основа наших представлений, но
когда речь идет о произведениях
большого искусства, такого анализа
недостаточно. Нужно особое чувст-
во сопричастности к творческому
процессу, глубокое понимание его
1 Из надписи на доске, прикрепленной
к иконостасу Покровской церкви (хранит-
ся в Вытегорском краеведческом музее).
82
побудительных мотивов. А когда
рождение прекрасного отделено
от нас столетиями, лишь сила вооб-
ражения способна преодолеть
временной барьер. Поэтому попро-
буем мысленно перенестись в нача-
ло XVIII века.
Вдоль Кижского острова плывут
на лодке два известных во всем За-
онежье плотницких мастера — Бу-
няк и Невзоров. Мы никогда не
узнаем, как выглядели они, какие
страсти кипели в их сердцах, но,
несомненно, их объединяли фанати-
ческая преданность плотницкому
ремеслу и непреодолимое стрем-
ление к совершенству. Возможно,
по-разному складывались их судьбы
и разные ветры носили их по про-
сторам Севера, где многому можно
было поучиться на примере дивных
творений предков. Подручные,
плотники, мастера — нелегок путь
древоделов и не просто найти се-
бя, когда вековые традиции направ-
ляют каждый удар топора. Делать
так, как заведено исстари, как за-
вещали отцы и деды — первая за-
поведь мастера, гарантия от срывов
и неудач. Ох, как тяжело в одиноч-
ку прокладывать свою собственную
тропу в стороне от проторенной до-
роги! И, возможно, так и затеря-
лись бы их следы в чаще обыден-
ности, когда бы судьба на склоне
лет не столкнула Невзорова и Бу-
няка друг с другом. И хоть понача-
лу ершились старики — ведь не
ягнятам же бороться с привычным,
но скоро притерлись и поняли —
теперь им все по плечу!
Коротая зимние вечера при тре-
петном свете лучины, плотники
в неспешных стариковских беседах
сотворили первое в своей жизни чу-
83
до: словно сделали зримыми смут-
ные виденья, не раз омрачавшие
горечью неудовлетворенности ми-
нуты былых успехов. И до чего же
захотелось мастерам отлить свои
мечты в золоте свежестесанных
бревен! Наконец долгожданный
случай представился — подрядили
их срубить церковь на Вытегорском
погосте.
В те годы царь Петр успешно
воевал со шведами. Для многих это
была война как война. Только не
для Буняка и Невзорова. Крепко
запомнили они еще с детства рас-
сказы дедов о временах великой
смуты, когда по Обонежью гуляли
польские и шведские паны. Но те-
перь, говорят, скоро придет конец
супостатам, и уже не будут они гра-
бить и опустошать земли русские.
Грех по такому случаю не сотворить
храм, который бы величием своим
оказался под стать победам русско-
го оружия.
Но, слагая песнь величальную,
за душу берущую, не новые слова
выдумывает певец, а старые, всем
известные, расставляет так, чтобы
звучали они по-новому.
Чем плохи просторные, о двад-
цати стенах храмы северорусские?
А если их восьмерики с четырьмя
прирубами увенчать другими навер-
шиями, хотя бы такими ярусными,
как в церквах на Ишне и Шижнеме,
разве не изменится облик храмо-
вый? Да и прирубы по-разному
крылись на Руси, к примеру, в церк-
ви села Уна — двумя возвышающи-
мися друг над другом бочками.
А как искусно разукрашены кокош-
никами грани восьмерика Никит-
ской церкви Тихвинского посада!
Все лучшее из того, что создал на
Покровская церковь
Вытегорского погоста
Русском Севере хитрый на выдумки
XVII век и чему в годы скитаний не
раз дивились Буняк и Невзоров,
решили они слить воедино. И вот
поднялся над северной рекой Вы-
тегрой доселе невиданный храм.
Да, хороша получилась церковь.
Два разных начала соединились
в ней: устойчивость пирамиды (ведь
устойчива и могуча русская земля!)
и стремительный взлет главок, слов-
но подброшенных вверх силой на-
родного ликования. Все, вроде, пра-
вильно, по задумке сделано. И хва-
лят все, кто ни увидит. Недовольны
только сами мастера: как перья
взъерошенной птицы, растопыри-
лись главки, а центральная — та
словно провалилась вовсе. И зазря
три алтарных прируба сделали —
раздробили они низ храма. Нет, не
о таком сооружении мечтали Буняк
и Невзоров... Исправить бы! Да кто
позволит? Совсем опустились руки
у мастеров, и чем больше хвалили
их, тем горше становилось на душе.
Годы уходят, неужели так и не
удастся воздвигнуть тот единствен-
ный храм, ради которого они жили
на свете?
Но вот пригласили их в Кижский
погост, две церкви которого сгоре-
ли от грома небесного лет десять
назад. Правда, одну из церквей,
теплую Покровскую, и колокольню
вскоре поставили кижане, но на
большее, знать, сил у них не хвати-
ло. Ничего не поделаешь — придет-
ся еще раз взяться за топоры, что-
бы ёрубить новую шатровую краса-
вицу не хуже прежней.
Прибыв в Кижи, посмотрели ма-
стера на пепелище. Представили
мысленно, как поднимется к небу
стройный шатер, и отчетливо поня-
ли, что не будет вязаться он с длин-
ным ровным гребнем острова. Ну,
конечно, здесь прямо просится
здание вроде их Вытегорской церк-
ви, которое как плоть от плоти вы-
растало бы из заонежской земли и
не терялось бы в бескрайних озер-
ных далях среди зеленых букетов
многочисленных островков, кото-
рое, как полновластный хозяин,
подчинило бы своей величавой пре-
лести скромную клетскую церковь
Покрова и колокольню.
Два дня шумел суем (мирская
сходка). Долго убеждали мастера
выборных старост, приехавших
с мандеры (материка) и ближайших
островов.
84
Говорили, что много деревень
в Кижском погосте, и только в спло-
ченности их сила, что об этом все-
гда будет напоминать церковь, если
объединит она воедино множество
главок.
Говорили, что со веек сторон
съезжаются к Кижскому острову
крестьяне, и главный храм потому
должен быть «круглым» — одинако-
во красивым, отколь ни посмот-
ришь.
Говорили, что издревле все мир-
ские дела свои решали кижане
в церкви Преображения, но что ма-
ла была для этого прежняя трапез-
ная, а новая должна быть большой
и просторной.
Говорили, что негоже им забы-
вать о своих предках — мужах нов-
городских, и поэтому крыльцо
церкви должно быть таким, каким
были крыльца во времена Новго-
родского веча, чтобы можно было
с него правдивое слово сказать
народу.
Много чего еще говорили масте-
ра. И хотя упрямы мужики, но по-
слушались их и дали свое согласие
на строительство необычного хра-
ма. Это было вчера. А сегодня
захотелось еще раз убедиться
в своей правоте*— ведь не на год,
не на два, а на века будет строить-
ся церковь. Но нет, все правильно.
Что ж, теперь, перекрестившись,
скорей за дело.
Буняк и Невзоров пристали к бе-
регу. И закипела работа. Но сперва
мастера разбили на земле контуры
будущего храма, а затем насухо
(без раствора) сложили невысокий
каменный фундамент. (В Вытегор-
ской церкви окладной венец был
уложен прямо на землю, а фунда-

ПреоБРАженскАя церковь
Кижского ПОГОСТА
менты были подведены лишь много
лет спустя.)
Из леса, который мужики зара-
нее пригнали плотами с мандеры,
придирчиво выбирали мастера сос-
новые бревна, ровные, малосбежи-
стые, чтобы меньше затекала дож-
девая вода в углы будущего сруба.
А когда начали рубить главный
восьмерик храма, Буняк и Невзоров
сами взялись за топоры — и застру-
илось золото сосновых стружек.
Глядя на них, и остальные плотники
старались вовсю, но разве угонишь-
ся за стариками!
Кто знает, много ли, мало ли
времени утекло — за работой ле-
тит оно, не угонишься! А старость,
85
немощность — вздор! Когда жизнь
всю без остатка в дело вкладыва-
ешь, силы неуемные появляются.
Как в сказке, выросли вокруг
главного восьмерика четыре прямо-
угольных прируба. К восточному из
них пристроили абсиду алтаря. Од-
ну, а не три — учли опыт Вытегор-
ской церкви. Прирубы нужны не
только для простора внутри, но
и для крепости — подперли они
восьмерик с боков. В верх восьме-
рика врубили квадратный ряж, на
который поставили второй, мень-
ший, восьмерик, а на него — третий.
Мастера задумали, чтобы высота
церкви вместе с центральной главой
составила 46 аршин, и для прочно-
сти связали стены изнутри бревна-
ми, идущими в разных направле-
ниях, а снаружи подперли верхние
восьмерики срубами бочек. Глядя
на все это, видавшие виды мужики
только недоуменно разводили ру-
ками. А церковь, между тем,
росла: с запада к ней примкнула
галерея-трапезная и вынесла на
могучих кронштейнах перед собой
двухстороннее крыльцо, торжест-
венное, как трибуна.
Делая крыльцо, может, приза-
думались мастера на минуту: с юга
на север понижается склон холма
и поэтому без малого на два аршина
северная площадка входа легла
ниже, чем южная. Выровнять зем-
лю, что ли? А зачем? Ведь малый
«беспорядок» не нарушит торжест-
венности входа... Но скорее всего
и не думали вовсе об этом зодчие,
а делали, как по месту получится,
чувствуя, что от такой «вольности»
только выиграет их творение, еще
больше породнится с природой за-
онежской.
Наконец, костяк храма готов,
пора нанизывать на него ярусы
покрытий и главок. Увенчали зод-
чие двухуступчатые прямоугольные
прирубы бочками и поставили на
них по четыре главки двух первых
ярусов. И сделали их, как в Покров-
ской церкви, не одинаковыми,
а второго яруса главки несколько
меньшими, чем первого. Чтобы
и дальше избежать монотонности
и выявить основной восьмерик, над
всеми его гранями водрузили на
бочки восемь главок покрупнее,
чем в двух первых ярусах, а четыре
главки над вторым восьмериком
сделали самыми маленькими, чтобы
по сравнению с ними казалась осо-
бенно большой и торжественной
центральная глава, венчающая весь
храм. Не повторили зодчие ошибки
Вытегорской церкви — вдвинули
главки в вышележащие бочки, что-
бы не топорщились они по сторо-
нам, а центральную поставили на
восьмерик, чтобы она зрительно не
проваливалась и вместе с другими
главками создавала стройную пира-
миду.
Когда все двадцать две главки
и поддерживающие их упругие
бочки покрылись чешуей лемеха,
то совершенно затерялась в их
узорном каскаде геометрическая
схема здания. Даже кижане, видев-
шие рождение этого чуда, с трудом
верили теперь, что земные, обык-
новенные люди могли выдумать
и сотворить такое.
Пожалуй, только Буняк и Невзо-
ров с самого начала отчетливо
представляли себе здание целиком
и, уже закладывая фундаменты, ви-
дели взметнувшиеся вверх главки,
а сооружая сруб и отделяя поме-
86
щение церкви от паутины пересека-
ющихся бревен верхней части зда-
ния, мысленно любовались рос-
писью потолка, выполненной луч-
шими заонежскими иконописцами.
Недаром, чтобы защитить будущую
бесценную роспись от попадания
влаги, зодчие устроили над небом
внутреннюю двускатную кровлю
и от нее наружу вывели водостоки,
да не одни — вдруг прохудятся! —
под ними проложили вторые,
страхующие.
Остались последние штрихи —
резные подзоры, столбики, крыль-
ца, лавки внутри церкви. Но чем
ближе было окончание стройки,
тем придирчивее становились ма-
стера, заставляя плотников по не-
скольку раз переделывать детали.
И вот все готово. В последний
раз окинув церковь взглядом, Бу-
няк и Невзоров поспешно направи-
лись к лодке и поплыли к югу, что-
бы проверить, как выглядит цер-
ковь издалека, когда расстояние
затушевывает отдельные детали
и воспринимается только силуэт.
На остров они вернулись, когда
уже окончился длинный летний день.
Задремало неугомонное Онего.
Задремала и церковь, устав восхи-
щать толпы собравшихся отовсюду
людей сменой своих разноцветных
нарядов: золотая днем, она красне-
ла на закате, а сейчас надела свое
ночное серебристое платье. Все
спит. Только старые мастера смот-
рят и смотрят на свое детище, без
конца любуются им, как малые де-
ти. Они счастливы? Кто их знает —
как-то стало вдруг непривычно
пусто и спокойно на душе. Может
быть, еще что-нибудь сделать? Нет.
Кажется, наконец все. Теперь мож-
но и умереть спокойно. Что будет
на небе, в раю, еще неизвестно,
а на земле наверняка останется
о них добрая память.
Это было около 1714 года.
С тех пор прошли века, но Преоб-
раженская церковь долго остава-
лась неразрешимой загадкой. Да-
же такой знаток архитектуры, как
академик Даль, находил в ней
«сходство с индийскими зданиями».
Тем более, многие зарубежные ис-
следователи охотно объясняли ее
87
возникновение иноземными влия-
ниями. И все забыли о русских ма-
стерах, которые силой своего гения
сумели собрать воедино приемы
и детали, выработанные русским
деревянным зодчеством, и отлить
из них сказочные формы Преобра-
женского храма.
Но поражает не только необыч-
ность памятника. Не менее удиви-
тельна инженерная мудрость плот-
ников-зодчих, сумевших, по словам
С. Н. Горшина, найти подлинный
«элексир долголетия» — глубоко
продуманную систему защиты по-
стройки от извечного врага древе-
сины— тления. Естественная сушил-
ка — подклеть храма; идеальная
вентиляция — вертикальные воз-
душные потоки, возникающие в со-
оружении благодаря хорошему
проветриванию нижних и верхних
его частей и препятствующие появ-
лению гнили; и, наконец, совершен-
ная система водозащиты, в кото-
рую включались не только конст-
руктивные, но и, казалось бы, чисто
декоративные элементы,— все слу-
жило цели удлинить жизнь замеча-
тельного храма и помочь его архи-
тектуре разговаривать своим, од-
ной ей присущим языком со многи-
ми поколениями людей. И все, кто
не был духовно глух, остро воспри-
нимали этот язык, постигая образ-
ный строй сооружения в единстве
впечатлений при взгляде на него
снаружи и изнутри.
Помню, когда мы впервые во-
шли в трапезную Преображенской
церкви, скупо освещенную неболь-
шими окнами, с широкими лавками
вдоль стен, то сполна ощутили
единство внутренней и внешней
архитектуры. И даже, обмениваясь
впечатлениями, невольно перешли
на шепот, словно боясь вспугнуть
витавший здесь дух старины.
Но вот мы раскрыли двуствор-
чатые двери в церковь, и навстречу
нам хлынуло мерцание позолочен-
ного резного иконостаса. Мы даже
сразу не поняли—хорош он или
плох, а только смутно почувствова-
ли какое-то несоответствие между
его роскошью и простотой осталь-
ного интерьера.
Всего четверть объема здания
отведено церковным помещениям,
а все остальное сделано во имя
величия наружного облика храма,
который выглядит торжественным
монументом — народным памятни-
ком побед России в Северной вой-
не. Эта мысль отразилась и в архи-
тектурном убранстье: необычайно
богатому наряду фасадов противо-
поставлена сдержанная простота
интерьеров. И только иконостас
нарушал эту закономерность. Пер-
воначально он был тябловым,
и лишь позднее, при «поновлении»
церкви, заменен резным, сохранив-
шимся до наших дней.
Вспоминая виденные ранее ин-
терьеры церквей и часовен, я мыс-
ленно представил себе торжествен-
ный и вместе с тем строгий иконо-
стас, расчерченный четкими орна-
ментальными полосами расписных
досок — тяблин, на которых уста-
новлены иконы, гармоничные по
цвету и, на первый взгляд, очень
похожие друг на друга, но в дейст-
вительности разнообразные, отра-
жающие в позах стилизованных
фигур, их жестах, в системе чередо-
вания цветовых пятен тончайшие
нюансы мыслей и настроений. Впро-
чем, понимание символического
88
языка древнерусской живописи при-
ходит не сразу. Во всяком случае,
лично меня иконы долгое время
интересовали только как элементы
декоративного убранства интерье-
ра, которые благодаря своему плос-
костному характеру и отсутствию
перспективных построений не раз-
рушали стену иллюзией несущест-
вующих пространств, а органически
сливались с нею.
Над помещением церкви рас-
пласталось «небо» — потолок в ви-
де пологой усеченной пирамиды.
Его ребра подчеркнуты расписными
тяблами, растительный орнамент
которых оконтурен четкой темной
линией и окрашен яркими краска-
ми. В центре неба тябла упираются
в круг, украшенный узором причуд-
ливой вязи. Пространство между
тяблами зашито досками — роспись
неба не дошла до нас. А прежде
в центральном круге размещалось
изображение новозаветной Троицы.
Вокруг группировались клинообраз-
ные иконы с изображением анге-
лов. Они были по-настоящему мо-
нументальны и достигали восьми-
метровой высоты. Углы занимали
иконы с фигурами евангелистов.
Легко представить себе, как строго
и торжественно выглядел интерь-
ер, украшенный тябловым иконо-
стасом и небом.
Хотя и нарушающий стилистиче-
ское единство храма существующий
иконостас сам по себе достаточно
примечателен. Он очень сложен
и живописен как по своей общей
форме, изогнутой в центре, с крыль-
ями, заходящими в боковые приру-
бы, так и в деталях — колоннах,
обвитых вьющимися виноградными
лозами с искусно выполненными
89
листьями и стеблями, кружевах цар-
ских врат, резных фризах, крон-
штейнах, филенках. Иконостасу при-
дана такая форма, что он всегда
освещен по-разному, а сложная
резьба делает еще более причуд-
ливой игру светотени.
Иконостас состоит из четырех
ярусов икон, разделенных орнамен-
тальными фризами. Нижний ряд
называется «местным». Здесь нахо-
дятся наиболее почитаемые в За-
онежье иконы. Второй ряд —
«праздничный» — посвящен церков-
ным праздникам, третий — «деисус-
ный» — святым, поклоняющимся
Христу, четвертый — «пророче-
ский» — богоматери и пророкам.
Некоторые иконы — ровесники Пре-
ображенской церкви, другие — бо-
лее новые, вероятно, современники
иконостаса, а храмовая икона —
Преображения — старше самой
церкви. Возможно, она была спасе-
на при пожаре шатровой предшест-
венницы Преображенского храма.
Сравнивая иконы, написанные
в разные времена, можно просле-
дить, как меняется их характер. На
иконе Преображения святые пока-
заны более примитивно, в застыв-
ших позах. Эта икона, написанная
по-видимому, в XVII веке, сохраня-
ет многие черты, присущие искус-
ству предшествующего столетия.
В более поздних иконах, XVIII века,
уже чувствуется стремление к реа-
лизму, пристрастие к бытовым сце-
нам, особенно часто встречающим-
ся на «клеймах» — мелких изобра-
жениях, расположенных вокруг ос-
новной иконы.
Трудно давать сравнительные
оценки разным этапам развития
искусства. Процесс усовершенство-
вания сопровождался неизбежной
потерей отдельных достижений
прошлого. Рост мастерства народ-
ных художников, их умения изоб-
ражать живых людей, со знанием
дела описывать быт односельчан —
все это, безусловно, прогрессив-
но и, раздвигая рамки религиозной
тематики, предает изображениям
светский характер. Но вместе с тем
утрачиваются непосредственность,
подкупающая искренность и лако-
низм примитивного искусства про-
шлого и, пожалуй, ослабевает вы-
разительность икон: основная идея
теряется в множестве побочных
деталей.
Между деревянным зодчеством
и древнерусской живописью много
общего. Прежде всего это объяс-
няется тем, что иконы как составная
часть интерьера, помимо своих спе-
цифических законов, подчинялись
более широким законам архитек-
турного развития, обусловившим
согласованность отдельных изобра-
жений, их декоративность, ритмич-
ность, соподчиненность архитектур-
ной идее. Есть и другая причина;
народные зодчие и живописцы, по-
стоянно общаясь с природой Каре-
лии, неизбежно должны были про-
никнуться ее духом — сдержан-
ностью, лиризмом, строгостью. И не
удивительно, что эти качества при-
сущи их произведениям.
В России трудилось немало за-
мечательных профессиональных
архитекторов, снискавших всемир-
ную известность, но далеко не все
из них смогли преодолеть соблазн
перелицевать искусство прошлого
в соответствии со своими вкусами
и убеждениями. Тем большего ува-
жения заслуживает художественный
такт безымянных народных зодчих,
умевших, несмотря на непрерыв-
ную смену вкусов и взглядов на
архитектуру, органически вливать
свои постройки в существующие
ансамбли, подчиняя их единому
архитектурному замысл>.
Хорошей иллюстрацией к ска-
занному может служить Кижский
ансамбль. Спустя полвека после
освящения Преображенской церкви
в 1764 году была освящена сущест-
вующая ныне церковь Покрова.
К этому времени в культовой архи-
тектуре Севера наметился стили-
стический перелом, и в планировке
храма отразились новые требова-
ния: все помещения — сени, трапез-
ная, собственно церковь и алтарь —
вписывались в вытянутый прямо-
угольник со срезанными углами
алтаря, образуя единую сквозную
анфиладу. Трапезная потеряла
свою мирскую самостоятельность,
а алтарь, наоборот, стал более раз-
витым и просторным.
Есть в церкви странное, на пер-
вый взгляд, несоответствие между
ее срубом и завершением: массив-
ный четверик, переходящий в вось-
мерик, способный нести богатыр-
ский шатер, увенчан легкой коро-
ной девятиглавия. Но такое впечат-
ление возникает, если рассматри-
вать церковь изолированно. А если
взглянуть шире, то нетрудно по-
нять, что это кажущееся несоответ-
ствие вызвано стремлением усилить
единство ансамбля: девять главок
Покровской церкви, поднятые на
собственные восьмерики, как эхо
подхватывают мелодию двадцати
двух глав церкви Преображения.
Так народный мастер пошел на за-
ведомое ослабление художествен-
90
ной выразительности своего детища
во имя решения более важной за-
дачи— сохранения целостности все-
го ансамбля. Не случайно и сходст-
во крылец обеих церквей, но
в крыльце Покровской церкви нет
симметрии, и его единственная ле-
стница обращена в сторону главно-
го храма.
Зодчий стремился не только
подчинить новую церковь храму
Преображения, но и обогатить
ансамбль, внести в него новые чер-
ты. И с этой задачей он справился
прекрасно: Покровская церковь
противопоставила центричной двад-
цатидвухглавой пирамиде свой
вытянутый объем, напоминающий
корабль с капитанским мостиком —
башней под шапкой главок.
Упругие линии повалов четвери-
ка и восьмерика, великолепно нари-
сованные главки, алтарная бочка,
крыльцо, столбы которого украше-
ны резьбой — сочетанием сочных
криволинейных деталей, напомина-
ющих кувшины, и мелкой ритмич-
ной порезки—все это выполнено
с большим вкусом, во всем чувст-
вуется рука талантливого мастера.
Но далеко не все так ясно, как
представляется на первый взгляд.
Один из исследователей Покров-
ской церкви, Л. М. Лисенко, обнару-
жив в ее восьмерике ряд элемен-
тов шатрового покрытия, пришел
к выводу, что первоначально цер-
ковь была увенчана шатром, кото-
рый позднее заменили девятигла-
вием. По предположению Л. М. Ли-
сенко, это могло произойти только
в промежуток времени с 1764 по
1785 годы, поскольку именно
в 1785 году храм был изображен на
известной гравюре Р. Зотова в сво-
91
ем современном виде Но столь
значительная реконструкция дейст-
вующей церкви неизбежно должна
была вызвать ее переосвящение,
что не могло не отразиться в цер-
ковных документах того времени.
Иную гипотезу выдвинули Гущи-
ны, обнаружившие документ о стро-
ительстве в конце XVII века на Киж-
ском погосте теплой клетской церк-
ви Покрова. Срубленная сразу же
после пожара она, по их мнению,
сохранилась до наших дней, пре-
терпев несколько реконструкций:
еще в процессе строительства, на
рубеже XVII—XVIII веков, из клет-
ской была переделана в шатровую,
а в 1764 году шатровое венчание
сменилось девятиглавием. Право-
мерность отождествления древней
постройки с существующим храмом
Гущины подтверждали свидетель-
ством профессора С. Н. Горшина
о том, что в Покровской церкви
есть бревна — ровесники Преобра-
женской, и указанием в переписной
книге о наличии в строящейся клет-
ской церкви «придела во имя Ни-
колая Чудотворца», аналогичного
Никольскому приделу (разобранно-
му в 1865 году «за ветхостью»),
в ныне существующей Покровской
церкви * 2.
Что же, все это было бы воз-
можно, если бы не ряд «но».
И прежде всего — как удалось со-
храниться Покровской церкви луч-
ше ее, якобы, более молодой сест-
ры? Ведь срок службы отаплива-
‘Лисенко Л. М. О реконструкции
Покровской церкви в Кижах.— В сб.: «Ар-
хитектурное наследство», № 20, 1972.
2 Гу щи н а В., Гущин Б. Когда по-
строены Кижи.— «Север», 1976, № 10,
с. 105—107.
емых построек значительно короче,
чем неотапливаемых, тем более,
что Покровская церковь подверга-
лась губительным переделкам,
включая внутреннюю штукатурку,
затруднявшую «дыхание» сруба.
Кроме того, система пропорци-
онального построения клетских
церквей иная, чем башенных шат-
ровых, и потому в данном случае
изменение замысла мастеров в хо-
де строительства маловероятно.
Что касается возможности позд-
нейшей реконструкции, то, как по-
казывают известные примеры над-
строек клетских церквей в Челму-
жах и Ушково, при этом неизбежно
возникали противоречия между
объемным и планировочным реше-
нием храмов, отсутствующие в По-
кровской церкви.
Наконец, наличие в срубе ста-
рых венцов решительно ничего не
доказывает, поскольку при стро-
ительстве нового храма вполне
могли использоваться отдельные
хорошо сохранившиеся бревна из
старой, раскатанной церкви. Не слу-
чайно С. Н. Горшин, подтвердивший
древность некоторых венцов, сам
не соотнес их возраст с возрастом
церкви и в 1977 году в статье
«И тлена убежит...» придерживался
общепризнанной датировки памят-
ников Кижского погоста. Точно так
же зафиксированный в обеих по-
стройках Никольский придел вполне
мог отразить преемственность меж-
ду новой церковью и ее предшест-
венницей. Следует отметить, что не
подтвердило предположения Гу-
щиных и дополнительное натурное
обследование Покровской церкви,
произведенное в 1976 году архи-
тектором В. А. Крохиным.
Но это не все. Композиционный
анализ памятника исключает пред-
положение о его строительстве
в период расцвета деревянного
зодчества XVII — первой половины
XVIII веков: равноширокость плана
и анфиладная компоновка помеще-
ний характерны либо для предыду-
щего, либо для последующего (пос-
ле середины XVIII века) эволюцион-
ных этапов, когда функциональная
значимость и, соответственно ком-
позиционная обособленность тра-
пезных (притворов), заметно снижа-
лись. Тем более, что отсутствие
в период с 1699 по 1714 год на
Кижском погосте других культовых
построек закономерно возлагало
на Покровскую церковь функции
общественного центра, предпола-
гающие наличие у нее развитой
трапезной.
Таким образом, уже успевшая
снискать популярность гипотеза
Гущиных не имеет веских основа-
ний, и об этом нужно заявить не-
двусмысленно, чтобы не породить
новый миф о Кижском погосте — их
и так уже предостаточно!
С учетом всего изложенного,
наиболее правомерным нам кажет-
ся следующее предположение:
клетская церковь Покрова около
1764 года была раскатана и заме-
нена ныне существующим храмом,
который действительно вначале был
шатровым (что, помимо находки
Л. М. Лисенко, подтверждается
пропорциональным построением
храмового столпа), но сразу же
после постройки, еще до освяще-
ния, подвергся переделке. Мотивы
реконструкции очевидны: стремле-
ние сохранить композиционную це-
лостность ансамбля.
92
Минуло еще 110 лет. Пришло
в упадок культовое деревянное
зодчество Севера. И как раз в это
время, по сообщению церковной
метрики за 1887 год, обветшала
шатровая колокольня. Хотели было
ее подремонтировать и поставить
новый шатер, но «нельзя было
утвердить шатра на прежний вось-
мерик, и потребовалась вырубка
восьмерки новой». Впрочем, даже
со строительством такого позднего
и относительно простого сооруже-
ния далеко не все выяснено до
конца. Во всяком случае, по доку-
ментам, проанализированным Гущи-
ными, колокольня была построена
в 1862 году, вместо ее древней
предшественницы, изображенной
на гравюре Р. Зотова,— традицион-
ного для Севера высокого восьме-
рика с шатровым навершием, уста-
новленного на низком четверике.
Гравюра, а также следы в трапезной
Преображенской церкви (и прежде
всего двери, в настоящее время
ведущие «в никуда») свидетельст-
вуют о том, что Кижский погост
не избежал модной для второй по-
ловины XVIII века тенденции —
объединения колоколен с основны-
ми культовыми постройками: пере-
ходная галерея соединяла тогда
древнюю колокольню с главным
храмом.
Почему так быстро обветшала
построенная в 60-х годах XIX века
колокольня? По предположению
Гущиных, дело тут не в физиче-
ском, а в «моральном» старении —
сработало постановление Синода
о запрещении возводить культовые
постройки «не по правилам архи-
тектуры». Но как бы там ни было,
а в 1874 году составили проект, ко-
Разръз И ПЛАН
КОЛОКОЛЬНИ
93
торый чин по чину утвердило стро-
ительное отделение Олонецкого
губернского правления. И среди
безымянных строителей Кижского
ансамбля появился плотник, имя ко-
торого сохранила история. Это под-
рядившийся срубить колокольню
крестьянин Повенецкого уезда Сы-
сой Осипов Петрухин.
Что хорошего можно ожидать
от упаднической архитектуры конца
XIX столетия? И в самом деле,
в подражание городским каменным
домам, проект колокольни пред-
усматривал обшивку, раскреповку
углов четверика пилястрами, ароч-
ные окна и двери. Но странно,
несмотря на чуждые деревянному
зодчеству детали, колокольня уди-
вительно гармонично влилась в Киж-
ский ансамбль: Преображенская
церковь властно выдвинула свои
требования, и ее голос был услы-
шан даже людьми, казалось, окон-
чательно потерявшими связь с пре-
красным народным искусством
прошлого.
Схема колокольни традиционна:
четверик основания поддерживает
восьмерик, а тот, в свою очередь,—
звонницу, ограниченную столбами
с балюстрадой и увенчанную вели-
чественным шатром с главкой.
Удивляет чрезмерно грузный чет-
верик, составляющий две трети
общей высоты сруба. Но стоит
взглянуть на весь ансамбль, как
становится ясной логика такого
решения: основание колокольни
своей высотой соответствует пря-
моугольным прирубам Преобра-
женского храма и четверику церк-
ви Покрова, что еще раз подчерки-
вает неразрывное единство трех
зданий.
И вместе с тем тонкая верти-
каль колокольни придает ансамблю
новое звучание. Даже трудно пред-
ставить себе Кижский погост без
одного из трех его сооружений.
В настоящее время вокруг по-
госта протянулась рубленая дере-
вянная ограда, построенная в 60-е
годы нашего века.
Аналогами для самой ограды
и главных ворот послужили соору-
жения Водлозерско-Ильинского по-
госта, а для северных и восточных
94
ворот—Почезерского погоста Ар-
хангельской области. Применение
косвенных аналогов вызвано отсут-
ствием достоверных данных о пер-
воначальном ограждении Кижского
погоста, кроме гравюры Р. Зотова,
не отличающейся документальной
точностью.
За свою длинную жизнь Кижский
погост претерпел значительные из-
менения. В XIX веке Преображен-
ская и Покровская церкви были
обшиты, последняя даже изнутри
оштукатурена. Утрачено много де-
талей. Интересный тябловый иконо-
стас церкви Покрова заменен но-
вым, в эклектическом стиле конца
XIX века.
В 1946 году Совет Министров
республики специальным постанов-
лением наметил меры охраны
и восстановления памятников Каре-
лии, и прежде всего Кижского по-
госта. Здания укрепили, заменили
сгнившие венцы, удалили обшивку
и другие позднейшие наслоения,
восстановили утраченные детали.
В 1975—1976 годах произвели хими-
ческую консервацию Покровской
церкви, разрабатывается проект
инженерного укрепления церкви
Преображения.
Когда смотришь на Кижи с теп-
лохода, видишь, как погост посте-
пенно вырастает и меняет свои
очертания. В зависимости от угла
зрения контуры отдельных памят-
ников по-разному накладываются
друг на друга, сливаясь в причудли-
вые силуэты, и не устаешь удив-
ляться многообразию открываю-
щихся перспектив: памятники попе-
ременно берут на себя роль компо-
зиционных центров ансамбля. Это
бесконечное разнообразие никогда
95
не наскучит. Кижи можно посещать
без конца, каждый раз находя для
себя что-то новое и интересное.
И все-таки тот, кто видел Кижи
только днем, залитые лобовым
солнечным светом, тот видел дале-
ко не все. Совсем иначе восприни-
маются они в объятиях летнего ве-
чера, когда, освещенные косыми
лучами солнца, теряют жесткость
очертаний и языком меняющихся
красок как бы начинают взволно-
ванный рассказ о себе. Увлекаясь
все больше и больше, они под ко-
нец вспыхивают закатным багрян-
цем и на мгновение умолкают пе-
ред тем, как, погрузившись в дым-
ку белой ночи, уже не яркими крас-
ками, а мягкими нюансами и оттен-
ками цвета продолжить тихий, за-
душевный разговор.
И даже в пасмурные дни не уны-
нием и скукой веет от древних
церквей, а приятной и тихой
грустью, полной подлинного лириз-
ма.
А зимние Кижи! Помню, однаж-
ды метель бросала в нас пригорш-
нями снег и сердито выла, как
злой дух, оберегающий свои сокро-
вища— заботливо укутанную снеж-
ной пеленой громаду погоста. А по-
том, когда ветер стих и выглянуло
солнце, в снежном блеске силуэты
Кижского ансамбля предстали пе-
ред нами подобно богатырям, вос-
петым в былинах Заонежья. И пусть
из дерева их тела, но они сумели
победить время и непогоду и наяву
воплотить чудесные вымыслы ска-
зок. Они рассказали о могуществе
человека, жизнь которого, мимолет-
ная, как вспышка, способна зажечь
огромный костер вечной красоты.
кижское
ОЖЕРЕЛЬЕ
----1 j— j огда я стал записы-
Vf / вать свои воспоми-
/ нания о памятниках,
\ окружающих Киж-
\ ский погост, я никак
У Г/\1 I не мог избавиться от
—-J—* навязчивого обра-
за— злополучный топор Нестора,
выброшенный в Онежское озеро,
так и вертелся перед глазами.
И хотя я сам ратовал против чрез-
мерного повторения народной ле-
генды, но теперь не мог отказаться
от готового символа. Я представил
себе, что круги, разбежавшиеся от
топора по глади озера, выплеснули
на берега часовни, окружившие
древний ансамбль.
В самом деле, чем иным, как
не художественным воздействием
Кижского погоста, можно объяснить
возникновение в окрестных дерев-
нях таких изумительных построек?
Эти часовни в Корбе, Воробьях, Ва-
сильево, Волкострове, Подъельни-
ках и церковь в Сенной Губе — не
только отблески Кижского фейер-
верка, но и ожерелье из самоцве-
тов, придающее Кижам дополни-
тельный блеск. Ведь при всем со-
вершенстве ансамбля зона его ком-
позиционного влияния ограничена
возможностями зрительного вос-
приятия, а часовни раздвигают гра-
ницы зоны, включая в нее обшир-
ный район кижских шхер с много-
численными островами и прилегаю-
щим побережьем Заонежского
полуострова.
Но свой рассказ я начну не
с ожерелья, а с прелюдии к нему —
Георгиевской часовни в Устьян-
доме.
Однажды, в марте, мы шли на
лыжах по озеру. Ни дороги, ни
лыжни, и лишь один ориентир впе-
реди — темное пятно гигантских
елей. Но вот наш путь преградил
лесистый островок. Вероятно, ветер
согнал сюда снег со всего озера,
и нам пришлось, утопая по пояс
в сугробах, форсировать неожидан-
ное препятствие. А когда островок
остался позади, мы увидели, что
темневшие впереди остроконечные
вершины не все принадлежат де-
ревьям: среди елей, как равный
среди равных, гордо возвышается
шатер часовни. Впрочем, для меня
это не было неожиданностью:
я уже бывал в Устьяндоме, правда,
летом. Но на этот раз природа,
словно стараясь затмить мои лет-
ние впечатления, не скупилась на
краски.
Серебристая плоскость озера,
отороченная по краю желтым вор-
сом камыша, упиралась в синий
98
склон затененного берега, а даль-
ше, в ореоле солнечных лучей,
пробившихся сквозь тяжелые лило-
вые тучи, темнели силуэты близне-
цов, елей и часовни, да поблескива-
ла искорками инея паутина веток
исполинской березы. Покосившиеся
кресты старинного кладбища кое-
где одиноко торчали из сугробов
и вносили грустные нотки в радост-
ное настроение, рожденное блес-
ком зимнего дня.
Во время моего предыдущего
посещения Устьяндомы часовня бы-
ла скрыта панцирем вертикальной
обшивки и покрашена суриком. Те-
перь же ее реставрировали, и бре-
венчатые стены с изящными изгиба-
ми повалов даже с теневой сторо-
ны светились мягкими рефлексами,
а озаренные солнцем казались жи-
выми от чередования света и соб-
ственных теней на венцах, причуд-
ливых изломов падающих теней,
солнечных бликов и подсветки
снега.
Георгиевская часовня — итог
длительного развития. Вначале,
в середине XVIII века, на берегу
Малого Онего была срублена клет-
ская постройка, состоявшая из сру-
ба собственно часовни и более
низких сеней. Затем, на рубеже
XVIII и XIX столетий, сени были
надстроены под общий конек
с главным помещением, и, наконец,
композицию здания завершила
сблокированная с постройкой коло-
кольня.
Последовательная цепь реконст-
рукций типична для многих ровес-
ниц Георгиевской часовни, но ха-
рактер сопряжения объемов и об-
лик сооружения в целом — ярки
и необычны. Причем, эта необыч-
ность порождена не капризом
строителей, а логикой компози-
ции— учетом условий восприятия
относительно небольшой постройки
на фоне озерных далей. Отсюда
и укрупненный масштаб членений
и обострение контрастных соотно-
шений как между сблокированными
объемами — вертикалью колоколь-
ни и горизонтальностью основного
сруба, так и внутри объемов меж-
ду их частями — очень низким чет-
вериком основания колокольни
и высоким восьмериком под широ-
кополой шляпой шатра. Отсюда
и четкие геометрические характе-
ристики форм — параллелепипеда,
восьмигранника, пирамиды и их
исключающее дробность сопряже-
ние, при котором колокольня внизу
монолитно сливается со срубом ча-
99
совни, продолжая своими боковы-
ми гранями его стены, а вверху,
выше основания крыши, переходит
в правильный восьмерик.
В заключение хочется резюми-
ровать свои впечатления от памят-
ника. Больше всего в Георгиевской
часовне поражает ее сходство
с окружающими елями. И невольно
спрашиваешь себя, срублена ли
часовня в подражание елям или они
заимствовали у нее свою строй-
ность?.
О Никольской церкви в Сенной
Губе не найти упоминаний в книгах:
причислив сооружение 1810 года
к разряду «упаднических», исследо-
ватели надолго потеряли к нему
интерес. Да и к деревянному зод-
честву церковь не имеет прямого
отношения — основная часть здания
выполнена из кирпича, а деревян-
ное навершие храма по форме
имитирует каменный купол. Но по-
чему-то любители старины-непро-
фессионалы неизменно восхищают-
ся живописным объемом церкви.
Да и профессионалы, стоит им хотя
бы на минуту выпустить свои ощу-
щения из-под контроля хорошо на-
тренированного «вкуса», испыты-
вают невольное волнение при
взгляде на храм, точно и убеди-
тельно поставленный на скалистом
берегу озера, привлекающий вни-
мание грубоватой характерностью
пластики и силуэта (острота кото-
рых основана на сопоставлении
грузного многоглавого купола
и тонкой шатровой колокольни)
и необычной для Заонежья свето-
вой гаммой, сочетающей серебро
старой древесины с красноватой
жестью покрытия и белизной ошту-
катуренных стен*
Но, при всей противоречивости
эстетических оценок Никольской
церкви, главное бесспорно: она,
подобно эху, которое, несмотря на
искажения, создает у путника пред-
ставление о звучащей вдалеке ме-
лодии, подготовляет человека
к встрече с Кижским погостом.
Однажды мы с друзьями шли
напрямик по Клименецкому остро-
ву, продолжая затянувшийся спор.
Возможно, для познания истины
споры пригодны, но вот ориентиро-
ваться в лесу они не помогают.
И действительно, скоро мы поняли,
что перепутали страны света. В до-
вершение всего на остров опустил-
ся густой туман, а когда к его мути
присоединился сумрак осенней
ночи, мы решили, что, пожалуй,
благоразумнее переждать до утра.
Примостившись под кустом и на-
крывшись втроем одной плащ-па-
латкой, мы всю ночь страстно
убеждали друг друга в прелестях
романтики. Но под утро все-таки
заснули. Разбудил нас гудок паро-
хода, ощупью пробиравшегося по
узкому фарватеру. Буквально в де-
сяти шагах сквозь поредевший ту-
ман проступали расплывчатые си-
луэты домов деревни Корба. Поду-
мать только, мы ночевали у самой
деревни! Мигом исчезли остатки
дремоты, и мы уже собрались на-
правиться к домам, как вдруг под
лучами солнца туман начал съежи-
ваться, оседать, и его толщу про-
ткнула маленькая железная главка.
Вслед за ней из тумана выплыл
стройный шатер и вытащил за
собой звонницу и восьмерик коло-
кольни. А вот и вся часовня. Отрях-
нувшись от последних остатков ту-
мана, она непринужденно и элегант-
100
но встала на мысу, на фоне еловой
рощи.
Хотя в то время часовня еще не
была реставрирована, но даже в ли-
нялой охристой одежде из досок
она производила сильное впечатле-
ние. И все же по-настоящему
я смог оценить ее лишь несколько
лет спустя, когда впервые увидел
после реставрации. Нет, она не под-
ражала елям, а соперничала с ними
скульптурной пластикой и стро-
гостью своих форм, не просто сли-
валась с природой, а обогащала
ее, организовывала вокруг себя.
До тонкостей продумана компо-
зиция памятника — единовременной
постройки второй половины
XVIII века. Главное помещение
и трапезная равны по высоте
и объединены двускатной крышей
в общий объем, с запада к которо-
му примыкает кубический сруб се-
ней, переходящий в низкий восьме-
рик колокольни с упругими повала-
ми и большим выносом полиц.
Звонница — с двойными столбами
(наружные резные, внутренние
гладкие) — увенчана шатром с во-
ротником из красного теса у осно-
вания и чешуйчатой шишкой главки
на конце. Сильные горизонтальные
членения колокольни сдерживают
стремительность ее взлета, как бы
связывая ее в единое целое
с основным срубом. Живописность
здания дополнительно усиливает
примыкающее к нему с юга асим-
метричное крыльцо.
Но стоп! Воспоминания, нарушив
хронологию событий, снова умча-
лись вперед. Придется вернуть их
к первой встрече с Корбовской ча-
совней Знамения богородицы. Ра-
зумеется, тогда, забыв о ночных
неприятностях, мы внимательно
осмотрели часовню снаружи, а по-
том вошли внутрь.
Небольшие оконца скупо осве-
щали помещение, и в полумраке
над головой распростерлось рас-
писное «небо». Это было первое
«небо», увиденное нами в натуре,
потому оно так хорошо запомни-
лось.
Гамма слегка приглушенных то-
нов поразила нас своей жизнерадо-
стностью и декоративностью. В цент-
ральном круге размещалось изоб-
ражение Христа, а между тяблина-
ми — ангелов в разноцветных
одеждах. Интересна трактовка
облаков в виде чередующихся
красных, желтых, зеленых и фиоле-
товых полос. В изображениях анге-
лов противопоставлялись теплые
и холодные цвета, а центральная
икона была выполнена в теплой
гамме: на светло-охристом фоне
вырисовывался Христос, облачен-
ный в красную одежду, с золотым
сиянием вокруг головы.
Наклонные тяблины, подчерки-
вающие грани усеченной пирамиды
«неба», расписаны стилизованным
многоцветным растительным орна-
ментом по белому фону. Но осо-
бенно интересна роспись горизон-
тальных тяблин и центрального кру-
га — сочный и крупный орнамент,
выполненный белой краской по
трехцветному фону (красному, жел-
тому, синему), состоящий из фанта-
стических бутонов, из которых вы-
растают купы округлых стилизован-
ных листьев и крупных цветов.
Цветы как бы выполняют роль
опорных точек орнамента. Расстоя-
ния между ними близки, но не рав-
ны. Чувствуется, что рука мастера
101
уверенно и легко прошла по доске,
а опытный глаз на ходу следил за
общим ритмом изображения. Весь
орнамент написан без разметки
и, при сохранении общего характе-
ра, варьируется с такой богатой
фантазией, что не встретишь двух
одинаковых участков.
Выйдя из часовни, мы еще раз
залюбовались ее внешним видом.
Солнце окончательно расправилось
с туманом, и в его лучах яркая
раскраска звонницы казалась осо-
бенно нарядной. Трехцветные стол-
бы (красные, зеленые и синие),
красные подзоры и свесы полиц
восьмерика придавали часовне
праздничный вид. К сожалению, эта
раскраска не восстановлена при
реставрации памятника.
К северу от Корбы, за зеркалом
озера, я увидел силуэт Кижского
ансамбля, и с тех пор меня не по-
кидало ощущение, что эта удиви-
тельная часовня — увертюра к
торжественной Кижской симфо-
нии.
Напротив часовни, рядом с край-
ним домом деревни Корба, было
еще одно культовое сооружение —
придорожный крест. Он стоял на
деревянной платформе, и четыре
резных столба поддерживали над
ним нарядную двускатную крышу
с причелинами и шеломом. Подоб-
ный крест мы уже встречали в де-
ревне Кургеницы на Клименецком
острове. Вероятно, в прошлом они
были широко распространены в За-
онежье и ставились при въезде
в деревню или на месте какого-
либо события. Чтобы выделить эти
маленькие сооружения, их покры-
вали резьбой и красили в контраст-
ные цвета: красный, зеленый, синий
и белый.
Но вернемся к часовням Киж-
ского ожерелья. Современный
102
облик двух из них, в деревнях Ва-
сильево и Воробьи, сформировался
во второй половине XIX века, и на
первый взгляд они очень похожи:
у обеих шатровые звонницы на низ-
ких восьмеричках поставлены пря-
мо на крыши срубов, объединя-
ющих трапезную и сени. И вместе
с тем в часовнях много различий,
придающих им индивидуальный
облик.
В Успенской часовне в деревне
Васильево главный в композиции —
восточный сруб: он выше трапез-
ной, имеет повалы, увенчан наряд-
ной главкой, поставленной на ма-
леньком восьмерике, и как бы всем
своим видом показывает, что явля-
ется оболочкой для большой худо-
жественной ценности — великолеп-
ного «неба», исключительно благо-
родного и строгого по своей живо-
писи. Западная часть скромнее:
звонница с гладкими, без резьбы,
столбами; вход сделан прямо
в торце сеней.
Часовня Кирика и Улиты в Во-
робьях решена иначе: восточный
сруб ее невысок и увенчан малень-
кой главкой, шейка которой вреза-
ется прямо в шелом крыши, в то
время как звонница выглядит более
нарядно — она украшена резными
столбами, а уступы крыши собст-
венно часовни, трапезной и восьме-
рика основания звонницы зрительно
подчеркивают ее значимость. Вход
с крыльца, поднятый над землей,
расположен сбоку, в южной стене
сеней, что еще больше акценти-
рует внимание на западной части
здания.
Различие памятников в значи-
тельной степени обусловлено спе-
цификой их композиционной роли:
поставленная на холме в окружении
елей часовня Кирика и Улиты явля-
ется активным звеном в системе
зрительных акцентов Кижского
ожерелья, а расположенная в ни-
зине Успенская часовня имеет бо-
лее ограниченную зону восприятия.
Разнятся по своему характеру и са-
ми видовые точки: в первом случае
они преимущественно рассчитаны
на взгляд снизу и потому часовня
имеет относительно высокий под-
клет, подчеркивающий ее значи-
мость, во втором случае преобла-
дают верхние точки зрения—с при-
легающих холмов и, соответственно
с этим, часовня не имеет подклета,
а ее пол лишь немного приподнят
над землей. Отсюда становится
понятным относительное преобла-
дание в облике часовни Кирика
и Улиты колокольни — пространст-
венного акцента, а в Успенской ча-
совне — главного помещения, сим-
волизирующего ее преимуществен-
но узкокультовое назначение.
103
Различна и судьба памятников.
Успенская часовня — древнейшее
из сохранившихся на Кижском
острове сооружений — была сруб-
лена во второй половине XVII века
и первоначально представляла со-
бой характерную для того времени
двухчастную постройку, состоящую
из главного помещения и низкой,
но зато более широкой трапезной.
При реконструкции во второй поло-
вине XIX века разновысокость
сооружений сохранилась, а с запа-
да под одну крышу с трапезной
пристроили сени с колокольней.
Часовня Кирика и Улиты состоит
из двух механически соединенных
срубов, западный из которых —
сени с колокольней — был переве-
зен из другого места в 1885 году
и поставлен впритык к срубу собст-
венно часовни.
Есть в Заонежье памятник, соче-
тающий в себе строгость культовых
построек с декоративным богатст-
вом древнерусских хором. Это
Петропавловская часовня на Волк-
острове. Из многочисленных встреч
с нею мне особенно запомнилась
одна, в погожий зимний день. Ведь
зимняя природа — величайший гра-
фик, который, обобщая окружаю-
щий ландшафт, наиболее эффект-
но «подает» архитектуру.
На берегу меня встретили ча-
совня и береза. Они стояли, как
две красавицы-подруги. Одна —
одетая человеком в сказочное де-
ревянное платье, другая — укутан-
ная серебряной фатой инея. Строй-
ный шатер звонницы купался в сия-
нии неба, сотканного из света и пе-
ристых облаков, а галереи гульбищ,
опоясывающие часовню с севера
и юга, в бликах света и причудли-
вых изломах теней создавали ощу-
щение богатства и великолепия.
Часовня способна вызвать самые
неожиданные ассоциации: одним
она кажется волшебным кораблем,
уплывающим в серебрящуюся даль,
другим — сказочным теремом,
третьим... Впрочем, сравнений мно-
го, столько же, сколько людей, по-
сетивших Волкостров.
Здание часовни очень цельно:
все его части объединены общей
двускатной крышей, из которой на
востоке вырастает уступом сруб
собственно часовни, увенчанный
массивной главкой на восьмиуголь-
ном постаменте, а на западе взды-
мается колокольня с нарядной
звонницей в остроконечном шлеме
шатра. Все детали выполнены с по-
разительным вкусом и мастерст-
вом. Особенно хороши наличники
над окнами, состоящие из крон-
штейнов и поддерживаемых ими
наклонных сливных досок. К торцам
кронштейнов прибит подзор.
Петропавловская часовня — не
единовременное сооружение: око-
ло середины XVIII века была по-
строена маленькая клетская часов-
ня, которая отличалась от многочис-
ленных подобных сооружений га-
лереей-гульбищем. Позднее, в кон-
це столетия, к ней пристроили сени
с колокольней и удлинили гульби-
ще. Древняя постройка задала тон
всему сооружению. Только при вни-
мательном рассмотрении можно
различить старую и новую части.
Чем объяснить такое необычное
богатство объемного решения?
Часовни были главными здания-
ми в деревне. Их ставили в рощах,
и небольшие размеры зданий ком-
пенсировались поддержкой де-
104
ревьев. Петропавловская же часов-
ня, построенная среди деревенских
домов без традиционной еловой
свиты, могла рассчитывать лишь на
собственные силы, чтобы утвердить
свое господство над окружающим
пространством. Отсюда и ее выра-
зительный силуэт, и праздничность
декоративного убранства. Не по-
следнюю роль в выполнении этой
задачи играла раскраска часовни:
балюстрада и низ столбов гульби-
ща были красного цвета, верх стол-
бов— синего. Благодаря яркой рас-
краске детали четко выделялись на
темном фоне бревенчатых стен.
Это цветовое убранство дополня-
лось красными причелинами и мно-
гоцветной звонницей. Я уже не-
сколько раз вскользь сетовал на
игнорирование окраски при рестав-
рации памятников архитектуры. На-
верное, стоит сказать об этом бо-
лее определенно.
Большинство существующих
в Карелии памятников возникло
под воздействием художественных
традиций русского искусства
XVII века, среди которых не по-
следнее место занимает красоч-
ность и многоцветность архитектур-
ного убранства. Цвет — наиболее
надежное средство выделения ар-
хитектурных деталей. Не случайно в
часовнях, которые не в состоянии,
подобно церквам, воздействовать
на зрителя монументальностью
и величием общего объема, а мо-
гут привлекать внимание лишь изя-
ществом форм и выразительностью
деталей, цвет играл столь важную
роль.
Перед тем как проститься
с Петропавловской часовней, под-
нимемся на колокольню. Какой
105
простор! Даже дух захватывает.
Темно-синяя остроконечная тень
часовни, словно стрелка-указатель,
направляет взгляд в сторону сереб-
ристой равнины спящего озера.
Далеко на юге, на гребне Кижского
острова, синеет силуэт погоста,
а дальше за ним озеро незаметно
сливается с небом. На западе — бе-
рег материка, где на фоне сизых
лесов темнеют еловая роща и рос-
сыпь крошечных домиков. Это
Подъельники.
Если часовня в Устьяндоме, как
равная, беседует с обступившими
ее елями, Корбовская часовня
успешно соперничает с деревьями,
а Волкостровская подчиняет себе
окружающую природу, то крошеч-
ная часовенка в Подъельниках пол-
ностью передоверяет еловой рб'ще
роль пространственного акцента.
Помню, в 1960-х годах мы по-
бывали в Кижах с известным аме-
риканским архитектором Луисом
Каном — родоначальником одного
из течений в современной архитек-
туре — структуризма. Неподвижное,
как маска, лицо маститого зодчего,
повидавшего на своем веку и Афин-
ский акрополь, и руины античного
Рима, не изменилось при виде ве-
ликолепия погоста, с которым он
уже был заочно знаком. Но вот мы
приплыли в Подъельники — и про-
изошло чудо: пожилой человек,
как мальчишка, захлопал в ладоши.
И было от чего — часовня препода-
ла нам наглядный урок потрясаю-
щей образности архитектурного
языка, состоящего, казалось бы, из
совсем незамысловатых слов-мета-
фор.
Величие и малость из чисто фи-
зических характеристик перерас-
тают в эстетические категории
лишь тогда, когда наделенные ими
формы, в чем-то подобные друг
другу, сталкиваются в драматиче-
ском противопоставлении. А здесь,
в Подъельниках, гигантские пирами-
ды елей наполнили символическим
смыслом приютившуюся у их под-
ножья пирамидку шатра часовни,
словно вручившей себя попечению
лесных великанов. И, тронутые этой
милой доверчивостью, богатырские
ели заботливо укрыли ее густыми
лапами, защищая от непогоды.
Развивая ту же мысль, народ-
ные мастера учли и ассоциатив-
ность человеческого восприятия —
при трактовке главок часовни в ви-
де грибков-боровичков с малень-
кой шляпкой на толстой ножке,
и закономерность корректировки
людьми новых зрительных впечат-
лений с позиций предшествующего
опыта — нарочито увеличив высоту
ограждения звонницы, при сопо-
ставлении с которым столбики, ша-
тер и все сооружение в целом ста-
ли казаться меньшими, чем они
были на самом деле.
Удивительно, но факт — в
XIX столетии услышали плотники-
зодчие заповедь далекого средне-
вековья и, избегая сухой симмет-
рии, сместили к северу от продоль-
ной оси шестигранную башенку
колокольни, зрительно уравновесив
ее пристройкой входа. Или, может
быть, просто почувствовали они,
что в симметрии отражено господ-
ство человека над природой, а идея
подчиненности и" вписанности
в ландшафт требует иных вырази-
тельных средств? Да и замена в ко-
локольне традиционного восьмери-
ка шестигранником не случайна:
она внесла в композицию динамику
и укрупнила масштабность соору-
жения, позволив избавиться от лиш-
них вертикальных членений.
Поражает еще одна особенность
часовни — ее живописный сруб, ка-
жется, на века сохранил теплоту
человеческих рук, создавших его.
Все в часовенке полно этой необы-
чайной теплоты и человечности —
и трогательная главка на крыше,
и уютная скамейка на южном фаса-
де, и ограда из замшелых сирене-
вых валунов. А выросшая перед
входом трепетная рябинка словно
олицетворяет собой лиризм этого
пленительного сооружения.
Можно преклоняться перед зод-
чим, создавшим простыми средст-
вами столь выразительную по-
стройку. Но если зодчий не один?
Если разные люди формировали
художественный образ часовни, за-
чатый в бесхитростных формах не-
притязательной клетской постройки
около середины XIX века, завер-
шенный в 1865 году путем при-
стройки к основному срубу сеней
с колокольней и возрожденный
после искажений конца XIX столе-
тия усилиями советских реставрато-
ров в 1950-х годах? То в этом слу-
чае целостность часовни вдвойне
достойна преклонения как пример
преемственности в искусстве и глу-
бокого уважения потомками слав-
ных деяний предков.
Часовни в Корбе и Воробьях,
в Васильеве, на Волкострове
и в Подъельниках, такие разные по
своему характеру, объединены
в кижское ожерелье общей
нитью — природой. Все они рожде-
ны землей Заонежской и ей обяза-
ны своей неповторимой красотой.
ЛЕБЕДИНАЯ
ПЕСНЯ
пять неизвестность.
Ничего достоверно-
го. Только догадки...
Кто они? Почему не
подали о себе вести?
Или сами не ведали
о величии своего де-
ла, совершая его так же просто
и естественно, как каждодневную
крестьянскую работу? А может
быть, даже мысль о суетной славе
показалась им кощунственной на
пороге небытия — не естественного
угасания, а мученической смерти,
которую приняли их братья по
борьбе? И хотя кнут палача не кос-
нулся мастеров, а раскаленное же-
лезо не обожгло их лица нестерпи-
мой болью, в душе остались крово-
точащие раны. Давно ли они, живые
и ныне усопшие, опьяненные
радостью боевого единства, навеки
побратались друг с другом? И вот
братьев уже нет. Но память о них
в народе священна! И потому, ког-
да подрядили плотников срубить
церковь Успения в Кондопоге,
решили они превратить храм в па-
мятник своим братьям-великому-
ченикам L
1 Существует хорошо аргументирован-
ное предположение, впервые высказанное
в 1963 г. историком Т. В. Старостиной, что
Успенская церковь была построена в па-
Но и побежденные, они не сми-
рились, не погасили в ханжестве
всепрощения благородную ярость,
клокотавшую в груди. Нет, жертвы
не могут, не должны быть напрас-
ными! Пожар не погас. Под пеплом
остались тлеющие угли. Придет
срок, и они вспыхнут вновь пламе-
нем крестьянской войны. И потому
храм должен звучать не только
реквиемом по погибшим героям, но
и торжественным гимном грядущей
победе.
Скорее всего, ни вслух, ни мыс-
ленно подобных слов не говорили
мужики, вонзая топоры в податли-
вую древесину. Но предельное на-
пряжение душевных сил пробудило
дремавший в них таинственный го-
лос подсознания, который подска-
зал путь к глубинам символической
образности, к высотам пророческо-
го прозрения — путь в настоящее
большое искусство.
Мир знает имена зодчих той
эпохи — Баженова, Казакова, Старо-
ва, но имена мужиков — создателей
церкви Успения, которые как рав-
ные могли бы встать в ряд с ними,
остались тайной. И пусть не дано
мять о погибших участниках Кижского вос-
стания 1769—1771 годов, в котором прини-
мали участие и крестьяне Кондопожской
волости.
108
нам распутать эту загадку и воздать
должное великим народным умель-
цам, мы можем и должны сделать
большее — сохранить на грядущие
века их детище и раскрыть для всех
способных видеть и слышать логику
его красоты.
Когда я впервые увидел цер-
ковь, стоящую на мысу перед
фронтом домов большого села
Кондопога, она показалась мне
очень стройной, скульптурно-пла-
стичной и совсем невысокой. Но
странное дело — по мере прибли-
жения к храму он на глазах увели-
чивался в размерах, и, наконец,
когда я подошел к нему вплотную,
дух захватило от его грандиозной
высоты.
Привыкнув к этому волнующему
ощущению, я стал делать для себя
все новые и новые открытия. Обой-
дя здание вокруг и полюбовавшись
висящими на кронштейнах крыль-
цами с резными столбиками, я вдруг
увидел одно из крылец в другом
ракурсе, и оно показалось мне
взлетающим вверх. А когда я под-
нялся по широким ступеням и ми-
новал сени, то остановился пора-
женный: после яркого солнца об-
ширное помещение трапезной по-
казалось темным, и в этом полусве-
те меня встретили две исполинские
фигуры, поддерживающие потолок
своими могучими руками. Иллюзия
была настолько полной, что я не
сразу понял, что фигуры — это все-
го лишь столбы, а их руки — крон-
штейны. Но, даже поняв прозаиче-
скую правду, я не почувствовал
разочарования — мое внимание при-
влекли детали. Вздувшиеся от на-
пряжения столбы, стянутые в трех
местах резными жгутами, руки-
109
кронштейны, упруго согнувшиеся
под тяжестью потолка,— все это
подчеркивало значительность ле-
жащей на столбах нагрузки.
Из трапезной я вошел в поме-
щение самой церкви и, подняв го-
лову, посмотрел на роспись «неба».
Мой взгляд приковал к себе солнеч-
ный «зайчик». Отраженный зерка-
лом озера, он проник сквозь не-
большое окно и точно лег на центр
потолка. Что это, случайность или
гениальное предвидение безымян-
ных зодчих, рассчитавших этот
световой эффект уже при постанов-
ке здания?
Размышляя над увиденным, я вы-
шел из церкви и, оглянувшись, за-
любовался изящным наличником,
состоящим из сливной доски, опу-
шенной снизу резным подзором
и поддерживаемой кронштейнами.
Чем больше я рассматривал храм,
тем больше находил в нем инте-
ресных деталей. Постепенность рас-
крытия художественного образа —
одна из характерных особенностей
Успенской церкви.
Все в храме традиционно, все
соответствует композиционным
принципам XVII—первой полови-
ны XVIII веков: живописная асим-
метрия боковых фасадов и господ-
ство снаружи храмового столпа,
разноширокий план с компоновкой
помещений по принципу «воронки»,
развитая трапезная, особая роль
которой подчеркнута архитектурно-
декоративными средствами (столбы,
резные скамьи). И, вместе с тем,
при строительстве зодчие смело
отступили от церковных канонов:
в соответствии с постановкой храма
на мысу лестничные марши крылец
направлены на восток, в сторону
деревни, в то время как для культо-
вых зданий характерно устройство
входов с западной стороны. Все это
покажется особенно удивительным,
если учесть, что Успенская церковь
была освящена в 1774 году, то есть
уже на закате северного деревян-
ного зодчества, став таким образом
лебединой песней народной куль-
товой архитектуры.
Со времен Петра Первого
в профессиональной архитектуре
Российской империи насаждались
формы, господствовавшие в стра-
нах Западной Европы, которые
в середине XVIII — начале XIX ве-
ков достигли наивысшего расцвета.
Это произошло в период классициз-
ма, когда все русское искусство
вдохновлялось античными образца-
ми.
Так бывало и раньше, когда
в ходе исторического развития че-
ловечество обращалось к идеалам
античности, далекой поры своего
«детства». При этом оно неизменно
переходило и на архитектурный
язык того времени. Но ведь с го-
дами человечество мужало, накап-
ливало опыт, расширяло техниче-
ские возможности, и потому слова
детства в его устах звучали все бо-
лее наивно. В этом и заключалась
причина противоречивости класси-
цизма, его «ахиллесова пята».
Правда, зодчие русского класси-
цизма создали ряд замечательных
сооружений и ансамблей, ясных
и уравновешенных по своей компо-
зиции, сдержанных в применении
декоративных средств. Но, превра-
тив ордер — основу архитектурных
сооружений древних греков — в не-
кий абсолют, они тем самым огра-
ничили свои творческие возможно-
сти. Ордерные принципы, сформи-
ровавшиеся во времена античности,
с учетом строительных возможно-
стей естественного камня, стали ав-
томатически переноситься на лю-
бые строительные материалы, в том
числе на дерево. А это противоре-
чило самому духу народного дере-
вянного зодчества.
Особенно губительно сказались
новые веяния на культовой архи-
тектуре. Заказчики — духовные вла-
сти— еще со времен патриарха Ни-
110
кона пытались задушить народное
творчество петлей церковных кано-
нов. Теперь поколебать древние
традиции народной архитектуры им
помогли авторитет зодчих с миро-
вым именем и вкусы просвещенной
части общества. Вот почему эпоха,
ознаменовавшаяся значительными
культурными достижениями, сопро-
вождалась упадком народного зод-
чества. Лишь Русский Север благо-
даря своей изоляции еще некото-
рое время оставался верен старине.
Здесь простые мужики как бы всту-
пили в заочный творческий спор
с маститыми архитекторами. И, по-
жалуй, самым убедительным аргу-
ментом в этом споре явилась Кон-
допожская церковь Успения.
Безусловно, строительство столь
значительного храма в Кондопоге
стало возможным благодаря благо-
приятным экономическим предпо-
сылкам: в конце XVIII века село
превратилось в первоначальный
пункт, через который перевозили
тивдийский мрамор для строек Пе-
тербурга и железную руду для ме-
таллургических предприятий Петро-
заводска. Но все же только общим
подъемом самосознания народа
можно объяснить создание такого
демократического по характеру
и совершенного по форме соору-
жения, в котором все говорит о чув-
стве мужицкой гордости и непре-
клонном свободолюбии северных
крестьян.
Какими средствами достигнута
высокая художественная вырази-
тельность церкви Успения?
Прежде всего это высотность —
основная идея сооружения, осуще-
ствленная убедительно и последова-
тельно. Церковь имеет довольно
111
внушительную высоту — 42 метра
(она выше всех сохранившихся рус-
ских деревянных церквей, кроме
церкви в селе Пияла Архангельской
области). Но зодчий счел это недо-
статочным и поставил здание на са-
мую высокую точку пологого бере-
га Чупа-губы Онежского озера. Пол
церкви поднят очень высоко над
землей, и благодаря высоким сте-
нам подполья-подклети все части
здания получили стройные, вытяну-
тые вверх пропорции. Даже массив-
ная трапезная не кажется приземи-
стой, а алтарный прируб образует
вертикальный объем, который бла-
годаря навершию в виде килеоб-
разной крыши — «бочки» — напоми-
нает стрелу, нацеленную в зенит. На
высокий четверик церкви поставлен
не один, а два последовательно
расширяющихся кверху восьмери-
ка; верхний увенчан великолепным
восьмигранным шатром. Наконец,
висящие на кронштейнах крыльца,
напоминая приспущенные крылья
птицы, еще больше усиливают
ощущение «высоты».
Идея высотности запечатлена
и в системе пропорционального
построения храмового столпа: вы-
сота шатра к срубу башни и двух
восьмериков — к четверику, то есть
вышележащих объемов к нижеле-
жащим, находится в отношении
примерно 1:2, подчеркивая облег-
чение форм снизу вверх. Эта про-
стейшая пропорциональная зависи-
мость обогащается удивительно
точно найденными соотношениями
более мелких объемов и деталей.
Но общая система пропорций опре-
делила лишь костяк сооружения,
а плоть его неповторимых форм
рождена творческой интуицией
мастера, способного уловить тон-
чайшие нюансы пропорций, понять
секрет их эмоционального воздей-
ствия на людей и увидеть в них не
абстрактные математические соот-
ношения, а конкретную образность
облегчающегося кверху высотного
сооружения.
В архитектуре Успенской церк-
ви особое место отведено деталям.
Именно они создают «переменный»
масштаб: по мере приближения
к храму различаешь вначале круп-
ные, а потом все более мелкие
детали, и от сопоставления с ними
объем здания кажется все значи-
тельнее. А вблизи с особой силой
воздействует пластика форм — по-
валы восьмериков, нависая над
зрителями, создают ощущение ди-
намики, взлета вверх.
Пологий берег Чупа-губы Онеж-
ского озера, горизонтальные по-
лоски островов, приземистые дере-
венские дома... И всей этой под-
черкнутой горизонтальности про-
тивопоставила свою вертикаль
Успенская церковь. Здесь конт-
раст— средство господства и еди-
нения: храм, подчинивший себе
окружающее пространство, словно
впаян в озерные дали.
Принцип контраста последова-
тельно проведен от общего объем-
ного решения храма до его отдель-
ных деталей: устремленный вверх
шатер противопоставлен статичной
трапезной, массивность сруба —
легкости висящих крылец, малень-
кие оконные проемы — глухой по-
верхности стен. Но и контраст, как
все в облике Успенской церкви,
«льет воду на мельницу ее основ-
ной идеи» — подчеркивает высот-
ность сооружения.
Высотность в церкви Успения из
формального композиционного при-
ема превратилась в эмоциональное
выражение глубоких гражданствен-
ных и художественных идей. Скорбь
по погибшим, вера в победу,
утверждение величия человеческо-
го духа, подчинение пространства
и единение с природой — язык ар-
хитектуры допускает разные толко-
вания, но впечатляющая сила его
велика.
Архитектура Кондопожской
церкви глубоко правдива, в ней ху-
дожественность и практическая це-
лесообразность слиты воедино.
Так, повалы играют и декоративную
и конструктивную роль: они пред-
охраняют сруб от увлажнения,
являясь основанием для пологих
полиц шатра — своеобразного во-
домета, который благодаря резко-
му изменению уклона покрытия
отбрасывает дождевую воду от
здания. Воротнички главок, резные
концы тесин и другие декоративные
детали не только украшают, но
и способствуют быстрому удалению
влаги, так как резьба увеличивает
поверхность испарения. Фронтон-
ный пояс, огибающий храм на уров-
не повалов нижнего восьмерика,—
изысканное украшение и водоотвод.
Глядя на 42-метровую башню
храма, невольно спрашиваешь себя,
как два столетия назад народные
мастера смогли возвести такое со-
оружение? Ответ на этот вопрос
дал архитектор А. В. Ополовников.
Обследуя церковь, он обнаружил
внутри шатра передвижной ворот
и остатки деревянного крана-рыча-
га с блоками по концам, с по-
мощью которых во время строи-
тельства поднимали бревна.
112
Все — и объемно-планировочное,
и конструктивное решение Успен-
ской церкви убеждает своей логи-
кой, и не сразу обращаешь внима-
ние на странное противоречие,
опровергающее веками сложив-
шиеся незыблемые представления.
В самом деле, издавна иллюзия
«взлета» в архитектуре достига-
лась путем облегчения сооружений
кверху за счет постепенного сокра-
щения вертикальных и горизонталь-
ных размеров членений. А в Успен-
ской церкви две разные тенденции
столкнулись в драматическом кон-
фликте — убывание вертикальных
и, одновременно, нарастание гори-
зонтальных размеров ярусной баш-
ни снизу вверх. Грубая ошибка зод-
чих? Непоследовательность их твор-
ческой позиции? Но ведь, вопреки
всему, Успенская церковь все-таки
«взлетает»! И это непреложный
факт, хотя и необъяснимый с пози-
ций элементарной геометрии. По-
видимому, его разгадку нужно
искать не в математике, а в психо-
логии человека, в ассоциативности
его мышления: расширяющиеся
кверху объемы и упругость повалов
в местах их сопряжения — это вы-
веренное высшей логикой художе-
ственной интуиции образное выра-
жение взрывной силы живых, на-
пружинившихся мышц, как бы пре-
одолевающих земное тяготение.
Правда, такой прием был изоб-
ретен не творцами Успенской церк-
ви, а их предшественниками: ярус-
ные композиции из двух расширя-
ющихся восьмериков на четверике
характерны для всех храмов При-
онежской школы — одного из са-
мых загадочных явлений в истории
русского деревянного зодчества.
113
Почему возникло такое необыч-
ное композиционное решение? По-
чему оно встречается только на
строго ограниченной территории
Севера, населенной людиками
(прионежскими карелами) и вепса-
ми?
До последнего времени отсут-
ствовал убедительный ответ на эти
вопросы, хотя и не было недостат-
ка в догадках: трехкратное расши-
рение храмового столпа объясня-
лось и подражанием навесным бой-
ницам каменных крепостных башен,
и чисто утилитарным стремлением
защитить от осадков высокие сру-
бы, расположенные, якобы, в наи-
более влажной части Русского Се-
вера. Но если в нависании вышеле-
жащих объемов над нижележащи-
ми и можно усмотреть косвенное
влияние крепостных сооружений,
то территориальная ограниченность
распространения такого приема
с этих позиций совершенно необъяс-
нима. Что же касается защиты сру-
бов от осадков, то, во-первых, про-
межуточные повалы не лучшее
средство для этого и, во-вторых,
в таком предположении явная гео-
графическая неувязка — наиболее
влажная зона Русского Севера на-
ходится западнее и севернее рай-
она распространения прионежских
храмов.
Ключ к разгадке этого феноме-
на дает первенец Прионежской
школы — построенный в 1620 году
Петропавловский храм на Лычном
острове. Здесь четверик основания
храмового столпа, в отличие от бо-
лее поздних построек, не имеет
повалов, а каждая его грань завер-
шается фронтоном, из середины ко-
торого как бы вырастает соответст-
вующая грань восьмерика. Образо-
вавшиеся на углах четверика полу-
фронтоны дополняются декоратив-
ными крышами, составляющими
фронтонный пояс. Под стыками
фронтончиков помещены водосто-
ки, и, таким образом, пояс не толь-
ко украшает, но и защищает сруб
от влаги.
Существующая в настоящее
время постройка — результат ряда
реконструкций. Первоначально цер-
ковь имела небольшой притвор,
примерно равный алтарю, а ее хра-
мовый столп состоял только из
одного восьмерика на четверике.
Характер сопряжения двух послед-
них объемов дает основание пред-
положить, что если не в самой Пет-
ропавловской церкви, то у ее бли-
жайшей предшественницы произо-
шла реконструкция навершия — на
фронтоны крещатой крыши (пере-
секающихся двускатных крыш) была
установлена восьмериковая шатро-
вая надстройка. Такая надстройка
отличалась от навершия известной
церкви Флора и Лавра в Мегреге
(1613 год) только шириной восьме-
рика: более узкий восьмерик церк-
ви в Мегреге позволил сохранить
фронтоны покрытия четверика, ши-
рокий восьмерик Петропавловской
церкви потребовал превращения
остатков фронтонов во фронтонный
пояс.
Во второй половине XVIII века
притвор Петропавловской церкви
был заменен просторной трапез-
ной. При этом шатровая башня ока-
залась мала и пришлось ее над-
строить Без разборки старого сру-
1 Второй верхний восьмерик Петропав-
ловской церкви, в отличие от остальной
части здания, рублен «в лапу» (без остатка),
ба проще всего это можно было
осуществить путем укладки новых
венцов на повалы существующего
восьмерика, и, следовательно, рас-
ширение объема кверху явилось
вынужденным. Очевидно, таким пу-
тем и возникли первоначально
необычные формы храмов При-
онежской школы. Сопутствующее
этому обогащение пластики объ-
емов как нельзя лучше соответство-
вало декоративным тенденциям
XVII столетия, и поэтому такое ре-
шение было закреплено традиция-
ми. Таким образом, как зарожде-
ние, так и последующее развитие
храмов Прионежской школы опре-
делялось последовательным пре-
творением в жизнь идеи высот-
ности.
Теперь по поводу распростране-
ния таких храмов на стыке зон оби-
тания русского и карельского насе-
ления края.
Как известно, существуют два
принципа взаимосвязи архитектуры
и природы: контрастное противопо-
ставление, подчеркивающее гос-
подство архитектурных сооруже-
ний, и вписанность их в ландшафт,
подчинение природе. Первый прин-
цип, предполагающий, примени-
тельно к деревянному зодчеству,
высотное композиционное решение
сооружений, характерен для церк-
вей и многих часовен северных ве-
ликоруссов, второй — для культо-
вых построек карел (отголосок
древнего культа обожествления
природы). Что же касается север-
ных людиков и вепсов, испытавших
наиболее сильное русское влияние,
а внутри храмового столпа сохранилось ос-
нование первоначального шатра, опираю-
щегося на нижний восьмерик.
114
то они, заимствуя у своих восточ-
ных (Заонежье) и южных (По-
свирье) соседей культовые соору-
жения, в первую очередь обраща-
ли внимание на наиболее характер-
ные, бросающиеся в глаза их
признаки.
Культурные контакты различных
народов наряду с компромиссными
формами нередко приводят к свое-
образной гипертрофии основных
признаков форм народа, влияние
которого оказывается более силь-
ным, в данном случае русского. По-
этому нет ничего удивительного,
что в людиковско-вепсской интер-
претации высотность севернорус-
ских шатровых храмов была пре-
дельно обострена и поднята на ка-
чественно новую ступень. Разумеет-
ся, при этом сказались и некоторые
особенности художественного мыш-
ления и декоративных инстинктов
карел и вепсов, вызвавшие, в част-
ности, обострение силуэтных харак-
теристик прионежских храмов.
Полтора столетия разделяет
строительство Петропавловской
и Успенской церквей. В течение
этого времени выверялись на прак-
тике системы пропорций, шлифова-
лись формы и детали, накапливал-
ся строительный опыт. Все это в со-
четании с благоприятной ситуацией,
сложившейся в 70-х годах XVIII ве-
ка в Кондопоге, способствовало
рождению здесь необычайно ярко-
го заключительного аккорда тор-
жественной архитектурной сим-
фонии.
И хотя архитектура Успенской
церкви строго традиционна и «обыч-
на» для Прионежской школы, она
доведена до столь высокой степе-
ни совершенства, что позволяет
115
поставить храм в один ряд с самы-
ми выдающимися произведениями
мирового искусства.
Начиная рассказ об Успенской
церкви, я уже говорил, что, строя
свои сооружения в одно и то же
время, архитекторы классицизма
и народные мастера, оставшиеся
верными традициям, шли принци-
пиально разными путями. Поэтому
здесь уместна некоторая параллель.
Разумеется, я далек от мысли да-
вать сравнительную оценку столь
различным стилистическим направ-
лениям в архитектуре, а просто
рассматриваю их применительно
к эстетическим представлениям
современности. И если при этом
в качестве эталона взять архитекту-
ру античной Греции, то можно за-
метить, что с нею имеет много
общего как классицизм, так и рус-
ское деревянное зодчество (равно
как и многие другие народные ар-
хитектуры).
Любопытно, что в первом слу-
чае формальное сходство — в ос-
новном внешнее и состоит в приме-
нении ордера как основы архи-
тектурной композиции. Но ордер,
рожденный в результате художест-
венного осмысливания стоечно-
балочной конструктивной системы
из естественного камня, в построй-
ках классицизма, в иных условиях,
в ином материале, нередко превра-
щается в декорацию, нарушая
единство художественного образа
сооружений и их конструктивной
структуры.
В памятниках же русского дере-
вянного зодчества периода его рас-
цвета архитектурные формы дик-
товались особенностями строитель-
ного материала, и облик сооруже-
ний, их силуэт создавался с учетом
природно-климатических условий
Севера. И потому, несмотря на
отсутствие внешнего сходства, меж-
ду мраморными колоннадами ан-
тичности и деревянными срубами
северных храмов существует глу-
бокая внутренняя связь. Эта связь
обусловлена тем, что можно выра-
зить одним словом — «правди-
вость», которая характерна для
произведений подлинно реалистиче-
ской архитектуры.
Я глубоко убежден, что такие
памятники народного деревянного
зодчества, как Кижский погост или
Успенская церковь в Кондопоге, —
архитектурная классика в лучшем
смысле этого слова. И если Преоб-
раженская церковь — самое совер-
шенное произведение среди дере-
вянных многоглавых храмов, то
церковь Успения — вершина шатро-
вой архитектуры, безусловно, луч-
шая из всех сохранившихся дере-
вянных шатровых церквей России.
-----1 у—7 аково место памят-
ях / ников древней ар-
/ хитектуры в совре-
\ менной жизни? Явля-
а ] ЮТСЯ ЛИ ОНИ ТОЛЬКО
/	I Реликвиями про-
—' 1И/ХМ1 '—1 шлого или участвуют
в решении задач сегодняшнего
Дня?
Вспоминаются впечатления от
IX Всемирного конгресса архитек-
торов, который состоялся в июле
1967 года в Праге. Важную пробле-
му рассматривал Пражский кон-
гресс — как создать наиболее бла-
гоприятные условия для жизни лю-
дей в век технического прогресса
и быстрого роста народонаселения
нашей планеты. Среди актуальных
задач, связанных с решением этой
проблемы, видное место занимал
вопрос о сохранении памятников
архитектуры. И не случайно: памят-
ники архитектуры — важнейшие ве-
хи истории материальной культуры
народов, которые придают индиви-
дуальный облик городам и селам,
воспитывают в человеке художест-
венный вкус и чувство патриотизма.
В этом и заключается активная
роль памятников архитектуры
в культурной жизни современности.
Разумеется, не исключение и дере-
вянное зодчество Карелии.
Гуляя по улицам «златой» Пра-
ги, мы не раз останавливались вос-
хищенные в каком-либо неправдо-
подобно живописном средневеко-
вом переулке или любовались си-
луэтом Пражского Кремля, возвы-
шающегося над россыпью черепич-
ных крыш домов и остроконечных
готических шпилей соборов. И нас
ни на минуту не покидало ощуще-
ние, что мы находимся в удиви-
тельном городе, не похожем на все
другие знакомые нам города. Но
стоило войти в кварталы современ-
ной застройки, как все вокруг ста-
новилось буднично знакомым,
словно мы уже неоднократно быва-
ли здесь. Порой нам приходила
в голову шальная мысль, что если
бы вдруг какая-то волшебная сила
заменила современные дома в од-
ном городе домами из другого го-
рода или даже из другой страны,
то многие бы и не заметили этого.
Архитектура приобрела космополи-
тический характер, потеряв нацио-
нальные особенности. В известной
степени такое явление вызвано
реакцией на бутафорскую, украша-
тельную архитектуру недалекого
прошлого. Очевидно, это две
крайности. А где истина?
Задумавшись о судьбах архи-
тектуры, мы вспомнили деревянные
117
храмы Русского Севера и Сканди-
навии. Они различны по своему
облику. Общность назначения
и строительного материала не при-
вела к их нивелировке.
Разумеется, смешно было бы
рекомендовать заимствование форм
древней народной архитектуры для
современного строительства. Но
умение народных мастеров выра-
жать архитектурным языком наци-
ональные особенности своих наро-
дов достойно изучения. И, вероят-
но, памятники архитектуры еще
сыграют свою роль в поисках на-
циональных характеристик для со-
временных зданий и сооружений.
Но этим не исчерпывается связь
между архитектурой прошлого
и современной архитектурно-строи-
тельной деятельностью.
Быстро растет население Земли,
диктуя невиданные ранее темпы
массового строительства. Чтобы
справиться с ними, пришлось отбро-
сить прежние, кустарные методы
и заменить их новыми, индустриаль-
ными. Этот процесс закономерен,
но в нем заключена опасность сни-
жения эстетической ценности архи-
тектуры. Естественно, возникает во-
прос — неужели типизация, унифи-
кация и стандартизация уже сами по
себе несовместимы с эстетической
стороной архитектуры? Ответом
может служить опыт большинства
народных архитектур, в том числе
деревянное зодчество Карелии.
Народные мастера оперировали,
как правило, ограниченным числом
многократно повторяющихся эле-
ментов (бревенчатых венцов, вось-
мериков, четвериков, главок, бо-
чек). По существу, это та же уни-
фикация, только осуществленная
118
на более низком уровне развития
строительного производства. И тем
не менее из повторяющихся эле-
ментов они создали разнообразные
и необычайно выразительные со-
оружения.
А с каким мастерством наши
предки вписывали свои «типовые»
часовни и избы в пейзаж, как тонко
они учитывали природные условия
края! Достаточно вспомнить хотя
бы принцип силуэтности, последо-
вательно осуществленный начиная
от деталей и кончая общим объе-
мом сооружений Севера.
Пока еще успехи в этом направ-
лении довольно скромны, но техни-
ческий прогресс заключает в себе
почти безграничные возможности
для развития современной архитек-
туры, достойной нашей великой
эпохи. Я убежден, что такую архи-
тектуру нельзя создать без творче-
ского использования художествен-
ного наследия прошлых поколений,
без органичного сплава новаторства
и прогрессивных традиций. Правда,
это уже дальнейшее развитие темы,
сами по себе новеллы ставили бо-
лее скромную задачу — познако-
мить читателей с архитектурой Ка-
рельского края и, быть может,
пробудить у них теплое чувство
уважения к труду безымянных на-
родных мастеров. Но, независимо
от первоначальных намерений, нель-
зя было умолчать о неразрывной
внутренней связи между зодчеством
разных эпох. Невольно вспомина-
ешь слова Герцена: «Полнее созна-
вая прошедшее, мы уясняем совре-
менное, глубже спускаясь в смысл
былого, раскрываем смысл буду-
щего».



Дом Елизарова из деревни Середка

Дом Ошевнева из деревни Ошевнево
Балкон дома Яковлева из деревни Клещейла


Балкон дома Мемоева в деревне
Паппила
Взвоз дома Журавлевой в деревне
Нурмолица
Фрагмент русского наличника
дома Костина в деревне Вер-
ховье
Карельский наличник дома
Яковлева из деревни Кле-
щейла
Вепсский наличник дома Мелькина в селе Шелтозеро и вари-
анты центральной части навершия подобных наличников
Амбар Кипрушкиной из деревни Коккойла
Фрагмент амбара в деревне Каскесручей
Амбар Богдановой в деревне Лисья Сельга
Мельница с Волкострова
Рига в деревне Торосозеро
Лазаревская церковь из Муромского
монастыря
Троицкая часовня в деревне Юккогуба
Георгиевская часовня в деревне Термоны
Успенская часовня в деревне Пелкула
V
Петропавловская часовня на Волкострове
Часовня Михаила Архангела иг деревни
Леликозеро
Георгиевская часовня в деревне Усть-
яндома
Знаменская часовня в деревне Корба


Часовня Параскевы Пятницы и Варлаама
Хутынского в деревне Подъельники
Варваринская часовня в деревне Коккойла

Крыльцо Вознесенской часовни
в деревне Колгостров
Петропавловская церковь в Вирме
Варваринская церковь в деревне
Яндомозеро


Успенский собор в Кеми

Успенским церковь в Кондопоге

Ни >1(1 КИИ IL
Фрагменты Преображенской и Покровской
церквей Кижского погоста

Вячеслав Петрович Орфинский
ЛОГИКА КРАСОТЫ
Архитектурные новеллы
Третье издание
Редактор
Д. И. ШЕХТЕР
Макет и оформление
В. И. ЯШКОВА
Художественный редактор
Р. С. КИСЕЛЕВА
Технический редактор
С. М. ПАЛЬ
Корректоры Л. T. ДМИТРИЕВА
и В. М. ФОФАНОВА
ИБ № 1110
Сдано в набор 16.03.82. Подписано в печать 30.06.82.
Формат бумаги 70Х901/ю. Типогр. № 2. Журнальная
рубл. гарнитура. Высокая печать. Усл. печ. л. 8,78 +
усл. печ. л. вкл. 2,34. Усл. кр.-отт. 11,41. Уч.-изд. л.
7,85 + уч.-изд. вкл. 2,62. Тираж 10000 экэ. Заказ 1385.
Изд. № 62. Цена 1 руб. 10 коп.
Издательство «Карелия». 185610. Петрозаводск,
пл. В. И. Ленина, 1. Республиканская ордена
«Знак Почета» типография им. Анохина Государ-
ственного комитета Карельской АССР по делам
издательств, полиграфии и книжной торговли.
185630. Петрозаводск, ул. «Правды», 4.
Орфинский В. П.
О 70 Логика красоты. Архитектурные новеллы. Изд. 3-е. Петроза-
водск: «Карелия», 1982.— 120 с. с ил. -|-2 л. вкл.
Загл. 1-го изд.: «Путь длиною в 6 столетий».
Далеко за пределами Карелии известны памятники ее деревянного зодчества. Многие из
них — подлинные шедевры. Книга «Логика красоты»— эмоциональный рассказ о деревянной
архитектуре Карелии, о гениальных народных мастерах. Красота древних памятников предстает
в книге в единстве с красотой северной природы.
4902010000—073
° М 127 (03) —82
72 С 1
81 — 82