АВСТРИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУКН. С. ТрубецкойИСТОРИЯКУЛЬТУРАЯЗЫКВступительные статьи
академика Н. И. ТОЛСТОГО и профессора Л. Н. ГУМИЛЕВАСоставление, подготовка текста и комментарии
доктора филологических наук
В. М. ЖИВОВАМОСКВАИЗДАТЕЛЬСКАЯ ГРУППА «ПРОГРЕСС»
«УНИВЕРС»
ББК 63.3
Т 77Редакционная коллегия серии «Филологи мира»:Н.И. Толстой (председатель)А.	К. Авеличев, В.М. Алпатов, Н.А. Баскаков, Г.2?. Гамкрелидзе,
АЛ. Дыбо, A.A. Зализняк, £яч. 5с. Иванов, /"/4. Климов,2?.Я. Нерознак (отв. секретарь), Я.Л. Слюсарева, Ä7.C. Степанов,
Б.А. Успенский, Ä#. ЯрцеваИздательство и редколлегия серии «Филологи мира»
благодарит Австрийскую академию наук
за содействие в выпуске данного томаФирма «Прогресс-Универс»Издательская фирма «Прогресс-Универс»
выражает сердечную благодарность
академику РАЕН, профессору В.П. Нерознаку
за помощь в подготовке к печати настоящего издания006(01)—95© Составление, вступительные статьи, послесловие,
комментарий и перевод на русский язык —
Издательская группа «Прогресс», 1995ISBN 5-01-002627-8
Н.С. ТРУБЕЦКОЙ И ЕВРАЗИЙСТВОВосемь лет тому назад, в 1987 году, в нашей серии, которая тогда
называлась «Языковеды мира», вышел том «Избранных трудов по фи¬
лологии» Н.С. Трубецкого. Том этот содержал преимущественно линг¬
вистические работы по общему, индоевропейскому, славянскому и кав¬
казскому языкознанию, а также ряд статей и заметок по поэтике и мет¬
рике. Год спустя Австрийская академия наук выпустила в свет малые
лингвистические труды Н.С. Трубецкого (Opera slavica miriora linguistica)
с обширным и обстоятельным предисловием проф. Станислава Хафне-
ра. Оба издания дополняют друг друга, но далеко не исчерпывают лин¬
гвистического наследства знаменитого русского ученого. В предлагае¬
мом читателю томе трудов Н.С. Трубецкого в первой его части собраны
его евразийские работы, во второй части — три группы литературовед¬
ческих исследований — лекции по древнерусской литературе, этюды о
творчестве Ф.М. Достоевского, краткое эссе о литературном развитии
JI.H. Толстого.«Евразийский цикл» сочинений Н.С. Трубецкого представлен поч¬
ти полностью, и в этом несомненная ценность настоящего издания. Ос¬
новные труды этого цикла были написаны в короткий промежуток вре¬
мени, в начале и в середине двадцатых годов нашего века (1920—1928),
и лишь четыре небольших этюда — «Мысли об автаркии», «Об вдее-
правительнице идеократического государства», «Упадок творчества» и
«О расизме» —относятся к периоду позднего евразийства, к 1933—1935
годам. И если закладывающие основы евразийского движения труды 20-
х годов были посвящены исторической и культурологической оценке
тысячелетнего пути русской культуры и государственности, оценке
только что разразившейся и перерождавшейся русской революции, то
:>тюды Н.С. 30-х годов насыщены предчувствием новой надвигающейся
бури — второй мировой войны.Исторический отрезок между двумя войнами был малым — сроком
жизни одного поколения. И в это малое время зародилось, развилось,
расслоилось и угасло уникальное по своей природе и деятельности куль-
турно-историософическое движение русской интеллигенции — евра¬
зийство. Оно было малочисленным и почти келейным; его создали и
вдохновляли широко и глубоко образованные еще молодые люди девя-5
ностых годов рождения. Почти все, за редкими исключениями, были
беженцами, эмигрантами, как правило, не принимавшими участия в Бе¬
лом движении, не служившими в Белой армии, но стоящими на анти¬
большевистских позициях. Если бы эти молодые люди создавали свою
партию и вступали в активную политическую борьбу, как это делали
многие их соотечественники в белой эмиграции, то ойи бы шли под ло¬
зунгом «Не белые, не красные, а русские!», лозунгом, выдвинутым в 20-х
годах их сверстниками младороссами, группировавшимися в Париже, в
Белграде, в других центрах русского зарубежья. Но они были людьми
иного темперамента, иного призвания и иного жизненного подвига.
Подытоживая свои «предчувствия и свершения», в своем первом сбор¬
нике «Исход к Востоку» они заявляли: «Русские люди и люди народов
«Российского мира» не суть ни европейцы, ни азиаты. Сливаясь с род¬
ною и окружающей нас стихией культуры и жизни — мы не стыдимся
признать себя —евразийцам и»1.Называя себя «евразийцами», они оставались русскими -г- осозна¬
вали себя русскими. К такому осознанию они стремились через само¬
познание, познание русской истории и культуры, чтобы быть русскими
не только сердцем, но и разумом. Счастливые обстоятельства, вернее,
именно несчастные, а подчас и трагические обстоятельства беженской
судьбы и жизни объединили молодых ученых разных, но близких гума¬
нитарных дисциплин в стремлении осознать пути развития русской ду¬
ховной культуры и в «катастрофичности происходящего» увидеть «зна¬
мение назревающего, ускоряющегося переселения и перерождения
культуры», которая находится «в постоянном движении и непрестанном
обновлении»2. Русская культура при этом воспринималась евразийцами
не как слепок западной культуры, не как ее компонент-«провинция», а
как часть мировой культуры, присущая целому кругу восточноевропей¬
ских и азиатских народов, имеющих с российской культурой «сродство
душ». Именно это сродство, по мнению авторов сборника «Исход к Во¬
стоку», делает русскую культуру «понятной и близкой этим народам и
обратно определяет плодотворность их участия в русском деле»3.Небольшая книжечка «Европа и человечество», вышедшая в Софии
в 1920 г., строго говоря, еще не евразийская: она лишь предвестница
евразийских работ Н.С.Трубецкого, своего рода первотолчок, который
созревал у автора многие годы. Тем не менее брошюра выполнила свою
важную роль — привлекла острое внимание к проблеме ареальной ха¬
рактеристики и принадлежности русской культуры и собрала в Софии
основополагающий круг молодых евразийцев. Сам Н.С. в письме
Р.О.Якобсону весьма самокритично и скромно определил назначение1	Сб. «Исход к Востоку». София, 1921, с. VII.2	Там же, с. III.3	Там же, с. VII.6
этой книги как «чисто отрицательное», не дающее «никаких положи¬
тельных конкретных руководящих принципов». Ее задачей было, по за¬
мыслу автора, «только свергнуть известные идолы и, поставив читателя
перед опустевшими пьедесталами этих идолов, заставить его самого по¬
шевелить мозгами ища выхода». Выход тридцатилетний автор предпо¬
лагал обрисовать в последующих работах, которые и публикуются в на¬
стоящем издании. И одно существенное положение, четко определен¬
ное в книге «Европа и человечество», прошло потом красной нитью во
многих работах Н.С., это — «отвержение эгоцентризма и „эксцентриз¬
ма“ (полагания центра вне себя, в данном случае на Западе)». Такое по¬
нимание, по мнению Н.С., достигается не просто, для него требуется
своего рода «революция в сознании, в мировоззрении интеллигенции
неромано-германских народов. Без этой революции никакой выход не
возможен. <...> Понять, что ни „я“, ни кто другой| не есть пуп земли^)
что все народы и культуры равноценны, что высших и низших нет, —
нот все, что требует моя книга от читателя»4. Если, по мнению автора,
книга требует от читателя немногого, то предлагает ему немало. Во вся¬
ком случае — ясное представление о настроении умов и критике Запада
в духе «Заката Европы» Освальда Шпенглера, написавшего свое сочи¬
нение независимо от Н.С.Трубецкого (так же как и Н.С. пришел к своим
мыслям независимо от Шпенглера), и весьма четкую, близкую ко взгля¬
дам Н.Я.Данилевского концепцию многолинейности всемирного исто¬
рического процесса, позволяющую принимать своеобразие и самобыт¬
ность культуры в качестве ее основной ценности, что исключает взгляд
па европейскую культуру и цивилизацию как универсальную и исклю¬
чительную и ставит ее в ряд с другими цивилизациями мира.Во время, когда писалась брошюра «Европа и человечество», граж¬
данская война оканчивалась, Белая армия потерпела поражение, Россия
«умывалась кровью», и кровь еще не переставала литься, впереди еще
бьцю антоновское восстание, голод в Поволжье и других губерниях, на¬
конец, коллективизация и тридцатые годы «великого перелома». Но в
будущих евразийцах не было озлобленности, жажды мщения, не было
проклятия судьбы,, своей страны, даже вчерашних смертных врагов, не
было представления, Что Россия погибла и на ее территории уже нет
России, а есть только «Совдепия», не было тех обид и проклятий, ко¬
торые были свойственны большинству русских беженцев, выброшенных
шквалом революции за борт «парохода современности». Что касается са¬
мой революции, то она тоже не расценивалась как случайность, роковая
ошибка истории или дикий и бессмысленный бунт. Революцию евра¬
зийцы оценивали как «глубокий и существенный процесс, который дает
последнее й последовательное выражение отрицательных тенденций,
исказивших великое дело Петра, но вместе с тем открывает дорогу и4	Из письма Н.С. Трубецкого от 7 марта 1921 г. P.O. Якобсону. — N.S. Trubetzkoy’s
Leiters and Notes. Prep, by R.Jakobson et all. The Hague—Paris, 1975, p. 13.7
здоровой государственной стихии». Она — саморазложение император¬
ской России <...> и смерть ее в муках рождения России новой, новой
индивидуации Евразии»5. Принимая революцию как этап историческо¬
го пути России, евразийцы отмечали ее огромный масштаб. Они гово¬
рили, что русские люди, в том числе и «в рассеянии сущие», находятся
«посреди катаклизма, могуиХего сравниться с величайшими потрясени¬
ями, известными в истории», и верили, что «эпохи вулканических сдви¬
гов, эпохи обнажения таинственных, черных глубин хаоса суть в то же
время эпохи милости и озарения»6. В таком восприятии современности
и во взгляде на будущее есть, по признанию Н.С. Трубецкого, «сильная
доза мистицизма, присущая нам всем»7, т.е. всем евразийцам, и это мог¬
ло не понравиться многим. Но именно этот мистицизм побуждал к про¬
рочеству, к пророчеству, которое в начале 20-х годов могло показаться
совершенно эфемерным и нереальным. Подобно Александру Блоку,
изобразившему в финале поэмы «Двенадцать» Христа, идущего в «белом
венчике из роз» впереди революционной толпы, евразийцы в качестве
последнего этапа русской революции видели утверждение Церкви. В
том же 1921 году в вводной статье к сборнику «Исход к Востоку» они
писали: «Мы не отказываемся определить, — хотя бы для самих
себя, — содержание той правды, которую Россия, по нашему мнению,
раскрывает своей революцией. Эта правда есть: отвержение
социализма и утверждение Церкв и»8.Евразийцы отвергали большевизм как плод западной романо-гер¬
манской цивилизации, они подчеркивали его бесчеловечность и пола¬
гали, что «в исторических сбываниях большевизм приходит к отрица¬
нию самого себя, и в нем самом становится на очередь жизненное пре¬
одоление социализма». В то же время они признавали, что большевики
бесстрашно поставили вопрос о самой сущности истории, что они были
исполнены дерзания, «по размаху не виданному в истории»9.Евразийство, как типично русское явление, имело свои истоки и
своих предшественников, о чем уже много писалось и на чем все же
следует еще раз кратко остановиться. Выделение особой евразийской
культуры базируется на теории типологии культур, на понятии культур¬
но-исторических типов и «частных» цивилизаций. По представлениям
сторонников мультилинейного исторического процесса, культурно-ис-
торические типы являются единственными историческими реальностя¬
ми, в то время как общая человеческая цивилизация и история, разви¬5	Евразийство. Опыт систематического изложения. В кн.: Пути Евразии. Русская ин¬
теллигенция и судьбы России. М., 1992, с. 388—389.6	Исход к Востоку, с. IV, VI.7	Из письма Н.С. Трубецкого P.O. Якобсону от 28 июля 1921 г.—Op. cit., р. 22.8	Исход к Востоку, с. VI.9	Там же, с. VI.
вающаяся как прогресс некоего общего разума, есть философская фик¬
ция. Можно было бы привести немало параллелей из книги Н.ЯДани-
левского «Россия и Европа», вышедшей в Петербурге в 1871 году (двумя
годами раньше она была опубликована в журнале «Заря»), к сочинениям
Н.С.Трубецкого и других евразийцев, но достаточно отметить, что
Н.С.Трубецкой, подобно своему предшественнику, отвергает однонап¬
равленность исторического процесса и отказывается видеть в прогрессе
лишь поступательное движение вперед. Прогресс для Н.С. —реализа¬
ция разнообразия возможностей, заложенных в различных культурах, а
для Н.Я.Данилевского — возможность исходить поле истории во всех
его направлениях10.Еще H.H.Страхов в 1886 году объяснял, что Н.Я.Данилевский с
«поразительной простотой и трезвостью» показал, что «славяне не пред¬
назначены обновить весь мир, найти для всего человечества решение
исторической задачи; они суть только особый культурно-исторический
тип, рядом с которым может иметь место существование и развитие дру¬
гих типов». Сам же Н.Я.Данилевский в общем положительно относился
к учению славянофилов, полагая, что «славянофильство имело двоякий
источник: германскую философию <...> и изучение начал русской и во¬
обще славянской жизни — в религиозном, историческом, поэтическом
и бытовом отношениях». К тому же, по мнению Н.Я.Данилевского, вви¬
ду односторонности и непримиримости противоречия «европейских на¬
чал» славянофильство «считало, будто бы славянам суждено разрешить
общечеловеческую задачу, чего не могли сделать их предшественники».
Но, замечает автор «России и Европы», «такой задачи однако же вовсе
не существует»11. Уместно вспомнить, что подобные рассуждения были
свойственны и К.Н.Леонтьеву, который, защищая принцип сословного
разнообразия в России, по поводу своих оппонентов славянофилов
между прочим сказал: «С этой стороны славянофилы представлялись
мне всегда людьми с самым обыкновенным европейским умеренно-ли-
беральным образом мыслей»12. Полвека спустя, как бы дополняя
Н.Я.Данилевского, об изъянах славянофилов пишет Н.С.Трубецкой:
«Замечалась всегда... тенденция построить русский национализм по об¬
разцу и подобию романо-германского. Благодаря всем этим свойствам
старое славянофильство и должно было неизбежно выродиться, несмот¬
ря на то, что отправной точкой его было ощущение самобытности и на¬
чало национального самопознания»13.10	Эти интересные наблюдения принадлежат В.М.Хачатуряну. См. его статью «Историосо¬
фия евразийства». — Сб.: Евразия. История взглядов русских эмигрантов. М., 1992. с. 44—56.11	Данилевский Н. Я. Россия и Европа. М., 1991, с. 514.12	Леонтьев К. Славянофильство теории и славянофильство жизни. — В кн.:
Леонтьев К/Цветущая сложность мыслей. М., 1992, с. 297.13	Об истинном и ложном национализме (см. с. 125 наст, издания).9
Тем не менее и идеи Н.Я. Данилевского, и идеи евразийцев обязаны
своим появлением именно славянофильству, как бы в отдельных пробле¬
мах и позициях они ни отталкивались от утверждений славянофилов. Это
было скорее отношение отцов и детей, вернее детей и отцов, с естествен¬
ным противостоянием поколений в одной культурной среде. Впрочем,
еще ß своем «манифесте», в предисловии к сборнику «Исход к Востоку»,
евразийцы заявляли, что они «воспринимают тонос славяно¬
фильского отношения к России» и примыкают к славянофильству в
его широком национализме, разрывающем узкие рамки «национализ-
мов» западноевропейского масштаба, «рамки национального шовиниз¬
ма»14. В своем стремлении не нести ответственность за славянофильское
наследство во всей его полноте евразийцы иногда доходили до крайно¬
сти. Так, например, утверждение Н.С. Трубецкого, что «славянство не
есть понятие этнопсихологическое, антропологическое, этнографиче¬
ское или культурно-историческое, а понятие лингвистическое», что
«язык и только язык связывает славян друг с другом»15, едва ли может вы¬
держать серьезную научную критику, хотя различия между отдельными
славянскими «симфоническими личностями»-народами в некоторых
чертах иногда значительны, и это не вызывает сомнения.В число предшественников евразийства справедливо включают
К.Н. Леонтьева, внесшего также неоспоримый вклад в культурную типо¬
логию, \отя сами евразийцы, и прежде всего Н.С. Трубецкой, к его кон¬
кретным наблюдениям и произведениям почти не обращались. Малое
отражение в евразийских трудах получил и византинизм К.Н. Леонтьева,
но его идеи органической связи Православной Церкви с культурой и го¬
сударственностью нашли свое яркое выражение во многих сочинениях и
программных документах евразийцев, особенно в трудах Л.П. Карсави¬
на. «Православная русская Церковь эмпирически и есть русская культу¬
ра, становящаяся Церковью», «Евразия понимается нами, как особая
симфоническая индивидуация Православной Церкви и культуры»16. Та¬
ких и подобных заявлений немало в евразийских изданиях второй поло¬
вины 20-х годов. В сочинениях Н.С. Трубецкого их немного. Всё же, на¬
зывая Россию-Евразию страной-наследницей, он поясняет, что все уна¬
следованные Россией традиции только тогда становились русскими, ког¬
да сопрягались с Православием17. Православную же церковь он считал
единственной сферой русской жизни, где византийские традиции оста¬
лись невытесненными безжалостной европеизацией.Исход к Востоку, с. V, VII.15 Общеславянский элемент в русской культуре (см. с. 206—207 наст, издания).^Карсавин Л.П. Церковь, личность и государство. — В кн.: Карсавин Л.П.
Малые сочинения. СПб., 1994.17 Общеславянский элемент в русской культуре (см. с. 207 наст, издания).10
Возвращаясь к теме культурно-исторических типов и ареалов и мно-
голинейности исторического процесса, напомним, что на Западе ее каса¬
лись в XVIII в. Ж. Вико и И. Гердер, а в России в XIX в. наряду с Н.Я. Да¬
нилевским и К.Н. Леонтьевым ей уделил внимание В.И. Ламанский в
своей книге «Об историческом изучении греко-славянского мира в Евро¬
пе» (СПб., 1881). Почти одновременно с Н.Я. Данилевским В.И. Ламан¬
ский писал, что еще А.Л. Шлецер, историк XVIII в., делил Европейский,
мир на северный и южный, сам же он поделил Европу на Восток и Запад.
Мир западноевропейский он называл «миром романо-германским» (или
«латино-немецким», иногда «католическо-протестантским»), а восточ¬
ноевропейский мир —«греко-славянским» («восточно-христианским»).В.И.Ламанский пояснял, что «деление Христианско-арийского мира на
восточный и западный, Греко-славянский и Романо-германский основа¬
но на строгом различении их внутренних, существенных признаков, гео¬
графических, этнографических, религиозных, общественных, вообще,
культурных особенностей. Это деление имеет величайшую научную важ¬
ность, и деление Шлецера или других на юг и север (без натяжек Шлеце-
ра, т е. без причисления южных славян к северу, и северных германцев к
югу) не выдерживает сравнения»18. Типологическое различие двух на¬
званных европейских ареалов В.И. Ламанский доказывал на основании
ряда исторических, социальных, религиозных и культурологических
фактов и показателей, среди которых немалую роль играет и показатель
«исторического возраста». Проводя сравнение России с Древней Элла¬
дой и Римом, объединявшим значительное число разноплеменных наро¬
дов, В.И. ЛаманГский утверждает, что «славянство, именно в лице русско¬
го народа, представляет собой громадный крепкий кряж или ствол, а все
прочие инородческие племена являются его ветвями»19. Таков зародыш
концепции России-Евразии. В.И. Ламанскому также принадлежит идея
и словоупотребление «самопознание», использованное затем A.A. Шах¬
матовым20 и утвержденное Н.С. Трубецким21. Таким образом, помимо ис-1!!Ламанский В.И. Об историческом изучении греко-славянского мира в Европе.
СПб., 1871, с. 12.19	Там же, с. 51.20	Ш а х м а т о в A.A. Записка об ученых трудах заслуж. проф. СПБ Университета В.И.
Ламанского. — Сборник II Отд. Импер. Академии наук, т. LXIX. СПб., 1899, с. XXXIX—
XLVI.21	Еще рельефнее противопоставление романо-германского и греко-славянского мира,
а также обличение пороков западноевропейской культуры и цивилизации выражено в труде
В.И. Ламанского «Три мира азиатско-европейского материка», опубликованном в сборнике
«Славянское обозрение» (СПб., 1892) и затем отдельно переизданном с предисловием
Г.М. Князева (СПб., 1916). В этом труде В.И. Ламанский настаивает на необходимости для
России развития духовных и материальных («вещественных») сил на основе национального
самосознания и «самобытного» просветительского начала. Трудно сказать, был ли знаком
Трубецкой с упомянутыми работами В.И. Ламанского или нет (когда труд «Три мира» вышел
вторым изданием, Трубецкому было уже 26 лет); во всяком случае, ссылки на работы мас¬
титого петербургского этнографа в сочинениях Трубецкого отсутствуют.11
ториософической линии от славянофилов, через Данилевского, Леонть¬
ева, Владимира Соловьева к евразийцам, идет «академическая» линия:
Ламанский — Шахматов —Трубецкой.Н.С. Трубецкой был прав, когда писал, что евразийское направле¬
ние носилось в воздухе. «Я чувствую его и в стихах М. Волошина,А.	Блока, Есенина и в „Путях России“ Бунакова-Фундаминского, в то
же время в разговорах некоторых правых и даже у одного заядлого ка¬
дета. Похоже, что в сознании интеллигенции происходит какой-то
сдвиг...».22. Но «сдвиг» этот в литературной среде происходил гораздо
раньше, только он долго оставался незамеченным, как теперь гово¬
рят — «невостребованным».Ф.М. Достоевский в своих подготовительных материалах-набросках
для «Дневника писателя» в 1881 г. незадолго до смерти писал о соотноше¬
нии Европы и России: «Азия. Да главное-то, мировое то есть, назначение
наше, может, именно в том и состоит, чтоб пригодиться в свое время Ев¬
ропе и всему арийскому племени. Но пока время не наступило, мы впра¬
ве позаботиться о своем самовоспитании, о своей самобытийности, об
исходе нашем из Египта. Да, самостоятельность не только нас не сделает
азиатами, но еще более обратит в европейцев, и они сами будут нас ува¬
жать» <...> «Нам без обобщений в себе и собою всего, что вынесла в свою
историю Европа, не уйти. В грядущем мы представим собою Европе, так
сказать, синтез ее самой, представим и назовем ей ее добрых и злых духов—	и в том наше назначение, ибо мы-то, разумеется, и скажем в Европе
последнее слово. <...> Но прежде того нам надо стать самостоятельными.
Поворот в Азию будет одним из средств, одним из толчков к тому, послу¬
жит к нашему перевоспитанию и перерождению духовному. Исчезнет
наше рабство в Европе» <...> «Азия и вся азиатская Россия это тоже за¬
сохший корень, который надо не то что освежить, а совсем воскресить,
совсем пересоздать» <...> «Надо вспомнить — что мы не Европа, что мы
Азия» <...> «Уже одна идея, что мы отказались от исключительного евро¬
пеизма нашего, от прихвостничества нашего в надежде заслужить сан ис¬
ключительного и совершенного европейца, —уже одна идея эта придала
бы нам самостоятельности»23.Прошло более века со времени написания этих отрывистых послед¬
них строк писателя, напоминающих завещание потомкам. Они звучат
актуально и в наши дни, в них же и предвестие будущих проблем и ча¬
яний. Без малого полвека спустя будет провозглашен евразийцами Ис¬
ход к Востоку, будет слышен призыв «уйти из египетского (читай: евро¬
пейского) пленения», будет поставлена задача самовоспитания (читай:
самопознания) и сохранения самобытности. Идеи, действительно, ви¬
тали в воздухе. Еще со времен Достоевского, а то и раньше. Исчезли ли
они сейчас?22	Из письма Н.С. Трубецкого от 28 июля 1921 г. P.O. Якобсону. —Op. cit., р. 21.23Достоевский Ф. М. Полн. собр. сочинений в 30 томах. Т. 27. Дневник писателя
1881. Автобиографическое. Dubia. Л., 1984, с. 194—196.12
Н.С. Трубецкой и его единомышленники большое внимание уделя¬
ли национализму, стремясь очистить это понятие и слово от всего наноси
ного, ложного и определить его подлинный смысл. Именно поэтому одна
из принципиальных и основополагающих работ Н.С. называется «Об ис¬
тинном и ложном национализме». В самом деле, это слово еще до статьи
Н.С. изрядно искажали, а после и вовсе замарали так, что большинство
наших современников иначе как бранное его не употребляет. А между
тем, если даже быть сторонником крайнего интернационализма и видеть
в интернационализме благо и конечную цель, понятие национализма мо¬
жет и должно восприниматься в положительном смысле, т.к. ни одна на¬
ция не может отказаться от своих национальных особенностей, нацио¬
нальной программы, национальной традиции и национальных интере¬
сов во всех областях жизни. Без национализма не может быть и интерна¬
ционализма, как не может быть общей, объединяющей все строение кры¬
ши без стен, колонн и фундамента. Беда в том, что между словами шови¬
низм и национализм был поставлен знак равенства, и слова были объявле¬
ны абсолютными синонимами, в то время как именно шовинизму и толь¬
ко ему присущи все те отрицательные черты и свойства, которые припи¬
сываются национализму, — утверждение исключительности своей на¬
ции, ее превосходства перед другими нациями и т.д. и т.п. Однако, по
мнение Н.С. Трубецкого, воинствующий шовинизм, стремящийся на¬
вязать свой язык и культуру возможно большему числу иноплеменников,
есть лишь одна из разновидностей ложного национализма. К ложному
национализму относятся и такие явления, как склонность к националь¬
ному консерватизму, историческому древнему образцу (эллинизм у но-
вогреков, римские реминисценции у румын), а также игнорирование са¬
мобытности и подражание «высшему» или «авторитетному» образцу.
Ложный национализм этого типа имел и имеет широкое распростране¬
ние и в наши дни. Вот его характеристика, данная Н.С.Трубецким: «Чаще
всего приходится наблюдать таких националистов, для которых само¬
бытность национальной культуры их народа совершенно не важна. Они
стремятся лишь к тому, чтобы их народ во что бы то ни стало получил
государственную самостоятельность, чтобы .он был признан „большими“
народами, „великими“ державами, как полноправный член „семьи госу¬
дарственных народов“, и в своем быте во всем походил именно на эти
„большие народы“. Этот тип встречается у разных народов, но особенно
часто появляется у народов „малых“, притом неромано-германских, у
которых он принимает особенно уродливые, почти карикатурные фор¬
мы. В таком национализме самопознание никакой роли не играет, ибо
его сторонники вовсе не желают быть „самими собой“, а, наоборот, хотят
именно быть, „как другие“, „как большие“, „как господа“, не будучи по
существу подчас ни большими, ни господами»24.24	Об истинном и ложном национализме (см. с. 121 наст, издания).13
В.Н. Топоров, написавший недавно, со свойственной ему проник¬
новенностью, пространный очерк о Н.С. Трубецком —ученом, мысли¬
теле и человеке , указал на близость ряда положений Н.С. идеям, из¬
ложенным Н.А. Бердяевым в 1918 г. в его известной книге «Судьба Рос¬
сии». В первой главе книги, «Душа России», известный русский фило¬
соф говорит о необходимости для России самосознания, которое «дол¬
жно быть и ее очищением», об опасности «плена ложного национализма
и истинного немецкого шовинизма», вроде «надрывного отношения к
Западной Европе», о том, что «Россия станет окончательно Европой и
именно тогда она будет духовно самобытной и духовно независимой, а
Европа перестанет быть монополистом культуры», и о том, что «Россия,
занимающая место посредника между Востоком и Западом, призвана
сыграть великую роль в приведении человечества к единству»26. Созвуч¬
ность этих мыслей с теми, что были высказаны три года спустя в «Ис¬
ходе к Востоку», безусловна; все же есть и различие. Идеи мессианства
России, воспринятые H.A. Бердяевым от Ф.М. Достоевского, не были
присущи большинству евразийских историософических построений.
Тот же H.A. Бердяев, отнесшийся в 1925 г. к евразийскому движению в
общем положительно, отметив, что евразийцы «не вульгарные рестав¬
раторы», что они «решительно провозглашают примат культуры над
политикой», что они «понимают, что русский вопрос сейчас есть прежде
всего вопрос духовно-культурный, а не политический вопрос», все же
отмечал, что «их идеология соответствует душевному укладу нового по¬
коления, в котором стихийное, национальное и религиозное чувство не
связано со сложной культурой, с проблематикой духа». Считая правиль¬
ным чувство евразийцев, что «Европа перестает быть монополистом
культуры, что культура не будет уже исключительно европейской»,
H.A. Бердяев определял отношения евразийцев к Западной Европе как
«превратные и ложные», утверждая, что «подобное отношение заслужи¬
вает названия азиатства, а не евразийства»27. Бердяев полагал, что «ев¬
разийцы предпочитают плотское наследие туранское духовному насле¬
дию эллинскому», что «евразийская философия истории есть чистый
натурализм», что «у евразийцев исчезаёт своеобразие и единственность
русского духовного типа, русской вселенской христианской идеи»,
что «в России евразийцев нельзя узнать России Достоевского». Критика
евразийцев шла «справа» и «слева», тем более что, по меткому и спра¬
ведливому определению того же Бердяева, евразийцы «стояли вне обыч¬
ных “правых” и “левых”28. А.А. Кизеветтер упрекал евразийцев в отри¬25	Топоров В.Н. Николай Сергеевич Трубецкой — ученый, мыслитель, человек. ■—
Советское славяноведение, 1990, № 6, с. 51—84; 1991; № 1, с. 78—95.26	Бердяев H. А. Судьба России. Опыты по психологии войны и национальности^
М., 1918 (репринт — М., 1990), с.; 18——19.27	Бердяев НА. Евразийцы. — Путь, №1, Париж, 1925, с. 101 (репринт:— М., 1992).28	Там же, с. 101.14
цании общечеловеческих начал в культурной жизни мира и считал, что
«евразийцы совершенно напрасно набиваются в идейное родство сла¬
вянофилам» и говорят, что «за ними стоит прекрасная давняя идеоло¬
гическая традиция, что они являются прямыми преемниками славяно¬
фильства», т.к. они с ними имеют мало общего и только поверхностное
знакомство евразийцев со славянофильским учением позволяет им за¬
являть о таком родстве29. А известный русский поэт Вячеслав Иванов
заявлял, что «движение евразийцев должно быть приветствуемо всеми
любящими свою страну русскими людьми ... они правильно вносят по¬
правку в дело славянофилов, ища на Востоке того, чего не хватало Ак¬
сакову, Хомякову, К. Леонтьеву, чтобы обосновать наше отличие от Ев¬
ропы»30. Обзор критики евразийцев их современниками занял бы зна¬
чительное место в нашей вводной статье и был бы все-таки неполным.
Эта тема требует своего отдельного рассмотрения и, как нам известно,
она уже разрабатывается в нашей историографии. Отметим только, что
на критику Н.А. Бердяева и некоторых других авторов евразийцы отве¬
чали еще в 1925 г. и среди них один из основателей евразийства о. Ге¬
оргий Флоровский, тогда еще не отошедший от него. Отец Георгий в
заключение своих мыслей и доводов писал: «Ведь в конце концов важно
не то, что именно евразийцы думают, а то, о чем они думают, —та прав¬
да, которую они ищут и видят. Главное недоразумение спора состоит
как раз в том, что большинство оппонентов вообще никакой правды
искать не желают, а в евразийцах казнят именно беспокойство их иска¬
ния»31. Это суждение остается справедливым и в наши дни. Но следует
также помнить, что три года спустя, в 1928 г., того же о. Георгия Фло-
ровского не удовлетворила одна лишь постановка проблем, и он во всем
созданном им и его единомышленниками движении увидел соблазн. Он
заявил: «Судьба евразийства — история духовной неудачи. Нельзя за¬
малчивать евразийскую правду. Но нужно сразу и прямо сказать — это
правда вопросов, не правда ответов, правда проблем, а не решений. Так
случилось, что евразийцам первым удалось увидеть больше других, уда¬
лось не столько поставить, сколько расслышать живые и острые вопро¬
сы творимого дня. Справиться с ними, четко на них ответить они не
сумели и не смогли. Ответили призрачным кружевом соблазнительных
грез»32. Таким образом, о. Георгий Флоровский сам как бы присоеди¬
нился к своим вчерашним оппонентам. И это не случайно, все движение
переживало, с одной стороны, как бы свой подъем (увеличивалось число
и активность сторонников), с другой стороны, свой первый кризис.29	Пути Евразии, с. 426.30	Новый Восток. Кн. 1. М., 1922, с. 10—11; см. также: Пути Евразии, с. 426.31Флоровский Г. В. Окамененное бесчуствие. — Путь, № 2, Париж, 1926, с. 101.32	Флоровский Г.В. Евразийский соблазн. —Современные записки, № 34, Па¬
риж, 1928; также сб. Россия между Европой и Азией. Евразийский соблазн. М., 1993, с. 237.15
Внешне кризис выразился в появлении парижской газеты «Евра¬
зия», предлагавшей свой курс оценки и сближения с «советской дей¬
ствительностью», внутренне — в том, что свободное «разномыслие» ев¬
разийцев и расплывчатость границ между евразийцами, сочувствующи¬
ми и просто временно примыкавшими к движению евразийцев людьми
очень возросли. Именно эта свобода и индивидуальность мышления,
равно как и открытость группы единомышленников, не носящей пар¬
тийного характера, была залогом успеха евразийцев, но она же потом
стала основой для расхождения во многих, в том числе и в «тактиче¬
ских» вопросах евразийского движения. Н.С. Трубецкой был и оста¬
вался все время лидером евразийства. Его интересы и взгляды на те
или иные вопросы эволюционировали, что видно из публикуемых
сочинений, но в отношении некоторых принципиальных проблем и
позиций он оставался твердым и непреклонным. В письме П.П. Сув-
чинскому и П.Н. Савицкому от 9 сентября 1925 г. Н.С. Трубецкой
писал: «Мы становимся политиками и живем под знаком примата
политики. Это — смерть. Вспомните, что такое мы. Мы — это осо¬
бое мироощущение. Из этого мироощущения происходит особое ми¬
росозерцание. А из этого миросозерцания могут быть выведены,
между прочим, и некоторые политические положения. Но только
между прочим»33.Вспомним, кто такие были они. Это были филолог, лингвист и эт¬
нограф Н.С. Трубецкой, географ и экономист П.Н. Савицкий, философ
и музыковед П.П. Сувчинский, богослов и историк Г.В. Флоровский,
историк Г.В. Вернадский, философы Л.П. Карсавин и С.Л. Франк, эко¬
номист H.H. Алексеев, лингвист P.O. Якобсон, фольклорист П.Г. Бога¬
тырев, литературовед Д.П. Святополк-Мирский и др. Все они осмыс¬
ливали и переживали судьбу России, все были вдохновлены новыми
научными идеями, все они под углом своей специальности оценивали
путь России, и все они, наконец, продолжали лучшие традиции рус¬
ской науки, заложенные трудами Д.И. Менделеева («К познанию
России»), В.О. Ключевского, В.В. Докучаева, Ф.Ф. Фортунатова,А.А. Шахматова и др.Незадолго до смерти P.O. Якобсон назвал П.Н. Савицкого, автора
книг «Россия —особый географический мир» (Париж, 1927) и «Геогра¬
фические особенности России» (б.м. 1929), «даровитым провидцем
структурной географии»34. Сам же P.O. Якобсон, как известно, внес
свой вклад в евразийское идейное и научное наследство брошюрой «Ев¬
разийский языковой союз» (Париж, 192?). П.Г. Богатырев под псевдо¬
нимом Иван Савельев опубликовал в евразийском сборнике «Тридцатые
годы» (Париж, 1931) пионерскую работу о фольклорной географии, о33	Цит. по кн.: Соболев А. В. Своя своих не познаша. Л.П. Карсавин и другие. —
Начала, № 4, М., 1992, с. 51.34	Якобсон Р., Поморска К. Беседы. Иерусалим, 1982, с. 68.16
возможностях картографирования фольклорных фактов, что в наше вре¬
мя не вызывает уже никаких возражений и недоумений. Историк
Г.В. Вернадский, автор книг «Начертание русской истории» (Париж,
1927) и «Опыт истории Евразии» (Берлин, 1934), также придавал очень
большое значение географическому фактору в своих научных разыска¬
ниях и видел в борьбе и в объединении «леса» и «степи» узловой момент
и движущую силу русской истории: преобладание «степи» в XII—XV вв.
в татаро-монгольский период и господство «леса» над «степью» в XV—
XVII вв. в период московского государства, затем объединение «леса» и
«степи» в XVIII в. в российский имперский период. Наконец, тот же
П.Н. Савицкий обратился со своих географическо-культурологических
позиций к литературному процессу, написав книгу «Место действия в
русской литературе. Географическая сторона истории литературы»
(Прага, 1931). В России, т.е. в СССР, в это время близкой тематике была
посвящена лишь одна книга — Н.К. Пиксанова «Областные культур¬
ные гнезда» (Л., 1928).Все эти работы и высказанные в них конкретно-научные, истори¬
ософские и геополитические идеи дополняли друг друга и были подчи¬
нены, как и у многих единомышленников и оппонентов евразийства,
«русской идее», наболевшему русскому национальному вопросу. Евра¬
зийцы настаивали на реальном существовании «евразийско-русского
культурного мира», который они себе представляли не только как ду¬
ховный мир, как «симфоническую личность», но и как мир материаль¬
ный — географический. «Евразия характеризуется как некоторое замк¬
нутое и типичное целое и с точки зрения климата, и с точки зрения
других географических условий», — заявляли евразийцы в своей про¬
граммной книге «Евразийство. Опыт систематического изложения», из¬
данной в Париже в 1926 г.35Филологические познания и талант ученого ярко проявились в
культурологических трудах Трубецкого, которые во многом определяли
идеологический курс и цели евразийского движения 20-х и начала 30-х
годов. И дело, видимо, не только в том, что язык — самый устойчивый
признак нации и вкупе с литературой самый значимый и стабильный
компонент национальной культуры. Для Трубецкого-языковеда язык
был надежным и благодарным материалом для выявления структурных
и функциональных особенностей культуры, ее специфики; в конкрет¬
ном случае для определения особенностей русской культуры.Исследования Н.С. Трубецкого позволяют ощутить изоморфизм
структуры языковых стратов (идиомов), структуры древней литературы
и культуры. Обращаясь к русскому литературному языку, к его истории,
Н.С. устанавливает, что этот язык «является единственным прямым пре¬
емником общеславянской литературно-языковой традиции, ведущей
свое начало от святых Первоучителей славянских, т.е. от конца эпохи35	Цит. по кн.: Пути Евразии, с. 377.17
праславянского единства». Преемство это осуществилось через церков¬
нославянский язык, а сама «церковнославянская литературно-языковая
традиция утвердилась и развилась в России не столько потому, что была
славянской, сколько потому, что была церковно й»36. Так
тип языка и процесс его складывания отражает тип культуры и путь ее
развития.Трубецкой, по тонкому наблюдению В.Н. Топорова, в своих культу¬
рологических штудиях отличался синтетичностью подхода, способно¬
стью охватить обширный и с виду разнородный материал совокупным
взглядом при'общей целостной установке и отчетливо центрированной
доминанте, которая «не только не дает распасться разнородному и как бы
не всегда связанному в своих частях материалу, но и, обхватывая его, как
обручем, создает особую «энергетическую» тягу — вглубь, к истокам, к
самой сути проблемы»37.Центрированной доминантой ряда культурологических работ,
Н.С. Трубецкого был вопрос самобытности «симфонической личности»
(народа, группы народов), ее вхождения в определенную иерархию
«симфонических личностей», в определенную парадигму, объединяю¬
щую более крупные и мелкие симфонические личности. О понятиях
личности и симфонической личности, лежащих, по словам Н.С. Тру¬
бецкого, «в основе евразийского учения», принятых большинством ев¬
разийцев и примененных Л.П. Карсавиным также и к Церкви, Н.С. пи¬
сал в предисловии к своей книге «К проблеме русского самопознания»38.
В статье «Вавилонская башня и смешение языков» Н.С. выступил про¬
тив нивелирующей интернационализации, угнетающей и уничтожаю¬
щей симфоническую личность, решительно подтвердив это в другой
статье: «Братство народов, купленное ценой духовного обезличения всех
народов, — гнусный подлог»39. Христианство же не обезличивает на¬
родный дух, а выполняет роль фермента, не упраздняя самобытности и
своеобразия культуры восприявших его народов. Согласно Трубецкому,
«закон дробления» приводит к значительному многообразию нацио¬
нальных (этнических) культур и языков, которые затем объединяются в
языковые и культурные союзы, образуя «многонародные» личности. До¬
полняя Н.С., можно сказать, что закон дробления уравновешивается за¬
коном взаимного притяжения отдельных культур и симфонических лич¬
ностей. Как известно, работа «Вавилонская башня и смешение языков»
и введенное в ней понятие языкового союза положило в языкознании
начало целой его отрасли, занимающейся языковыми союзами и свя¬
занной с ними ареалогией.36	Общеславянский элемент в русской культуре (см. с. 207 наст, издания).37	Топоров В.H., цит. соч., с. 80.38	См. с. 105 наст, издания.39	См. с. 331 наст, издания.18
Вопрос «симфонических личностей» и их культур решался
Н.С. Трубецким также на примере украинского языка, культуры и на¬
ционального самосознания в двух статьях — «К украинской проблеме»
и «Ответ Д.И. Дорошенко». В них Н.С. Трубецкой обратил особое вни¬
мание на соотношение компонентов парадигмы «симфонических» лич¬
ностей, на то, что исторически две этнических культуры, в тех случаях,
когда они исходят из одного источника, можно рассматривать как две
«редакции» одной культуры, подобно известным в славянской филоло¬
гии различным редакциям старославянского (древнеславянского) язы¬
ка. Н.С. вводит также понятие «этажей» культуры —«верхнего», «ниж¬
него» и даже «среднего» и говорит о «конкретном народном фундамен¬
те» культуры и о возможности в будущем сильной дифференциации по
краям и областям. В данном случае под русской культурой он понимает
восточнославянскую культуру в целом, что соответствовало широко
принятой в 20-х годах терминологии и что в принципе отвечает исто¬
рической сущности этой культуры. По его представлению, в общерус¬
скую культуру входят и в то же время с ней разграничиваются белорус¬
ская, великорусская, украинская культуры. Эти культуры Н.С. называет
еще «индивидуациями» общерусской культуры. Такое построение еще в
20-е годы вызвало довольно острую реакцию определенных украинских
кругов, в частности Д.И. Дорошенко, которому Н.С. счел возможным
ответить. Отметим, что такое «этажное» или двукомпонентное самосоз¬
нание было, вероятно, характерно для Н.В. Гоголя, для многих его со¬
временников и представителей последующих поколений, оно не чуждо,
вероятно, многим жителям восточных и других областей сегодняшней
Украины, однако не стоит переводить это наблюдение в сферу политики
сегодняшнего дня; в данном случае нам важнее подчеркнуть его значе¬
ние для общей типологии культур, в том числе и культур славянства.
Аналогии украинской ситуации в других славянских ареалах имеются,
еще больше их вне славянского мира.Не менее злободневной оказывается и статья Н.С.Трубецкого «Об¬
щеевразийский национализм», в которой теоретически важным нам
представляется утверждение, что «в каждом национализме наличествуют
одновременно элементы централистические (утверждение единства дан¬
ной этнической единицы) и сепаратистинеские (утверждение своеобра¬
зия данной этнической единицы и ее обособления от более широкой
единицы)», что одна этническая единица входит в другую — народ вхо¬
дит в ipynny народов, но сам заключает в себе несколько племенных и
краевых разновидностей. Поэтому, по мнению Н.С. Трубецкого, «для
того чтобы национализм данной этнической единицы не вырождался в
чистый сепаратизм; необходимо, чтобы он комбинировался с национа¬
лизмом более широкой этнической единицы, в которую данная этниче¬
ская единица *,входит*с»4р. Здесь снова Н.С. говорит о иерархии «симфо¬40	См. с. 424 наст, издания.19
нических личностей» —этнических единиц и настаивает на многочлен¬
ном национальном сознании, охватывающем и «верхние», и «нижние»
этажи культуры.Идеи «Общеевразийского национализма» перекликаются с положе¬
ниями статьи «Верхи и низы русской культуры», в которой рассматри¬
вается этническая основа русской культуры и ее развитие в историче¬
ском аспекте. «Верхи и низы» появились в 1921 г. в первом евразийском
сборнике «Исход к Востоку», а «Общеевразийский национализм» был
опубликован в 1927 г. в 9-м выпуске «Евразийской хроники», почти в
канун первого кризиса евразийского движения, вызванного изданием в
Париже газеты «Евразия» и появлением группы «кламарцев».В это время Н.С. Трубецкой начинает тяготиться своими евразий¬
скими делами. 10 марта 1928 г. он пишет П.П. Сувчинскому: «Я теоретик
и дело мое писать теоретические статьи. А в дела мне лучше просто не со¬
ваться: только неприятности и обиды всем причиняю, а-толку никакого.
Всё равно каждый делает что хочет, не считая себя связанным никаким
уговором и договорами... Вообще, Вы себе представить не можете, до ка¬
кой степени мне всё это осточертело. У каждого свое призвание. Мое
призвание — наука. Ею мне заниматься легко, и я в ней чрезвычайно ра¬
ботоспособен. Но к публицистике и к философствованию у меня ника¬
кого призвания нет. Конечно, я могу писать и публицистические фило¬
софские вещи... Но пишу я их с невероятным усилием, без всякого увле¬
чения, а, наоборот, даже с прямой ненавистью к предмету. То время и те
усилия, которые я трачу на одну страницу такого меморандума, хватило
бы на целое научное исследование листа в три по лингвистике. Занима¬
ясь писанием всего этого евразийского кошмара, я чувствую, что мог бы
всё это время и труд с гораздо большей пользой (и для себя и для других)
потратить на науку, что отнимаю время от науки, и вместе с тем, что вре¬
мя уходит, что его м<ожет> б<ыть> осталось уже не так много, и что я так
и исчезну с суеты ничего значительного для своей науки не дав, зарыв
свой талант в землю. <...> Евразийство для меня тяжелый крест, и притом
совершенно без всяких компенсаций. Поймите, что в глубине души я его
ненавижу, и не могу не ненавидеть. Оно меня сломило, не дало мне стать
тем, чем я мог бы и должен бы стать. Бросить его. уйти от него, забыть
про него, было бы для меня высшим счастьем» . Таков «крик души»
(слова самого Н.С.) автора многих евразийских работ и «главного евра¬
зийца», как называли Н.С. его единомышленники. Письмо Н.С. —- сугу¬
бо личное, и едва ли он думал, когда его писал, что оно когда-либо будет
опубликовано, тем не менее оно, видимо, отражало не минутное настро¬
ение, а внутреннее состояние и убеждения. Свое желание отойти от евра¬
зийства Н.С. отчасти выполнил, почти перестав печататься в евразий¬
ских изданиях, но поддерживая личную связь со своими недавними со¬
ратниками. Все же в евразийских «хрониках» и «тетрадях» появились че¬41	См. Соболев A.B. Своя своих не познаша, с. 56.20
тыре работы Н.С. 1933—1937 гг.—«Мысли об автаркии», «О расизме»,
«Об идее-правительнице идеократического государства» и «Упадок твор¬
чества». Заметки эти носят иной характер, чем работы предшествующих
лет. Трубецкого волнует экономическая сторона вопроса, которую он
раньше не затрагивал, предоставляя в этой сфере знаний слово своим
коллегам H.H. Алексееву и другим42, и вопрос государственного устрой¬
ства в широком смысле этого слова. По мнению Н.С., эпоху демократии
должна сменить эпоха идеократии. Можно предположить, что евразий¬
цев 30-х годов волновали государственно-экономические проблемы
СССР—«строительство социализма в одной стране», «СССР как первое
в мире социалистическое государство нового типа», хотя Н.С.Трубецкой
отвергал советскую модель, обнаруживая в ней серьезный изъян, кото¬
рый он видел в том, что «правящий отбор СССР упорно принимает след¬
ствие идеократии (социализм) за ее содержание», при этом «путем воспи¬
тания, прессы, лженауки и литературы широким слоям населения СССР
систематически прививаются превратные представления о сущности пе¬
реживаемого исторического периода»43. Отрицательно относился Н.С. и
к опытам «культурного строительства» в СССР в 30-е годы, годы прокла¬
маций и подъема «социалистического реализма» и коммунистического
монументализма. Он видел в них вынужденный упадок творчества и си¬
туацию, когда «все направления творчества, кроме какого-нибудь одно¬
го, оказываются запретными, творчество, направляясь по единственно
разрешенному направлению, очень скоро упирается в тупик, и наступает
период застоя, притом застоя безвыходного»44. Трудно сказать, принадле¬
жит ли Н.С. Трубецкому пальма первенства в употреблении «термина» за¬
стой для определенного послереволюционного периода в России, но еще
труднее возразить против данной Н.С. характеристики этого периода. Впро¬
чем, Н.С. был никак не одинок в своем мнении.Предчувствия драматических европейских событий второй полови¬
ны 30-х и начала 40-х годов побудили Н.С. Трубецкого высказать свое чет¬
кое отрицательное отношение к германскому расизму. По меткому опреде¬
лению В.Н. Топорова, статья Н.С. «О расизме» — «дело честного и компе¬
тентного специалиста в области «национальной психологии». В этом смыс¬
ле статья связана и со злобой дня, и с тем направлением научных исследова¬
ний в этой области, которое сложилось за четверть века до этого»45.Н.С. Трубецкой обеспокоен появлением определенных расистских
и антисемитских настроений в среде русской эмиграции. Он недвусмыс¬
ленно называет источник и цели расистских взглядов: «Готовя нападе¬42	См., например: Алексеев H.H. Собственность и социализм. Опыт обоснования
социально-экономической программы евразийства. Париж, 1928.43	Об идее-правительнице идеократического государства (см. с. 442—443 наст, издания).44	Упадок творчества (см. с. 445 наст, издания).45	Топоров В.H., цит. соч., с. 81.21
ние на СССР с целью захвата Украины, немецкий генеральный штаб
заинтересован в том, чтобы в России и на Украине иметь как можно
более сочувствующих элементов. А так как идея немецкого владычества
в чистом виде никого, кроме самих немцев (да некоторых уж чересчур
шкурнически настроенных недальновидных помещиков), прельстить не
может, то в качестве средства притяжения русских в современной Гер¬
мании выдвигается антисемитизм». Такова, по Н.С., причина пропаган¬
ды расистских взглядов, но он излагает и их суть: «Немецкий расизм
основан на антропологическом материализме, на убеждении, что чело¬
веческая воля не свободна, что все поступки человека в конечном счете
определяются его телесными особенностями, передающимися по на¬
следству, и что путем планомерного скрещивания можно выработать
тип человека, особенно благоприятствующий торжеству данной антро¬
пологической единицы, именуемой народом. Евразийство, отвергающее
экономический материализм, не видит никаких оснований принять ма¬
териализм антропологический, философски еще гораздо менее обосно¬
ванный, чем экономический. В вопросах культуры, составляющей об¬
ласть свободного целеустремленного творчества человеческой воли,
слово должно принадлежать не антропологии, а наукам о духе —пси¬
хологии и социологии»46. Статья «О расизме» любопытна тем, что она
дает меткий, но редкий по тем временам анализ психологического со¬
стояния и жизненной позиции русского беженца, обитающего в чуже¬
родной и чужестранной среде, анализ, может быть, слишком беспощад¬
ный и обостренный, но в основных чертах верный.Н.С. Трубецкой ни в одной из своих работ не анализирует политиче¬
ские взгляды и концепции русской эмиграции 20-х и 30-х годов — всю
гамму программ и «идеологий» различных партий от монархистов-леги-
тимистов до социалистов-революционеров и национал-максималистов
(т.е. национал-большевиков). Это и понятно, так как евразийцы призна¬
вали примат культуры над политикой и стремились быть вне политики,
«насколько это возможно». В некоторых случаях и для некоторых лиц это
оказывалось невозможным, например для’Д.П. Святополк-Мирского
или для С.Я. Эфрона. Политическая деятельность или, лучше сказать,
политическая привязанность — отдельный вопрос. Но помимо полити¬
ческих позиций существовали и существуют гражданская позиция и по¬
зиция, к ней близкая, —патриотическая. В этом отношении русская «бе¬
лая» эмиграция четко делилась на два лагеря —«оборонцев» и «поражен¬
цев». И те и другие, т е. и оборонцы, и пораженцы, отрицательно относи¬
лись к советской влаЬти, й те и другие в прошлом, во время гражданской
войны, боролись с ней с оружием в руках. Но оборонцы считали, что
власть преходяща, а страна (Отечество, Родина) постоянна, «вечна», и в
случае нападения на нее надо ее защищать, какая бы власть в ней ни
была; пораженцы же считали, что власть столь отвратительна, преступна46	О расизме (см. с. 457 наст, издания).
и в то же время крепка, что только поражение страны может привести к
ее падению, и поэтому были готовы к поражению и даже приветствовали
его. Разделение интеллигенции на оборонцев и пораженцев — плод от¬
нюдь не эмигрантской общественно-политической жизни, такое разде¬
ление было еще до революции, оно ярко выявилось в русско-японскую
войну 1905—1906 гг., когда с пораженческих позиций выступали иВ.И. Ленин, и П.Б. Струве, и другие мыслители. Сама «белая идея», т.е.
идейные позиции Белой армии, которые, однако, разделялись не всеми,
кто в ней служил и ее создавал, исходила из оборонческих позиций. До¬
бровольческая армия появилась как протест против предательского Бре¬
стского мира и последовавшего затем первого распада России. Единст¬
венным лозунгом «белых» был лозунг «Россия — единая, великая, неде¬
лимая». «Красные» того времени воспринимались как «пораженцы», ка¬
ковыми они и были, если верили в скорую победу мировой революции. В
эмиграции оборонцами были Деникин, великий князь Кирилл Владими¬
рович (провозгласивший себя в 1923 г. Государем), младороссы, значи¬
тельная часть писателей, белого офицерства, учащейся молодежи. Евра¬
зийцы тоже были оборонцами — все до единого.Приближение пожара второй мировой войны и угроза России, кото¬
рая тогда называлась СССР, были очевидными. Еще в 20-е годы была на¬
писана и хорошо известна в эмиграции книга «Майн кампф», в которой
Гитлер говорил, что немецкий меч должен дать немецкому плугу земли
на Востоке, а в 30-е годы на Дальнем Востоке японцы не скрывали своих
намерений поживиться русскими богатствами и русской землей. В эмиг¬
рации это ощущалось ярче и непосредственней — в Советской России
это было препарировано советской прессой, и потому «фашисты» были
то враги, то временные партнеры в экономической и политической игре.
Н.С. Трубецкой предупреждал в 1937 г., за год до смерти: «Именно те¬
перь, когда международное положение становится все более и более уг¬
рожающим, когда надвигается зловещий призрак новой мировой войны,
ослабление веры в свои собственные силы может повлечь за собой самые
трагические последствия»47.Вторая мировая война разразилась через год после смерти Н.С., а
через три года пожар достиг русских границ. Те ветераны Белой армии
и их сыновья, которые воевали в рядах Красной армии (так она назы¬
валась всю Отечественную войну), не изменили Белой идее, а боролись
за нее в новых условиях, не ослабляя веры в свои собственные силы и
не отступая от своих оборонческих позиций. Были и эмигранты в не¬
мецкой форме, с немецким оружием, обращенным против своих, были44и довольно многочисленные власовские части .47	Упадок творчества (см. с. 447 наст, издания).48Жестокие и чрезвычайные обстоятельства войны ставили условие выбора только од¬
ной из двух сторон и исключали возможность третьего активного пути. Те из русских эмиг¬
рантов, например члены Национального трудового союза нового поколения (так называемые23
Писать об этом подробно, оценивать ситуацию и людей следовало
бы отдельно и в другом месте. Здесь можно дать лишь краткую «психо¬
логическую» оценку настроений русской эмиграции и позиции евразий¬
цев в предвоенный период.Предчувствия и утверждения евразийцев 30-х годов сбылись. Они
не были абстрактными и эфемерными. Испанская гражданская война
была пробой сил, и уже в ней на республиканской стороне участвовало
немало бывших белых офицеров из парижской беженской среды. Это
были предчувствия, но еще не было настоящих свершений. Они появи¬
лись позже, во времена французского Резистанса. Но уже было то со¬
знание, а подчас и то подсознание, которое многие эмигранты называли
«большевизанством». Именно такого характера еще в конце 20-х и в на¬
чале 30-х годов было «большевизанство» евразийцев, и никакими лич¬
ными выгодами или подкупом ЧК—ГПУ его не следует объяснять. И
Н.С. Трубецкой, хорошо знавший суть большевистских действий, на¬
правленных на эмиграцию и заграницу (см. его заметку относительно
книги.Уэллса), никого из своих настоящих или «бывших» коллег по дви¬
жению в предательстве или измене не обвинял. «Болыыевизанствующие»
евразийцы горько и дорого заплатили за свою доверчивость: иные — рас¬
стрелом или исчезновением в СССР без вести, иные, как Д.П. Святополк-
Мирский и Л.П. Карсавин, — смертью в лагере, и лишь П.Н. Савицкий,
дождавшийся оттепели 60-х годов, вернулся из лагеря в Прагу и там скон¬
чался, преследуемый властями до конца жизни.Следует, вероятно, сделать оговорку и сказать, что термин «боль¬
шевизанство» и сейчас, и тогда, когда он бытовал в эмиграции, носит и
носил некоторый иронически-уничижительный оттенок. И можно ли
его употребить по отношению к H.A. Бердяеву, И.А. Бунину, П.Н. Ми¬
люкову, А.И. Деникину, которые в годы войны желали победы Красной
армии и поражения вермахта и частей СС?Однако белая эмиграция делилась не только на оборонцев и по¬
раженцев, в отношении гражданском и патриотическом, но и на «пред-
решенцев» и «непредрешенцев» в отношении политическом. Это озна-.
чает, что одни предрешали, какое политическое устройство в России
будет или должно быть после падения коммунистической власти, а дру¬
гие считали, что надо сначала свергнуть эту власть, а затем решать,
какая власть должна прийти взамен. Предрешенцами были монархи-
сты-имперцы, младороссы, социалисты-эсеры и др.; непредрешенца-
ми — значительная часть членов Российского общевоинского союза,
обширная обывательская среда, не соглашавшаяся «играть в политику»,
или «играть в солдатики». Про евразийцев можно сказать, что они были
«полупредрешенцами» или, что то же самое, «полунепредрешенцами»,«нацмальчики»), которые пытались пойти по «третьему пути», неминуемо оказывались в ста¬
не врага, во власовских или в других, преимущественно карательных, формированиях. См.:
Назаров М.В. Миссия русской эмиграции. Ставрополь, 1992. Автор книги относится к
НТСНП сочувственно.24
и это стало проступать более отчетливо лишь в поздних работах
Н.С. Трубецкого и его единомышленников. Будущее России в пред¬
ставлении евразийцев было связано с идеократией, и сама она пред¬
ставлялась достаточно расплывчато — как идея культурного, экономи¬
ческого и географического единства восточноевропейско-северноази¬
атского пространства. Примат культуры над политикой, провозглаша¬
емый Н.С. Трубецким, удалял его от партийно-политических проблем
эмигрантского настоящего и давал основание быть относительно ин¬
дифферентным к политическим программам будущего. От полной ре¬
ставрации прошлого евразийцы отказывались. Такая позиция делала
евразийство непривлекательным для большинства эмигрантов, стре¬
мившихся к активным политическим действиям и борьбе, и тем более
для эмигрантов-обывателей, сторонившихся как политической, так и
культурно-просветительской и научной деятельности. Евразийцы были
и люди особого типа и склада, в основном причастные к науке, к ис¬
ториософии, люди свободного и оригинального мышления, способные
дискутировать и ставить вопросы и задачи, но не всегда готовые к их
разрешению, тем более окончательному. В принципе так они и сами
себя оценивали. Понятно, что такой круг лиц не мог быть многочис¬
ленным и не мог сохраняться долго. Вихрь войны разметал остатки
евразийского круга, Н.С. ушел из жизни, захваченный только первыми
порывами этого вихря.Евразийцев больше нет, новые люди, называющие себя иногда ев¬
разийцами, на них мало похожи. Нет и той «первой» волны эмиграции,
наследники которой уже «размыты» двумя последующими волнами.
Можно подумать, что всё, в том числе й евразийство, принадлежит ис¬
тории. Да, все это истории принадлежит, но остается для современной
действительности уникальный опыт евразийства и всей белой эмигра¬
ции, остаются те же вечные проблемы России, от которых мы не'можем
уйти, и не канули в Лету и пораженчество, и оборончество, и ложный
национализм, и европоцентризм. Сегодня Н.С. Трубецкой как бы гово¬
рит нам — посмотри, читатель, что нас волновало, о чем мы думали, к
чему стремились, и подумай сам и поставь себе те же вопросы. Не все
они принадлежат прошлому.Н.С. Трубецкой, как известно, ведал кафедрой славистики в Вене,
одной из старейших и славнейших славистических кафедр. Достаточно
вспомнить, что до него этой кафедрой ведали Франц Миклошич, Ват-
рослав Ягич и др. Н.С. Трубецкой вел курсы лекций не только линг¬
вистического, но и литературоведческого плана. Такова была традиция
европейских славистических кафедр, сохраняющаяся отчасти до сих
пор. В настоящем томе публикуются его лекции по древнерусской ли¬
тературе и по творчеству Ф.М. Достоевского. Необходимо учитывать,
что Н.С. Трубецкой читал иностранным, нерусским студентам, что, с
одной стороны, затрудняло его задачу, так как он должен был разъяс¬
нять и описывать факты и реалии, хорошо известные русскому чело¬25
веку, а с другой стороны, позволяло добиться доходчивости и простоты
в изложении. Древнерусские тексты большей частью пересказывались
Н.С. Трубецким, однако этот пересказ делался очень тонко, с разбором
деталей, с указанием на влияние фольклора на древнюю литературу, с
анализом стиля и структуры произведений. Сам выбор древнерусских
произведений, вернее жанров,— показателен. Это —-летописи, хож¬
дения, проповеди, жития, в том числе и житие-автобиофафия прото¬
попа Аввакума. В них, по представлениям Н.С., достаточно полно вы¬
ражено миропонимание древнерусского человека, которое содержится
не только в литературе, но и в иконописи, архитектуре, других видах
искусства. Взгляд Н.С. на древнерусскую литературу —это взгляд куль¬
туролога прежде всего, который справедливо видит в ней синкретич-
ность, сплав религии, морали, права, философии, истории, искусства
слова. Все эти составляющие, по меткому наблюдению Н.С., в евро¬
пейской культуре «высказывают тенденцию к полной взаймонезависи-
мости»49. Это одно из кардинальных отличий восточной, византийской
традиции от традиции западноевропейской. Н.С. приводит целый ряд
таких противостоящих особенностей двух культурных миров.Шесть работ Н.С. о творчестве Ф.М. Достоевского представляют со¬
бой единое целое. Все они требуют специального и подробного рассмот¬
рения, для которого здесь нет места. Этот цикл работ Н.С., к сожалению,
почти не привлекал к себе внимания. Исключением является уже упоми¬
навшаяся работа В.Н. Топорова о жизненном пути и научном наследстве
Н.С. Трубецкого. По наблюдениям В.Н. Топорова, основное внимание
автора, рассматривающего творчество Ф.М. Достоевского, было обраще¬
но на художественно-эстетическое начало, на связь художественного
творчества писателя с комплексом культурных и духовных ценностей, на
метод, которым пользовался писатель для достижения своих целей. На
примере сочинений Ф.М. Достоевского Н.С. Трубецкой отстаивал само¬
стоятельность и независимость литературоведческой науки от родствен¬
ных гуманитарных, но все же иных наук —психологии, социологии, фи¬
лософии и бытовой истории (т.е. изучения биографии, корреспонден¬
ции, условий творчества). Метод изучения жизни писателя, так же как и
метод анализа его идеологических воззрений и позиций, отличается от
метода рассмотрения художественного творчества. Между тем, отмечает
Н.С. Трубецкой, смешение и непонимание различия этих методов «при¬
водит к тому, что Достоевского — писателя и художника совершенно за¬
бывают и вместо изучения его творческих особенностей занимаются изу¬
чением его биографии и идеологии»5р. Биографические подробности
мало что дают литературоведу, ибо события, люди и предметы, все эле¬
менты, связанные с жизнью писателя, будучи использованными или от¬
раженными в его творчестве, выполняют совершенно иную художествен¬49	Лекции по древнерусской литературе. Введение (см. с. 544 наст, издания).50	О методах изучения Достоевского (см. с. 617 наст, издания).26
ную задачу, ибо в литературном произведении «существенны не сами эти
элементы, а их функция в произведении», и поэтому «ясно, что происхож¬
дение их для литературоведа совершенно неважно»51. Достоевский «в
каждом своем произведении создает что-то новое, особую жизнь, в корне
отличающуюся от его собственной»52. При этом* по заключению
Н.С. Трубецкого, в отличие от J1.H. Толстого Ф.М. Достоевский не тен¬
денциозный писатель. Поэтому, поясняет Н.С., кажущиеся многим исс¬
ледователям творчества Ф.М. Достоевского его внутренние противоре¬
чия таковыми не являются: «противоречие между публицистическими
статьями и литературными произведениями на самом деле объясняется
совершенно иначе, а именно разницей функции, выполняемой мировоз¬
зрением в обеих категориях произведений»53.Н.С.Трубецкой категорически заявляет: «К области литературове¬
дения принадлежат только Достоевский-писатель, Достоевский-худож-
ник. Литературовед исследует прежде всего форму, изобразительные
методы, художественные приемы, тематику произведений писателя, в
их постепенном развитии и окончательном завершении. Ибо то, что
отличает литературное произведение от нелитературного сообщения
мыслей или фактов, это именно форма. Литературная форма — вот что
является специфическим для литературы, а следовательно, единствен¬
ным предметом изучения для литературоведения»54.Именно с этих позиций Н.С. Трубецкой рассматривает раннее твор¬
чество Ф.М. Достоевского («Бедные люди», «Двойник»), его сочинения
перед каторгой (рассказы, повести, повесть «Белые ночи», роман «Неточ-
ка Незванова»); второй период творчества («Дядюшкин сон»* «Село Сте-
панчиково», «Униженные и оскорбленные», «Записки из Мертвого
Дома»), третий период («Записки из подполья», «Игрок», «Подросток»);
и, наконец, период написания романов «Преступление и наказание» и
«Бесы». Таким образом, Н.С. Трубецкому не удалось проследить и ком-
мейтировать развитие творчества Ф.М. Достоевского до последнего пе¬
риода его жизни. Однако и то, что удалось сделать Н.С., представляет ин¬
терес во многих отношениях. Н.С., как уже говорилось, читал лекции в
нерусской, чужеземной аудитории, в которой, надо полагать, были и сту¬
денты, вообще не читавшие Достоевского или читавшие его выборочно.
Пересказ произведений или отдельных их фрагментов был неизбежен,
но, во-первых, такой пересказ, может быть в меньшем объеме, неизбежен
и в аудитории, хорошо знающей произведения великого русского писа¬
теля, а во-вторых, сам пересказ, сама выборка отдельных эпизодов пове¬
стей и романов и их сопоставление представляет собой доходчивый и51	Там же, с. 622.52	Там же.53	Там же, с. 624.54	Там же, с. 625.
ценный анализ мастерства писателя, ибо пересказ ведется не ради пере¬
сказа, а ради вскрытия тех особенностей произведения, которые не лите¬
ратуроведу, не филологу не видны, или не понятны, не существенны.
Анализ творчества Ф.М. Достоевского по периодам сослужит и сейчас,
семь десятилетий спустя после его появления, хорошую службу педаго¬
гам высшей и средней школы, обогатит наше представление о развитии
русской литературоведческой мысли в 20-е годы, дополнит формалисти¬
ческие опыты в филологии «формализмом» Н.С. Трубецкого. Под тем же
углом зрения и тем же методом, который'был применен к творчеству
Ф.М. Достоевского, Н.С. попытался истолковать творческий путь
JI.H. Толстого. Заметки Н.С. о Толстом — это конспект цикла лекций
или книги о знаменитом яснополянском писателе.Интерес к языкознанию, к теории языка и его структуры возоб¬
ладал в последний период недолгой жизни Н.С. Трубецкого. Самые
значительные труды Н.С., написанные в 30-х годах и давшие мировую
известность их автору, относятся к этой области науки.Часть лингвистического наследства Н.С. Трубецкого, в том числе
и его «Грамматика древнецерковнославянского языка», еще не изданы
для русского читателя. Остается надежда, что и эти труды Н.С. увидят
свет в серии «Филологи мира».Н.И. Толстой
I
ИСТОРИКО-ФИЛОСОФСКИЕ СОЧИНЕНИЯ
КНЯЗЯ Н.С. ТРУБЕЦКОГО(заметки последнего евразийца)Когда эвакуированные в Галлиполи в 1920 г. войска П.Н. Врангеля
начали анализировать причины своего поражения, среди наиболее твор¬
ческой и интеллектуальной части Белой армии возникла проблема ос¬
мысления последствий и причин Великой революции 1917 г.; одни из
эмигрантских мыслителей полагали, что они оказались свидетелями
случайного переворота, эксцесса, который вот-вот пройдет как страш¬
ный сон; другие считали, что гибель монархии была неизбежна, но на
смену прогнившему строю должна прийти парламентская республика с
капиталистическим экономическим строем, копирующая западноевро¬
пейские демократии. Третьи, которых было очень мало, пытаясь разо¬
браться в глубоких исторических причинах случившегося в России, при¬
шли к парадоксальным выводам в экономическом, политическом и иде¬
ологическом аспектах и категорически разошлись с монархистами-ре-
акционерами и либеральными конституционалистами. Те и другие со¬
чли третье направление близким к большевизму, за исключением воп¬
роса о религии. Новое направление получило название «евразийство».
Видными представителями его были географ П.Н. Савицкий, историк
Г. В. Вернадский, лингвист, этнограф и философ князь Н.С. Трубецкой,
историко-философские труды которого, объединенные в настоящем
томе, впервые предлагаются вниманию советской научной обществен¬
ности. Труды эти отличаются оригинальностью и серьезностью, хотя,
разумеется, читатель может относиться к высказываемым в них точкам
прения сколь угодно критически.ЭТНОЛОГИЯ и ТЕОРИЯ ЕВРАЗИЙСТВАЕвразия, евразийство и евразийцы •—эти слова или термины имеют
совершенно разное значение, а тем самым и смысл. Евразия —термин
географический, с него и начнем.Отец истории, а стало быть и исторической географии, Геродот раз¬
делил известную в его время сушу на три части: западнее Эгейского31
моря — Европа, восточнее — Азия, а южнее Средиземного моря —
Африка. Для его времени такого деления было достаточно, но через две
тысячи лет, в эпоху великих открытий, выяснилось, что Европа — про¬
сто западный полуостров огромного континента, как Индия — южный,
Китай — восточный, Япония, Филиппины и Зондские острова —при¬
брежные архипелаги, а Средиземное море — залив, образовавшийся в
недавнюю геологическую эпоху из-за грандиозного землетрясения.До тех пор, пока география была служебной сферой практической
деятельности, такого деления было достаточно, но с появлением науч¬
ной географии, включившей в себя биосферу и даже антропосферу,
стало ясно, что деление Геродота неконструктивно, а принцип его —
контуры литосферы — взят произвольно и неудачно.В самом деле: ландшафты Сирии и Ливии похожи друг на друга,
тогда как Северная Африка и леса Судана разделены подлинной био¬
сферной границей — Сахарой. Чтобы сохранить номенклатуру Геродо¬
та, приходится писать: «Африка севернее Сахары» и «Африка южнее Са¬
хары». А не проще ли удобный термин «Афразия»?Еще нагляднее необходимость деления континента на крупные ре¬
гионы: Индия, ограниченная Гималаями, джунглями Бирмы и пусты¬
ней Белуджистана, «Срединная равнина», которую мы называем «Ки¬
тай» — субтропическая область, орошаемая муссонами, и Великая степь
от Хингана до Карпат, ограниченная с юга пустынями и горными хреб¬
тами, а с севера широкой полосой леса —«таежным морем», за которым
расположилась особая циркумполярная область тундры со специфиче¬
скими экологическими условиями.Западный полуостров континента от внутренней его части отделя¬
ет атмосферная граница — положительная изотерма января. Гольф¬
стрим смягчает климат Европы и делает его непохожим на резко кон¬
тинентальные условия Евразии — страны, лежащей между Желтым и
Балтийским морями. Эта физико-географическая разница была столь
очевидна еще в древности, что китайцы III в. до н.э. соорудили Вели¬
кую стену между двумя природными регионами; то же самое сделали
персы около Дербента и в Средней Азии. Китайцы называли северных
кочевников — хунцу, персы — саками. Романо-германские народы,
составлявшие собственную мозаичную целостность, постоянно осуще¬
ствляя натиск на Восток, пределом этого натиска искусственно избрали
Уральский хребет. Когда же стало ясно, что завоевание «Восточной
Европы» неосуществимо, завоеватели перенесли агрессию за океаны:
в Америку, Австралию и Южную Африку, но эта тема лежит вне наших
интересов.Из изложенного ясно, что широко распространенные понятия «За¬
пад» и «Восток» бессмысленны, точнее, неверны. Под «Западом» обыч¬
но понимается романо-германская суперэтническая общность, а под
«Востоком» вся остальная ойкумена, включающая в себя пять супер-
этнических регионов: Островной, Дальний Восток, Китай, Индию, Аф-32
разию и Евразию1. Кроме того, существовали и поныне существуют
понятия: Черная Африка южнее Сахары, Черная Австралия, Мелане¬
зия, индейские регионы в Америке и Циркумполярный регион. И это
только в первом приближении!Может показаться, что эта преамбула не нужна для понимания
мыслей изучаемого автора. Нет! Любому читателю следует научиться по¬
нимать чужие научные идеи и проверять их логику, а также соответствие
идей фактам. Ради последнего необходимо уточнить понятие «этнос».Издавна, со времен Верхнего палеолита, люди, как вид Homo
Sapiens, населили всю сушу Земли, за исключением Арктического и
Антарктического ледниковых массивов. Этому факту способствовала
исключительная пластичность вида Homo Sapiens, способного адапти¬
роваться в разных ландшафтах и климатических условиях. Но эта пла¬
стичность и приспособляемость повлияли на возникновение разнооб¬
разия людей, всегда живших коллективами, непохожими друг на друга.
Эти коллективы называются «этносами», и каждый из них имеет ори¬
гинальную внутреннюю структуру и собственный стереотип поведения.
Этнические различия не мыслятся, а ощущаются по принципу: «это
мы, а все прочие — иные». Так было и так есть, пока человек остается
человеком.Этносы, возникшие в одном регионе, в одну эпоху, а тем самым от
одного импульса2, в советской науке — этнологии — называются су-
перэтническими целостностями. Они часто образуют мозаику типов,
культур, политических образований. Каждый этнос в свою очередь
включает в себя субэтносы — мелкие группы, отличающиеся друг от
друга иногда языком, иногда религией, иногда родом занятий, но всегда
стереотипом поведения. Этносы — члены одного суперэтноса — не
всегда похожи один на другой, но всегда ближе друг к другу, чем к эт¬
носам других суперэтносов, как по ментальности, так и поведению. Та¬
ковы этносы — нации романо-германского мира: немцы, французы,
англичане, итальянцы, поляки, чехи, шведы и испанцы. Они — цело¬
стность по отношению к представителям «мусульманского мира»: ара¬
бам, персам, тюркам, берберам и туарегам или этносам Евразии: рус¬
ским, татарам и якутам.Изложенное здесь —простое применение системного подхода3, хо¬
рошо известного и давно принятого в советской науке, кроме истории,
так как для последней нужен особый параметр — координата времени.
Так, в I в. римляне и эллины были целостностью —«античным миром»,
а кельты и тевтоны в него не входили. Так и православная Византия не1	Евразия в трудах европейских географов до XVIII в. называлась Татарией.2	См. Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. Л., Изд-во ЛГУ, 1989.3	См. Берталанфи Л. Общая теория систем: критический обзор. — Исследования
по общей теории систем. Под ред. В.Н. Садовского и Э.Г. Юдина. М., «Наука», 1969.33
составила единого суперэтноса с Евразией, несмотря на то что ветви
восточного христианства распространились в Евразии до Китая.Но каждая системная целостность имеет темпоральную протяжен¬
ность, иными словами — начало и конец. Для этнических процессов время
существования удалось подсчитать: 1200—1500 лет. Византия и славянство
возникли одновременно: первая — как христианская община, возникно¬
вение второго — эпизод Великого переселения народов. Начала ознаме¬
новались взрывом пассионарности как диссипацией энергии живого ве¬
щества биосферы. Ничего оригинального в этих процессах не было: все
остальные этногенезы протекали так же и в те же сроки.Н.С. Трубецкой дал подобные дефиниции задолго до открытия си-
стемологии, авторство которой приписано американскому биологу JI.
Берталанфи. Предшественник американского ученого, советский врач
А. Богданов, окрестивший свои взгляды «Тактологией», хотя и успел
опубликовать свою работу, не был замечен. Та же участь постигла книгу
Н.С. Трубецкого «К проблеме русского самопознания». Он не употреб¬
ляет привычного термина «этнос», заменяя его русским словом «лик»,
а понятие «суперэтнос» — «многонародной личностью» в совокупности
с ее физическим окружением. Так, для нашей страны это Россия-Евра-
зия, ныне СССР, вместе с МНР охватившая весь физико-географиче¬
ский регион континента, в котором народы связаны друг с другом до¬
статочным числом черт внутреннего духовного родства, существенным
психическим сходством и часто возникающей взаимной симпатией
(компл иментарностью).Тому примером служат отношения русских и бурят в Забайкалье
и контакты русских и татар на юго-восточной границе Московского
царства.В статье «Об истинном и ложном национализме» Н.С. Трубецкой
отмечает, что «человек с ярко выраженной эгоцентрической психоло¬
гией бессознательно считает себя центром вселенной... Поэтому всякая
естественная группа, к которой этот человек принадлежит, признается
им, без доказательств, самой совершенной». Его семья, его племя, его
сословие, его раса кажутся ему лучше всех остальных! Романогерман-
цы, будучи насквозь пропитаны этой психологией, всю оценку культур
земного, шара строят именно на ней. Поэтому возможны два вида от¬
ношения к культуре: либо признание, что высшей культурой мира яв¬
ляется та... к которой принадлежит «оценивающий» субъект, либо при¬
знание, что венцом совершенства является не только частная разно¬
видность, но вся сумма родственных культур, созданных всеми рома-
но-германскими народами. Первый вид называется в Европе узкий шо¬
винизм, а второй — общий романо-германский шовинизм — наивно
именуется «космополитизмом» (см. с. 114)4.4	Здесь и далее в скобках страницы указываются по наст, изданию.34
Надо особо отметить, что претензии на всемирность собственной
культуры характерны далеко не для всех «межнациональных ликов», т.е.
суперэтносов. Так, индусы с их системой каст, образовавшейся в VIII в.,
стремятся к изоляции собственного этнического коллектива. Напротив,
мусульмане охотно принимают в свою среду тюрок, малайцев, негров-
банту, не требуя подражательности в культуре. Евразийские народы (хун-
иы, тюрки, сельджуки, монголы) переселяются в ландшафты, сходные с
родными им, и ищут компромисса с народами, даже ими покоренными
(см. ниже раздел «Соседи Евразии»). Подобно романогерманцам вели
себя предки современных китайцев, народ «государства Срединной рав-
иины». Их политика в отношении соседей сводилась к «окитаиванию»
или же к прямому уничтожению.Как шовинизм, так и космополитизм европоцентризма с позиций
Пауки вредны для всех неромано-германских этносов, как переливание
крови несовместимых групп. Причем одинаково вредны как теория, так
и практика европеизации. Ведь этнос — это процесс адаптации к опре¬
деленному ландшафту, и навыки чуждого этноса, называемые цивилиза¬
цией, отнимают у аборигенов силы, необходимые для собственного хо¬
зяйства; либо, что еще хуже, прививают детям аборигенов навыки, часто
убийственные во внеевропейских условиях (алкоголизм, наркомания).Итак, европоцентризм — явление бедственное, а иногда даже ги-
Осльное. Его не компенсирует и трансплантация европейской школьной
науки. Школьное образование как достижение романо-германской
культуры несовершенно само по себе, и при механической пересадке в
иную среду оно приносит более вреда, чем пользы. Годы, затраченные
па освоение школьной программы, часто лишают детей необходимых
дли повседневной жизни навыков и дают информацию, в жизни непри¬
менимую и потому неизбежно забываемую.Таким образом, космополитизм, как и любая другая форма навя¬
зывания своих навыков иным суперэтносам, является разновидностью
шовинизма и, будучи таковым, не может рассматриваться как благо.Какую ситуацию в межэтнических отношениях Н.С. Трубецкой
с читает оптимальной? Начнем с понятия «национализм», который в его
«истинном» виде Н.С. Трубецкой считает безусловно положительным.Истинный национализм состоит не в заимствованиях у чужих эт¬
носов и не в навязывании соседям своих навыков и представлений, а в
с амопознании. Это долг, хорошо сформулированный двумя афоризма¬
ми: «познай самого себя» и «будь самим собой».При этом Н.С. Трубецкой отвечает, что признание самопознания
целью жизни как человека, так и этноса — мысль не новая. Высказал
ее еще Сократ, но он не придумал ее, а «прочел на надписи храма в
Дельфах». Принцип самопознания «одинаково приемлем для всех лю¬
дей без различия национальностей и исторических эпох» (с. 116). Проч¬
ность и жизнеспособность этого принципа Н.С. Трубецкой видит в ди¬
алектическом единстве задач самопознания, решаемых наличном уров¬35
не и на уровне этноса. Развивая свою идею, Н.С. Трубецкой приходит
к выводу, что «самопознание логически связано с понятием личности»,
а народ (этнос) он рассматривает как «коллективную личность»; в наше
время это формируется несколько иначе: этнос есть личность на попу¬
ляционном уровне, выраженная как самобытная культура. Но перефра¬
зировка не изменяет смысла.Необходимо дополнить рассуждения Н.С. Трубецкого данными
современной советской науки и сделать вывод, не сделанный самим
ученым: общечеловеческая культура, одинаковая для всех народов, не¬
возможна, поскольку все этносы имеют разный вмещающий ландшафт
и различное прошлое, формирующее настоящее как во времени, так и
в пространстве. Культура каждого этноса своеобразна, и именно эта
мозаичность человечества как вида придает ему пластичность, благо¬
даря которой вид Homo Sapiens выжил на планете Земля.Итак, этническая пестрота — это оптимальная форма существова¬
ния человечества, хотя политическое объединение различных этносов
обладает определенной устойчивостью во времени.По Н.С. Трубецкому, существует вариант «ложного» национализ¬
ма — это отождествление национальной самобытности с древними
культурными формами, созданными в прошлом и переставшими осу¬
ществлять живую связь культуры с психикой ее носителей.В исторической науке «ложный» национализм неизбежно игнори¬
рует смену этносов и характер их взаимосвязей. Так, в XX в. неодно¬
кратно делались попытки усмотреть в скифах-земледельцах предков
славян, русичей и великороссов. При таком подходе упраздняется живая
связь культуры с психикой этносов, так как игнорируется основа этно¬
са — самобытность. Этот вариант ложного национализма не менее вре¬
ден, чем вышеописанные, так как в нем вымысел подменяет реальную
смену событий.ЧТО БЫВАЕТ, КОГДА АВТОР БОЛЕЕ ПРАВ,ЧЕМ ЕГО УТВЕРЖДЕНИЕОсобого обсуждения заслуживает одна из ключевых «евразийских»
работ Н.С. Трубецкого — «Наследие Чингисхана: взгляд на русскую
историю не с Запада, а с Востока». То, что патриотически настроенного
автора интересует история Отечества, — закономерно, равно как и то,
что его отношение к традиционной историографии может быть не
только критичным, но и скептическим. Каждый исследователь имеет
право на оригинальные суждения, а читателя интересует лишь то, на¬
сколько новая концепция убедительнее прежней. В науке существует
только один критерий: мнение не должно противоречить строго уста¬
новленным фактам, но вправе противоречить любым концепциям,
сколь бы привычны они ни были.36
Даже более того, многие концепции безнадежно устаревают. Так,
взгляды летописца Нестора, придворного историографа великого князя
Святополка II Изяславича, вождя древнерусских западников, вряд ли
имеют право на безусловное доверие. Многие натяжки и подтасовки в
«Повести временных лет» обнаружили академики А.А. Шахматов и
Д.С. Лихачев. Так не будем удивляться выводу, предложенному нам
Н.С. Трубецким: Киевская Русь XII в. не является предком современной
России. Действительно, Киевская Русь распалась на 8 суверенных госу¬
дарств еще в XII в., за сто лет до появления монголов и за 300 лет до
создания русского национального государства.Для начала необходимо вспомнить историю создания в Евразии
монгольского государства.В XI—XII вв. монголы не составляли единой нации. Одни служи¬
ли империи Кинь, охраняя Великую стену. За службу они получали
муку, посуду и шелковые ткани. Они назывались «белые татары», т.е.
цивилизованные, за что их презирали «черные татары», кочевавшие в
северных степях, подчинявшиеся не чужой власти, а своим, «природ¬
ным» ханам. А еще севернее, на границе степи и тайги, жили «дикие
татары», которые презирали «черных татар» за то, что они привязаны
к своим стадам, подчинены старейшинам и ханам и, хуже того, обы¬
чаям родового строя, связывавшего любую инициативу. Те юноши,
которые не выносили тягот родового строя, уходили в горные леса,
добывали пищу охотой и грабежом и погибали от рук своих родствен¬
ников. Этих обреченных удальцов называли «люди длинной воли»: иде¬
алом их поведения были верность дружбе и военная доблесть. Из этой
среды вышел Тэмуджин, в 1206 г. победивший соседей-обывателей и
избранный Чингисханом. Тогда же был издан новый закон: Яса. В нем
главное место занимали статьи о взаимопомощи в походе и запреще¬
нии обмана доверившегося. Нарушившего эти установления казнили,
а врага монголов, оставшегося верным своему хану, щадили и прини¬
мали в свое войско. «Добром» считалась верность и храбрость, а
«:шом» — трусость и предательство. Многим монголам этот новый за¬
кон был чужд. Они отстаивали древнее право на свободу преступлений!В 1201 г. ханство Чингиса не охватывало всей Монголии. Часть
монголов, кераиты, меркиты, татары, ойраты и найманы были врагами
Чингисхана. Победа над ними, а следовательно, и объединение Мон¬
голии было достигнуто в 1206 г., когда Чингиса выбрали общемонголь¬
ским ханом. Тогда численность монголов достигала лишь 600—700 ты¬
сяч человек. Большая часть евразийской степи: Семиречье, Уйгурия,
Ириуралье были самостоятельны, а могучие государства —чжурчжэнь-
ская Золотая (Кинь) империя (60 млн. жителей) и Хорезмийский сул¬
танат (20 млн. населения), включавший весь Иран и Азербайджан,
(>ыли врагами кочевой державы Чингиса, как и Тангутское царство,
Камская Булгария и нынешняя Башкирия. Стремиться к завоеванию
таких могучих стран бдоло, казалось бы, бессмысленно. Однако завое¬37
вание все-таки произошло, и целесообразнее искать причины такого
странного явления, чем сваливать вину за гибель людей и разрушения,
всегда сопутствующие войнам, на дурной характер монгольского хана.
Поиски могут идти по двум направлениям: 1) Почему монголы стре¬
мились к победам? и 2) Почему их соседи позволяли себя завоевывать?Инициатива войн происходила, как ни странно, не от маленькой ко¬
чевой державы Чингисхана, а со стороны его могущественных соседей.Чжурчжэньская империя Кинь через каждые три года отправляла
войска на север (от Китая) для репрессий и грабежа. Такая практика
называлась «уменьшением рабов и истреблением людей». Поныне в Ки¬
тае еще жива память о том, что тогда редкая семья в Шандуне и Хэбэе
не имела в услужении татарских девочек или мальчиков. Но и взрослым
было не легче. Китайская хроника XIII в. с удовлетворением отмечала,
что «те, которые в настоящее время у татар вельможами, тогда, по боль¬
шей части, были уведены в плен. Татары убежали в Шамо (пустыню),
и мщение проникло в их мозг и кровь»5. Учтя это, можно ли считать
агрессией контрудар Чингисхана в 1210 г. по чжурчжэньской империи,
тем более что монголы ограничились взятием Пекина в 1215 г. Война
не кончилась. Войска чжурчжэней в Китае, пополнившись за счет або¬
ригенов, сражались с монголами до 1235 г. по собственной инициативе,
но были разбиты и истреблены.На западной окраине объединенного кочевого мира находился Хо-
резмийский султанат, население которого было наиболее несчастным.
Власть в Хорезме принадлежала не культурным потомкам согдийцев, а
тюркам — кангалам, т.е. восточным печенегам и их союзникам карлу-
кам и халаджам (в западном Афганистане). Тюркские гулямы (наемные
воины) вели себя в Иране так грубо и жестоко, что с 1200 по 1212 г. во
всех крупных городах — Нишапуре, Герате, Бухаре, Самарканде —
вспыхивали восстания, после которых города отдавались карателям на
трехдневное разграбление. Но хорезмшаху Мухаммеду этих побед было
мало: он хотел стать «гази» — борцом с неверными. В 1219 г. он пошел
на конфликт с Чингисханом, убил его послов, чего монголы не проща¬
ли, но потерпел поражение и погиб на острове прокаженных на Кас¬
пийском море. Чингисхан ограничился тем, что установил границу по
Амударье, но сын Мухаммеда Джеляль-ад-Дин не согласился на терри¬
ториальные уступки, захватил Азербайджан и возобновил войну с мон¬
голами. В 1231 г. он был разбит, бежал и вскоре погиб от руки курда,
мстившего за казнь брата.Как в Китае, так и в Иране монголы отражали нападение отнюдь
не местного населения, а отдельных отрядов бывших завоевателей и по¬
работителей: чжурчжэней и тюрок, отступивших после поражения, но
не сложивших оружия. Вывод: монголы не пытались покорить оседлое5	Гумилев Л. Н. Поиски вымышленного царства. М., «Наука», 1970, с. 188—189.38
население, а стремились установить надежные границы, обеспечиваю¬
щие безопасность их собственной страны от нападений сильных и без¬
жалостных врагов.То же самое произошло в Причерноморье. Половцы приняли под
свою защиту меркитов, врагов монголов. Степная дорога от Онона до
Днепра равна дороге от Днепра до Онона. Оставить открытой границу
с мобильным противником — безумие; поэтому монголы воевали с по¬
ловцами, пока не загнали их за Карпаты, ради этого совершили глубо¬
кий кавалерийский рейд через Русь. Но русские земли с оседлым насе¬
лением они к своему улусу не присоединяли и гарнизонов в городах не
оставляли. Решив поставленную верховным ханом Угэдэм задачу, мон¬
голы Батыя и Мункэ ушли на Нижнюю Волгу, где чувствовали себя в
безопасности.И наоборот, папа объявил крестовый поход, а багдадский халиф —
джихад против монголов. В число намеченных крестоносцами жертв
попали и православные русские, но князь Александр Невский заклю¬
чил союз с монголами и тем остановил крестоносный натиск. Договор
Александра с ханами Бату и Берке был, по сути дела, военно-полити-
чсским союзом, а «дань» — взносом в общую казну на содержание
армии.Мы вкратце обозрели головокружительный процесс создания им¬
перии монголов. Он длился всего 60 лет. Какие же принципы, по мне¬
нию Н.С. Трубецкого, были положены в основание государства его со¬
здателем Чингисханом? Это:—	деление людей на подлых, эгоистичных, трусливых и, наоборот,
мл тех, «которые ставят свою честь и достоинство выше безопасности и
материального благополучия». По существу, это деление знали сами
монголы, называвшие первых «черная кость», а вторых «белая кость»
или люди «длинной воли»6;—	глубокая религиозность каждого — от великого хана до послед¬
него дружинника. «Чингисхан считал, что эта религиозность является
непременным условием той психической установки, которую он ценил
п своих подчиненных»;—	повышенное уважение к кочевникам, морально превосходящим
покоренные оседлые народы;—	отсутствие догматизма и веротерпимость, касающаяся христиан,
мусульман, даосов, буддистов, сторонников религии бон, к которой
принадлежал сам Чингисхан и его род. «Официальной государственной
религии в его царстве не было; среди его воинов, полководцев и адми¬
нистраторов были как шаманисты, так и буддисты, мусульмане и хри¬
стиане (несториане)».6	История стран зарубежной Азии в средние века. М., «Наука», 1970, с. 207.39
Кратким экскурсом о вере бон необходимо дополнить и отчасти
поправить приведенную цитату.Бон —древнее поклонение космосу. Космос персонифицировался
в личное бонство — Бог «Белый Свет» (ср. у греков — Уран, в Индии —
Варуна). Согласно космологии бона, мир устроен из трех сфер: белой
небесной области богов, красной земной области людей и синей ниж¬
ней области водяных духов. Все три сферы прорастает мировое древо
(под которым понимается возможность мистического сношения с вер¬
ховной и нижней сферами).Бон распространился из Средней Азии как на Запад, так и на Вос¬
ток. В Персии и даже на западе, в Римской империи, бон принял форму
и название Митраизма. В Риме III в. культ Митры особо распространил¬
ся в солдатской среде, причем охватил даже императоров, сажаемых ли-
гионерами на престол по своему усмотрению. В Монголии то же имя зву¬
чало «Мизир». Бон или митраизм там исповедовали отдельные роды ко¬
чевников, среди которых бы род Бордэнжинов, из которого произошел
Чингисхан. Этика теистической системы бон практически не отличалась
от этики буддизма: рекомендуется делать добро, устраняться от зла, про¬
поведовать истину. Разным было отношение к смерти. В отличие от норм
буддизма, бон разрешал и одобрял охоту и войну. Распространенной и
довольно грубой ошибкой является отождествление религии бон с шама¬
низмом, являющимся, по существу, медицинской практикой.По совокупности этих принципов «власть правителя должна была
опираться не на какое-либо господствующее сословие, не на какую-ни-
будь правящую нацию и не какую-нибудь определенную официальную
религию, а на определенный психологический тип людей».Насколько справедливо мнение Н.С. Трубецкого, мы попытались
разобраться, интерпретируя известные события XIII в.Особое значение имеет тезис Н.С. Трубецкого о положении Руси в
составе государства монголов. По словам ученого, «...нелепо писать ис¬
торию России эпохи татарского ига, забывая, что эта Россия была в то
время провинцией большого государства» (с. 225). Итак, Россия, по
Н.С. Трубецкому, —провинция монгольской империи. Как таковая, она
«втянута» в финансовую и, разумеется, военную системы монголов. Нам
придется и здесь внести необходимые поправки. С точки зрения совре¬
менной науки называть Русь «провинцией» империи вряд ли корректно.
Сам факт государственного единения несомненен, но объединение Руси
с улусом Джучиевым (Золотой Ордой) в 1247 г. произошло соустя девять
лет после похода Батыя осенью 1237 г. Дань же русские князья начали
платить лишь в 1258 г. Иными словами, Александр Ярославич Невский
признал суверенитет хана Орды, и случилось это в том самом году, когда
папа объявил крестовый поход против схизматиков (православных) и та¬
тар (монголов). Очевидная взаимосвязь этих событий дает право на по¬
нимание ситуации «Русь —Орда» как военно-политического союза. Ве¬
ликий князь Владимирский становится союзником хана Золотой Орды.40
Это политическая ситуация, напоминающая решение Переяславской
Рады в 1652 г. о вхождении Украины в состав Русского царства при со¬
хранении на Украине своих законов и порядка управления.Н.С. Трубецкой был, безусловно, прав, придавая большое значение
роли православной церкви, поддержанной «сильным подъемом религи¬
озной жизни». К сожалению, в дальнейших рассуждениях о необходимо¬
сти «оправославливания» монгольской государственности автор упуска¬
ет из виду существование очень большого числа монголов —: христиан
(несториан)7.В 1312 г. при победе в Орде ислама и начале религиозных гонений
множество монголов-христиан эмигрировало на Русь, поступая на
службу в русских княжествах.Таким образом, «наследие Чингисхана» действительно попало на
Русь, но не в 1238 г. под грозными бунчуками монгольских нойонов, а с
нательными крестами женихов для ростовских, рязанских и московских
красавиц. Немногочисленные монголы на Волге — всего 4000 воинов и,
следовательно, не более 20 тыс. человек, за полвека растаяли среди по¬
ловцев и русских. Они стали друзьями богатырей и витязей, прихожана¬
ми церквей и посетителями мечетей. И тут возникает вопрос: о каком иге
можно говорить, да и знали ли сами древние русичи слово иго в значении
I юл итического и экономического господства? Впервые в таком значении
оно употреблено в грамоте запорожских казаков Петру I, содержащей
жалобу на произвол одного из воевод, но как применить его к великому
княжеству Владимирскому, добровольно примкнувшему к Золотой Орде
и 1263 г. по воле святого князя Александра Невского.Перейдем к наболевшему вопросу о татарском иге. Н.С. Трубецкой
придерживается традиционной точки зрения о существовании татарско¬
го ига на Руси, что не вполне увязывается с представлениями автора о ев¬
разийском единстве. Сомнения в действительном существовании «ига»
ш.пывает и следующий факт. В 1312 г. хан Узбек насильственно ввел ие¬
нам как государственную религию Орды. Принятие ислама было обяза¬
тельно под страхом смерти для всех подданных хана... но не распростра¬
нялось на русские княжества! Более того, противники ислама находили
на Руси надежное убежище. Это показывает, что зависимость Руси от Зо¬
лотой Орды ограничивалась политической сферой, но не распространя¬
ли’!, в области идеологии и быта (торговля, ремесла, празднества, образЖИЗНИ).Итак, тезис Н.С. Трубецкого, что «московские князья... преврати-
иись как бы в бессменных и наследственных губернаторов русской про¬
мни ци и татарского царства и в этом отношении сравнялись с другими ха¬
нами — правителями отдельных провинций...» (с. 230), неверен как по
1 уществу, так и с позиции евразийства, отстаиваемого автором.1 Гумилев Л. Н. Поиски вымышленного царства, с. 47—50.41
Ханы Тохта, Узбек, Джанибек и даже Тохтамыш давали ярлыки на
великое княжение не только московским, но и тверским и суздальским
князьям. Не трон московского князя, а престол митрополита связывал
Поволжье и русский улус. Епископия Сарская и Задонская подчинялись
митрополиту всея Руси. Да и князья городов подчинялись митрополи¬
там Петру, Феогносту, Алексию и игумену Троицкой лавры — Сергию.А в Орде русские интересы представляли епископы Сарский и За¬
донский. Новообращенные в ислам кочевники уважали православие не
меньше ислама: фанатизм наблюдался только у камских булгар, наиме¬
нее надежных подданных Орды.Как Н.С. Трубецкой трактует события 1480 г.? По мнению автора,
произошла «замена ордынского хана московским царем с перенесением
ханской ставки в Москву». Вывод довольно странный с точки зрения
традиционной историографии и тем не менее абсолютно верный.Дело в том, что Орда с момента возникновения не являлась моно¬
полистом. Уже в XII в. существовало разделение на Золотую (на Волге),
Синюю (в Тюмени) и Белую (на Иртыше) орды. С конца XIII в. смуты
и дробление охватили собственно Золотую Орду. Темник Ногай, «враг
греков» и тайный мусульманин, попытался захватить власть в Сарае, но
в 1299 г. проиграл сражение с законным ханом Тохтой и был убит рус¬
ским ратником. В XIV в. его попытку повторил темник Мамай, друг
генуэзцев и литовцев, уже обратившихся к союзу с папой. Дмитрий Мо¬
сковский выступил в поддержку Тохтамыша, чингисида, опиравшегося
на сибирских татар. Дмитрий в 1380 г. стал Донским, а Мамай позже
пал в Кафе (Феодосии) жертвой предательства генуэзцев.В XV в. Орда распалась. Отложились: Крым, Казань, Белая Орда —
на Иртыше, Синяя Орда в Тюмени и ногаи — на берегах Яика, черкесы
на Кубани, но русский улус соблюдал верность.Наконец раскололась сама Золотая Орда. Хан Улуг-Мухаммед с
двумя сыновьями бежал на Русь, а его победитель — Кучук-Мухаммед
оставил престол своему сыну и наследнику —Ахмеду. Улуг-Мухаммед
был убит своим сыном — Махмутеком, но брат отцеубийцы, Касим,
остался на Руси, получил для жительства Мещерский городок и стал
самым верным сподвижником Иоанна III, сохранив веру ислама.Итак, формулировка Н.С. Трубецкого о смене столиц, будучи бес¬
спорной, требует лишь добавления о сопутствовавшей смене династий.
А в XVI в. земли бывших Золотой и Синей орд (Поволжье и Тюмень)
были воссоединены, на сей раз под рукой московского государя.Иной оказалась судьба юго-западных княжеств. Белая Русь, Гали¬
ция, Волынь, Киев и Чернигов отказались от союза с Ордой и... стали
жертвой Литвы и Польши.Польские и литовские паны, чуждые всякой другой деятельности,
кроме войны, охоты и развлечений, крайне нуждались в людях, способ¬
ных управлять хозяйством. Эту роль, естественно, взяла на себя комп¬
радорская буржуазия Средневековья в лице еврейских ростовщиков.42
11оэтому поток евреев, как приглашаемых, так и прибывающих в Поль¬
шу самостоятельно, возрастал.Белорусам и украинцам под властью Польши было несладко. Ка¬
толическая реакция в XVI в. поставила население Малой, Червленой и
1>елой Руси перед альтернативой потери либо свободы, либо совести,
т.е. вероисповедания. Эксплуатация белорусских и галицких крестьян
через посредство евреев, приглашенных в Польшу из Германии и Ис¬
пании, лишила сельское население всякой самостоятельности. Те же ру¬
сичи, которые пытались отстоять свои традиции, бежали на границу со
степью и в Запорожье и только через ряд восстаний отстояли свои права
при Богдане Хмельницком. Великороссия же подобных бед избежала,
благодаря союзу с Золотой Ордой, отразившей в 1399 г. при противо¬
стоянии на р. Нарове натиск ливонских рыцарей. Сохранение Новго¬
рода в пределах России, в это время возглавившей народы западной Ев¬
разии, во многом — заслуга татар, научивших русскую конницу при¬
емам степной войны.А время было крайне опасным. В Новгороде возникла западниче¬
ская партия, желавшая подчиниться «крулю лядскому» и остаться чле-I	юм Ганзы, Смоленск — щит России, переходил из рук в руки; Крым ме¬
нял ориентацию с польской на турецкую. Враги чингисидов — ногайцы,
иырезавшие в 1480 г. население Сарая, боролись с русскими за Сибирь.
()рда в XV—XVI вв. не представляла единого целого, но выиграли те та¬
тары, которые вошли в состав России.Военная традиция Чингисхана, бывшая до XV в. наиболее совер¬
шенной от Атлантики и до Тихого океана и перенятая Москвой, обес¬
печила независимость России. Монголы принимали к себе на службу
пюбых смелых и верных воинов.Так же поступали в XIV^—XV вв. и в Московском государстве, бла¬
годаря чему переманили к себе много православных литовцев, большую
часть языческой мордвы и монголов-несториан. Этими людьми (мы на¬
шали бы их пассионариями) была укомплектована армия, одержавшая
победы на Куликовом поле, на Шелони и под Смоленском. Это войско
и можно считать военным «наследием Чингисхана».Исторические тезисы требуют наглядных примеров, иначе они не¬
убедительны. В XV в. Великое княжество Московское было зажато тре¬
мя крупными противниками: государством Тимуридов, которые могли
добраться до Волги по пути страшного деда, османским султанатом, уже
подчинившим Балканский полуостров, и романо-германской общно¬
стью, продолжавшей «натиск на Восток», авангардом которой являлось
Польско-литовское королевство, втянувшее в коалицию Новгород, за¬
имствовавший на Западе тяжелое вооружение рыцарей, считавшееся в
XV в. наиболее совершенным.Москва могла рассчитывать только на свои силы, но в 1456 г. у нее
мо шик конфликт с Новгородом, и московиты под командованием кн.
()боленского-Стрыги и Федора Басенка разграбили Старую Руссу. 06-43
радованные победители повезли добычу домой на санях, но были на¬
стигнуты пятью тысячами новгородских латников. Москвичи испуга¬
лись не столько новгородцев, сколько своего князя, и приняли бой: 200
стрелков против 5000 латников. Владея длинными луками и привычные
к верховой езде, москвичи стреляли по крупам коней, которые стали
сбивать всадников. Те падали с коней в сугробы и не могли подняться
из-за тяжелой брони, как все западные рыцари.Пленных было мало, потому что «некому было брать их». Новгород
капитулировал и заплатил контрибуцию8.Этот эпизод, сам по себе незначительный, показывает, каким об¬
разом Россия XIV—XVII вв. устояла в войне с Польшей и Швецией,
обладавшими регулярными армиями и артиллерией, хотя последняя
была и в Москве.Хотя к концу XVII в. Петром была усовершенствована и взлелеяна
регулярная армия, одержавшая победу над шведами под Полтавой, вой¬
на с Турцией была проиграна, персидский поход принес завоевания на
южном берегу Каспия, удержать которые оказалось невозможно, а стол¬
кновения с Хивой и Джунгарским ханством кончились поражениями,
Швеция же была принуждена к Ништадтскому миру не гренадерами и
драгунами армии европейского образца, а «низовыми» войсками: каза¬
ками, башкирами и татарами, которые переходили по льду Ботнический
залив и предавали огню и грабежу окрестности Стокгольма. Степные
навыки войны оправдали себя и здесь.В последний же раз луки были применены в битве народов в 1813 г.
у Лейпцига. Этот воинский дух был наследием долгого контакта русских
с народами Сибири и Великой степи, в котором было гораздо больше
дружбы, чем вражды. Этот контакт не был еще известен в 1920-е годы,
когда Н.С. Трубецкой создавал свою концепцию. Его интуиция оказа¬
лась грандиознее его эрудиции.При проверке его выводов и аргументов выясняется, что новые ма¬
териалы, неизвестные Н.С. Трубецкому, говорят в пользу его общей
концепции. И не вина автора, что он их не использовал: таков был уро¬
вень науки начала XX в.Любой привычный (т.е. обывательский) тезис нуждается в пере¬
смотре. Ради этого и существует наука. Оценка Петра I — преобразо¬
вателя, произведенная Н.С. Трубецким, позволяет интерпретировать
ход событий на широком историческом фоне.Н.С. Трубецкой правильно отмечает, что перед Московской госу¬
дарственностью стояла важная задача: оборона против Запада. Полови¬
на Древней Руси в начале XVII в. была оккупирована Польшей. В начале
этого же века, в «Смутное время», был момент, когда в Москве стоял
польский гарнизон и независимость России была под угрозой. Москов-8	Соловьев С. М. История России с древнейших времен. М., 1960, кн. II, с. 425.44
с кому государству угрожала судьба восточной Монголии, захваченной
Китаем, и Средней Азии, ставшей добычей Тимура.В XVII в. в Западной Европе настала эпоха технического прогрес¬
са. Для того чтобы устоять против активизации агрессии Польши и
Швеции, русским понадобилось обновление военной техники, и роль
преобразователя принял царь Петр Великий. Однако Н.С. Трубецкой
полагает, что «задача была выполнена именно так, как не надо было
се выполнять: ...внешняя мощь была куплена ценой полного культур¬
ного и духовного порабощения России Европой» (с. 241—242), и пе¬
речисляет ряд крайне болезненных и вредных нововведений, как-то:
упразднение патриаршества, различные кощунства, изменение при¬
дворной одежды и этикета — «ассамблеи», приглашение на высшие
посты иностранцев. Это дает Н.С. Трубецкому основание назвать но-
пый период России «периодом антинациональной монархии». Европе¬
изацию кн. Н.С. Трубецкой считает причиной разрушения националь¬
ного единства, розни между классами, сословиями, поколениями. Ко¬
роче говоря, итогом стала «изуродованная Россия». Н.С. Трубецкой
формулирует свои мысли и оценки предельно четко. Он считает, что
«за Петром могли пойти только либо нерусские, приглашенные им на
службу иностранцы, либо русские оппортунисты, беспринципные
карьеристы, гонящиеся за... наживой. Знаменитые „птенцы гнезда Пет¬
рова“ были большею частью отъявленными мошенниками и проходим¬
цами... То обстоятельство, что, как с грустью отмечают русские исто¬
рики, „у Петра не нашлось достойных преемников“, было вовсе не
случайно: действительно —достойные русские люди и не могли прим¬
кнуть к Петру» (с. 242—243). Н.С. Трубецкой не противник заимство-
иания европейской техники, но осуждает эксцессы, без которых можно
(>ыло достичь больших результатов при меньших затратах. Наихудшим
последствием петровских реформ он считает их необратимость.Сначала Петр окружил себя иностранцами и русскими подхали¬
мами, рассматривавшими русский народ как податную массу. Этот
подход к собственной стране практиковался наследниками Петра до
1741 г., предельным воплощением его стала «бироновщина». ЕкатеринаII	действовала более тонко: она ударила по русской культуре секуля¬
ризацией 80% монастырей, бывших хранилищами летописей и древних
икон. Введенные ею закрытые учебные заведения превращали самых
способных русских во второстепенных европейцев; при этом подразу¬
мевалось забвение традиций, а немца из русского сделать было невоз¬
можно.В XIX в. самая пассионарная часть русских воинов полегла в
войнах с Наполеоном. Война была выиграна в значительной мере
за счет монгольских традиций (партизанской войны), но восстано-
иить генофонд и культурный фонд не удалось; впрочем, к этому даже
не стремились.45
Истребление евразийских традиций теперь продолжалось под ло¬
зунгом «русификации». С местными традициями и оригинальными ми¬
ровоззрениями была проделана та же инволяция, что и с православием.
Зато появились европейские философско-социальные концепции.На Западе возникла безотчетная вера в технический прогресс, кото¬
рый якобы осчастливит человечество, учение о борьбе за существование
и агностицизм Огюста Конта. О несостоятельности первой концепции
не стоит даже говорить. Вторая — заменена обратным тезисом конвер-
ции биоценоза (видообразование нашло себе объяснение в процессе му-
тогенеза). Третья концепция — идея об ограниченности человеческого
познания, заявленная Контом как невозможность познать химический
состав звезд, была опровергнута... спустя год открытием спектрального
анализа. Стоило ли ради подобных заимствований уничтожать мона¬
стырские библиотеки и шедевры иконописи, что проводилось со времен
Екатерины.Все вышеизложенное дает Н.С. Трубецкому бесспорное основание
назвать Российскую империю с восторжествовавшим в ней западниче¬
ством «антинациональной монархией».НЕПРИЯТИЕ НОВОЙ КОНЦЕПЦИИНесмотря на то что авторы евразийского направления писали мно¬
го, легко и увлекательно, их мысли были отвергнуты многими, даже
слишком многими читателями. В отношении ученых аборигенов Запад¬
ной Европы это объяснимо и объяснено с исчерпывающей полнотой
самим Н.С.Трубецким: «Затаенной мечтой всякого европейца является
полное обезличение всех народов земного шара, разрушение всех свое¬
образных... обликов и культур, кроме одной, европейской, которая...
желает прослыть общечеловеческой» (с. 257), а все прочие превратить в
культуры второго сорта.Этот тезис входит в сознание каждого европейца с детства и, более
того, с начала этногенеза современных европейских этносов, т.е. с IX в.
Убежденные в своем превосходстве крестоносцы шли в Палестину и
Прибалтику, на Константинополь и Болгарию, а потом в Америку —
грабить индейцев, в Африку — захватывать невольников, в Индию, на
Яву и даже в Китай, где индийский опиум находил широкий сбыт. И
при этом у «цивилизаторов» не возникало никаких угрызений совести:
ведь приобщение «дикарей» к культуре — это героика, «бремя белого
человека». А то, что ограбляемые народы ничуть не хуже европейцев,
последним не могло прийти в голову, ибо стереотип этнического по¬
ведения не может быть нарушен логическими доводами. Но эмоции
европейцев, знакомящихся с евразийцами, однонаправленны. Да и в
самом деле, как тут не обидеться?46
Однако европейцы были настолько убеждены в своей правоте, что
рассматривали направление евразийцев как несерьезный домысел рус¬
ских оригиналов, и поэтому давали им жить, зарабатывая изданием фило¬
логических и художественных шедевров. Иначе восприняли европейство
немецкие фашисты. Русские издания иди запрещались, или задержива¬
лись. Русским патриотам угрожали преследования за убеждения и даже
аресты. Н.С.Трубецкой не был арестован лишь потому, что он был князь,
аристократ, но в его квартире производились неоднократные, причем
весьма грубые, обыски, вызвавшие инфаркт и раннюю смерть. Этот тра¬
гический эпизод мне рассказывал Петр Николаевич Савицкий в 1966 г.
и Праге, где я был в составе группы советских ученых на археологическом
конгрессе.В русской эмиграции 20—30-х годов было два направления: либе¬
ральное и монархическое. Либералы мечтали ввести в России парламен¬
тскую республику по образцу английской или французской, т.е. уподо¬
бить Россию Европе. Именно против такой оксидентализации или ве¬
стернизации России и возражали евразийцы, осуждая Петра I.Русская эмиграция 20—30-х годов отнеслась к евразийству в целом
отрицательно. Как монархисты, мечтавшие о возвращении прошлого,
так и либералы, стремившиеся превратить Россию в подобие Дании, об-
ниняли-евразийцев в «сменовеховстве» —компромиссе с коммунизмом.
Если сформулировать приведенные ниже ответы евразийцев, то возни¬
кает только одна фраза: «Зачем нам прошлое, которое было беременно
настоящим?» Конечно, это не означало, что евразийцы стремились
примкнуть к коммунизму или даже испытывали симпатию к режиму в
России tqtq времени, но вспомним, что тот период был переплетением
троцкизма со сталинщиной, так что требовать с эмигрантов?!Н.С.Трубецкой работал да том уровне европейской науки, который
иыне, безусловно, устарел. Мы внесем поправки и проверим концепцию
кн. Н.С.Трубецкого на прочность, используя материал, неизвестный ав¬
тору. Если концепция в целом верна, то выводы должны сойтись.СОСЕДИ ЕВРАЗИИ
(проверка концепции)Условившись в определении понятий «Евразия» и «Великая
стспь» —степная полоса от Хингана до Карпат, ограниченная с севера
«таежным морем», т.е. сплошной полосой леса, а с юга пустынями и го¬
рами, у подножий которых располагаются оазисы, —нам надлежит оха¬
рактеризовать соседние суперэтносы, взаимодействовавшие с евразий¬
скими народами: Срединную равнину, называемую ныне «Китай» (услов¬
ное наименование), Афразию (Ближний Восток и Иран) и Западную Евро-
I iy —романо-германскую целостность. Восточная Европа органически свя-
тлна с Великой степью, так как наиболее населенная ее часть —лесостепь,47
включающая на севере ополья, а на юге азоноальные ландшафты речных
долин и несохранившиеся причерноморские леса, в античную эпоху
именовавшиеся —«Гилея».В историческое время в Евразии протекали три витка этногенеза:
скифский, до III в. до н.э. (его история известна фрагментарно и для ин¬
терпретации непригодна), хунно-сарматский, с III в. до н.э. по XI в.,
монголо-маньчжурский -—на востоке, XII—XX вв. (четвертый цикл эт¬
ногенеза, начавшийся в XIII в., создавший отечественную историю и еще
не закончившийся). При сопоставлении всех евразийских этносов в из¬
бранном параметре —взаимоотношение с соседями —просматривается
общая закономерность.Так, хунны, которых в III в. было 300 тыс.чел., сражались на равных
против объединенного Китая с его 59 млн. населения, но территориаль¬
ных приобретений не искали. Шаньюй (правитель) хуннов Модэ пони¬
мал, что, приобретя «земли дома Хань», хунны не смогут на них жить:
предпочтение отдавалось династическим бракам и замаскированному
одиночеству китайцев, в дальнейшем, однако, в державе Хунну сложи¬
лись две партии. Первая принимала многочисленных эмигрантов из Ки¬
тая, давая им возможность сеять просо и жить среди хуннов, не сливаясь
с ними. Вторая хранила традиции покойных шаньюев: право «сражаться
на коне за господство над народами»9.Следствием раскола стали междоусобные войны, восстания поко¬
ренных племен и подчинение Китаю. Трагедия затянулась лишь за счет
узурпации Ван Мана, попытавшегося заменить традицию разумом, ко¬
нечно, собственным, поголовного восстания китайских крестьян —
«краснобровых» и аристократов против узурпатора и ослабления Китая
(18—25 гг.), но к 93 г. Хунну было сокрушено, и последний шаньюй,
проиграв последнюю войну, погиб.Хунны частью отступили на запад, где объединились.с битогурами
(манси), а частью поселились вдоль длинной китайской стены и подчи¬
нились династии Младшая Хань. Китайцы так обижали хуннов, что те
восстали в 304 г. и сражались, пока не погибли в 460 г.10, с биттогурами
же хунны смогли объединиться, потому что те и другие были членами од¬
ного суперэтноса —евразийского. Они вместе совершили поход на готов
и римлян в 451 г., но после поражения от германцев при р. Недао11 от
хуннов остался только один осколок, хотя он и прославился на весь мир.
Это — «голубые тюрки»12.9	Бичурин Н.Я. Иакинф. Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии
в древние времена. I. М.—Л., 1950, с. 57—59.10Г у м и л е в Л. H. Хунны в Китае. М., «Наука», 1964, с. 189—202.11Гумилев Л. H. Хунны в Азии и Европе. —«Вопросы истории», 1989, № 6, с. 64—
78; N° 7, с. 21—32.12	Г у м и л е в Л. H. Древние тюрки. М., «Наука», 1967.48
Древние «голубые тюрки» (мн. ч. тюркют) сложились из двух ветвей
хуннов и одного сяньбийского (древнемонгольского) отряда, которым
командовал вождь по имени Ашина.После долгих исторических коллизий они, оторвавшись от китай¬
ского и романо-германского суперэтносов, не только уцелели, но и суме¬
ли объединить вокруг себя всю Великую степь и даже оазисы Согдианы.
Их государство называлось Великий каганат, или Вечный тюркский Эль-
Орда и охузи (покоренные племена), и просуществовало с 545 по 745 г.,
но было уничтожено китайскими дипломатами, сумевшими вызвать вос¬
стание уйгуров и других племен.Тюрок сменили в Великой степи уйгуры (745—840 гг.). Они стара¬
тельно избегали контактов с Китаем, как политических, так и культур¬
ных, но в 840 г. Уйгурское ханство уничтожили сибирские кыргызы, а
парод разбежался кто куда13.А каковы были результаты этнических контактов монголов? К
1260 г. монголы-христиане, шедшие на освобождение Иерусалима, по¬
терпели полное поражение в Галилее и были отброшены за Евфрат, а
и Китае царевич Хубилай объявил себя великим ханом, не будучи из¬
бран курултаем. Как только монгольские кони вышли за географиче¬
ские пределы Евразии, монголы начали терпеть поражения даже друг
от друга — в междоусобных войнах. В Иране, в Средней Азии и в
Поволжье мусульмане восторжествовали над своими победителями, а
и Китае Хубилай из хана превратился в китайского императора дина¬
стии Юань. К 1370 г. господство монголов окончилось. В Китае воца¬
рилась национальная династия Мин, а в Средней Азии и Иране —
мир Тимур, палладии культуры ислама. Евразийская традиция уцелела
только в улусе Джучиевом.Остановимся и сделаем вывод. Все евразийские этносы жили на
своей родине сравнительно благополучно. Но, проникая в Китай или
принимая китайцев у себя, они гибли, равно как и при контактах с дру¬
гими этнически чуждыми мирами. Контакт на суперэтническом уровне
давал негативные результаты.Таким образом, евразийская концепция этнокультурных регионов и
химерных целостностей в маргинальных (окраинных) зонах оказалась
пригодной для интерпретации всемирно-исторических процессов. Там,
где сталкиваются два и более суперэтноса, множатся бедствия и наруша¬
ется логика творческих процессов. Возникает подражание (мимесис) как
противник оригинальности, и таким образом нарушается принцип «по¬
тай себя» или «будь самим собой».Напротив, этносы, живущие на своих территориях-родинах, под¬
держивающие свою традицию — «отечество», уживаются с соседями11Г у м и л е в Л. Н. Древние тюрки, с. 382—386.49
розно, но в мире. Да и в самом деле, стоит ли делать из планеты Земля
огромную коммунальную квартиру?Мы заглянули в глубину веков. А теперь вслед за Н.С.Трубецким
обратимся к Ветхому Завету и тем самым... к современности.КУЛЬТУРА И ИДЕОКРАТИЯСлучилось так, что практически все тезисы Н.С.Трубецкого о куль¬
туре и, шире, о судьбах евразийских народов, высказанные в 20—30-х
годах, были поддержаны последующими событиями. Таким образом,
читателю, знакомящемуся с трудами Н.С.Трубецкого, предоставлена
удобная возможность соотнести посылки ученого с известными исто¬
рическими событиями и процессами.В статье «Вавилонская башня и смешение языков», в которой до¬
вольно полно изложена концепция евразийства о развитии националь¬
ных культур, так называемая общечеловеческая культура связывается с
духовно-нравственным одичанием.Сама культура понимается автором как «...исторически непрерывно
меняющийся продукт коллективного творчества прошлых и современ¬
ных поколений данной социальной среды, причем каждая отдельная
культурная ценность имеет целью удовлетворение определенных (мате¬
риальных или духовных) потребностей всего данного социального це¬
лого или входящих в его состав индивидов» (с. 329). Аргументы
Н.С.Трубецкого просты и убедительны. Культура какой-либо общности
всегда производит «нивелировку индивидуальных различий его членов».
Понятно, что это усреднение должно и может происходить на основе
общих для всех «членов» национальной или социальной общности по¬
требностей. Сильно различаясь в стремлениях духовных, люди общи в
логике и материальных потребностях. Отсюда примат «логики, рацио¬
налистической науки и материальной техники» над «религией, этикой
и эстетикой» в однородной общечеловеческой культуре неизбежен. Не¬
избежно и следствие —: духовная примитивизация и бессмысленное
строительство «вавилонских башен» (последнее понимается автором
предельно широко).Совершенно иначе развивается культура, опирающаяся на нацио¬
нальный принцип. Только она стимулирует «духовно возвышающие че¬
ловека ценности». Ведь идеальный аспект такой культуры органически,
«интимно» близок «ее носителям».Попробуем взглянуть на доводы ученого с точки зрения известной
современности общей теории систем. Известно, что отличаться жизне¬
способностью и успешно функционировать может лишь система доста¬
точно сложная. Общечеловеческая «культура» возможна лишь при пре¬
дельном упрощении (за счет уничтожения национальных культур). Пре¬
дел упрощения системы — ее гибель.50
Напротив, система, обладающая значительным числом элементов,
имеющих единые функции, жизнеспособна и перспективна в своем раз-
нитии. Такой системе будет соответствовать культура отдельного «наци¬
онального организма». Из национальных культур составляется «радуж¬
ная сеть, единая и гармоничная в силу непрерывности и в то же время
бесконечно многообразная в силу своей дифференцированности».Перейдя от «общечеловеческого» уровня к «национальному», пере¬
дадим слово этнологии. Очевидно, что «радужную сеть» составляют эт¬
носы, находящиеся в тех или иных фазах этногенеза. Совокупность эт¬
носов, связанных единой исторической судьбой, составляет суперэтно¬
сы, которые соотносимы с «культурно-историческими зонами»
П.С.Трубецкого. И, наконец, лменно этнос, состоящий из субэтносов
и постоянно возникающих консорций, являясь дискретной системой,
обеспечивает как необходимую для культуры дифференцированность,
гак и необходимое единство носителей этой культуры14. Необходимо от¬
мстить, что, решая культурологические, исторические или современные
ему политические проблемы, Н.С.Трубецкой в своих исследованиях все
мрсмя отыскивал категорию этнологически значимого «целого». Ни
к ласс, ни отдельный народ, ни целое человечество, по Н.С.Трубецкому,
такой категории не соответствуют. Этим «целым» в действительности
может быть «совокупность народов, населяющих хозяйственно само¬
довлеющее (автаркическое) месторазвитие и связанных друг с другом не
расой, а общностью исторической судьбы, совместной работой над со¬
зданием одной и той же культуры или одного и того же государства».
Читатель, знакомый с сегодняшним уровнем этнологии, отдаст должное
интуиции ученого.Приведенная цитата взята из статьи Н.С.Трубецкого «Об идее-пра-
иитсльнице идеократического государства», напечатанной в 1935 г. Дата
делает понятным пафос статьи. Идеология, т.е. власть идей, —одна из
»основ евразийства». В 30-х гг. в СССР идеократически осуществлялся
принцип классовой диктатуры. В Европе тогда же возникают режимы,
ставящие во главу угла идеократию националистическую. Обе идеологии
с точки зрения евразийства принимают следствие идеократии —социа¬
лизм или национал-социализм —за ее содержание. Обе идеологии, та¬
ким образом, не только далеки от истинной идеократии, но и находятся
на пути, к ней не ведущем. Подлинной идеей-правйтельницей можно
счесть лишь «благо совокупности народов, населяющих данный автарки¬
ческий мир». Характерной чертой евразийства вообще и теории идеокра-
I ичсского государства в особенности является взаимосвязанность и вза¬
имозависимость всех теоретических элементов. Совокупность народов,
живо ощущающих «общность культурных и исторических традиций», ве-|4Гум илев Л. H. География этноса в исторический период. Л., «Недра», 1989, с. 10—)'151
дет автаркическое хозяйство на определенном «месторазвитии». Тем са¬
мым сохраняется преемственность взаимодействия этноса и кормящего
ландшафта. Сохранится национальный характер культуры как в «целом»,
так и в «индивидуациях», составляющих «целое». Важно добавить, что
необходимым условием осуществления идеократии является сдвиг в са¬
мосознании людей и народа в сторону понимания ими своей историче¬
ски определенной функции в жизни «органического целого». Однако
само существование идеократического государства оправданно и необ¬
ходимо лишь тогда, когда осуществляется идея «блага народов» конкрет¬
но автаркического мира.В ряде «евразийских» работ Н.С.Трубецкого читатель найдет ответ
на вопрос о том, как общие положения евразийства применимы к тог¬
дашним конкретным проблемам. Тот факт, что эти проблемы актуальны
и в 90-х годах XX в., придает историко-культурным исследованиям уче¬
ного особую практическую ценность. Двумя такими работами, касающи¬
мися отношений России и Украины, являются статья Н;С.Трубецкого «К
украинской проблеме» и его полемика с Д.И.Дорошенко вокруг выска¬
занных в ней идей. То, что исследованию подвергается именно культур¬
ный аспект русско-украинских отношений, ни в коей мере не говорит об
ограниченности идей Н.С.Трубецкого областью культурологии. «Де¬
ржавная» сторона вопроса решается в рамках общей идеи о существова¬
нии Евразии. Взаимоотношения России и Украины, таким образом, сво¬
дятся к взаимосвязи двух культур, точнее, двух «индивидуаций» русской
культуры. Причем, если «нижний этаж» каждого «краевого варианта»
культуры национален, то именно в «верхнем этаже» русская культура до¬
стигает своего единства. Термины «нижний» и «верхний» этажи культуры
находят пояснения у самого Н.С.Трубецкого. Не неся элемента оценки,
эти понятия у автора означают лишь две функции культуры, в значитель¬
ной мере противопоставленные друг другу. «Обращенный к народным
корням» нижний этаж и «обращенный к высшей духовной и умственной
жизни» верхний формируют многофункциональную культуру. При этом
каких-либо барьеров между «этажами» культуры не существует. Вообще
«устранение... пропасти между интеллигенцией и народными массами
является одним из главных лозунгов всего евразийского движения». Ес¬
тественно, что многофункциональная культура в своем едином «верх¬
нем» этаже, проявляясь в деятельности таких людей, как Ф.М. Достоев¬
ский и Н.В. Гоголь, А.А. Шахматов и А.А. Потебня, столь же принадле¬
жит народным массам, как и культура «нижнего этажа», непосредствен¬
но обращенная к народу и сливающаяся с народной эстетикой труда и
творчества. Переходя через множество промежуточных уровней, культу¬
ра «нижнего этажа» непременно получает «краевую дифференциацию».
Для единой русской культуры это — краевые «индивидуации» Украины
и Белоруссии, России, ее Севера, Дона, Сибири с множественными соб¬
ственными дроблениями в каждом крае.52
В соответствии с историко-культурными взглядами евразийцев ре¬
формы Петра, подготовленные второй половиной XVII в., прервали
культурную традицию Руси. Этот разрыв в разной степени коснулся как
Госсии, так и Украины — факт совершенно упущенный оппонентом
11.( '.Трубецкого профессором Д.И.Дорошенко. Петровская и послепет¬
ровская секуляризация оттеснила Православие, пронизывавшее, подо-
|)мо нерву, все слои русской культуры, породило в русском обществе
духовное опустошение. А при господстве откровенно антирелигиозной
системы духовная опустошенность «дошла до кульминационной точки»
(напомним время публикования статьи— 1927 г.). Перспективным для
рашития единой русской культуры путем Н.С.Трубецкой считает путь
иосстановления религиозного начала как интегрирующего фактора всех
•• и 11дивидуальных» культур.Резюмируя общее содержание теории евразийства, сделаем истори¬
ческий экскурс. С начала нашей эры евразийские народы объединялись
несколько раз: хунны, сменившие скифов, Великий тюркский каганат
VI —VIII вв., монгольский улус XIII в. (см. работу «Наследие Чингис-
чипа») и Россия (в широком понимании термина). Как государственное
строительство, так и духовная культура евразийских народов давно сли¬
ты и «радужную сеть» единой суперэтнической целостности. Следова¬
тельно, любой территориальный вопрос может быть решен только на
фундаменте евразийского единства.О	нем следующий и последний раздел.ЕВРАЗИЯ XX ВЕКАВ статье «Общеевразийский национализм» Н.С.Трубецкой считает,
что евразийство — это менее всего простая интерпретация историче¬
ских событий. Помимо анализа тогдашней национальной ситуации в
(’( CP-Евразии, автор предлагает и модель будущего национального ус¬
тройства Евразии, и пути следования к нему.Следствием революции явилось то, что русский народ утратил свое
положение «хозяина государства». При этом понятие «хозяин государ¬
ств» нуждается в уточнении. Из работ Н.С.Трубецкого («Наследие
Чингисхана» и др.) можно сделать вывод о том, что эта декларация
и и мялась, по существу, лишь формальным проявлением той «русифи¬
кации», которую производила «антинациональная монархия». Ис¬
тинные же перемены в положении народов бывшей Российской им¬
перии сводятся к приобретению ими равноправия.Н.С.Трубецкой, верный идее евразийской общности, находит фак¬
торы, поддерживающие государственную целостность Евразии в про¬
шлом, в настоящем (20-е годы XX в.) и в будущем.Если для прошлого это — идея русской государственности, то в
настоящем Н.С.Трубецкой определяет «объединяющий фактор» СССР-53
Евразии как стремление к определенному социальному идеалу. Также
не может остаться пустым место «хозяина» территории. По Н.С.Трубец-
кому, русский народ сменен пролетариатом всех народов СССР.Нам интересна оценка перспектив национального развития СССР-
Евразии, сделанная ученым более 60 лет назад.Н.С.Трубецкой проницательно заметил, что «...идея диктатуры
пролетариата, сознание солидарности пролетариата и разжигание клас¬
совой ненависти... должны оказаться недейственными средствами про¬
тив развития националистических и сепаратистских стремлений наро¬
дов СССР». И это при том, что оптимальной формой сосуществования
евразийских народов Н.С.Трубецкой считает общую государственность
и, более того, «евразийское братство». Какой же «объективный фактор»,
по мнению автора, будет актуален для будущего СССР-Евразии?По Н.С.Трубецкому, «национализм каждого отдельного народа Ев¬
разии (СССР) должен комбинироваться с национализмом общеевра¬
зийским». Аргументация автора может быть проверена столь мучитель¬
ными порою коллизиями сегодняшнего дня. По мнению автора, евра¬
зийские народы связаны общностью исторической судьбы. Прошедшие
десятилетия усилили эту связь. Известны были Н.С.Трубецкому цент¬
робежные для Евразии тенденции «пан-измов», выделяющие народы по
отдельно взятому признаку. «Отторжение одного народа из этого (евра¬
зийского. — Л.Г.) единства может быть произведено только путем ис¬
кусственного насилия над природой и должно привести к страданиям».
Последующие события XX в. вполне подтвердили правоту ученого.Необходимо повториться, что Н.С.Трубецкой рассматривал теорию
евразийства как программу будущего Евразии. Разумеется, с его терми¬
нологией можно спорить. Справедливо и то, что концепция евразийства
не охватывает все стороны действительности СССР-Евразии. Однако,
бесспорно, практически ценным является как утверждение единства
многонародного евразийского суперэтноса, так и гуманитарные пути
самопознания, предлагаемые Н.С.Трубецким.1990 г.Л.Н.Гумилев
ЕВРОПА И ЧЕЛОВЕЧЕСТВОНе без внутреннего волнения выпускаю я в свет предлагаемую
работу. Мысли, высказанные в ней, сложились в моем сознании уже
(юлее 10 лет тому назад. С тех пор я много разговаривал на эти темы
с разными людьми, желая либо проверить себя, либо убедить других.
Многие из этих разговоров и споров оказались весьма полезными для
меня, т<ак> к<ак> заставили меня более детально продувать и углу¬
бить мои мысли и аргументы. Но основные мои положения остались
1)с » изменения. Конечно, случайными разговорами ограничиться было
невозможно, и для того, чтобы проверить правильность защищаемых
мною мыслей, их надо было подвергнуть более широкому обсужде¬
нию, т.е. опубликовать их. Этого я до сих пор не сделал. Не делал же
и >того потому, что особенно первое время из многочисленных разго¬
воров я вынес впечатление, что большинство людей, с которыми при¬
ходилось встречаться, просто не понимают моих мыслей. И не пони¬
мают не потому, что бы я выражался неудобопонятно, а потому, что
дня большинства европейски образованных людей эти мысли почти
органически неприемлемы как противоречащие каким-то непоколеби¬
мым психологическим устоям, на которых покоится европейское
мышление. Меня считали любителем парадоксов, мои рассуждения —
оригинальничаньем. Нечего и говорить, что при таких условиях спор
утрачивал для меня всякий смысл и пользу, ибо спор может быть про¬
дуктивен лишь тогда, когда обе стороны взаимно понимают друг друга
и говорят на одном языке. А т<ак>к<ак> я в то время встречал почти
исключительно непонимание, то я не считал своевременным обнаро¬
дование своих мыслей, выжидая более благоприятного момента. Если
же теперь я все-таки решаюсь выступить печатно, то это потому, что
ia последнее время я среди своих собеседников все чаще и чаще
встречаю не только понимание, но и согласие с моими основными
положениями. Оказывается, что многие уже пришли к тем же выво¬
дам, что и я, совершенно самостоятельно. Очевидно, в мышлении
многих образованных людей произошел некоторый сдвиг. Великая
война, а особенно последовавший за нею «мир», который и до сих
пор приходится писать в кавычках, поколебали веру в «цивилизован¬55
ное человечество» и раскрыли глаза многим. Мы, русские, конечно,
находимся в особом положении. Мы были свидетелями того, как вне¬
запно рухнуло то, что мы называли «Русскою культурой». Многих из
нас поразила та быстрота и легкость, с которой это совершилось, и
многие задумались над причинами этого явления. Быть может, пред¬
лагаемая брошюра поможет кое-кому из моих соотечественников ра¬
зобраться в своих собственных размышлениях по этому поводу. Неко¬
торые мои положения можно было бы обильно иллюстрировать при¬
мерами из русской истории и русской действительности. От этого из¬
ложение стало бы, может быть, занимательнее и живее. Но ясность
общего плана от таких отступлений, конечно, пострадала бы. А между
тем, предлагая читателю сравнительно новые мысли, я более всего до¬
рожил тем, чтобы представить их в наиболее ясной и последователь¬
ной форме. К тому же мои размышления касаются не только русских,
но и всех других народов, так или иначе воспринявших европейскую
культуру, не будучи сами ни романцами, ни германцами по проис¬
хождению. И если я выпускаю свою книгу в свет на русском языке,
так это просто потому, что «своя рубашка ближе к телу» и что для
меня более важно, чтобы мои мысли были восприняты и усвоены
именно моими соотечественниками.Предлагая свои мысли вниманию читателей, я тем самым желал бы
поставить перед этими читателями проблему, которую каждый должен
разрешить для себя лично. Одно из двух. Или защищаемые мною мысли
ложны, — но тогда их нужно опровергнуть логически, или эти мысли
истинны, — но тогда надо сделать из них практические выводы.Признание правильности тех положений, которые изложены в на¬
стоящей брошюре, обязывает всякого к дальнейшей работе. Приняв эти
положения, их надо развить и конкретизировать в приложении к дейст¬
вительности, пересмотреть с этой точки зрения целый ряд вопросов, вы¬
двинутых и выдвигаемых жизнью. «Переоценкой ценностей» так или
иначе заняты сейчас очень многие. Для тех, кто примет защищаемые
мной положения, эти последние явятся одним из указаний на то направ¬
ление, в котором должна вестись эта переоценка. Не подлежит сомне¬
нию, что та работа, как теоретическая, так и практическая, которая вы¬
текает из принятия основных положений, должна быть работой коллек¬
тивной. Бросить определенную мысль, поднять известное знамя — мо¬
жет один. Но разрабатывать целую систему, основанную на этой мысли,
прилагать эту мысль на практике —должны многие. К этой-то коллек¬
тивной работе я и призываю всех тех, кто разделяет мои убеждения. Что
такие люди есть — в этом я убедился благодаря нескольким случайным
встречам. Им нужно только сплотиться для дружной совместной работы.
И если моя брошюра послужит толчком или средством к этому объеди¬
нению, я буду считать свою цель достигнутой.56
С другой стороны, известные моральные обязательства возлагаются
и на тех, кто отвергнет мои положения как ложные. Ведь если защища¬
емые мною мысли действительно ложны, то они вредны и нужно поста¬
раться опровергнуть их; а т<ак>к<ак> (смею надеяться) доказаны они
логически, то не менее логически они должны быть и опровергнуты.
' )то необходимо сделать ради спасения от заблуждения тех, кто в эти
мысли поверил. Сам автор, без всякого сожаления, навсегда отбросит
от себя эти неприятные, беспокойные мысли, которые уже более десяти
лет преследуют его, если только кто-нибудь логически докажет ему, что
они неверны.IПозиции, которые может занять каждый европеец по отношению
к национальному вопросу, довольно многочисленны, но все они рас¬
положены между двумя крайними пределами: шовинизмом, с одной,
и космополитизмом, с другой стороны. Всякий национализм есть как
бы синтез элементов шовинизма и космополитизма, опыт примире¬
ния этих двух противоположностей.Не подлежит сомнению, что европейцу шовинизм и космополи¬
тизм представляются именно такими противоположностями, принци¬
пиально, в корне отличными одна от другой точками зрения.Между тем с такой постановкой вопроса согласиться невозможно.
Стоит пристальнее всмотреться в шовинизм и в космополитизм, что¬
бы заметить, что принципиального различия между ними нет, что это
есть не более как две ступени, два различных аспекта одного и того
же явления.Шовинист исходит из того априорного положения, что лучшим на¬
родом в мире является именно его народ. Культура, созданная его наро¬
дом, лучше, совершеннее всех остальных культур. Его народу одному
принадлежит право первенствовать и господствовать над другими наро¬
дами, которые должны подчиняться ему, приняв его веру, язык и культу¬
ру, и слиться с ним. Все, что стоит на пути к этому конечному торжеству
меликого народа, должно быть сметено силой. Так думает шовинист, и
согласно с этим он и поступает.Космополит отрицает различия между национальностями. Если та¬
кие различия есть, они должны быть уничтожены. Цивилизованное че¬
ловечество должно быть едино и иметь единую культуру. Нецивилизо¬
ванные народы должны принять эту культуру, приобщиться к ней и,
войдя в семью цивилизованных народов, идти с ними вместе по одному
пути мирового прогресса. Цивилизация есть высшее благо, во имя ко¬
торого надо жертвовать национальными особенностями.
В такой формулировке шовинизм и космополитизм, действитель¬
но, как будто резко отличаются друг от друга. В первом господство по¬
стулируется для культуры одной этнографически-антропологической
особи, во втором —для культуры сверхэтнографического человечества.Однако посмотрим, какое содержание вкладывают европейские
космополиты в термины «цивилизация» и «цивилизованное человече¬
ство»? Под «цивилизацией» они разумеют ту культуру, которую в совме¬
стной работе выработали романские и германские народы Европы. Под
цивилизованными народами — прежде всего опять-таки тех же роман-
цев и германцев, а затем и те другие народы, которые приняли евро¬
пейскую культуру.Таким образом, мы видим, что та культура, которая, по мнению
космополитов, должна господствовать в мире, упразднив все прочие
культуры, есть культура такой же определенной этнографически-ант-
ропологической единицы, как и та единица, о господстве которой
мечтает шовинист. Принципиальной разницы тут никакой нет. В са¬
мом деле, национальное, этнографически-антропологическое и линг¬
вистическое единство каждого из народов Европы является лишь от¬
носительным. Каждый из этих народов представляет собою соедине¬
ние разных более мелких этнических групп, имеющих свои диалекти¬
ческие культурные и антропологические особенности, но связанных
друг с другом узами родства и общей истории, создавшей некий об¬
щий для всех них запас культурных ценностей. Таким образом, шови¬
нист, провозглашающий свой народ венцом создания и единственным
носителем всех возможных совершенств, на самом деле является по¬
борником целой группы этнических единиц. Мало того, ведь шови¬
нист хочет, чтобы и другие народы слились с его народом, утратив
свою национальную физиономию. Ко всем представителям других на¬
родов, которые уже так поступили, утратили свой национальный об¬
лик и усвоили язык, веру и культуру его народа, шовинист будет от¬
носиться как к своим людям, будет восхвалять те вклады в культуру
его народа, которые будут сделаны этими людьми, конечно, только
если они верно усвоили тот дух, который ему симпатичен, и сумели
вполне отрешиться от своей прежней национальной психологии. К
таким инородцам, ассимилировавшимся с господствующим народом,
шовинисты всегда относятся несколько подозрительно, особенно если
их приобщение совершилось не очень давно, но принципиально их
ни один шовинист не отвергает: мы знаем даже, что среди европей¬
ских шовинистов есть немало людей, которые своими фамилиями и
антропологическими признаками ясно показывают, что по происхож¬
дению они вовсе не принадлежат к тому народу, господство которого
они так пламенно проповедуют.58
Если мы возьмем теперь европейского космополита, то увидим,
•по, по существу, он не отличается от шовиниста. Та «цивилизация»,
in культура, которую он считает наивысшей и перед которой, по его
мнению, должны стушеваться все прочие культуры, тоже представляет
ги(юю известный запас культурных ценностей, общий нескольким на¬
родам, связанным друг с другом узами родства и общей историей. Как
шовинист отвлекается от частных особенностей отдельных этнических
ipynn, входящих в состав его народа, так и космополит отбрасывает
особенности культур отдельных романо-германских народов и берет
юпько то, что входит в их общий культурный запас. Он тоже призна¬
ет культурную ценность за действительностью тех нероманогерманцев,
которые вполне восприняли цивилизацию романогерманцев, отбросив
от себя все, что противоречит духу этой цивилизации, и променяв
гною национальную физиономию на общегерманскую. Точь-в-точь
как шовинист, считающий «своими» тех инородцев и иностранцев,
которые сумели вполне ассимилироваться с господствующим народом!
Даже та враждебность, которую испытывают космополиты по отноше¬
нию к шовинистам и вообще к тем началам, которые обособляют
культуру отдельных романо-германских народов, даже эта враждеб¬
ность имеет параллель в миросозерцании шовинистов. Именно шови¬
нисты всегда враждебно настроены ко всяким попыткам сепаратизма,
ис ходящим из отдельных частей их народа. Они стараются стереть,
штушевать все те местные особенности, которые могут нарушить
единство их народа.Таким образом, параллелизм между шовинистами и космополита¬
ми оказывается полным. Это по существу одно и то же отношение в
культуре той этнографически-антропологической единицы, к которой
данный человек принадлежит. Разница лишь в том, что шовинист берет
(юлее тесную этническую группу, чем космополит; но при этом шови¬
нист все же берет группу не вполне однородную, а космополит, со своей
стороны, все же берет определенную этническую группу.Значит, разница только в степени, а не в принципе.При оценке европейского космополитизма надо всегда помнить,
что слова «человечество», «общечеловеческая цивилизация» и прочее
являются выражениями крайне неточными и что за ними скрываются
очень определенные этнографические понятия. Европейская культура
не есть культура человечества. Это есть продукт истории определен¬
ной этнической группы. Германские и кельтские племена, подвергши¬
еся в различной пропорции воздействию римской культуры и сильно
перемешавшиеся между собой, создали известный общий уклад жизни
и i элементов своей национальной и римской культуры, В силу общих
пнографических и географических условий они долго жили одною
общей жизнью, в их быте и истории, благодаря постоянному обще¬59
нию друг с другом, общие элементы были настолько значительны, что
чувство романо-германского единства бессознательно всегда жило п
них. Со временем, как у столь многих других народов, у них просну
лась жажда изучать источники их культуры. Столкновение с памятна
ками римской и греческой культуры вынесло на поверхность идею
сверхнациональной, мировой цивилизации, идею, свойственную грс-
ко-римскому миру. Мы знаем, что эта идея была основана опять-таки
на этнографически-географических причинах. Под «всем миром» и
Риме, конечно, разумели лишь orbis terrarum *, то есть народы, насе¬
лявшие бассейн Средиземного моря или тянувшие<ся> к этому морю,
выработавшие в силу постоянного общения друг с другом ряд общих
культурных ценностей и, наконец, объединившиеся благодаря ниве¬
лирующему воздействию греческой и римской колонизации и римско¬
го военного господства. Как бы то ни было, античные космополити¬
ческие идеи сделались в Европе основой образования. Попав на бла¬
гоприятную почву бессознательного чувства романо-германского
единства, они и породили теоретические основания так называемого
европейского «космополитизма», который правильнее было бы назы¬
вать откровенно общероманогерманским шовинизмом.Вот реальные исторические основания европейских космополити¬
ческих теорий. Психологическое же основание космополитизма — то
же самое, что и основание шовинизма. Это разновидность того бессоз¬
нательного предрассудка, той особой психологии, которую лучше всего
назвать эгоцентризмом. Человек с ярко выраженной эгоцентрической
психологией бессознательно считает себя центром вселенной, венцом
создания, лучшим, наиболее совершенным из всех существ. Из двух дру¬
гих существ то, которое к нему ближе, более на него похоже, —лучше,
а то, которое дальше отстоит от него, — хуже. Поэтому всякая естест¬
венная группа существ, к которой этот человек принадлежит, призна¬
ется им самой совершенной. Его семья, его сословие, его народ, его
племя, его раса —лучше всех остальных, подобных им. Точно так же
та порода, к которой он принадлежит, именно человеческая порода, —
совершеннее всех других видов млекопитающих; сами млекопитаю¬
щие — совершеннее других позвоночных животных; животные в свою
очередь — совершеннее растений, а органический мир — совершеннее
неорганического. От этой психологии в том или ином объеме никто не
свободен. Наука сама еще не вполне освободилась от нее, и всякое за¬
воевание науки на пользу к освобождению от эгоцентрических предрас¬
судков дается с величайшими затруднениями.1 Круг земель (лат.). — Прим. ред.60
Эгоцентрическая психология проникает все миросозерцание весь¬
ма миогих людей. Вполне освободиться от нее редко кому удается. Но
I рпйние ее проявления легко заметны, нелепость их очевидна, и потому
мни обыкновенно вызывают осуждение, протест или насмешки. Чело-
m к, уверенный в том, что он всех умнее, всех лучше и что все у него
хорошо, подвергается насмешкам окружающих, а если он при этом аг¬
рессивен, получает и заслуженные щелчки. Семьи, наивно убежденные
и юм, что все их члены гениальны, умны и красивы, обыкновенно слу-
| и г посмешищем для своих знакомых, рассказывающих о них забавные
анекдоты. Такие крайние проявления эгоцентризма редки и обыкновен¬
ии встречают отпор. Иначе обстоит дело, когда эгоцентризм распрост-
Iпишется на более широкую группу лиц. Здесь отпор тоже обыкновенно
имеется, но сломить такой эгоцентризм труднее. Чаще всего дело раз¬
минается борьбой двух эгоцентрически настроенных групп, причем по-
(м дитель остается при своем убеждении. Это имеет место, например,
при классовой или социальной борьбе. Буржуазия, свергающая ари-
| гократию, столь же уверена в своем превосходстве над всеми прочими
■ условиями, как и свергнутая ею аристократия. Пролетариат, борющий-
| и с буржуазией, тоже считает себя «солью земли», лучшим из всех клас-
• ом народа. Впрочем, тут эгоцентризм все-таки ясен, и люди с более
т щательной головой, более «широкие», умеют обыкновенно возвы¬
шаться над этими предрассудками. Труднее освободиться от тех же
предрассудков, когда дело идет об этнических группах. Здесь люди ока-
н.таются чуткими к пониманию истинной сущности эгоцентрических
предрассудков далеко не в равной мере. Многие пруссаки-пангерманцы
резко осуждают своих единоплеменников пруссаков, превозносящих
прусский народ перед всеми другими немцами, и считают их «квасной
патриотизм» смешным и узким. Вместе с тем, положение, что немецкое
племя в целом есть наивысшее достижение, цвет человечества, не вы-
п.шает в их уме никакого сомнения, и до романо-германского шови-
пизма, так называемого космополитизма, они не могут подняться. Но
мруссак-космополит одинаково возмущается своим соотечественни-
ком-пангерманцем, клеймит его направление как узкий шовинизм, а
сам не замечает, что он сам такой же шовинист, только не немецкий, а
|>(>щеромано-германский. Таким образом, здесь дело только в степени
чуткости: один немного сильнее чувствует эгоцентрическую основу шо-
иинизма, другой немного слабее. Во всяком случае, чуткость европейцев
но этому вопросу весьма относительна. Дальше так называемого космо¬
политизма, т.е. романо-германского шовинизма, редко кто поднимает¬
ся. Европейцев же, которые признавали бы культуры так называемых
■дикарей» равноценными с культурой романо-германской, —таких ев¬
ропейцев мы не знаем вовсе. Кажется, их просто нет.61
* * *Из предыдущего совершенно ясно, как должен относиться добро¬
совестный романогерманец к шовинизму и космополитизму. Он должен
сознать, что как тот, так и другой основаны на эгоцентрической психо¬
логии. Должен сознать, что эта психология есть начало нелогическое, а
потому не может служить базой для какой-либо теории. Мало того, ему
нетрудно понять, что эгоцентризм по существу антикультурен и анти¬
социален, что он препятствует общежитию в широком смысле слова,
т.е. свободному общению всяких существ. Ясно должно быть всякому,
что тот или иной вид эгоцентризма может быть оправдан только силой,
что, как сказано выше, он есть всегда удел лишь победителя. Потому-то
и не идут европейцы дальше своего общеромано-германского шовиниз¬
ма, что силой победить любой народ можно, но все романо-германское
племя в своем целом настолько физически сильно, что его никто силой
не победит.Но лишь только все это дойдет до сознания предполагаемого нами
чуткого и добросовестного романогерманца, как в его душе сейчас же
произойдет коллизия. Вся его духовная культура, все его миросозерцание
основаны на вере в то, что бессознательная душевная жизнь и все пред-
' рассудки, основанные на этой душевной жизни, должны уступать место
перед указаниями разума, логики, что только на логических научных ос¬
нованиях можно строить какие-либо теории. Все его правосознание ос¬
новано на отвержении тех начал, которые препятствуют свободному об¬
щению между людьми. Вся его этика отвергает решение вопросов грубой
силой. И вдруг оказывается, что космополитизм основан на эгоцентриз¬
ме! Космополитизм, эта вершина романо-германской цивилизации, по¬
коится на таких основаниях, которые коренным образом противоречат
всем основным лозунгам этой цивилизации. В основе космополитизма,
этой религии общечеловеческой, оказывается антикультурное начало —
эгоцентризм. Положение трагическое, но выход из него только один. До¬
бросовестный романогерманец должен навсегда отказаться как от шови¬
низма, так и от так называемого космополитизма, а следовательно, и от
всех тех взглядов на национальный вопрос, которые занимают среднее
положение между этими двумя крайними точками.Но какое положение по отношению к европейскому шовинизму и
космополитизму должны занять нероманогерманцы, представители тех
народов, которые не участвовали с самого начала в создании
т<ак>наз<ываемой> европейской цивилизации.Эгоцентризм заслуживает осуждения не только с точки зрения од¬
ной европейской романо-германской культуры, но и с точки зрения
всякой культуры, ибо это есть начало антисоциальное, разрушающее
всякое культурное общение между людьми. Поэтому если среди неро-62
мимо-германского народа имеются шовинисты, проповедующие, что их
ипрод — народ избранный, что его культуре все прочие народы должны
подчиниться, то с такими шовинистами следует бороться всем их еди-
моплеменникам. Но как быть, если в таком народе появятся люди, ко¬
торые будут проповедовать господство в мире не своего народа, а како-
i о нибудь другого, иностранного народа, своим же соплеменникам бу¬
дут предлагать во всем ассимилироваться с этим «мировым народом».
Иедь в такой проповеди никакого эгоцентризма не будет, — наоборот,
пудет высший эксцентризм. Следовательно, осудить ее совершенно так
же, как осуждается шовинизм, невозможно. Но, с другой стороны, разве
сущность учения не важнее личности проповедника? Если же господ¬
ство народа А над <народом> В проповедовал представитель народа А,
но было бы шовинизмом, проявлением эгоцентрической психологии,
и такая проповедь должна была бы встречать законный отпор как среди
И, гак и среди А. Но неужели все дело совершенно изменится, лишь
только к голосу представителя народа А присоединится представитель
парода В? Конечно, нет; шовинизм останется шовинизмом. Главным
действующим лицом во всем этом предполагаемом эпизоде является,
конечно, представитель народа А. Его устами говорит воля к порабоще¬
нию, истинный смысл шовинистических теорий. Наоборот, голос пред¬
ставителя народа В, может быть, и громче, но по существу менее зна¬
чителен. Представитель В лишь поверил аргументу представителя А,
уиеровал в силу народа А, дал увлечь себя, а может быть, и просто был
подкуплен. Представитель А ратует за себя, представитель В — за дру-
I ого: устами В, в сущности, говорит А, и поэтому мы всегда вправе рас¬
сматривать такую проповедь как тот же замаскированный шовинизм.Все эти рассуждения, в общем, довольно бесцельны. Такие вещиI	ie стоит долго и логически доказывать. Всякому ясно, как бы он отнесся
к своему соплеменнику, если бы тот стал проповедовать, что его народу
следует отречься от родной веры, языка, культуры и постараться асси¬
милироваться с соседним народом —скажем, с народом X. Всякий, ко¬
нечно, отнесся бы к такому человеку либо как к сумасшедшему, либо
как к одураченному народом X типу, утратившему всякое национальное
самолюбие, либо, наконец, как к эмиссару народа X, присланному вести
пропаганду за соответствующее вознаграждение. Во всяком случае, за
шиной этого господина всякий, конечно, заподозрил бы шовиниста из
народа X, руководящего сознательно или бессознательно его словами.
Маше отношение к такой проповеди определялось бы отнюдь не тем,
что она исходит от соотечественника: мы бы смотрели на нее непремен¬
но как на исходящую от того народа, господство которого в данном слу¬
чае проповедуется. Что наше отношение к подобной проповеди не мо¬
жет не быть самым отрицательным, в этом сомневаться не приходится.
Ми один нормальный народ в мире, особенно народ, сорганизованный63
в государство, не может добровольно допустить уничтожения своей на¬
циональной физиономии во имя ассимиляции, хотя бы с более совер¬
шенным народом. На шовинистические домогательства иностранцев
всякий уважающий себя народ ответит вместе с Леонидом спартанским:
«приди и возьми» и будет отстаивать свое национальное существование
с оружием в руках, хотя бы поражение было неминуемо.Все это кажется очевидным, а между тем в мире есть масса фак¬
тов, противоречащих всему этому. Европейский космополитизм, кото¬
рый, как мы видели выше, есть не что иное, как общеромано-герман-
ский шовинизм, распространяется среди неромано-германских наро¬
дов с большою быстротою и с весьма незначительными затруднения¬
ми. Среди славян, арабов, турок, индусов, китайцев и японцев таких
космополитов уже очень много. Многие из них даже гораздо ортодок¬
сальнее, чем их европейские собратья, в отвержении национальных
особенностей, в презрении ко всякой неромано-германской культуре
и проч.Чем объясняется это противоречие? Почему общегерманский шо¬
винизм имеет бесспорный успех у славян, тогда как достаточно малей¬
шего намека на германофильскую пропаганду, чтобы заставить славя¬
нина насторожиться? Почему русский интеллигент с возмущением от¬
вергает мысль о том, что он может служить орудием немецких юнке-
ров-националистов, между тем как подчинение общеромано-герман-
ским шовинистам того же русского интеллигента не страшит?Разгадка кроется, конечно, в гипнозе слов.Как сказано выше, романогерманцы были всегда столь наивно
уверены в том, что только они — люди, что называли себя «человече¬
ством», свою культуру — «общечеловеческой цивилизацией» и, нако¬
нец, свой шовинизм — «космополитизмом». Этой терминологией они
сумели замаскировать все то реальное этнографическое содержание,
которое на самом деле заключается во всех этих понятиях. Тем самым
все эти понятия сделались приемлемыми для представителей других
этнических групп. Передавая иноплеменным народам те произведения
своей материальной культуры, которые больше всего можно назвать
универсальными (предметы военного снаряжения и механические
приспособления для передвижения), романогерманцы вместе с ними
подсовывают и свои «универсальные» идеи и подносят их именно в
такой форме, с тщательным замазыванием этнографической сущности
этих идей.Итак, распространение т<ак> наз<ываемого> европейского кос¬
мополитизма среди неромано-германских народов есть чистое недора¬
зумение. Те, кто поддался пропаганде романо-германских шовини¬
стов, были введены в заблуждение словами «человечество», «общече¬
ловеческий», «цивилизация», «мировой прогресс» и проч. Все эти сло¬64
на были поняты буквально, тогда как за ними на самом деле скрыва¬
ются определенные и весьма узкие этнографические понятия.Одураченные романогерманцами «интеллигенты» неромано-гер-
манских народов должны понять свою ошибку. Они должны понять,
что та культура, которую им поднесли под видом общечеловеческой ци-
нилизации, на самом деле есть культура лишь определенной этнической
группы романских и германских народов. Это прозрение, разумеется,
должно значительно изменить их отношение к культуре собственного
народа и заставить призадуматься над тем, правы ли они, стараясь, во
имя каких-то «общечеловеческих» (а на самом деле романо-германских,
т.е. иностранных) идеалов, навязывать своему народу чужую культуру и
искоренить в нем черты национальной самобытности. Решить этот воп¬
рос они могут лишь после зрелого и логического обследования притя¬
заний романогерманцев на звание «цивилизованного человечества».
Принять или не принять романо-германскую культуру можно только
после решения целого ряда вопросов, а именно:1)	Можно ли объективно доказать, что культура романогерманцев со¬вершеннее всех прочих культур, ныне существующих или когда-
либо существовавших на земле.2)	Возможно ли полное приобщение народа к культуре, выработаннойдругим народом, притом приобщение без антропологического сме¬
шения обоих народов между собой.1) Является ли приобщение к европейской культуре (поскольку такое
приобщение возможно) благом или злом.Вопросы эти обязан поставить и так или иначе разрешить всякий,
кто сознает сущность европейского космополитизма как общеромано¬
германского шовинизма. И только при утвердительном ответе на все
>ти вопросы всеобщая европеизация может быть признана необходимой
и желательной. При отрицательном же ответе эта европеизация должна
()ыть отвергнута, и тут же должны быть поставлены новые вопросы:4)	Является ли всеобщая европеизация неизбежной.5)	Как бороться с ее отрицательными последствиями.В последующем изложении мы попытаемся разрешить все по¬
ставленные нами вопросы. Для того, однако, чтобы решение их было
правильно и, главное, плодотворно, мы должны пригласить наших
читателей на время отказаться совершенно от эгоцентрических пред¬
рассудков, от кумиров «общечеловеческой цивилизации» и вообще от
характерного для романо-германской науки способа мышления. Отказ
пот —дело нелегкое, ибо предрассудки, о которых идет речь, глубо¬
ко укоренились в сознании всякого европейски «образованного» чело-
иска. Но отказ этот необходим в целях объективности.65
IIМы уже указали выше на то обстоятельство, что признание рома¬
но-германской культуры самой совершенной из всех культур, когда-
либо существовавших на земле, основано на эгоцентрической психо¬
логии. Как известно, в Европе под это представление о высшем со¬
вершенстве европейской цивилизации подведен якобы научный фун¬
дамент, но научность этого фундамента только кажущаяся. Дело и
том, что представление об эволюции в том виде, как оно существует
в европейской этнологии, антропологии и истории культуры, само
проникнуто эгоцентризмом. «Эволюционная лестница», «ступени раз¬
вития» — все это понятия глубоко эгоцентрические. В основе их ле¬
жит представление о том, что развитие человеческого рода шло и идет
по пути так называемого мирового прогресса. Этот путь мыслится как
известная прямая линия. Человечество шло по этой прямой линии, но
отдельные народы останавливались на разных точках ее и продолжают
и сейчас стоять на этих точках, как бы топчась на месте, в то время
как другие народы успели продвинуться несколько дальше, остано¬
вившись и «топчась» на следующей точке, и т.д. В результате, окинуи
взглядом общую картину ныне существующего человечества, мы мо¬
жем увидать всю эволюцию, ибо на каждом этапе пути, пройденного
человечеством, и сейчас стоит какой-нибудь застрявший народ, стоит
и «топчется» на месте. Современное человечество в своем целом пред¬
ставляет, таким образом, как бы развернутую и разрезанную на куски
кинематограмму эволюции, и культуры различных народов отличают¬
ся друг от друга именно как разные фазисы общей эволюции, как
разные этапы общего пути мирового прогресса.Если допустить, что такое представление об отношении действи¬
тельности к эволюции верно, то придется признать, что восстановить
картину эволюции мы все же не в состоянии. В самом деле, дабы
разобраться в том, какой именно фазис эволюции представляет из
себя каждая данная существующая культура, мы должны знать опре¬
деленно, где лежит начало и где конец прямой линии мирового про¬
гресса: только в этом случае мы можем определить расстояние, отде¬
ляющее данную культуру от обеих крайних точек упомянутой лестни¬
цы, и т<аким> о<бразом> определить место этой культуры в общей
эволюции. Но узнать начало и конец эволюции мы можем не раньше,
чем восстановим общую картину эволюции; таким образом, получает¬
ся заколдованный круг: для восстановления картины эволюции нам
надо знать ее начало и конец, а для того, чтобы узнать ее начало и
конец, надо восстановить картину эволюции. Ясно, что выйти из это¬
го круга можно лишь в том случае, если каким-нибудь сверхнаучным,
иррациональным путем мы постигаем, что та или иная культура есть66
нимало или конец эволюции. Научно, объективно постигнуть это
|цчн.:ш, ибо в отдельных культурах при таком представлении об эво¬
люции не может быть заложено ничего такого, что указывало бы на
ич расстояние от начала или конца эволюции. Объективно мы нахо¬
дим в разных культурах лишь черты большего или меньшего сходства
между собой. На основании этих черт мы можем группировать все
культуры земного шара так, чтобы культуры, наиболее сходные друг с
кругом, стояли рядом и культуры малосходные — в отдалении друг от
нруга. Это все, что мы можем сделать, оставаясь объективными. Но
m I же в том случае, если нам удалось это сделать и если бы при этом
у нас получилась непрерывная цепь, мы все же не были бы в состоя¬
нии, оставаясь вполне объективными, определить, где находится на-
| ню и где находится конец этой цепи. Поясним нашу мысль приме¬
ром Представьте себе семь квадратиков, из которых каждый окрашен
и один из цветов радуги; эти квадратики расположены на прямой ли¬
пни, причем порядок цветов, считая слева направо: зеленый, голубой,•	ними, лиловый, красный, оранжевый, желтый. Теперь смешайте эти
I нндратики и предложите кому-нибудь, не видавшему их первоначаль¬
ного расположения, расставить их на прямой линии так, чтобы каж-
iii.iH переходный цвет находился между двумя основными. Т<ак>
I ■ .iK> лицо, к которому вы обратились, не знает, что квадратики пер-
|п шачально были расположены в вышеуказанном порядке, то ясно,
но расположить их в совершенно одинаковом порядке оно может
нип,ко случайно, причем степень случайности будет выражаться отно¬
шением 1 : 14. Совершенно в таком же положении находится иссле-	«а гель, долженствующий расположить существующие ныне в чело-иечеетве народы и культуры в эволюционном порядке: даже если он
I аждую культуру поместит между двумя наиболее на нее похожими,
пн псе же никогда не будет знать, «с какого конца начать», как и в
пишем опыте никто не может догадаться, что надо начинать с зелено-1о	киадратика и что голубой должен стоять не налево, а направо от
Него. Разница состоит лишь в том, что так как культур, подлежащих
фуппировке, не семь, а гораздо больше, то и возможных решений
пудет не 14, а гораздо больше, а так как из них верным будет только
п/ню, то вероятность правильного разрешения задачи здесь, гораздо
меньше, чем в опыте с цветными квадратиками.	-Итак, если господствующее в европейской науке представление об
шо/поции верно, то картину эволюции человечества восстановить нель-
I Однако европейцы утверждают, что общую линию этой эволюции
пни посстановили. Как объяснить это? Неужели произошло чудо, неу-
I ени европейские ученые получили из какого-то таинственного источ¬
ника сверхъестественное откровение, позволившее им найти конец и
начало эволюции?67
Если присмотреться к результату работы европейских ученых, к той
схеме эволюции человечества, которую они восстановили, то сразу ста¬
новится понятным, что роль этого сверхъестественного откровения на
самом деле сыграла просто-напросто все та же эгоцентрическая психо¬
логия. Она-то и указала романо-германским ученым, этнологам и ис¬
торикам культуры, где искать начало и конец развития человечества.
Вместо того чтобы, оставаясь объективными и видя безвыходность сво¬
его положения, искать причину этой безвыходности в неправильности
самого представления об эволюции и постараться плодотворно испра¬
вить это представление, европейцы просто приняли за венец эволюции
человечества самих себя, свою культуру и, наивно убежденные в том,
что они нашли один конец предполагаемой эволюционной цепи, быс¬
тро построили всю цепь. Никому и в голову не пришло, что принятие
романо-германской культуры за венец эволюции чисто условно, что оно
представляет из себя чудовищное petitio principii1. Эгоцентрическая пси¬
хология оказалась настолько сильна, что в правильности этого положе¬
ния никто и не усомнился, и оно было принято всеми без оговорок как
нечто само собою разумеющееся.В результате получилась «лестница эволюции человечества». На
вершине ее стоят романогерманцы и те народы, которые вполне вос¬
приняли их культуру. Ступенью ниже стоят «культурные народы древ¬
ности», т.е. те народы, которые по своей культуре наиболее соприка¬
саются и сходствуют с европейцами. Далее культурные народы Азии:
письменность, государственность и некоторые другие пункты культу¬
ры этих народов позволяют находить в них некоторое сходство с ро¬
маногерманцами. Точно так же — «старые культуры Америки» (Мек¬
сика, Перу): впрочем, эти культуры несколько менее похожи на рома¬
но-германскую и, сообразно с этим, на эволюционной лестнице по¬
мещаются несколько ниже. Все же все упомянутые до сих пор народы
в своей культуре имеют настолько много черт внешнего сходства с
романогерманцами, что их удостаивают лестного звания «культур¬
ных». Ниже их стоят уже «малокультурные» народы, и, наконец, со¬
всем внизу помещаются «некультурные», «дикари». Это — те предста¬
вители Человеческого рода, которые имеют наименьшее сходство с со¬
временными романогерманцами.Согласно такому представлению об эволюционной лестнице, рома¬
ногерманцы и их культура представляют из себя, действительно, вы¬
сшее, что до сих пор достигнуто людьми. Конечно, скромно добавляют
романо-германские историки культуры, со временем «человечество»,
может быть, пойдет еще дальше, возможно, что обитатели Марса уже и1 Предвосхищение основания {лат.). — Прим. ред.68
сейчас стоят в культурном отношении выше нас, но на Земле в насто-
шцее время мы, европейцы, совершеннее и выше всех. Но объективной
доказательной силы эта эволюционная лестница иметь не может. Не по¬
тому романогерманцы признают себя «венцом создания», что объектив¬
ная наука установила вышеупомянутую лестницу, а наоборот, европей¬
ские ученые помещают на вершине этой лестницы романогерманцев
исключительно потому, что заранее убеждены в своем совершенстве.
Эгоцентрическая психология здесь сыграла самую решающую роль.<	Нгьективно говоря, вся эта лестница представляет из себя классифика¬
цию народов и культур по признаку их большего или меньшего сходства
с современными романогерманцами. Момент оценки, делающий из
ной классификации лестницу ступеней совершенства, необъективен и
внесен чисто субъективной эгоцентрической психологией. Таким обра-
к)м, принятая в европейской науке классификация народов и культур
не может объективно доказать превосходства романо-германской циви-
шпации над культурами других народов. Из того же, что «ржаная каша
слма себя хвалит», еще не следует, что бы это была самая лучшая каша
и мире.Если мы посмотрим, какие доказательства приводятся в пользу
Оольшего совершенства романо-германской цивилизации, стоящей на
исршине «эволюционной лестницы», по сравнению с культурой «дика¬
рей», «стоящих на самой низкой ступени развития», —то с удивлением
иметим, что все эти доказательства основаны либо на petitio principii
и оцентрических предрассудков, либо на оптическом обмане, вызван¬
ном тою же эгоцентрической психологией. Объективных научных до¬
казательств нет вовсе.Самое простое и самое распространенное доказательство заключа-
I' гея в том, что европейцы-де фактически побеждают дикарей; что каж¬
дый раз, когда дикари вступают в борьбу с европейцами, борьба конча¬
ется победой «белых» и поражением «дикарей». Грубость и наивность
ггого доказательства должны быть ясны для всякого объективно мыс-
нищего человека. Этот аргумент ясно показывает, насколько поклоне¬
ние грубой силе, составлявшее существенную черту национального ха¬
рактера тех племен, которые создали европейскую цивилизацию, живет
и но сие время в сознании каждого потомка древних галлов и германцев.I ;П1льское «vae victis!»1 и германский вандализм, систематизированные
и углубленные традициями римской солдатчины, выступают здесь во
иссй красе, хотя и прикрытые маской объективной научности. А между
и'м, этот аргумент можно встретить и у самых просвещенных европей¬
ских «гуманистов». Разбирать его логическую несостоятельность, конеч¬1 Горе побежденным (лат.). — Прим.ред.69
но, не стоит. Хотя европейцы и пытаются облекать его в научную фор¬
му, подводя под него фундамент в виде теории «борьбы за существова¬
ние» и «приспособления к среде», но последовательно провести такую
точку зрения в истории они все-таки не могут. Им постоянно прихо¬
дится признавать, что победа весьма часто выпадает на долю народов
«менее культурных», чем побеждаемые ими туземцы. В истории нередки
случаи победы кочевников над оседлыми (а между тем, кочевники, как
сильнее отличающиеся по своему быту от современных романогерман-
цев, на эволюционной лестнице всегда помещаются ниже оседлых на¬
родов). Все признаваемые европейской наукой «великие культуры древ¬
ности» были разрушены именно «варварами», и хотя часто в оправдание
выдвигается указание на то, что эти культуры к моменту своего разру¬
шения уже перешли-де в состояние упадка и вырождения, но в целом
ряде случаев этого доказать никак невозможно. А раз европейская наука
не может признать положения о том, чтобы народ-победитель в куль¬
турном отношении всегда был совершеннее народа побежденного, то из
одного факта победы европейцев над дикарями никаких положительных
выводов сделать нельзя.Другой аргумент, не менее распространенный, но еще менее состо¬
ятельный, заключается в том, что «дикари» не способны воспринять не¬
которых европейских понятий, а потому и должны рассматриваться как
«низшая раса». Здесь эгоцентрическая психология особенно ярка. Ев¬
ропейцы совершенно забывают, что если «дикари» не способны восп¬
ринять некоторых понятий европейской цивилизации, то ведь и евро¬
пейцы так же мало способны проникнуться понятиями культуры дика¬
рей. Часто вспоминают рассказ о каком-то папуасе, которого вывезли
в Англию, воспитали в колледже и даже отдали в университет; вскоре,
однако, он стосковался по родине, бежал на родину и там, сбросивши
европейский костюм, стал опять жить таким же «дикарем», каким был
до поездки в Англию, так что от понятий европейской культуры в нем
не осталось и следа. При этом, однако, совершенно забывают много¬
численные анекдоты о европейцах, решивших «упроститься», поселив¬
шихся для этой цели среди «дикарей», но по прошествии некоторого
времени все же не выдержавших этой марки и вернувшихся в Европу к
европейским условиям жизни. Указывают на то, что восприятие евро¬
пейской цивилизации настолько трудно для «дикарей», что многие из
них, попытавшиеся «цивилизоваться», сошли с ума или стали алкого¬
ликами. Однако в тех, правда, весьма редких случаях, когда отдельные
европейцы добросовестно пытались ассимилироваться с культурой ка¬
кого-нибудь дикого племени, принять не только внешний материаль¬
ный быт этого племени, но и его религию и убеждения, — этих «чуда¬
ков» большею частью постигала та же участь. Достаточно упомянуть та¬
лантливого французского живописца Гогена, попытавшегося стать на¬70
стоящим таитянином, поплатившегося за эту попытку помешательст-
иом, а позднее и алкоголизмом и окончившего жизнь бесславной смер-
I МО в пьяной драке. Очевидно, дело тут не в том, что «дикари» по своему
развитию ниже европейцев, а в том, что развитие европейцев и «дика¬
рей» направлено в разные стороны, что европейцы и «дикари», по всему
1 моему житейскому укладу и по вытекающей из этого уклада психоло¬
гии, максимально отличаются друг от друга. Именно потому, что пси¬
хология и культура «дикарей» не имеет почти ничего общего с психо¬
логией и культурой европейцев, полная ассимиляция с этим чуждым
(и.гговым и духовным укладом невозможна как для той, так и для другой
стороны. Но так как эта невозможность остается взаимной и для евро¬
пейца стать «дикарем» так же трудно, как для «дикаря» стать европей¬
цем, то из этого всего нельзя сделать никакого вывода о том, кто «выше»
п кто «ниже» по своему «развитию».Разобранные нами до сих пор «аргументы» в пользу превосходства
( иропейцев над «дикарями» хотя и встречаются иногда в ученых рабо-■	ах, но все же являются скорее обывательскими рассуждениями, наив¬
ными и поверхностными. В научной литературе господствуют другие
пргументы, имеющие вид гораздо более серьезный и основательный.
Однако при более тщательном рассмотрении эти квазинаучные аргу¬
менты тоже оказываются основанными на эгоцентрических предрассуд-
| ix. В науке весьма часто можно встретить сближение психологии «ди-
I прей» с психологией детей. Это сближение напрашивается само собой,
м(ю при непосредственном наблюдении «дикари» действительно произ-
иодит на европейцев впечатление взрослых детей. Из этого делают вы-
иод, что дикари «остановились в своем развитии» и что, следовательно,
они стоят ниже истинно взрослых европейцев. В этом пункте европей-I	кие ученые опять проявляют отсутствие объективности. Они совер¬
шенно обходят без внимания тот факт, что впечатление «взрослых де-
и:й» при соприкосновении европейцев с «дикарями» является взаим¬
ным, т.е. «дикари» тоже смотрят на европейцев как на взрослых детей.
Факт этот с психологической точки зрения весьма интересен, и объяс¬
нения его следует искать, конечно, в самой сущности того, что евро¬
пейцы обозначают словом «дикарь». Выше мы уже сказали, что под сло¬
ном «дикари» европейская наука, собственно, понимает народы, по
сиосй культуре и психологии наиболее отличающиеся от современных
романогерманцев. В этом-то обстоятельстве и следует искать объясне¬
нии упомянутой психологической загадки. Надо иметь в виду следую¬
щие положения:1: 11сихика каждого человека состоит из элементов врожденных и бла¬
гоприобретенных.71
2.	Среди черт врожденной психики надо различать черты индивидуальные, семейные, племенные, расовые, общечеловеческие, общемлс-
копитающие и общеживотные.3.	Благоприобретенные черты стоят в зависимости от среды, в которойвращается данный субъект, от традиций его семьи и социальной
группы и от культуры его народа.4.	В самом раннем детстве вся психика состоит исключительно из чертврожденных; с течением времени к ним присоединяются все м
большей степени черты благоприобретенные, причем некоторые и:»
врожденных черт вследствие этого затушевываются или вовсе ис¬
чезают.5.	В психологии каждого человека нам непосредственно понятны и до¬ступны только те черты, которые общи у него с нами.Из этих положений следует, что, когда два человека, принадлежа¬
щие к совершенно одинаковой среде и воспитанные в совершенно оди¬
наковых культурных традициях, встречаются друг с другом, они оба по¬
нимают друг в друге почти все черты психики, т<ак> к<ак> все эти чер¬
ты, за исключением некоторых врожденных индивидуальных, у них
обоих общие. Но когда друг с другом встречаются два человека, при¬
надлежащие к двум совершенно различным культурам, совершенно не¬
похожим одна на другую, то каждый из них в психике другого усмотрит
и поймет лишь некоторые врожденные черты, а благоприобретенных не
поймет и, м<ожет> б<ыть>, не заметит вовсе, ибо в этой области между
двумя встретившимися нет ничего общего. Чем больше отличается куль¬
тура наблюдателя от культуры наблюдаемого, тем меньше черт благо¬
приобретенной психики первый воспринимает во втором и тем больше
психология этого наблюдаемого будет представляться наблюдателю со¬
стоящей исключительно из врожденных черт. Но психика, в которой
врожденные черты преобладают над благоприобретенными, всегда про¬
изводит впечатление элементарной. Всякую психику можно предста¬
вить себе как некоторую дробь, в которой числитель есть общая сумма
доступных нашему восприятию врожденных черт, а знаменатель — об¬
щая сумма черт благоприобретенных: эта психика будет казаться тем бо¬
лее элементарной, чем дробь меньше (т.е. чем отношение знаменателя
к числителю будет больше). Из приведенных выше положений 3-го и
5-го явствует, что дробь будет тем меньше, чем больше отличается куль¬
тура и социальная среда наблюдаемого от культуры и социальной среды
наблюдателя.Т<ак> к<ак> «дикари» суть, иначе говоря, те народы, которые по
своей культуре и по своему быту сильнее всего отличаются от современ¬
ных европейцев, то ясно, что их психика должна представляться евро¬
пейцам исключительно элементарной; но из всего предшествующего
ясно также и то, что это впечатление должно быть взаимным. Представ-72
и мне о «дикарях» как о «взрослых детях» основано на этом оптическом
пПмпне. Мы воспринимаем в психологии «дикаря» только черты врож-
п» иной психики, ибо только эти черты.у нас с ним общие (положениео.	Ьлагоприобретенные же совершенно чужды и непонятны нам, так
| II они основаны на его культурных традициях (положение 3), совер¬
шенно отличных от наших; но психология, в которой врожденные чер-
1м преобладают, а благоприобретенные почти отсутствуют, есть психо-
|цн ин детская (положение 4): потому-то «дикарь» и кажется нам ребен-11	im В этом представлении играет роль также и другое обстоятельство.
I ен и мы будем сравнивать между собою психологию двух детей — Ma¬
il	кого «дикаря» и маленького европейца, —то найдем, что в психи-'III ком отношении оба ребенка гораздо ближе друг к другу, чем их отцы;v	них еще нет благоприобретенных черт, имеющих появиться позднее,
ми) у них много общих элементов, входящих в общечеловеческую, об-
шемлскопитающую и общеживотную психологию, а отличия, вносимые
рисовой, племенной, семейной и индивидуальной психиками, не так ве-
пи и. С течением времени некоторая часть этого общего запаса врож-
иеппых черт будет вытеснена или видоизменена благоприобретенными,I иругая часть сохранится без изменений. Но самые эти части у обоих■	рпипиваемых субъектов будут различны. У «дикаря» утратится А, а со-
цшнится В, С, у европейца утратится В, а сохранится А, С; к этому при-■	исдипятся у «дикаря» благоприобретенные черты D, а у европейца —
ыкпоприобретенные черты Е. Когда взрослый европеец встретится с
шрослым «дикарем» и станет наблюдать его, он найдет в психике «ди-| при» части В, С, D. Из этих частей D окажется для европейца совер¬
шенно чуждой и непонятной, т<ак> к<ак> эта часть психики «дикаря»| нк благоприобретенная стоит в связи с культурой «дикаря», не имею¬
щей ничего общего с европейской. Часть С является общей у взрослого
иикаря» со взрослым европейцем, а потому вполне понятна для этого
последнего. Что касается до части В, го ее в психике взрослого евро¬
пейца нет, но этот европеец помнит, что эта часть была у него в раннем
щ гсч ве, и может наблюдать ее и сейчас в психике детей своего народа.I иким образом, психика «дикаря» должна представляться европейцу не¬
пременно как смесь элементарных черт взрослой психологии с чертами
не |скими. Нечего и говорить, что в таком же виде должна представлять-■	п и «дикарю» психика европейца по тем же причинам.Оптический обман, о котором мы только что говорили, является
причиной и другого явления, именно того сходства, которое находят ев¬
ропейцы между психологией «дикаря» и психологией животных. Выше
им сказали, что в психологическом отношении маленький «дикарь»
пчень мало отличается от маленького европейца. Если мы к этим двум
м индейцам прибавим еще молодое животное, то принуждены будем
прншать, что между всеми этими тремя существами есть кое-что об¬73
щее — черты общемлекопитающей и общеживотной психологий. Этих
черт, может быть, и не очень много, но все же они существуют; допу¬
стим, это элементы х> у, z. Позднее маленький европеец, развиваясь,
утратит х, «дикарь» — у, а животное сохранит как х, так и у и г. Но те
черты животной психики, которые сохранятся во всех названных суще¬
ствах, сохранятся, конечно, не совсем в том виде, в котором они име¬
лись в младенчестве у этих существ, ибо элементы психики взрослого
животного всегда отличаются известным образом от тех элементов пси¬
хики молодых животных, из которых они развились. Сообразно с этим,
х, У, Z у взрослого животного примут вид x\y\z\ элементы у, z У евро¬
пейца — вид у\ z\ элементы х, z у взрослого «дикаря» — вид х\ z\
Когда взрослый европеец наблюдает взрослого «дикаря», он усматрива¬
ет в нем, между прочим, черту х\ Как истолкует он эту черту? В его
собственной психике ее нет. В психике детей его племени она имеет
другой вид, именно х. Зато в психике взрослых животных европеец пря¬
мо может видеть х\ Естественно поэтому, что он определяет эту черту
как «животную» и, благодаря ее наличности в психологии «дикаря», бу¬
дет считать этого последнего человеком близким к животным по своему
развитию. Все это, конечно, применимо и к «дикарю», который, усмот¬
рев в европейце черту /, чуждую его собственной психологии, но на¬
блюдаемую им у животных, истолкует эту черту совершенно так же, как
европеец толкует черту х’ в психике «дикаря».Все вышесказанное объясняет нам то непосредственное впечатле¬
ние, которое получают друг от друга люди, принадлежащие к племенам
с максимально отличающимися друг от друга культурами. Каждый из
этих людей видит и понимает в другом только то, что у него с ним об¬
щее, т.е. только черты врожденной психики, и уже поэтому непременно
будет считать психологию наблюдаемого исключительно элементарной.
Усматривая в наблюдаемом черты, знакомые ему самому йз собствен¬
ного детства, но позднее утраченные, наблюдатель будет считать наблю¬
даемого субъекта человеком, остановившимся в своем развитии, чело¬
веком хотя и взрослым, но наделенным чертами детской психики. Да¬
лее, некоторые черты наблюдаемого покажутся наблюдателю близкими
к психологии животных. Что касается до неэлементарных черт наблю¬
даемого, то, будучи благоприобретенными и, следовательно, связанны¬
ми с чуждой для наблюдателя культурой, они останутся совершенно не¬
понятными и будут казаться наблюдателю какими-то странностями, чу¬
дачеством. Соединение элементарности, детскости и непонятного чуда¬
чества делает человека максимально чуждой культуры каким-то неле¬
пым существом, не то уродливой, не то комической фигурой. Это впе¬
чатление совершенно взаимно. При встрече друг с другом двух предста¬
вителей максимально различных культур оба они кажутся друг другу
смешными, уродливыми, словом — «дикими». Мы знаем, что европеец74
испытывает точно такие чувства при виде «дикаря», но знаем и то, что
«дикари» при виде европейца либо пугаются, либо встречают каждое его
проявление взрывами гомерического смеха.Таким образом, представление об элементарности психики «дика¬
ря», о ее близости к детской и к животной психологии, основано на
оптическом обмане. Этот обман сохраняет свою силу не только по
отношению к «дикарям», т.е. к народам, по своей культуре макси¬
мально отличающимся от современных романогерманцев, но и ко
всем вообще народам с неромано-германской культурой. Разница бу¬
дет только в степени. При наблюдении над представителем «не на¬
шей» культуры мы будем понимать из его благоприобретенных психи¬
ческих черт только такие, которые имеются и у нас, т.е. связаны с
элементами культуры, общими ему и нам. Черты благоприобретен¬
ные, но основанные на таких сторонах его культуры, которые не на¬
ходят себе эквивалента в нашей культуре, останутся для нас непонят¬
ными. Что же касается до элементов врожденной психики, то они
почти все окажутся понятными для нас, причем часть их будет казать¬
ся детскими чертами. Благодаря тому, что врожденную психику этого
наблюдаемого нами народа мы поймем почти всю целиком, а благо¬
приобретенную — только поскольку культура этого народа похожа на
нашу, соотношение врожденной и благоприобретенной сторон его
психики будет представляться нам всегда неправильно, с перевесом на
стороне врожденной, причем этот перевес будет тем сильнее, чем
сильнее культура данного народа отличается от нашей. Естественно
поэтому, что психика народа с культурой, непохожей на нашу, будет
нам всегда казаться элементарнее, чем наша собственная.Заметим, кстати, что такая оценка чужой психики наблюдается не
только между двумя народами, но и между разными социальными
группами одного и того же народа, если социальные различия в этом
народе очень сильны и если высшие классы приняли иноземную
культуру. Многие русские интеллигенты, врачи, офицеры, сестры ми¬
лосердия, общаясь с «простым народом», говорят, что это — «взрос¬
лые дети». С другой стороны, «простой народ», судя по его сказкам,
усматривает в «барине» известное чудачество и черты наивной полу¬
детской психологии.Несмотря на то что представление европейца о психике «дикаря» ос¬
новано на оптическом обмане, оно тем не менее играет самую выдающу¬
юся роль во всех квазинаучных построениях европейской этнологии, ан¬
тропологии и истории культуры. Главное последствие, которое имело это
представление для методологии названных наук, заключалось в том, что
оно позволило романо-германским ученым объединить в одну группу са¬
мые разнообразные народы земного шара под общим именем «дикарей»,
«малокультурных» или «первобытных народов». Мы уже говорили, что75
под этими названиями надо понимать народы, максимально отличаю¬
щиеся от современных романогерманцев по своей культуре. Это —един¬
ственный общий признак всех этих народов. Признак этот —чисто субъ¬
ективный и притом отрицательный. Нот<ак> к<ак> он породил оптиче¬
ский обман и основанную на этом обмане одинаковую оценку психики
всех этих народов со стороны европейцев, то эти последние приняли
свою оценку за объективный и положительный признак и объединили
все народы, одинаково далекие от современных романогерманцев по
своей культуре, в одну группу «первобытных». Что таким образом в одну
общую группу попали народы, по существу совершенно друг на друга не¬
похожие (например, эскимосы и кафры), — с этим европейские ученые
не считаются, ибо различия между отдельными «первобытными народа¬
ми», основанные на особенностях их культур, одинаково отдаленных от
романо-германской, европейцу все одинаково чужды и непонятны, а по¬
тому и пренебрегаются учеными как маловажные и вторичные призна¬
ки. И с этой группой, с этим понятием «первобытные народы», основан¬
ным по существу на субъективном и отрицательном признаке, европей¬
ская наука оперирует не задумываясь, как с вполне реальной и однород¬
ной величиной. Такова сила эгоцентрической психологии в европейской
эволюционной науке.На том же оптическом обмане и на связанной с ним привычке ква¬
лифицировать народы по степени их сходства с современными романо-
германцами основан еще один аргумент в пользу превосходства рома¬
но-германской цивилизации над всеми прочими культурами земного
шара. Этот аргумент, который можно назвать «историческим», считает¬
ся в Европе самым веским, и на него историки культуры особенно охот¬
но ссылаются. Сущность его состоит в том, что предки современных
европейцев первоначально тоже были дикарями и что, таким образом,
современные «дикари» стоят до сих пор на той ступени развития, через
которую европейцы давно уже прошли. Аргумент этот подтверждают ар¬
хеологическими находками и свидетельствами древних историков, по¬
казывающих, что быт отдаленных предков современных романо-гер¬
манских народов отличался всеми типичными чертами быта современ¬
ных «дикарей».Призрачность этого аргумента становится очевидной, лишь только
мы вспомним искусственность самого понятия «дикари» или «перво¬
бытные народы», понятия, объединяющего самые различные племена
земного шара по одному лишь признаку их максимального отличия от
современных романогерманцев.Как всякая культура, европейская культура изменялась непрерывно
и пришла к современному своему состоянию лишь постепенно, в ре¬
зультате долгой эволюции. В каждую историческую эпоху эта культура
была несколько иной. Естественно при этом, что в эпохи, более близкие76
к современности, и культура европейцев была ближе к современному
своему состоянию, чем в эпохи более отдаленные. В самые отдаленные
эпохи культура народов Европы отличалась от современной «цивилиза¬
ции» сильнее всего; в эти эпохи культура предков европейцев представ¬
ляла максимальное отличие от современности. Но все культуры, макси¬
мально отличающиеся от современной европейской цивилизации, не¬
изменно относятся европейскими учеными в общую группу «первобыт¬
ных». Естественно поэтому, что и культура отдаленных предков совре¬
менных романогерманцев должна попасть в ту же рубрику. Никакого
положительного вывода из этого сделать нельзя. Ибо, ввиду отрицатель¬
ного понятия «первобытная культура», тот факт, что эпитет «первобыт¬
ная» прилагается европейскими учеными как к культуре древнейших
предков романогерманцев, так и к культуре современных эскимосов и
кафров, еще не свидетельствует о том, что все эти культуры были тож¬
дественны между собой, а лишь о том, что все они одинаково непохожи
на современную европейскую цивилизацию.Здесь мы считаем уместным коснуться еще одной подробности в
учении европейской науки о «дикарях», подробности, стоящей в тес¬
нейшей связи с только что разобранным «историческим аргументом».
Именно в тех — в общем, сравнительно редких — случаях, когда евро¬
пейцам удается проникнуть в историю какого-нибудь современного
«дикого» племени, неизменно оказывается, что культура этого племени
и течение всей истории либо совсем не изменялась, либо «пошла назад»,
и каковом случае современные «дикари» представляют из себя результат
регресса, постепенного одичания народа, стоявшего некогда на «более
иысокой ступени развития». Это обстоятельство зависит опять-таки все
от того же оптического обмана и от эгоцентрических предрассудков.
IJ се го лучше происхождение этого взгляда на историю «дикарей» можно
изобразить графически. Представим себе круг, в центре которого (в точ¬
ке А) стоит современная европейская культура. Радиус этого круга изо¬
бражает максимальное отличие от современных романогерманцев:
т<аким> о<бразом>, культура всякого современного «дикого» племени
может быть изображена точкой В на окружности круга. Но в эту точку
культура «дикаря» попала сейчас. Раньше куль¬
тура эта имела другой вид, и поэтому более ран-	В
имя историческая форма этой культуры должна
(>ыть изображена точкой С, не совпадающей с•	гочкой> В. Где может лежать эта точка? Воз¬
можны три случая.Во-первых, С может лежать на каком-нибудь
месте окружности того же круга. В этом случае,	ссогласно положению, расстояние АС будет равно
Л В (рис. 1). Другими словами, окажется, что	pUc. 1культура данного «дикаря» в предшествующую77
историческую эпоху отличалась от современной
европейской культуры максимально. А т<ак>
к<ак> все максимально отличные от европейской
цивилизации культуры европейская наука валит в
одну кучу «первобытных», то европейский уче¬
ный в данном случае не уловит никакого прогресса,
а признает неподвижность, застой, как бы ни вели¬
ка была дуга СВ, изображающая путь, пройденный
культурой данного «дикаря» в эту историческую
эпоху.Второй случай: С лежит внутри круга. В этом
случае расстояние АС окажется меньше расстоя¬
ния AB (рис. 2), другими словами, движение
культуры у «дикаря» шло, удаляясь по отноше¬
нию к точке, изображающей современную куль¬
туру европейцев. Ясно, что европейский ученый,
считающий свою цивилизацию верхом достигну¬
того на земле совершенства, может назвать такое
движение только «регрессом», «упадком», «оди¬
чанием».Наконец, третий случай: С лежит за преде¬
лами круга (рис.З).Здесь расстояние АС оказывается больше радиуса AB, т.е. больше
максимального расстояния от культуры современных романогерман¬
цев. Но величины большие, чем максимальные, человеческому уму и
ощущениям не доступны. Кругозор европейца, стоящего в точке А на¬
шего чертежа, ограничен окружностью нашего круга, и все, что стоит
вне этого круга, им уже не различается. Поэтому европейцу, естест¬
венно, придется проецировать точку С на окружность в виде С', и
третий случай сведется к первому — к представлению о неподвижно¬
сти или к застою.Таким же образом, как историю «дикарей», расценивает европеец и
истории других народов, культура коих более или менее отличается от со¬
временной романо-германской. Строго говоря, настоящий «прогресс»
наблюдается только в истории самих романогерманцев, ибо в ней, есте¬
ственно, имеет место постоянное постепенное приближение к современ¬
ному состоянию культуры, произвольно объявленному верхом совер¬
шенства. Что касается до истории неромано-германских народов, то,
если она не кончается заимствованием европейской культуры, все по¬
следние, ближайшие к нашим дням этапы этой истории, согласно всему
вышесказанному, неизбежно должны рассматриваться европейскими
учеными как эпоха застоя или упадка. Только когда такой неромано-гер-
манский народ отказывается от своей национальной культуры и предает¬ВРис. 2Рис. 378
ся слепому подражанию европейцам, романо-германские ученые с удо¬
вольствием отмечают, что этот народ «вступил на путь общечеловеческо¬
го прогресса».Итак, «исторический аргумент», самый веский и убедительный в
глазах европейцев, на поверку оказался столь же мало доказательным,
как и все прочие аргументы в пользу превосходства романогерманцев
над «дикарями». Многим может показаться, что мы занимаемся софи¬
стикой и жонглируем общими понятиями. Многие скажут, что, несмот¬
ря на всю логичность наших рассуждений, превосходство европейца над
«дикарем» все же остается несомненной, объективной и самоочевидной
истиной, которую именно поэтому нельзя доказывать: аксиомы недо¬
казуемы, как недоказуемы и факты нашего непосредственного воспри¬
ятия, напр<имер> тот факт, что бумага, на которой я пишу, бела. Од¬
нако очевидность только тогда не требует доказательств, когда она объ¬
ективна. Субъективно для меня может быть вполне очевидно, что я во
всех отношениях лучше и умнее моего знакомого N, но т<ак> к<ак>
ни для самого N, ни для многих других наших общих с ним знакомых
этот факт не очевиден, я не могу считать его объективным. А между тем
вопрос о превосходстве европейцев над «дикарями» носит именно такой
характер: не забудем, что разрешать его хотят сами же европейцы, ро-
маногерманцы, или люди хотя и не принадлежащие к их расе, но за¬
гипнотизированные их престижем, находящиеся под полным их влия¬
нием. Если для этих судей превосходство романогерманцев очевидно,
го очевидность эта не объективна, а субъективна и потому требует еще
объективных доказательств. А таких доказательств нет: предшествующее
изложение достаточно ясно показало это.Нам говорят: сопоставьте умственный багаж культурного европейца
с умственным багажом какого-нибудь бушмена, ботокуда или веддаса —
разве превосходство первого над вторым не очевидно? Однако мы утвер¬
ждаем, что очевидность тут только субъективная. Лишь только мы дадим
себе труд добросовестно и без предубеждения вникнуть в дело — очевид¬
ность пропадает. «Дикарь» — хороший дикарь-охотник, обладающий
всеми качествами, которые ценит в человеке его племя (а только такой
«дикарь» и может быть сравниваем с настоящим культурным европей¬
цем), — хранит в своем уме огромный запас всевозможных познаний и
сведений. Он в совершенстве изучил жизнь окружающей его природы,
знает привычки животных, такие тонкости в их быте, которые ускольза¬
ют от пытливого взора самого внимательного европейского натуралиста.
Все эти познания хранятся в уме «дикаря» далеко не в хаотическом бес¬
порядке. Они систематизированы, правда, не по тем рубрикам, по кото¬
рым расположил бы их европейский ученый, но по другим, наиболее
удобным для практических целей охотничьего быта. Кроме этих практи-
ческо-научных познаний, ум «дикаря» вмещает в себе зачастую довольно79
сложную мифологию его племени, кодекс его морали, правила и предпи¬
сания этикета, иногда тоже весьма сложного; наконец, более или менее
значительный запас произведений изустной литературы своего народа.
Словом, голова «дикаря» «набита» основательно, несмотря на то что ма¬
териал, ее «набивающий», совершенно иной, чем тот, который наполня¬
ет голову европейца. А вследствие этой разнородности материала умст¬
венной жизни «дикаря» и европейца их умственные багажи следует при¬
знать несравнимыми и несоизмеримыми между собой, поэтому вопрос о
превосходстве одного над другим надо считать неразрешимым.Указывают на то, что европейская культура во многих отношениях
сложнее культуры «дикаря». Однако такое соотношение обеих культур
наблюдается далеко не во всех их сторонах. Культурные европейцы гор¬
дятся изысканностью своих манер, тонкостью своей вежливости. Но не
подлежит сомнению, что правила этикета и условности общежития у
многих «дикарей» гораздо сложнее и более детально разработаны, чем у
европейцев, не говоря уже о том, что этому кодексу хорошего тона под¬
чиняются все члены «дикого» племени без исключения, тогда как у евро¬
пейцев хороший тон является уделом только высших классов. В заботе о
наружности «дикари» часто проявляют гораздо больше сложности, чем
многие европейцы: вспомним сложные приемы татуировки австралий¬
цев и полинезийцев или сложнейшие прически африканских красавиц.
Если все эти осложнения можно отнести на долю нецелесообразного чу¬
дачества, то есть в жизни «дикарей» и некоторые несомненно целесооб¬
разные институгы, гораздо более сложные, чем соответствующие им ев¬
ропейские. Возьмем, например, отношение к половой жизни, к семейно¬
му и брачному праву. Как элементарно разрешен этот вопрос в романо¬
германской цивилизации, где моногамная семья существует официаль¬
но, покровительствуемая законом, а рядом с нею уживается разнуздан¬
ная половая свобода, которую общество и государство теоретически
осуждают, но практически допускают. Сравните с этим детально проду¬
манный институт групповых браков у австралийцев, где половая жизнь
поставлена в строжайшие рамки и при отсутствии индивидуального бра¬
ка тем не менее приняты меры как для обеспечения детей, так и для не¬
допущения кровосмешений.Вообще говоря, большая или меньшая сложность ничего не говорито	степени совершенства культуры. Эволюция так же часто идет в сторону
упрощения, как и в сторону усложнения. Поэтому степень сложности
никак не может служить мерилом прогресса. Европейцы прекрасно по¬
нимают это и применяют это мерило только тогда, когда оно удобно для
их целей самовосхваления. В тех случаях, когда другая культура,
напр<имер> та же культура «дикарей», в каком-нибудь отношении ока¬
зывается сложнее европейской, европейцы не только не считают эту
большую сложность мерилом прогресса, но даже, наоборот, объявляют,80
мои данном случае усложнение есть признак «первобытности». Так тол-
I VI европейская наука все вышеупомянутые случаи: сложный этикет
in карей», их забота о сложном украшении тела, даже хитроумная систе-
MU апстралийского группового брака —все это оказывается проявлением
Iникой степени культуры. Заметим, что при этом европейцы совершенно
не считаются уже со своим излюбленным «историческим аргументом»,|i,i юбранным выше: в праистории галлов и германцев (да и самих рим-
||ип) никогда не было момента, когда все упомянутые и якобы первобыт¬
ные стороны жизни «дикарей» нашли бы себе проявление. О тщательном
украшении тела, о татуировке или о фантастически сложных прическах
отдельные предки романогерманцев не имели никакого понятия, вежли-
иость и «манеры» были у них в гораздо большем пренебрежении, чем у
I омременных немцев и американцев, а семья с покон веков строилась по
идиому и тому же образцу. Европейцы не считаются с историческим ар-
I vmchtom и в целом ряде других случаев, в которых его логическое при¬
менение говорило бы не в пользу европейской цивилизации. Многое из
Miro, что в современной Европе считается последним криком цивилиза¬
ции или вершиной еще не достигнутого прогресса, встречается и у «ди¬
карей», но объявляется признаком крайней первобытности. Футуристи¬
ческие картинки, нарисованные европейцами, считаются признаком вы-■	шего утончения эстетического вкуса, но совершенно подобные им про-
шмедения «дикарей» —наивными попытками, первыми пробуждения¬
ми первобытного искусства. Социализм, коммунизм, анархизм — все
н о «светлые идеалы грядущего высшего прогресса», но только лишь тог-
||ц, когда их проповедует современный европеец. Когда же эти «идеалы»| называются осуществленными в быте «дикарей», они сейчас же обозна¬
чаются как проявление первобытной дикости.Объективных доказательств превосходства европейца над «дикаря¬
ми» нет и не может быть потому, что при сравнении разных культур меж-
UV собою европейцы знают лишь одно мерило: то, что похоже на нас, —
нучше и совершеннее всего, что на нас не похоже.Но если так, если европейцы не совершеннее «дикарей», то та
нюлюционная лестница, о которой мы говорили в начале этой главы,
должна обрушиться. Если вершина ее не выше ее основания, то, оче-
ипдно, она не выше и других ступеней, находящихся между нею и ее
основанием. Вместо лестницы мы получаем горизонтальную плос¬
кость. Вместо принципа градации народов и культур по степеням со-
иершенства — новый принцип равноценности и качественной несо- у'
шмеримости всех культур и народов земного шара. Момент оценки
цолжен быть раз навсегда изгнан из этнологии и истории культуры,
кик и вообще из всех эволюционных наук, ибо оценка всегда основана
па эгоцентризме. Нет высших и низших. Есть только похожие и непохо¬
жие. Объявлять похожих на нас высшими, а непохожих низшими —81
произвольно, ненаучно, наивно, наконец, просто глупо. Только впол¬
не преодолев этот глубоко вкоренившийся эгоцентрический предрас¬
судок и изгнав его последствия из своих методов и выводов, до сих
пор строившихся на нем, европейские эволюционные науки, в част¬
ности этнология, антропология и история культуры, станут настоящи¬
ми научными дисциплинами. До тех пор они являются в лучшем слу¬
чае средством морочить людей и оправдывать перед глазами романо¬
германцев и их приспешников империалистическую колониальную
политику и вандалистическое культуртрегерство «великих держав» Ев¬
ропы и Америки.Итак, на первый из поставленных выше вопросов — на вопрос:
«Можно ли объективно доказать, что культура современных романогер¬
манцев совершеннее всех прочих культур, ныне существующих или ког-
да-либо существовавших на земле?» — приходится ответить отрица¬
тельно.IIIТеперь попытаемся ответить на вопрос: возможно ли полное приоб¬
щение какого-нибудь народа к культуре, созданной другим народом. Под
полным приобщением мы разумеем, конечно, такое усвоение культуры
чужого народа, после которого эта культура для заимствующего народа
становится как бы своею и продолжает развиваться в этом народе совер¬
шенно параллельно с ее развитием у того народа, от которого она поза¬
имствована, так что оба —создатель культуры и заимствователь — сли¬
ваются в одно культурное целое.Для того чтобы ответить на вопрос, поставленный в такой форме,
нужно, конечно, знать законы жизни и развития культуры. Между тем
европейская наука в этой области не знает почти ничего, т<ак> к<ак>,
находясь на том ложном пути, на котором стоят все европейские эво¬
люционные науки благодаря эгоцентрическим предрассудкам, о кото¬
рых мы говорили выше, социология до сих пор не могла выработать ни
объективных научных методов, ни тем более сколько-нибудь достовер¬
ных выводов и пребывает на ступени развития алхимии. Кое-какие пра¬
вильные точки зрения на метод, которым должна была пользоваться
социология, и кое-какие верные взгляды на истинную сущность, меха¬
ники или динамики социальных явлений можно найти разбросанными
у отдельных европейских социологов, которые, однако, сами никогда
своих методологических принципов до конца не выдерживают и неиз¬
менно впадают в основанное на эгоцентризме обобщение относительно
развития «человечества». Эта страсть к поспешным обобщениям, всегда
неверным, вследствие ложности основных понятий «человечества»,82
••прогресса», «первобытности» и пр., — эта страсть существует у всех
| оциологов и особенно затрудняет пользование их выводами. Крупней¬
ший европейский социолог прошлого века, к сожалению, сравнительно
мило известный и неправильно оцененный в Европе, французский уче¬
ный Габриэль Тард в своих общих воззрениях на природу социальных
процессов и на методы социологии подошел к истине, пожалуй, ближе,
■n-м другие. Но страсть к обобщениям и стремление сейчас же после
ппределения элементов социальной жизни дать картину всей эволюции
человечества» погубили и этого остроумного исследователя. К тому же
пропитанный, как и все европейцы, эгоцентрическими предрассудками,
он не может встать на точку зрения равноценности и качественной не¬
соизмеримости народов и культур, не может мыслить «человечество»
иначе как стройное единое целое, отдельные части которого располо-
I сны на эволюционной лестнице, наконец, не может порвать с поня¬
том «общечеловеческого» или «мирового прогресса». Таким образом,
кота мы примыкаем в целом ряде важных пунктов к социологическим уче¬
ниям Тарда, тем не менее в его теории нам приходится вводить некоторые
письма существенные поправки. С точки зрения этой социологической си-
11смы мы и подойдем к решению поставленного выше вопроса.Жизнь и развитие всякой культуры состоит из непрерывного воз¬
никновения новых культурных ценностей. Под «культурной ценно-
( п.ю» мы разумеем всякое целесообразное создание человека, сделав¬
шееся общим достоянием его соотечественников: это может быть и нор¬
ма права, и художественное произведение, и учреждение, и техническое
приспособление, и научное или философское положение, —поскольку
нес эти вещи отвечают определенным физическим или духовным по-
гребностям или для удовлетворения этих потребностей приняты всеми
пни частью представителей данного народа. Возникновение каждой но¬
мой культурной ценности можно назвать общим именем — «открытие»
(Invention — термин Тарда). Каждое открытие представляет из себя
комбинацию двух или нескольких уже существующих культурных цен¬
ностей или их различных элементов, причем, однако, новое открытие
неразложимо вполне на свои составные части и заключает в себе всегда
некоторый плюс в виде, во-первых, способа самой комбинации, а во-
игорых, отпечатка личности творца. Раз возникнув, открытие распрост¬
раняется среди других людей путем «подражания» (imitation — тоже
гормин Тарда), причем это слово надо понимать в самом широком
смысле, начиная с воспроизведения самой культурной ценности или
иоспроизведения способа удовлетворять данную потребность при помо¬
щи этой ценности и до «симпатического подражания», т.е. подчинения
созданной норме, усвоения данного положения, предполагаемого ис¬
питым, или преклонения перед достоинством данного произведения.
Н процессе подражания данное новшество может столкнуться и всту¬83
пить в противоречие с другим или с уже признанной раньше культурной
ценностью, в каковом случае между ними завязывается борьба за пер
венство («duel logique» Тарда), в результате которой одна из этих цеп
ностей вытесняется другой. Только преодолев все эти препятствия п
распространившись путем подражания на все социальное целое, данное
открытие становится фактом социальной жизни, элементом культуры
Культура в каждый данный момент представляет из себя сумму получим
ших признание открытий современного и предшествующих поколений
данного народа. Таким образом, сущность развития и жизни культуры
сводится к двум элементарным процессам: «открытие» (invention) и
«распространение» (propagation) с необязательным, но почти неизбеж
ным дополнением «борьбы за признание» (duel logique). Нетрудно ви
деть, что оба основные процесса имеют между собою много общего: по
скольку открытие является всегда навеянным предшествующими от
крытиями или, лучше сказать, уже существующими культурными цен
ностями, его можно рассматривать как комбинированное подражание
или, выражаясь словами Тарда, как столкновение в индивидуальном со
знании двух или нескольких подражательных волн (ondes imitatives). От¬
личие состоит лишь в том, что при открытии между сталкивающимися
ценностями не происходит борьбы (duel logique) в узком смысле этого
слова; что ни одна из ценностей не вытесняет другую, а, наоборот, все
они синтезируются и соединяются в одно целое, тогда как при распро¬
странении столкновение ценностей не создает новой, а лишь устраняет
одну из борющихся сторон. Потому и «открытие», и «распространение»
могут рассматриваться как две стороны одного и того же процесса «под¬
ражания» (imitation). Особенность учения Тарда состоит именно в том,
что как элемент социальной жизни он принимает только один элемен¬
тарный психический процесс подражания, протекающий всегда в ин¬
дивидуальном мозгу, но вместе с тем устанавливающий связь между от¬
дельным индивидуумом и другими людьми и постольку относящийся
не к чисто индивидуальной психологии, а к психологии «междуиндиви-
дуальной» (interpsychologie).Теперь постараемся ясно представить себе те условия, которые не¬
обходимы для непрерывного появления открытий, иначе говоря, для
развития культуры. Прежде всего для этого необходимо существование
в сознании данной культурной среды всего запаса уже созданных и про¬
шедших через стадию борьбы культурных ценностей. Это необходимо,
во-первых, потому, что, как сказано выше, всякое новое открытие всег¬
да слагается из элементов уже существующих культурных ценностей, со¬
гласно принципу ex nihilo nihil fit1. Кроме того, имея целью удовлетво-1 Из ничего ничто не происходит (лат.). — Прим. ред.84
|1ить известную потребность, всякое новое открытие в то же время вы-
н.шает новые потребности или видоизменяет старые, делая необходи-
MiiiM искание новых путей к удовлетворению этих новых потребностей;
НПО это делает совершенно необходимой теснейшую связь новых откры-
iiill с уже существующим общим запасом культурных ценностей. Этот
иОщий запас культурных ценностей, иначе говоря, инвентарь культуры,
lim успешного дальнейшего развития должен передаваться путем тра-
ишии, т.е. всякое молодое поколение должно усваивать, путем подра-
| ui 1ия старшим, культуру, в которой выросло предшествующее поколе¬
ние и которую это поколение в свою очередь получило от своих пред¬
шественников. Для каждого поколения полученная таким путем тради¬
ции культура является исходной точкой дальнейших открытий, и это
| ii и гоятельство является одним из непременных условий непрерывно-
|ГИ и органичности развития культуры. Наконец, кроме традиции, са-
мую важную роль в развитии культуры играет наследственность (фак-
|п|>. недооцененный Тардом). Наследственность дополняет собою тра-
ницию, и при помощи ее из поколения в поколение передаются вкусы,
предрасположения и темпераменты тех, кто творил культурные ценно-
>ц| в прошлом, что и способствует органичности всего развития куль-
iVl'u. Для процесса распространения открытий (propagation des
lnveii(ions), составляющего другую столь же существенную часть разви-
Iим культуры, в общем необходимы те же условия, что и для самого воз¬
никновения открытий. Наличность общего запаса культурных ценно-
| ii ii необходима ввиду того, что именно этот запас определяет собою
и потребности, которые должно удовлетворять открытие, а между тем
ип рытие может привиться только в том случае, если потребность, вы-
и пиная его к жизни, имеется налицо, и притом именно в совершенно
инипаковом виде, как у изобретателя, так и у общества. Далее, залог
успешного рапространения открытия заключается большею частью в
in in ттовленности сознания общества к его принятию, а эта подготов¬
им шость предполагает, что элементы, из которых сложено открытие,
у и живут в сознании общества; между тем, мы знаем, что элементы
I нждого нового открытия почерпаются из того же общего запаса цен¬
ит гой: следовательно, этот общий запас, одинаковый у изобретателей
и подражателей, составляет необходимое условие распространения от-				 Но наличность этого одинакового запаса культурных ценностей■	ими но себе еще для этого недостаточна. Важно, чтобы все эти ценно-I	im н их элементы в сознании общества и в сознании изобретателя были	ложены приблизительно одинаково, чтобы их взаимоотношенияи ihm и другом сознании были те же самые. А это достижимо лишь при
ц ионии одной традиции. Наконец, для того чтобы данное открытие
Иы ни принято всеми или большинством, необходимо, чтобы вкусы,
М|м присположения и темперамент его создателя не противоречили пси¬85
хическому укладу данного общества, — а для этого нужна единая на¬
следственность.После этих предварительных рассуждений из области общей социо¬
логии мы можем приступить и к разрешению интересующего нас воп¬
роса о возможности для целого народа полного приобщения к чужой
культуре. Перед нами два народа, скажем А и В, каждый имеет свою
культуру (ибо без культуры в вышеопределенном смысле никакой народ
немыслим), причем эти две культуры различны. Теперь предположим,
что народ А заимствует культуру народа В. Спрашивается: может ли в
дальнейшем эта культура на почве А развиваться в том же направлении,
в том же духе и в том же темпе, как на почве В? Мы знаем, что для
этого нужно, чтобы после заимствования А получило одинаковый с В
общий запас культурных ценностей, одинаковую традицию и одинако¬
вую наследственность. Однако ни то, ни другое, ни третье невозможно.
Даже если народ А сразу заимствует у В весь инвентарь культуры, общие
запасы культурных ценностей у обоих народов все-таки не будут оди¬
наковы, ибо у А к запасу В будет присоединяться, особенно первое вре¬
мя, инвентарь культуры А, который у В отсутствует. Этот остаток преж¬
ней национальной культуры в первое время после заимствования всегда
будет жив, хотя бы в памяти народа А, как бы старательно эта культура
ни искоренялась. Благодаря этому и традиция у народа А окажется со¬
вершенно иной, чем у народа В. Наконец, наследственность не может
быть заимствована без антропологического смешения А с В, да даже и
при таком смешении наследственность у помеси А и В будет иная, чем
у одного В. Таким образом, первое время после заимствования условия
жизни культуры народа В на почве народа А будут совершенно отлич¬
ными от условий жизни ее на родной почве народа В.Эти первые шаги культуры, перенесенной на новую почву, оказы¬
ваются роковыми для ее дальнейшего развития. Самым решающим об¬
разом должно действовать отсутствие органической традиции. Целый
ряд элементов культуры в самом народе В воспринимается и усваива¬
ется с детства. В народе А все эти элементы будут усваиваться уже в
зрелом возрасте. В народе В естественным проводником традиции яв¬
ляется семья. В народе А семья не может первое время передавать под¬
растающему поколению традицию новой культуры в чистом виде. Эту
традицию приходится прививать через школу или через более или менее
искусственные коллективы — армию, заводы, фабрики и проч. Но,
получая из этих источников традиции новой, заимствованной культуры,
молодые поколения в то же время сохраняют и традиции прежней на¬
циональной культуры, полученные ими из семьи и подкрепляемые ав¬
торитетом семьи даже в более позднее время. Естественно, что эти мо¬
лодые поколения комбинируют обе традиции и создают в результате не¬
которую смесь из понятий двух различных культур. Эта смесь создается86
в каждом индивидуальном сознании, хотя, конечно, не без влияния
подражания окружающим, В общем, смесь получается у каждого своя,
и все они довольно различные, смотря по условиям личной биографии
каждого отдельного субъекта, причем, конечно, у людей со сходной
биографией различия в смеси не так значительны. Как бы то ни было,
когда молодые поколения, о которых идет речь, из роли воспринимаю¬
щих традицию перейдут в роль передающих ее, они передадут следую¬
щему за ними поколению не чистую традицию культуры В, а традицию
смеси А и В. Следующее поколение, получая из школы и подобных ис¬
точников более или менее чистую культуру В, а из семьи и из свобод¬
ного социального общения со старшими вышеупомянутую смесь А и В,
само производит новую смесь из этих элементов и впоследствии пере¬
дает традиции этой новой смеси поколению, следующему за ним, и т.д.
Таким образом, культура народа А будет всегда смесью культур А и В,
причем в каждый данный момент у старшего поколения элемент А будет
несколько сильнее, чем у младшего, и семья будет ближе к А, чем другие
коллективы. Впрочем, с течением времени отдельные элементы культу¬
ры А проникнут и в ту традицию, которая передается молодым поколе¬
ниям школой, так что эта традиция тоже станет смешанной. В резуль¬
тате вся культура народа А окажется основанной на смешанной тради¬
ции двух культур, тогда как культура народа В останется однородной:
значит, полного тождества между народами А и В в культурном отно¬
шении все-таки не получится.Выше мы сказали, что каждое открытие слагается из элементов уже
существующих культурных ценностей. Общая сумма возможных в дан¬
ный момент открытий, следовательно, зависит от общей суммы куль¬
турных ценностей, имеющихся налицо у данного народа. А т<ак>к<ак>
в отношении запаса культурных ценностей между народами А и В, как
сказано, никогда не будет полного тождества, то ясно, что и сумма воз¬
можных открытий у обоих народов никогда не будет одинакова: иначе
говоря, направление развития культуры у народа В, создавшего ее, и у
народа А, позаимствовавшего ее, будет различно. К этому надо присо¬
единить еще различия во вкусах, предрасположениях и темпераментах,
обусловленные различием в наследственности. Наконец, часто все это
осложняется различиями географических условии и (нап<имер>, в воп¬
росе о костюме) антропологических типов.Таким образом, надо признать, что полное приобщение целого
народа к культуре, созданной другим народом, —дело невозможное.История отнюдь не противоречит этому выводу. Всюду, где имеется
подобное полное приобщение к чужой культуре, более пристальное изу¬
чение фактов показывает, либо что это приобщение является только ка¬
жущимся, либо что оно стало возможным только благодаря антропологи¬
ческому смешению народа — создателя культуры с народом-заимство-87
вателем. Как на исторические примеры приобщения к чужой культуре
указывают на эллинизм и романизацию. Однако эти примеры мало
удачны. В «эллинизированных» странах, как известно, получалась
именно смесь древней греческой культуры с туземными культурами.
Элементы греческой культуры, как и греческий язык, служили лишь це¬
ментом, объединившим друг с другом все эти смешанные культуры: как
известно, элемент иноземной культуры проник тогда и в саму Грецию,
так что и сам греческий народ получил смешанную культуру. Таким об¬
разом, здесь не было «народа В», создавшего культуру, и «народа А»,
эту культуру позаимствовавшего, а были народы А, В, С и т.д., заимст¬
вующие друг у друга отдельные элементы культуры, вступившие между
собой в оживленное культурное общение, совершенно взаимное. Что
касается до романизации, то в ней надо различать два момента. Рома¬
низацию Апеннинского полуострова нельзя рассматривать как приоб¬
щение к чужой культуре, ибо культура Рима республиканской эпохи
мало отличалась от культуры других городских общин Италии. На всем
полуострове господствовала одна культура с незначительными особен¬
ностями в отдельных местностях, и романизация, собственно, свелась
к распространению латинского языка, заменившего собою все осталь¬
ные наречия Италии, из которых к тому же большинство были близко
родственны с наречием Рима. Несколько другой характер имела рома¬
низация более отдаленных провинций Римского государства, Галлии,
Испании, Британии и проч., в которых национальная культура сущест¬
венно отличалась от римской. Но тут надо принять во внимание не¬
сколько обстоятельств. Во-первых, романизация в этих областях проис¬
ходила с большой постепенностью. Первоначально римляне ограничи¬
вались лишь проведением дорог и учреждением военных поселений, со¬
стоявших сначала из одних итальянцев, а затем подвербовывавших сол¬
дат и из местного населения. Позднее начали вводиться в этих местах
римские государственные учреждения и римское право. В религиозном
отношении обязательным был лишь культ императора, другие же рим¬
ские культы не вводились, а приносились в провинцию римскими сол¬
датами, мирно уживаясь с национальными культами. В области мате¬
риальной культуры, одежды, жилища, орудий производства, провинци¬
альные «варвары» долгое время сохраняли свою самобытность, сглажи¬
вающуюся очень постепенно, благодаря оживленным торговым сноше¬
ниям с другими провинциями и с Римом. Таким образом, культура ро¬
манизированных провинций была всегда смешанной. Наконец, и сама
якобы римская культура, так или иначе насаждавшаяся во всех этих об¬
ластях во времена Империи, представляла из себя довольно пеструю
смесь разнородных элементов самых разнородных культур греко-рим¬
ского мира. В результате получилось не приобщение разных народов к
культуре, созданной одним народом, а эклектизм, синтез нескольких88
культур. Что местные национальные культуры при этом продолжали су¬
ществовать и развиваться в народных массах, показывает эпоха конца
римского владычества, когда эти народные культуры всплыли на повер¬
хность, освобожденные из-под нивелирующего влияния столицы, и
дали начало культурам народов средневековья.Эти примеры показывают, что с приобщением к чужой культуре не
надо отождествлять смешение культур. Как общее правило, надо ска¬
чать, что при отсутствии антропологического смешения возможно
именно лишь смешение культур. Приобщение, наоборот, возможно
лишь при антропологическом смешении. Таковы, напр<имер>, приоб¬
щение маньчжуров к культуре Китая, гиксов — к культуре Египта, ва¬
рягов и тюрко-болгар — к культуре славян и т.д., далее — приобщение
пруссов, полабов и лужичан (в этом последнем случае пока еще не пол¬
ное) к культуре немцев.Таким образом, и на второй из поставленных выше вопросов — на
нопрос: «Возможно ли полное приобщение целого народа к культуре, со¬
зданной другим народом, без антропологического смешения обоих наро¬
дов?» — приходится тоже ответить отрицательно.IVТретий вопрос гласит: «Является ли приобщение к европейской
культуре (поскольку такое приобщение возможно) благом или злом?»
Нопрос этот требует более точного ограничения в связи с полученными
уже ответами на два первых вопроса. Теперь мы уже знаем, что, во-пер-
пых, романо-германская культура объективно ничем не выше и не совер¬
шеннее всякой другой культуры и что, во-вторых, полное приобщение к
культуре, созданной другим народом, возможно лишь при условии ант¬
ропологического смешения с этим народом. Отсюда как будто следует,
что вопрос наш касается только тех народов, которые антропологически
смешались с романогерманцами. Однако при более внимательном раз¬
мышлении оказывается, что по отношению к таким народам вопрос наш
совершенно бессмыслен. В самом деле: ведь с момента антропологиче¬
ского смешения народ, о котором идет речь, перестает быть вполне не-
романо-германским. Романо-германская культура для него становится
до некоторой степени родной, столь же родной, как и культура того на¬
рода, который смешался с романогерманцами. Ему надо выбрать между
н ими двумя одинаково для него родными культурами. Мы знаем, что ро-
млпо-германская культура ничем не лучше всякой другой, но в сущности
она и ничем не хуже других. Значит, для народа, о котором идет речь, в
о()щем безразлично, принять ее или нет. Правда, приняв ее, он все же бу-
/1гт отличаться от чистых романогерманцев по своей наследственности.89
Но и приняв другую культуру, он тоже будет иметь наследственность, не
вполне этой культуре соответствующую, так как в его жилах течет отчасти
и романо-германская кровь. Таким образом, по отношению к народам,
антропологически смешавшимся с романогерманцами, вопрос о жела¬
тельности или нежелательности европеизации теряет всю свою остроту и
весь свой смысл. Что касается до всякого другого народа, антропологи¬
чески не смешавшегося с романогерманцами, то из предыдущего ясно,
что такой народ не может вполне европеизироваться, т.е. вполне приоб¬
щиться к романо-германской культуре.Однако мы знаем и то, что, несмотря на эту невозможность, многие
из таких народов все-таки всеми силами стремятся к такому приобще¬
нию, стараются европеизироваться. Вот к таким-то народам и относится
наш вопрос: мы должны выяснить те последствия, которые вытекают
из этого стремления к европеизации, и определить, являются ли эти по¬
следствия благодетельными или желательными с точки зрения данного
народа.Выше, доказывая невозможность полного приобщения целого на¬
рода к культуре, созданной другим народом, мы попытались между про¬
чим в общих чертах обрисовать форму развития культуры у предпола¬
гаемого народа А, позаимствовавшего культуру у народа В. Теперь мы
должны вместо В подставить романогерманцев, а вместо А —европеи¬
зируемый неромано-германский народ и отметить те специальные осо¬
бенности, которые явятся следствием такой подстановки. Наиболее су¬
щественные особенности вносятся тою чертою романогерманцев и их
культуры, которую мы охарактеризовали как эгоцентризм. Романогер-
манец считает высшим самого себя и все, что тождественно с ним, ни¬
зшим —- все, что отличается от него.В области культуры он признает ценным лишь то, что составляет
элемент его собственной современной культуры или может составлять
ее элемент; все остальное в глазах романогерманца не имеет цены или
оценивается по степени близости, сходства с соответствующими эле¬
ментами его собственной культуры. Европеизированный или стремя¬
щийся к европеизации народ заражается этой чертой романо-герман-
ской психики, но, не сознавая ее истинной эгоцентрической подкладки,
не ставит себя на место европейца, а, наоборот, оценивает все, в том
числе и самого себя, свой народ и свою культуру, именно с точки зрения
романогерманца. В этом и состоит особенность частного случая евро¬
пеизации по сравнению с общим случаем заимствования народом А
культуры у народа В.Мы говорили выше, что культура народа А всегда будет представ¬
лять из себя некоторую смесь из элементов старой национальной куль¬
туры этого народа (обозначим эти элементы через а) и элементов куль¬
туры, заимствованной у народа В (обозначим их через ß), тогда как сам90
народ В будет иметь культуру, состоящую лишь из вполне однородных
элементов (ß). Отсюда вытекает первое положение: культура А (в нашем
случае — европеизированного неромано-германского народа) заключа¬
ет в себе больше культурных ценностей, чем культура В (в нашем слу¬
чае — романо-германского народа). Но мы знаем, что общая сумма
культурных ценностей определяет собой и общую сумму возможных от¬
крытий: значит, количество возможных открытий у европеизированно¬
го народа больше, чем у романо-германского. На вид такое положение
дела как будто выгодно для европезированного народа. Но на деле это
не так. В самом деле, надо принять во внимание, что число возможных
открытий далеко не равно числу открытий, действительно осуществля¬
емых. Большинство открытий обречено на гибель во взаимной борьбе
между собой или старыми культурными ценностями, с которыми они
вступают в противоречие, причем эта взаимная борьба за общее при¬
знание (duel logique, по терминологии Тарда) будет тем ожесточеннее и
длительнее, чем больше общее число возможных открытий. Таким об¬
разом, оказывается, что культурная работа европеизированного народа
поставлена в гораздо менее выгодные условия, чем работа природного
романогерманца. Первому приходится искать в разных направлениях,
тратить свои силы над согласованием элементов двух разнородных куль¬
тур, над согласованием, сводящимся большею частью к мертворожден¬
ным попыткам; ему приходится выискивать подходящие друг к другу
шементы из груды ценностей двух культур, —тогда как природный ро-
маногерманец идет верными путями, проторенной дорожкой, не раз¬
брасываясь и сосредоточивая свои силы лишь на согласовании элемен¬
том одной и той же культуры, элементов вполне однородных, окрашен¬
ных в один общий тон родного ему национального характера.Ко всему этому присоединяются логические последствия той осо¬
бенности частного случая европеизации по сравнению с общим случаем
культурного заимствования, о которой мы говорили выше. Так как
культура европеизированного народа состоит из ценностей а (чисто на¬
циональных) и ß (заимствованных у романогерманцев), а всякое откры¬
тие слагается из элементов уже существующих ценностей, то открытия,
производимые европеизированным народом, теоретически будут при¬
надлежать к одному из трех типов: а + а , а + ß, ß + ß. С точки зрения
романогерманца, открытия типа а + а, как не заключающие в себе ни¬
каких элементов романо-германской культуры, совершенно лишены
нгпы. Из открытий типа ос + ß значительная часть должна представиться
романогерманцу как порча европейской культуры, ибо такие открытия
наряду с ß заключают в себе и элемент а, отделяющий их от соответст¬
вующего элемента современной романо-германской культуры. Нако¬
нец, из открытий типа ß + ß вполне приемлемыми для романогерманцев
ивпиются лишь те, которые носят на себе отпечаток вкусов, предраспо¬91
ложений и темпераментов, свойственных романо-германской наследст
венности; а т<ак> к<ак> европеизированный народ имеет наследствен
ность иную, то ясно, что значительная часть сделанных им открытии
типа ß + ß не будет отвечать этому требованию и окажется неприемж*
мой для романогерманцев. Таким образом, мало того, что культурник
работа европеизированного народа по сравнению с работой романо-гер
майского народа в высшей степени тяжела и обставлена затруднения
ми, —она к тому же еще и неблагодарна. Добрая половина ее, с точки
зрения настоящего европейца, должна быть признана непроизводитель
ной, нецелесообразной. А так как европеизированный народ заимствуе i
у романогерманцев и их оценку культуры, то ему и самому приходится
отказываться от тех из своих открытий, которые не могут получить при
знания в Европе, и работа его в значительной своей части действительно
становится сизифовым трудом.Нетрудно понять, к каким последствиям все это неминуемо при
водит. Вследствие всех вышеописанных причин европеизированный на
род в каждый данный промежуток времени успевает создать лишь самое
незначительное количество таких культурных ценностей, которые могут
быть приняты другими народами европейской культуры. Природные же
романогерманцы в тот же промежуток времени создадут таких ценно
стей очень много, и так как все они, войдя в общий запас романо-гер
манской культуры, тем самым приобретут неоспоримый авторитет, то
и тому европеизированному народу, о котором идет речь, придется при¬
нять их. Таким образом, этот народ всегда будет больше получать извне,
чем отдавать на сторону, его культурный импорт будет всегда превышать
культурный экспорт, — и уже одно это ставит его в зависимое положе¬
ние по отношению к природным романогерманцам.Нельзя не отметить к тому же, что перевес импорта над экспортом
и отличие психической наследственности европеизированного народа
от романо-германского создают для этого народа чрезвычайно тяжелые
условия усвоения и распространения новых открытий. Природные ро¬
маногерманцы усваивают, в общем, только те открытия, которые носят
на себе отпечаток общеромано-германской национальной психологии,
передаваемой путем наследственности и традиции: все, что противоре¬
чит этой психологии, они могут просто-напросто откинуть, заклеймив
это эпитетом «варварство». Европеизированный народ находится в
ином положении: он должен руководствоваться не своей собственной,
а чужой, романо-германской национальной психологией и должен не
сморгнув принимать все то, что создают и считают ценным исконные
романогерманцы, хотя бы это противоречило его национальной психо¬
логии, плохо укладывалось бы в его сознании. Это, конечно, затрудняет
процесс усвоения и распространения импортируемых открытий, а меж¬
ду тем такие открытия, как мы знаем, у европеизированного народа92
Mi ■ im;i превышают число своих собственных, доморощенных. Нечего и
шпорить, что такие постоянные затруднения в области усвоения откры-	должны чрезвычайно вредно отражаться на экономии националь-		 сил европеизированного народа, которому и без того приходится> м|мчивать много труда на непроизводительную работу по согласова¬
нию двух разнородных культур («открытия типа а + ß») и развитию ос-
hii коп собственной национальной культуры («открытия типа а + а»).Всеми этими тормозами в культурной работе еще далеко не исчер-
ш.пшется невыгодность положения европеизированного народа. Одним0	и .оных тяжелых последствий европеизации является уничтожение на¬
ционального единства, расчленение национального тела европеизиро-
п итого народа. Выше мы видели, что при заимствовании чужой куль-1	vpi.i каждое поколение вырабатывает свою смесь, свой канон синтеза
пиментов национальной и иноземной культуры. Таким образом, в на-
Iмine, заимствовавшем чужую культуру, каждое поколение живет своей
| и 11ЙОЙ культурой, и различие между «отцами и детьми» здесь будет всег-
и сильнее, чем у народа с однородной национальной культурой. Но и
помимо этого, лишь очень редко случается, чтобы целый народ сразу
иминфгся европеизации, чтобы все части народа в одинаковой мере вос¬
приняли романо-германскую культуру. Это может случиться лишь в том'Iучас, если народ, о котором идет речь, очень немногочислен и слабо
тфференцирован. Большей частью европеизация идет сверху вниз, т.е.	нпывает сначала социальные верхи, аристократию, городское насе-м мое, известные профессии, и затем уже постепенно распространяется
и im остальные части народа. Процесс этого распространения протека-
| I конечно, довольно медленно, и в течение его успевают сменить друг11	>vI iI целый ряд поколений. Говоря о традиции, мы указывали на то,	дня усвоения чужой культуры необходима работа нескольких поко-м niili, ибо в том синтезе, который проделывает для себя каждое поко-
и мне, элемент заимствованной культуры будет тем сильнее преобладать
мнн »цементами старой национальной культуры, чем больше предшест-
			их поколений потрудились над примирением этих двух разнород¬
ный культур. Вполне понятно поэтому, что в каждый момент те части■	11|юмеизированного народа, которые раньше других стали подвергаться•	11|юмеизации, имеют культурный облик более близкий к романо-гер-
шмскому. Таким образом, в каждый данный момент разные части ев-				народа, классы, сословия, профессии представляютhi себя разные стадии усвоения романо-германской культуры, разные
пип.) комбинаций, в различных пропорциях элементов национальной
н иноземной культуры. Все эти классы являются не частями одного на-
ноопального целого, а обособленными культурными единицами, как бы	ельными народами со своими культурами и традициями, со своиминрииычками, понятиями и языками. Социальные, имущественные и93
профессиональные различия в среде европеизированного народа гораз
до сильнее, чем в среде природных романогерманцев, именно потому,
что ко всем этим различиям присоединяются различия этнографиче¬
ские, различия культур.Отрицательные последствия этого явления сказываются в жизни
европеизированного народа на каждом шагу. Расчленение нации вызы
вает обострение классовой борьбы, затрудняет переход из одного класса
общества в другой. Эта же разобщенность частей европеизированного
народа еще больше тормозит распространение всяких новшеств и от¬
крытий и препятствует сотрудничеству всех частей народа в культурной
работе. Словом, создаются такие условия, которые неизбежно ослабля¬
ют европеизированный народ и ставят его в крайне невыгодное поло¬
жение по сравнению с природными романогерманцами. Итак, социаль¬
ная жизнь и развитие культуры европеизированного народа обставлены
такими затруднениями, которые совершенно не знакомы природным
романогерманцам. Вследствие этого, этот народ оказывается мало про¬
дуктивным: он творит мало и медленно, с большим трудом. В усвоении
открытий, в процессе распространения он проявляет ту же медлитель¬
ность. Поэтому такой народ, с европейской точки зрения, всегда может
рассматриваться как «отсталый». А т<ак>к<ак> культура его, всегда яв¬
ляясь смесью романо-германской с туземной, всегда отличается от чи¬
стой романо-германской культуры данной эпохи, то настоящие евро¬
пейцы всегда будут считать его стоящим ниже природных романогер¬
манцев. Но и сам он принужден смотреть на себя совершенно так же.
Приняв европейскую культуру, он вместе с ней воспринимает и евро¬
пейские мерила оценки культуры. Он не может не замечать своей малой
культурной продуктивности, того, ,что его культурный экспорт развит
очень слабо, что распространение новшеств у него идет очень медленно
и с затруднениями, что значительная часть его национального тела
очень мало или вовсе непричастна к той романо-германской культуре,
которую он считает «высшей». Сравнивая самого себя с природными
романогерманцами, европеизированный народ приходит к сознанию их
превосходства над собою, и это сознание вместе с постоянными сето¬
ваниями о своей косности и отсталости постепенно приводит к тому,
что народ перестает уважать самого себя. Изучая свою историю, этот
народ оценивает ее тоже с точки зрения природного европейца: в этой
истории все, что противоречит европейской культуре, представляется
злом, показателем косности и отсталости; наивысшим моментом этой
истории признается тот, в который совершился решительный поворот
к Европе; в дальнейшем же ходе истории все, что бралось из Европы,
считается прогрессом, а всякое отклонение от европейских норм —ре¬
акцией. Постепенно народ приучается презирать все свое, самобытное,
национальное. Если же прибавить ко всему этому вышеупомянутое рас-94
чнемение национального тела, ослабление социальных связей между от-
мгмьными частями этого тела вследствие отсутствия у них единой куль-
I vpi*i, общего культурного языка, то станет понятным, что патриотизм
V (‘иропеизированного народа всегда развит чрезвычайно слабо. Патри¬
от im и национальная гордость в таком народе —удел лишь отдельных
г ii и ниц, а национальное самоутверждение большею частью сводится к
имГшциям правителей и руководящих политических кругов.Это отсутствие веры в себя, конечно, опять-таки является большим
минусом в борьбе за существование. В частной жизни постоянно при¬
водится наблюдать, как натуры несамоуверенные, мало ценящие самих
I т()Я и привыкшие к самоунижению проявляют в своем поведении не¬
решительность, недостаточную настойчивость, позволяют другим «на-
| I у пять себе на ноги» и в конце концов подпадают под полную власть
полос решительных и самоуверенных, хотя зачастую и гораздо менее
одаренных личностей. Совершенно таким же образом и в жизни наро-
||< >н иации малопатриотические, с неразвитым чувством национальной
мрдости, всегда пасуют перед народами, обладающими сильным пат¬
риотизмом или национальным самомнением. А потому европеизиро-
иппные народы, согласно всему вышесказанному, б<ольшей> ч<астью>
щпимают по отношению к исконным романогерманцам зависимое,
подчиненное положение.Все эти отрицательные последствия зависят от самого факта евро-
ппшции: степень европеизации при этом не играет роли. Мы знаем,
чю с каждым поколением элементы старой туземной культуры отсту-
пиют нее более на задний план, так что с течением времени народ, стре-
мищийся к европеизации, должен в конце концов европеизироваться
ннодие, т.е. получить культуру, состоящую исключительно из элементов
романо-германского происхождения. Этот процесс чрезвычайно длите-
чгп, гем более что он протекает очень неравномерно в разных частях,
г I нм,ix социальных группах европеизированного народа. Но даже когда
ног процесс вполне завершится, у европеизированного народа все же
hi i i да останутся неискоренимые предрасположения национальной пси-
"III.и, передаваемые путем наследственности, и эти предрасположения,•	'точные от элементов врожденной психики романогерманцев, все¬
ми! будут, с одной стороны, мешать плодотворной творческой работе
минного народа, и с другой — препятствовать успешному и быстрому
г« поению им новых культурных ценностей, созданных природными ро-
I шиогерманцами. Таким образом, даже при достижении максимальной
и мени европеизации этот народ, и без того уже задержавшийся в своем
рпнитии, благодаря длительному и трудному процессу постепеннойI	v м.турной нивелировки всех своих частей и искоренению остатков на¬
циональной культуры окажется все-таки не в равных условиях с рома-
М1 к ерманцами и будет продолжать «отставать». Тот факт, что с момента95
начала своей европеизации этот народ роковым образом вступает в по
лосу обязательного культурного обмена и общения с романогерманци
ми, делает его «отсталость» роковым законом.Но с этим «законом» мириться нельзя. Народы, не противодейст
вующие своей «отсталости», очень быстро становятся жертвою какою
нибудь соседнего или отдаленного романо-германского народа, кото
рый лишает этого отставшего члена «семьи цивилизованных народов*
сначала экономической, а потом и политической независимости и при
нимается беззастенчиво эксплуатировать его, вытягивая из него вег
соки и превратив его в «этнографический материал». Но того, кто по
желает бороться с законом вечного отставания, ждет не менее печалышн
участь. Для того чтобы оградить себя от иноземной опасности, «отста
ющему» европеизированному народу приходится держать на одном
уровне с романогерманцами по крайней мере свою военную и промыт
ленную технику. Но так как творить в этой области с такою же быстро
тою, как природные романогерманцы, европеизированный народ в силу
указанных выше причин не в состоянии, то ему приходится ограничи
ваться главным образом заимствованием и подражанием чужим откры
тиям. Отсталость его тем не менее остается в силе даже в области тех
ники. Но в этой области, несмотря на известное хроническое запазды
вание, уровень сохраняется все же более или менее одинаковый и от
личие от романогерманцев состоит скорее в меньшей интенсивности
промышленной жизни. В других областях жизни потребность сравнять
ся с уровнем романогерманцев чувствуется обыкновенно менее сильно
и постоянно. Только время от времени различие уровней, отсталость и
этих областях начинает ощущаться очень остро, но именно в этой спо
радичности таких ощущений отсталости и заключается их главное зло,
Устранять последствия этих спорадических ощущений отсталости мож¬
но лишь столь же спорадическими историческими прыжками. Не имем
возможности идти нога в ногу с романогерманцами и постепенно от
ставая от них, европеизированный народ время от времени пытается на
гнать их, делая более или менее далекие прыжки. Эти прыжки нарушают
весь ход исторического развития. В короткое время народу нужно прой¬
ти тот путь, который романогерманцы прошли постепенно и в течение
более долгого промежутка времени. Ему приходится перескакивать че¬
рез целый ряд исторических ступеней и создавать сразу, ex abrupto1, то,
что у романогерманцев явилось следствием «ряда исторически последо
вательных изменений». Последствия такой скачущей «эволюции» по-
истине ужасны. За каждым скачком неминуемо следует период кажу-
щегося (с европейской точки зрения) застоя, в течение которого надо1	Здесь: без предварительной подготовки (лат.). — Прим. ред.96
привести в порядок культуру, согласовать результаты, достигнутые пу¬
тем этого скачка в определенной сфере жизни, с остальными элемента¬
ми культуры. А за время этого «застоя» народ, понятно, опять и еще
1юльше отстает. История европеизированных народов и состоит из этой
постоянной смены коротких периодов быстрого «прогресса» и более
или менее длительных периодов «застоя». Исторические прыжки, нару¬
шая единство и непрерывную постепенность исторического развития,
разрушают и традицию, и без того уже слабо развитую у европеизиро-
ианного народа. А между тем, непрерывная традиция есть одно из не¬
пременных условий нормальной эволюции. Совершенно ясно, что
прыжки и скачки, давая временную иллюзию достижения «общеевро¬
пейского уровня цивилизации», в силу всех указанных выше причин не
могут вести народ вперед в истинном смысле этого слова. Скачущая
шолюция еще больше растрачивает национальные силы, уже и без того
перегруженные работой в силу самого факта европеизации. Как чело-
иек, пытающийся идти нога в ногу с более быстроходным спутником и
прибегающий с этой целью к приему периодических прыжков, в конце
концов неизбежно выбьется из сил и упадет в изнеможении, так точно
и европеизированный народ, вступивший на такой путь эволюции, не-
н |(>ежно погибнет, бесцельно растратив свои национальные силы. И все
но — без веры в себя, даже без подкрепляющего чувства националь¬
ного единства, давно разрушенного самим фактом европеизации.Итак, последствия европеизации настолько тяжелы и ужасны, что
| пропеизацию приходится считать не благом, а злом. Заметим при этом,
	 мы преднамеренно не касались некоторых отрицательных сторон■	иропеизации, которые часто признаются с сожалением самими евро¬
пейцами: пороки и привычки, вредные для здоровья, особые болезни,
приносимые европейскими «культуртрегерами», милитаризм, лишенная
и готики беспокойная промышленная жизнь. Все эти «спутники циви-
ни шции», на которые сетуют сентиментальные европейские филантро¬
пы и эстеты, не являются неотъемлемыми принадлежностями романо-
п'рманской культуры. Пороки и вредные привычки имеются у всякойI	уш.туры и часто заимствуются одним народом у другого, независимо
и| приобщения ко всей культуре в целом. В частности, многие из таких
нрииычек были заимствованы самими европейцами у таких племен, ко-
inpuc они считают низшими и малокультурными: напр<имер>, курение
шГшка перенято европейцами от североамериканских «дикарей». ЧтоII	касается до милитаризма и капитализма, то европейцы всегда обе-
шшот исправиться от этих недостатков, признавая их лишь историче-■	I' ими эпизодами. Таким образом, все эти отрицательные стороны ев-
		Некой цивилизации можно считать спорными, почему мы и не со¬
чни по рожным говорить о них. Мы говорили лишь о тех последствиях,97
которые вытекают из самой сущности европеизации и касаются самой
сущности социальной жизни и культуры европеизированного народа,
В результате на все три вопроса, поставленных выше, нам при
шлось ответить отрицательно.VНо если европейская цивилизация ничем не выше всякой другой,
если полное приобщение к чужой культуре невозможно и если стремлс
ние к полной европеизации сулит всем неромано-германским народам
самую жалкую и трагическую участь, — то очевидно, что с европейца
цией этим народам надо бороться изо всех сил. И вот тут-то возникас i
ужасный вопрос: а что если эта борьба невозможна и если всеобщая сн
ропеизация есть неизбежный мировой закон?С виду многое говорит за то, что это действительно так. Когда сп
ропейцы встречаются с каким-нибудь неромано-германским народом,
они подвозят к нему свои товары и пушки. Если народ не окажет им
сопротивления, европейцы завоюют его, сделают своей колонией и сп
ропеизируют насильственно. Если же народ задумает сопротивляться,
то для того, чтобы быть в состоянии бороться с европейцами, он при
нужден обзавестись пушками и всеми усовершенствованиями европсй
ской техники. Но для этого нужны, с одной стороны, фабрики и заводы,
а с другой — изучение европейских прикладных наук. Но фабрики но
мыслимы без социально-политического уклада жизни Европы, а при
кладные науки — без наук «чистых». Таким образом, для борьбы с Ей
ропой народу, о котором идет речь, приходится шаг за шагом усвоить
всю современную ему романо-германскую цивилизацию и европеизм
роваться добровольно. Значит^ и в том, и в другом случае европеизация
как будто неизбежна.Все только что сказанное может породить впечатление, будто бы
европеизация является неизбежным последствием наличности у евро
пейцев военной техники и фабричного производства товаров. Но во
енная техника есть следствие милитаризма, фабричное произволе!
во — следствие капитализма. Милитаризм же и капитализм не вечны
Они возникли исторически и, как предсказывают европейские социа
листы, скоро должны погибнуть, уступив место новому социалистичс
скому строю. Выходит, что противники всеобщей европеизации долж
ны мечтать об установлении в европейских странах социалистическо
го строя. Однако это не более как парадокс. Социалисты более всех
европейцев настаивают на интернационале, на воинствующем космо
политизме, истинная сущность которого уже раскрыта нами в начале
этой работы. И это не случайно. Социализм возможен только при98
нм общей европеизации, при нивелировке всех национальностей зем-
ип|о шара и подчинении их всех единообразной культуре и одному
нПтсму укладу жизни. Если бы социалистический строй утвердился в
I пропс, европейским социалистическим государствам пришлось бы
прежде всего огнем и мечом водворить тот же строй во всем мире, а
иоспс этого зорко следить за тем, чтобы ни один народ не изменил
миму строю. Иначе, т.е. в том случае, если бы где-либо сохранился
и опок земного шара, не затронутый социализмом, этот «уголок» сразу
| ипшлея бы новым рассадником капитализма, Но для того, чтобы
"пн. па страже социалистического строя, европейцам пришлось бы
омццерживать свою военную технику на прежней высоте и оставаться
мппруженными до зубов. А т<ак> к<ак> такое вооруженное состояние
| и ю «человечества» всегда грозит независимости других частей того
■и человечества, которые, несмотря на все заверения, все-таки будут
тнтновать себя неуютно по соседству с вооруженными людьми, то в
Р'Чультате состояние вооруженного мира распространится, конечно,
п | те народы земного шара. Далее, в виду того, что все романо-гер-
шо( кие народы давно уже привыкли пользоваться для своей матери¬
но.ной культуры и дня удовлетворения своих насущных потребностей
предметами и продуктами, производимыми вне территории Европы,
ю международная, и особенно «колониальная», торговля непременно•	м^шпится и при социалистическом строе, причем эта торговля, ко-
m. чпо, будет носить особый характер в связи с особенностями социа-
101 юческого хозяйства вообще. Главным предметом вывоза из рома-	ерманских стран по-прежнему останутся товары фабричного про-о	итлетва. Таким образом, оба стимула европеизации, существующие
и пя тящее время, военная техника и фабричное производство, со¬
стоится и при социалистическом строе. К ним только еще присоеди¬
няем новые стимулы в виде требования единого социалистического| пида жизни во всех странах — требования неизбежного, ибо социа-
0U гическое государство может торговать лишь с социалистическими
•и I оеударствами.Что касается до тех отрицательных последствий европеизации, о
| отрых мы говорили выше, то они сохранятся при социалистическом
I рое совершенно так же, как при строе капиталистическом. Мало	, нее эти последствия при социалистическом строе даже усугубят-I ибо требование единообразия в социально-политической жизни•	■ н омродов, без которого мы не мыслим социализм, еще более за-
' поют европеизированные народы «тянуться» за природными романо-•	рм.ощами. Только одно из перечисленных нами выше отрицатель-
но\ последствий европеизации, именно культурное расчленение на-		ильного тела европеизированного народа при социалистическом| |рие, как будто должно перестать существовать, за отсутствием в со¬99
циалистическом обществе деления на классы и сословия. Однако это
отсутствие сословий и классов, конечно, останется всегда теоретиче¬
ским. На самом деле, принцип разделения труда неминуемо приведет
к социальной группировке по профессиям. И эта группировка у наро¬
дов европеизированных будет всегда более резкой, чем у природных
романогерманцев, в силу причин, указанных выше. Заметим, кстати,
что необходимость сохранять при социалистическом строе во всех на¬
родах один общий уровень «цивилизации» заставит романогерманцев
«подстегивать» и «подгонять» «отсталые» народы. А т<ак> к<ак> «на¬
циональные предрассудки» к тому времени должны будут исчезнуть,
подчинившись торжествующему космополитизму, то очевидно, что во
всех европеизированных государствах при социалистическом строе на
первых ролях, в качестве инструкторов и отчасти правителей, будут
сидеть представители чистых романо-германских народов или наро¬
дов, полнее приобщившихся к романо-германской культуре. В конце
концов, в «семье социалистических народов» романогерманцы будут
сохранять привилегированное положение аристократов, а прочие «от¬
сталые народы» постепенно попадут в положение их рабов.Итак, характер социально-политического строя романо-герман¬
ских государств не играет никакой роли в вопросе о неизбежности ев¬
ропеизации и ее отрицательных последствий. Неизбежность эта остает¬
ся, независимо от того, будет ли строй романо-германских государств
капиталистическим или социалистическим. Она зависит не от милита¬
ризма и капитализма, а от ненасытной алчности, заложенной в самой
природе международных хищников — романогерманцев, и от эгоцент¬
ризма, проникающего всю их пресловутую «цивилизацию».VIКак же бороться с этим кошмаром неизбежности всеобщей европе¬
изации? На первый взгляд кажется, что борьба возможна лишь при по¬
мощи всенародного восстания против романогерманцев. Если бы чело¬
вечество — не то человечество, о котором любят говорить романогер¬
манцы, а настоящее человечество, состоящее в своем большинстве из
славян, китайцев, индусов, арабов, негров и других племен, которые все,
без различия цвета кожи, стонут под тяжелым гнетом романогерманцев
и растрачивают свои национальные силы на добывание сырья, потребно¬
го для европейских фабрик, — если бы все это человечество объедини¬
лось бы в общей борьбе с угнетателями — романогерманцами, то, надо
думать, ему рано или поздно удалось бы свергнуть ненавистное иго и сте¬
реть с лица земли этих хищников и всю их культуру. Но как организовать
такое восстание, не есть ли это несбыточная мечта? Чем внимательнее100
мы будем всматриваться в этот план, тем яснее станет для нас, что он не¬
выполним и что если это есть единственный способ борьбы со всеобщей
европеизацией, то борьба эта просто невозможна.Дело, однако, не так безнадежно. Мы сказали выше, что одним из
главных условий, делающих всеобщую европеизацию неизбежной, явля¬
ется эгоцентризм, проникающий собою всю культуру романогерманцев.
Надеяться на то, что романогерманцы сами исправят этот роковой недо¬
статок своей культуры, конечно, невозможно. Но европеизированные
иеромано-германские народы при воспринимании европейской культу¬
ры вполне могут очищать ее от эгоцентризма. Если это удастся им, то за¬
имствование отдельных элементов романо-германской культуры не бу¬
дет уже иметь тех отрицательных последствий, о которых мы говорили
ui,гше, и только обогатит национальную культуру названных народов. В
самом деле, если и народы, о которых идет речь, сталкиваясь с европей¬
ской культурой, будут свободны от предрассудков, заставляющих видеть
по всех элементах этой культуры нечто абсолютно высшее и совершен¬
ное, то им незачем будет заимствовать непременно всю эту культуру, не¬
чего будет стремиться искоренять свою туземную культуру в угоду евро¬
пейской; наконец, не от чего будет смотреть на самих себя, как на отста-
П1.1Х, остановившихся в своем развитии представителей человеческого
рода. Смотря на романо-германскую культуру лишь как на одну из воз¬
можных культур, они возьмут из нее только те элементы, которые им по-
11итны и удобны, и в дальнейшем будут свободно изменять эти элементы,
применительно к своим национальным вкусам и потребностям, совер¬
шенно не считаясь с тем, как оценят эти изменения романогерманцы со
своей эгоцентрической точки зрения.Что такой оборот дела по существу вполне мыслим и возможен, —
ие может быть сомнения. Против возможности его нечего ссылаться на
исторические примеры. Действительно, история учит нас, что на такой
I резвой точке зрения по отношению к романо-германской культуре ни
один европеизированный народ до сих пор не мог удержаться. Многие
породы, заимствуя европейскую культуру, первоначально собирались
ичить из нее лишь самое необходимое. Но в дальнейшем ходе своего
ри'шития все они постепенно поддавались гипнотизму романо-герман-
' кого эгоцентризма и, забывши свои первоначальные намерения, стали
мимствовать все без разбора, поставив себе идеалом полное приобще¬
ние к европейской цивилизации. Петр Великий в начале своей деятель¬
ности хотел заимствовать у «немцев» лишь их военную и мореплаватель¬
ную технику, но постепенно сам увлекся процессом заимствования и
перенял многое лишнее, не имеющее прямого отношения к основной
цени. Все же он не переставал сознавать, что рано или поздно Россия,
и in и из Европы все, что ей нужно, должна повернуться к Европе спиной
н продолжать развивать свою культуру свободно, без постоянного «рав¬101
нения на запад». Но он умер, не подготовив себе достойных преемни¬
ков. Весь восемнадцатый век прошел для России в недостойном поверх¬
ностном обезьянничании с Европы. К концу этого века умы верхов рус¬
ского общества уже пропитались романо-германскими предрассудками,
и весь девятнадцатый и начало двадцатого века прошли в стремлении к
полной европеизации всех сторон русской жизни, причем Россия усво¬
ила именно те приемы «скачущей эволюции», о которых мы говорили
выше. На наших глазах та же история готова повториться в Японии,
которая первоначально хотела заимствовать у романогерманцев лишь
военную и флотскую технику, но постепенно в своем подражательном
стремлении пошла гораздо дальше, так что в настоящее время значи¬
тельная часть «образованного» общества и там усвоила методы романо¬
германского мышления; правда, европеизация в Японии до сих пор еще
умерялась здоровым инстинктом национальной гордости и привержен¬
ностью к историческим традициям, — но кто знает, долго ли удержатся
японцы на этой позиции.И все же, даже если признать, что предлагаемое нами решение
вопроса до сих пор не имело исторических прецедентов, из этого еще
не следует, чтобы самое решение было невозможно. Все дело заклю¬
чается в том, что до сих пор истинная природа европейского космо¬
политизма и других европейских теорий, основанных на эгоцентриче¬
ских предрассудках, осталась нераскрытой. Не сознавая всей неосно¬
вательности эгоцентрической психологии романогерманцев, интелли¬
генция европеизированных народов, т.е. та часть этих народов, кото¬
рая наиболее полно воспринимает духовную культуру романогерман¬
цев, до сих пор не умела бороться с последствиями этой стороны ев¬
ропейской культуры и доверчиво шла за романо-германскими идеоло¬
гами, не чувствуя подводных камней на своем пути. Вся картина дол¬
жна коренным образом измениться, лишь только эта интеллигенция
начнет сознательно относиться к делу и подходить к европейской ци¬
вилизации с объективной критикой.Таким образом, весь центр тяжести должен быть перенесен в об¬
ласть психологии интеллигенции европеизированных народов. Эта пси¬
хология должна быть коренным образом преобразована. Интеллигенция
европеизированных народов должна сорвать со своих глаз повязку, на¬
ложенную на них романогерманцами, освободиться от наваждения ро¬
мано-германской идеологии. Она должна понять вполне ясно, твердо и
бесповоротно:что ее до сих пор обманывали;что европейская культура не есть нечто абсолютное, не есть куль¬
тура всего человечества, а лишь создание ограниченной и определен¬102
ной этнической или этнографической группы народов, имевших общую
историю;что только для этой определенной группы народов, создавших ее,
енропейская культура обязательна;что она ничем не совершеннее, не «выше» всякой другой культуры,
созданной иной этнографической группой, ибо «высших» и «низших»
культур и народов вообще нет, а лишь культуры и народы, более или
менее похожие друг на друга;что поэтому усвоение романо-германской культуры народов, не
участвовавшим в ее создании, не является безусловным благом и не
имеет никакой безусловной моральной силы;что полное, органическое усвоение романо-германской культуры
(как и всякой чужой культуры вообще), усвоение, дающее возможность и
дальше творить в духе той же культуры нога в ногу с народами, создавшими
сс, возможно лишь при антропологическом смешении с романогерманца¬
ми, даже лишь при антропологическом поглощении данного народа рома-
погерманцами;что без такого антропологического смешения возможен лишь сур¬
рогат полного усвоения культуры, при котором усваивается лишь «ста¬
тика» культуры, но не ее «динамика», т.е. народ, усвоив современное
состояние европейской культуры, оказывается неспособным к дальней¬
шему развитию ее и каждое новое изменение элементов этой культуры
должен вновь заимствовать у романогерманцев;что при таких условиях этому народу приходится совершенно отка-
щться от самостоятельного культурного творчества, жить отраженным
с петом Европы, обратиться в обезьяну, непрерывно подражающую рома-
погерманцам;что вследствие этого данный народ всегда будет «отставать» от ро¬
ма погерманцев, т.е. усваивать и воспроизводить различные этапы их
культурного развития всегда с известным запозданием, и окажется по
отношению к природным «европейцам» в невыгодном, подчиненном
положении, в материальной и духовной зависимости от них;что, таким образом, европеизация является безусловным злом для
цепкого неромано-германского народа;что с этим злом можно, а следовательно, и надо бороться всеми
| и нами. Все это надо осознать не внешним образом, а внутренне; не
юлько осознать, но прочувствовать, пережить, выстрадать. Надо, чтобы
in типа предстала во всей своей наготе, без всяких прикрас, без остатковI	ого великого обмана, от которого ее предстоит очистить. Надо, чтобы
игпой и очевидной сделалась невозможность каких бы то ни было ком¬
промиссов: борьба так борьба.Псе это предполагает, как мы сказали выше, полный переворот, ре-
иошоцию в психологии интеллигенции неромано-германских народов.103
Главною сущностью этого переворота является сознание относительно¬
сти того, что прежде казалось безусловным: благ европейской «цивили¬
зации». Это должно быть проведено с безжалостным радикализмом.
Сделать это трудно, в высшей степени трудно, но вместе с тем и безус¬
ловно необходимо.Переворот в сознании интеллигенции неромано-германских наро¬
дов неизбежно окажется роковым для дела всеобщей европеизации.
Ведь до сих пор именно эта интеллигенция и была проводником евро¬
пеизации, именно она, уверовавшая в космополитизм и «блага цивили¬
зации» и сожалея об «отсталости» и «косности» своего народа, старалась
приобщить этот народ к европейской культуре, насильственно разрушая
все веками сложившиеся устои его собственной, самобытной культуры.
Интеллигенты европеизированных народов шли и дальше в этом на¬
правлении и занимались привлечением к европейской культуре не толь¬
ко своего народа, но и его соседей. Таким образом, они были главными
агентами романогерманцев. Если теперь они поймут и глубоко осозна¬
ют, что европеизация есть безусловное зло, а космополитизм—наглый
обман, то они перестанут помогать романогерманцам и триумфальное
шествие «цивилизации» должно будет прекратиться: одни романогер¬
манцы без поддержки уже европеизированных народов будут не в со¬
стоянии продолжать дело духовного порабощения всех народов мира.
Ведь, осознавши свою ошибку, интеллигенты уже европеизированных
народов не только не перестанут помогать романогерманцам, но и по¬
стараются помешать им, раскрывая глаза и другим народам на истинную
сущность «благ цивилизации».В этой великой и трудной работе по освобождению народов мира
от гипноза «благ цивилизации» и духовного рабства интеллигенция
всех неромано-германских народов, уже вступивших или намереваю¬
щихся вступить на путь европеизации, должна действовать дружно и
заодно. Ни на миг не надо упускать из виду самую суть проблемы. Не
надо отвлекаться в сторону частным национализмом или такими час¬
тичными решениями, как панславизм и всякие другие «панизмы».
Эти частности только затемняют суть дела. Надо всегда и твердо по¬
мнить, что противопоставления славян германцам или туранцев арий¬
цам не дают истинного решения проблемы и что истинное противо¬
поставление есть только одно: романогерманцы — и все другие наро¬
ды мира, Европа и Человечество.
К ПРОБЛЕМЕ РУССКОГО САМОПОЗНАНИЯОТ АВТОРАОдним из самых важных понятий, лежащих в основе евразийского
учения (м<ожет> б<ыть>, даже самым важным), является понятие лич¬
ности. На этом понятии строятся и философская, и историософская, и
социологическая, и политическая стороны евразийства. При этом евра¬
зийство значительно углубляет и расширяет понятие личности, оперируя
не только с частночеловеческой, но и много чел о-
н с ч е с к о й, «симфонической», личностью. Так, личностью с евразий¬
ской точки зрения является не только отдельный человек, но и народ.
Мило того, даже целая группа народов, создавших, создающих или могу¬
щих создать особую культуру, рассматривается как особая личность:
ибо культура как совокупность и система культурных ценностей предпо-
нпгает целесообразное творчество, а такое творчество предполагает лич-
пость, немыслимо без личности. Т<аким> о<бразом>, наряду с
мастночеловеческими личностями существуют личности
многочеловеческие — как частнонародные, так и
м п о г о н а р о д н ы е. Всякая личность конкретно проявляется в ка-I	ом-нибудь определенном своем состоянии, или индивидуации.
11пблюдаемая извне, жизнь частночеловеческой личности как бы сводит-
сн к непрерывному ряду бесконечного числа таких индивидуаций, сме-
пшощих друг друга во времени, причем отдельные вырванные из этой
пени индивидуации (напр<имер>, индивидуации данного человека в де-II	гнс, в молодости, в зрелом возрасте и в старости) могут довольно силь¬
но отличаться друг от друга; вглядываясь пристальнее, можно заметить,
по и жизни всякой частночеловеческой личности таких «индивидуаци-		 рядов» не один, а несколько, ибо каждая личность имеет несколь-| о ликов, которые все сосуществуют одновременно, но конкретно
проявляются каждый в своих особых, сменяющих друг друга во времени
нпдипидуациях: так, «я — в кругу семьи» и «я — на службе или на рабо-
п ■ — два разных лика одной и той же частночеловеческой личности,
причем каждый из этих ликов изменяется во времени, т.е. имеет сейчас
in совсем те же индивидуации, что десять лет тому назад, и т.д. Но лич-
||| и п. не совпадает ни с одним из этих ликов и ни с одной из этих инди-105
видуаций: личность есть связь и совокупность всех их. Все это
относится и к частночеловеческой, и к многочеловеческой личности. Но
в то время как у частночеловеческой личности имеются только
разновременные (т.е. сменяющие друг друга во времени) индиви-
дуации, у личности многочеловеческой наряду с разновременными име¬
ются и одновременные (т.е. сосуществующие друг с другом в одно
и то же время) индивидуации; такими одновременными индивидуация-
ми многонародной личности являются отдельные входящие в нее народы
и т.д. Таким образом, каждая частночеловеческая личность может быть и
индивидуацией (одновременной) какой-нибудь многочеловеческой лич¬
ности, каждая частнонародная личность —индивидуацией многонарод¬
ной. При этом следует иметь в виду, что народ как личность может иметь
несколько одновременных индивидуаций местного (диалектического)
характера, каждая из которых, рассматриваемая как личность, опять мо¬
жет иметь несколько более частных индивидуаций и т.д., —так что меж¬
ду народом, с одной стороны, и частночеловеческой личностью —с дру¬
гой, находится как бы несколько концентрических кругов суживающих¬
ся индивидуаций1. Аналогичная картина получается, если рассматривать
народ как индивидуацию многонародной личности: народ может ока¬
заться не просто индивидуацией этой многонародной личности, а инди¬
видуацией какой-нибудь из ее «диалектических» индивидуаций и т.д. В
принципе каждая личность есть (фактически или потенциально) инди-
видуация другой, более «объемистой» личности. Существует как бы осо¬
бая иерархия личностей — по признаку вхождения их друг в
друга. Каждая личность конкретно существует в контексте этой иерархии
личностей, т.е. эмпирически существует постольку, поскольку, с одной
стороны, имеет определенные индивидуации, а с другой —сама являет¬
ся одновременной индивидуацией другой личности. Кроме этой, так ска¬
зать, «статической системы» иерархии личностей, существует, как уже
сказано было выше, для каждой личности и своя «динамическая систе¬
ма» сменяющих друг друга «разновременных индивидуаций». В каждый
данный момент каждый данный человек является членом как той, так и
другой системы.Личность неразложима и неповторима, а потому не может быть
вполне познана средствами человеческого рассудка. И все же она может
и должна быть предметом научного и философского изучения: изучаться
при этом могут либо общие законы существования личности и отноше¬
ния личности к миру и к другим личностям, либо формы эмпирическогоЧто касается до классов, сословий и проч., то их не всегда можно рассматривать как
индивидуации частнонародных личностей. В большинстве случаев такие внутринародные со¬
циальные группировки функционально соответствуют не индивидуациям, а ликам (в выше¬
указанном смысле).106
проявления как личности вообще, так и какой-нибудь конкретной дан¬
ной личности. Изучением всего этого занимается целый ряд наук. Но ко¬
ординировать эти науки должна особая наука о личности —
персонология. Фактически этой науки до сих пор нет. Ее отсутст¬
вие является чувствительным пробелом в европейском научном мышле¬
нии, которое именно благодаря этому пробелу неспособно построить на¬
стоящей системы наук. Но пробел этот знаменателен и характерен, ибо
основным пороком европейской культуры и цивилизации является за¬
бвение и извращение природы личности. Одной из главных задач куль¬
туры будущего должно явиться создание условий, при которых личность
(как частночеловеческая, так и многочеловеческая) могла бы полно осу¬
ществлять свою истинную природу. Сообразно с этим должны перестро¬
иться все стороны культуры, в том числе и наука. Создание научной пер-
сонологии является неотложной очередной задачей в этом направлении.
Как сказано выше, эта наука должна координировать друг с другом не¬
сколько других наук, до сих пор развивавшихся совершенно независимо
друг от друга. Поэтому путь к созданию научной персонологии состоит в
том, чтобы каждая из тех наук, которые впоследствии должны быть ко¬
ординированы при помощи персонологии, уже сейчас, во-первых, ста¬
рались согласоваться друг с другом, равняться друг по другу, во-вторых,
в своих построениях исходили из понятия личности (частночеловече¬
ской и многочеловеческой) й оперировали с этим понятием.Конкретная человеческая (частночеловеческая и многочеловече¬
ская) личность не есть исключительно психическое явление. Личность
имеет и дух и плоть и выявляется не только в духовной, но и в плот¬
ской сфере. Между духом и плотью каждой конкретной личности су¬
ществует такая тесная функциональная связь, что раздельное изучение
одной лишь духовной или одной лишь плотской стороны личности
иозможно всегда лишь в порядке абстракции; но возможно и синтети¬
ческое изучение, направленное сразу на обе стороны одной личности
как психофизического целого. Мало того, личность реально существу¬
ет в определенном физическом окружении, между этим окружением и
личностью устанавливаются теснейшие связи. Для личностей много¬
человеческих (народных и многонародных) эта связь с физическим
окружением (с природой территории) настолько сильна, что прихо¬
дится говорить прямо о неотделимости данной многочеловеческой
личности от ее физического окружения и рассматривать это физиче¬
ское окружение как продолжение данной многочеловеческой лично¬
сти, во всяком случае, как некоторый ее коррелят, причем самую
снизь между личностью и ее физическим окружением приходится рас¬
сматривать как функциональную, совершенно оставляя в стороне воп¬
рос, личность ли избрала это подходящее для нее физическое окруже¬
ние или физическое окружение повлияло на эту личность, приспосо¬107
бив ее к себе. Таким образом, предметом исследования может стать
соединение личности с ее физическим окружением; описатель¬
ное исследование конкретной многочеловеческой лично¬
сти в конечном счете должно направляться именно на этот наиболее
широкий по своему объему предмет — на данную личность как психо¬
физическое целое в соединении с ее физическим окружением.Но естественно, что в порядке разделения труда это описательное
исследование может и должно производиться несколькими специаль¬
ными науками: одна наука будет изучать физическое окружение, дру¬
гая — плотскую сторону данной многонародной личности, ее антропо¬
логические признаки и т.д.; могут потребоваться даже и более дробные
подразделения, напр<имер>, из наук, занятых изучением данного фи¬
зического окружения, одна направит свое внимание на почву, другая на
растительность и т.д. Самое описательное исследование данной лично¬
сти производится, разумеется, по ее наружным проявлениям, т.е. по ин¬
дивидуациям и ликам, причем и здесь происходит дифференциация и
разделение труда между отдельными науками: одни науки заняты только
динамической системой, т.е. изучают смену индивидуаций данной лич¬
ности во времени, биографию (или в применении к многочеловеческой
личности — историю) данной личности или отдельных ее ликов и форм
проявления, другие изучают разные формы проявления этой личности
статически, в данный момент; наконец, когда предметом исследования
является многонародная личность, то целесообразно бывает изучать от¬
дельно и каждую из одновременных индивидуаций этой личности, т.е.
каждый из народов, образующих данную этническую группу. Таким об¬
разом, исследование ведется сразу несколькими науками — геогра¬
фией, антропологией, археологией, этнографией, статистикой, исто¬
рией, историей искусства и т.д. Но важно, чтобы все ученые, ведущие
эту работу, сознавали, что их личный труд есть только часть общего ис¬
следования и что общим предметом этого исследования является имен¬
но данная конкретная многочеловеческая личность в ее физическом ок¬
ружении. При такой установке сознания, естественно, возникнет по¬
требность согласовать результаты, добытые отдельными науками, вду¬
маться в смысл этих результатов; это приведет к тому, что наряду с чисто
описательными научнымй исследованиями появятся исследо¬
вания, осмысляющие фактический материал; наряду с исследованиями
историческими — исследования историософские, наряду с эт¬
нографическими — исследования этнософские, наряду с геогра¬
фическими — теософские и т.д. Из таких «осмысляющих работ»
и должна возникнуть особая «теория данной личности», устанавливаю¬
щая внутреннюю связь между отдельными свойствами данной личности
и определяющая ее специфические особенности. Эта теория данной
личности, таким образом, органически вырастает из конкретных специ¬108
ально-научных описательных исследований, но в то же время опреде¬
ляет собой и само направление этих исследований.Для ученых, принимающих участие в евразийском движении, глав¬
ным предметом описательного исследования является та многонарод¬
ная личность, которую в совокупности с ее физическим окружением
(территорией) евразийцы называют «Евразией». Изучение этой лично¬
сти должно вестись указанным выше способом, т.е. так, чтобы эта лич¬
ность стояла в центре внимания каждого ученого специалиста, занятого
исследованиями определенной части или стороны этой личности, и что¬
бы работы всех специалистов координировались друг с другом: Здесь
нужна, следовательно, определенная организация совместной работы
специалистов по самым разнообразным отраслям знания, причем целью
хгой работы является известный научный и философский синтез, кото¬
рый, оформляясь во время самой научной работы и благодаря этой ра¬
боте, в то же время сам определяет собой не только смысл, но и направ¬
ление как всей совместной работы в целом, так и каждого отдельного
специального исследования.Однако следует подчеркнуть, это этим описательным
исследованием Евразии отнюдь еще не исчерпывается на¬
учная задача евразийства. Надлежит изучать не только свойства и осо¬
бенности данной конкретной личности, но и общие законы жизни
псякой вообще личности, причем это изучение требует тоже организа¬
ции совместной работы целого ряда специальных наук. Далее, наряду
с таким теоретическим исследованием должны существовать и иссле¬
дования прикладнические, которые должны устанавливать, каковы те
политические, экономические и т.д. условия, которые наиболее благо¬
приятны для жизни и развития личности (частночеловеческой и мно¬
гочеловеческой) вообще или данной конкретной личности. Поскольку
в центре всех этих теоретических и прикладнических исследований
стоит понятие личности, они все должны оказаться согласованными
друг с другом и вместе составить единую систему наук, под¬
чиненных персонологии. Но и этим задача евразийства как
системы миросозерцания исчерпаться не может.
Идея личности, доминируя в системе наук, не замыкается одними на¬
уками и за их пределами становится исходной точкой для системы
ф и л о с о ф и и. Так же идея личности призвана играть самую важ¬
ную роль и в системе богословия, где природа ее находит окончатель¬
ное раскрытие. Таким образом, вместо энциклопедии, т.е. анархиче¬
скою конгломерата друг с другом не согласованных научных, фило¬
софских, политических, эстетических и т.д. идей, должна быть созда-
ип стройная и согласованная система идей. А этой системе
ицей должна соответствовать и система практических
и г й с т в и й.109
КН. Н. С. ТРУБЕЦКОЙК ПРОБЛЕМЕ
РУССКОГО
САМОПОЗНАНИЯСОБРАНИЕ
СТАТЕЙЕВРАЗИЙСКОЕ
КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО1927Титульный лист книги «К проблеме русского самопознания»
* * *В настоящем сборнике автор поместил четыре свои статьи, из ко¬
торых три были уже напечатаны (в сборнике «Исход к Востоку» и в «Ев¬
разийском временнике» № 4) и перепечатываются ныне лишь с незна¬
чительными изменениями, а четвертая печатается впервые.В первой из печатаемых ниже статей «Об истинном и ложном наци¬
онализме» (впервые напечатано в сборнике «Исход к Востоку», София,
1921 г., с. 71 — 85) поставлена проблема самопознания как нрав¬
ственного долга всякой личности и указана связь между самопознанием
и практической жизнью частночеловеческой и многочеловеческой лич¬
ности. Остальные три статьи посвящены отдельным конкретным вопро¬
сам самопознания русской народной личности. Следует заметить, что
понятие «самопознания», как оно раскрыто в статье «Об истинном и
ложном национализме», отнюдь не исчерпывается тем описательным и
вообще научным изучением данной личности, образцы которого даются
в остальных трех статьях: самопознание должно осуществляться не од¬
ним рассудком, а всеми сторонами духовной жизни личности, оно долж¬
но быть фактом не одного логического мышления, но всего вообще ду¬
ховного опыта и раскрываться должно не в одних научных или иных рас¬
судочных построениях и утверждениях, но и во всяком творчестве дан¬
ной личности —художественном, организационном и техническом. Но,
не исчерпываясь научно-рассудочным изучением, самопознание
тем не менее включает в себя также и это изучение. Этим вполне
оправдывается как общее заглавие настоящей брошюры, так и ее состав.Вторая статья, «Верхи и низы русской культуры» (напечатана впер¬
вые в том же сборнике «Исход к Востоку», с. 86—103), ставит в общем
виде вопрос о взаимоотношении между русской этнологической лично¬
стью и соприкасающимися с ней другими этнологическими личностя¬
ми. Несмотря на то что личность как таковая неповторима и неразло¬
жима, между отдельными личностями существуют общие отдельные
черты. Две личности никогда не могут быть совершенно одинаковыми,
но могут быть очень похожи друг на друга. Кроме природного сходства,
существует и сходство, вызванное долгим совместным сожительством и
постоянным общением, а также сходство внешнее, основанное на под¬
ражании: этот последний вид сходства касается, конечно, только внеш¬
них проявлений личности, ибо только им и можно подражать. Во вза¬
имоотношениях между личностями приходится наблюдать явления
притяжения и отталкивания, причем как односторонние, так и взаим¬
ные. Эти сложные взаимоотношения отражаются в формах подража¬
тельных актов разного рода. В результате культура и внешний быт каж¬
дого народа заключают в себе всегда целый ряд черт, повторяющихся у111
соседних народов, причем с одним из этих соседних народов данный
народ связывается одними чертами, с другим —другими и т.д. Анализ
этого внешнего, фактического материала дает возможность заключать о
характере и направлении линий притяжения и отталкивания между от¬
дельными этнологическими личностями, а также о природных или вы¬
званных сожительством сходствах и отличиях между этими личностями.
Так, сравнительное изучение внешнего проявления нескольких сосед¬
них друг с другом этнологических личностей позволяет делать заключе¬
ния о характере духовного родства между этими личностями. Такой вид
«сравнительного самопознания» имеет и практическое значение. Между
внешними проявлениями и сущностью личности должно быть опреде¬
ленное соотношение, длительное нарушение которого крайне вредно.
Поэтому систематическое подражание одного народа другому или не¬
скольких народов друг другу может быть полезно только в том случае,
если народы, о которых идет речь, связаны друг с другом достаточным
числом черт внутреннего духовного родства, существенным сходством
и линиями притяжения. Как отдельный человек, будучи обречен на дли¬
тельное общение исключительно с чуждыми ему по духу людьми, ис¬
пытывает мучительную тоску, могущую превратиться в неврастению,
духовное разложение, так точно и народ, попавший в неподходящую
для него среду других народов, может духовно разложиться. Выбор под¬
ходящей среды для постоянного общения есть задача гигиены лично¬
сти, — как частночеловеческой, так и многочеловеческой. А из сказан¬
ного выше явствует, что, войдя в такую «подходящую среду» других род¬
ственных ей по духу личностей, данная личность может слиться с этой
средой в особую многочеловеческую (или — если речь идет о народе —
многонародную) личность.Третья статья, «О туранском элементе в русской культуре» (напе¬
чатана впервые в «Евразийском временнике», № 4, с. 351—377), заклю¬
чает в себе определение некоторых основных черт туранского психиче¬
ского облика путем синтетического этнософского рассмотрения конк¬
ретного этнографического материала. Это дает возможность указать и в
жизни русского народа — как в прошлом, так и в настоящем —те пси¬
хические черты, которые роднят его с туранской психикой, и опреде¬
лить, какое значение имели и имеют эти черты для русской народной
личности. Сами собой намечаются некоторые историософские выводы,
являющиеся в то же время и заданиями для соответствующих исследо¬
ваний специалистов-историков.Четвертая статья печатается здесь впервые и озаглавлена «Общесла¬
вянский элемент в русской культуре». Если с туранством русский народ
связывается преимущественно известными чертами своего психического
облика, то со славянством русский народ связан своим языком. Дело в
том, что «туранство» — в том смысле, как оно трактуется в третьей статье112
настоящего сборника, — не есть ни расовое, ни строго лингвистическое
единство, а единство этнопсихологическое; «славянство» же
ость исключительно лигвистическое понятие. При помощи язы¬
ки личность обнаруживает свой внутренний мир; язык является основ¬
ным средством общения между людьми, а в процессе этого общения со¬
здаются многочеловеческие личности. Этим уже определяется важность
изучения жизни языка с точки зрения персонологии. Судьбы и специфи¬
ческие свойства русского литературного языка чрезвычайно важны для
характеристики русской национальной личности, точно так же как важ¬
но для этой характеристики и самое положение русского языка среди
других. Рассмотрение этих вопросов заставляет поставить и вопрос о
культурных преемствах и наследованиях — вопрос, выходящий за пре¬
делы одной лингвистики и долженствующий ставиться и решаться одно-
иременно и параллельно несколькими науками: при исследовании рус¬
ской народной личности проблема культурных преемств является одной
in центральных.В заключение необходимо подчеркнуть, что ни одна из печатаемых1,дссь статей не претендует на то, чтобы исчерпать предмет, и не явля¬
ется специальным исследованием в строгом смысле слова. Все эти
| гатьи рассчитаны на широкий круг читателей, которые почерпнут из
них не только новые мысли, но, может быть, и некоторые малоизвест¬
ные факты. Что же касается до читателей — научных специалистов, то
они нового фактического материала в этих статьях не найдут, зато най¬
мут новые точки зрения и новые постановки вопросов. И если эти новые
тчки зрения заинтересуют кого-либо из специалистов и вдохновят к
научной работе в том же направлении, цель издания этого сборника ста-
1С.Й окажется вполне достигнутой.
ОБ ИСТИННОМ И ЛОЖНОМ НАЦИОНАЛИЗМЕОтношение человека к культуре своего народа может быть довольно
различно. У романогерманцев это отношение определяется особой пси¬
хологией, которую можно назвать эгоцентрической. «Человек
с ярко выраженной эгоцентрической психологией бессознательно счи¬
тает себя центром вселенной, венцом создания, лучшим, наиболее со¬
вершенным из всех существ. Из двух других существ то, которое к нему
ближе, более на него похоже, — лучше, а то, которое дальше отстоит
от него, — хуже. Поэтому всякая естественная группа существ, к кото¬
рой этот человек принадлежит, признается им самой совершенной. Его
семья, его сословие, его племя, его раса — лучше всех остальных, по¬
добных им»1. Романогерманцы, будучи насквозь пропитаны этой пси¬
хологией, всю свою оценку культур земного шара строят именно на ней.
Поэтому для них возможно два вида отношения к культуре: либо при¬
знание, что высшей и совершеннейшей культурой в мире является куль¬
тура того народа, к которому принадлежит данный «оценивающий»
субъект (немец, француз и т.д.), либо признание, что венцом совершен¬
ства является не только эта частная разновидность, но вся общая}сумма
ближайшим образом родственных с ней культур, созданных в совмест¬
ной работе всеми романо-германскими народами. Первый вид нрсит п
Европе название узкого шовинизма (немецкого, французского и т.д.).
Второй вид всего точнее можно было бы обозначить как «общеромано¬
германский шовинизм». Однако «романогерманцы были всегда столь
наивно уверены в том, что только они —люди, что'называли себя „че¬
ловечеством“, свою культуру „общечеловеческой цивилизацией“ и, на¬
конец, свой шовинизм „космополитизмом“»2.Что касается до народов неромано-германских, восприявших «ев¬
ропейскую» культуру, то обычно вместе с культурой они воспринимают
от романогерманцев и оценку этой культуры, поддаваясь обману непра¬
вильных терминов «общечеловеческая цивилизация» и «космполи-
тизм», маскирующих узко этнографическое содержание соответствую¬
щих понятий. Благодаря этому у таких народов оценка культуры стро¬
ится уже не на эгоцентризме, а на некотором своеобразном «эксцент-1	См. мою книгу «Европа и Человечество» (София, 1920 г., изд. Российско-Болгарского
книгоиздательства), с. 6 [см. наст, издание, с. 60. — Ред.].2Там же, с. 13 [наст, изд., с. 64. — Ред.].114
ризме», точнее —на «европоцентризме». О том, к каким гибельным по¬
следствиям неминуемо должен привести этот европоцентризм всех ев¬
ропеизированных нероманогерманцев, мы говорили в другом месте1.
Избавиться от этих последствий интеллигенция европеизированных не-
романо-германских народов может, только произведя коренной пере¬
порот в своем сознании, в своих методах оценки культуры, ясно осоз¬
нав, что европейская цивилизация не есть общечеловеческая культура,
а лишь культура определенной этнографической особи, романогерман¬
цев, для которой она и является обязательной. В результате этого пере¬
порота должно коренным образом измениться отношение европеизиро-
нанных неромано-германских народов ко всем проблемам культуры и
старая европоцентрическая оценка должна замениться новой, покоя¬
щейся на совершенно иных основаниях.Долг всякого неромано-германского народа состоит в том, чтобы,
но-первых, преодолеть всякий собственный эгоцентризм, а во-вторых,
оградить себя от обмана «общечеловеческой цивилизации», от стремле¬
ния во что бы то ни стало быть «настоящим европейцем». Этот долг
можно формулировать двумя афоризмами: «познай самого себя» и «будь
самим собой».Борьба с собственным эгоцентризмом возможна лишь при само¬
познании. Истинное самопознание укажет человеку (или народу) его
настоящее место в мире, покажет ему, что он — не центр вселенной,
пс пуп земли. Но это же самопознание приведет его и к постижению
природы людей (или народов) вообще, к выяснению того, что не только
сам познающий себя субъект, но и ни один Другой из ему подобных не
есть центр или вершина. От постижения своей собственной природы
человек или народ путем углубления самопознания приходит к созна¬
нию равноценности всех людей и народов. А выводом из этих постиже¬
ний является утверждение своей самобытности, стремление быть самим
собой. И не только стремление, но и умение. Ибо тот, кто самого себя
не познал, не может, не умеет быть самим собой.Только постигнув свою природу, свою сущность с совершенной яс¬
ностью и полнотой, человек способен оставаться самобытным, ни ми¬
нуты не вступая в противоречие с самим собой, не обманывая ни себя,
ни других. И только в этом установлении гармонии и целостности лич¬
ности на основании ясного и полного знания природы этой личности
н состоит высшее достижимое на земле счастие. Вместе с тем, в этом
состоит и суть нравственности, ибо при истинном самопознании преж¬
де всего с необычайной ясностью познается голос совести, и человек,
живущий так, чтобы никогда не вступать в противоречие с самим собой1 «Европа и Человечество», глава IV.115
и всегда быть перед собой искренним, непременно будет нравственен.
В этом есть и высшая достижимая для данного человека духовная кра¬
сота, ибо самообман и внутреннее противоречие, неизбежные при от¬
сутствии истинного самопознания, всегда делают человека духовно бе¬
зобразным. В том же самопознании заключается и высшая доступная
человеку мудрость, как практическая, житейская, так и теоретическая,
ибо всякое иное знание призрачно и суетно. Наконец, только достигнув
самобытности, основанной на самопознании, человек (и народ) может
быть уверен в том, что действительно осуществляет свое назначение на
земле, что действительно является тем, чем и для чего был создан. Сло¬
вом, самопознание есть единственная и наивысшая цель человека на
земле. Это есть цель, но в то же время и средство.Мысль эта не новая, а очень старая. Ее высказал уже Сократ двад¬
цать три века тому назад, да и Сократ свое yvcdÖi aeaxov [’познай самого
себя’] придумал не сам, а прочел на надписи храма в Дельфах. Но Со¬
крат первый ясно формулировал эту мысль, первый понял, что само¬
познание есть проблема и этики, и логики, что оно есть столько же дело
правильного мышления, сколько и дело нравственной жизни. Жизнен¬
ное правило «познай самого себя», давая всякому человеку одну и ту
же, но по существу каждому разную задачу, именно вследствие этого
своего синтеза между относительным, субъективным, и абсолютным,
всеобщим, наиболее приспособлено к тому, чтобы стать принципом
вневременным и внепространственным, одинаково приемлемым для
всех людей без различия национальностей и исторических эпох! Этот
принцип остается в силе и по сие время, притом для всех народов. Не
трудно было бы доказать, что ни одна из существующих на земном шаре
религий не отвергает и не исключает жизненного правила Сократа, а
некоторые религии даже подтверждают и углубляют его; можно было
бы показать, что и большинство арелигиозных концепций с этим прин¬
ципом вполне уживаются1. Однако это завело бы нас слишком далеко
и отвлекло бы нас от непосредственной цели нашего рассуждения.По существу, «познай самого себя» как жизненное правило основано на известном
философском оптимизме, на признании, что истинная природа человека (как и всего миро¬
здания) — добра, разумна и прекрасна и что все дурное в жизни (зло, безобразие, бессмыс¬
лица и страдание) есть плод уклонения от природы, недостаточного сознания человеком
своей истинной сущности. Поэтому сократовское правило безусловно неприемлемо только
для сторонников крайнего философского пессимизма. Например, последовательный буд¬
дист, признающий всякое существование в корне злым, бессмысленным, безобразным и свя¬
занным со страданием, а priori должен отвергнуть требование Сократа. Для такого буддист«
единственным выходом является самоубийство, но не физическое самоубийство, нецелесо¬
образное вследствие учения о переселении душ, а самоубийство духовное, ^ичтоженис
своей духовной индивидуальности (патагира), т.е. «нирвана», или «преодоление без остатка
рождения и смерти», по буддийской терминологии. Однако большинство буддистов далеко
не так последовательны и ограничиваются лишь теоретическим признанием некоторых ос¬
новных положений Будды. Практически они являются адептами морально безразличного
политеизма и как таковые могут принять сократовское правило до известного предела.116
Важно отметить, что результаты самопознания могут быть различ¬
им в зависимости не только от познающих себя индивидуальностей, но
и от степени и форм самого познания. Работа христианского подвиж¬
ника, состоящая в преодолении обольщения греха и в стремлении быть
таким, каким создал человека Бог, есть по существу самопознание, про¬
изводимое при водительстве Благодати и при непрестанной молитве.
Оно приводит подвижника не только к высокому нравственному совер¬
шенству, но и <к> мистическому прозрению в смысл бытия и мирозда-
иия. Самопознание Сократа, лишенное конкретного метафизического
содержания, привело к гармонии психологической личности, к мудро-11	и поведения, даже к известной прозорливости в житейских вопросах,
при полном, однако, агностицизме в вопросах метафизических. У одних
самопознание протекает при сильном преобладании логической ре¬
флексии, у других — при решающем участии иррациональной интуи¬
ции. Формы самопознания чрезвычайно разнообразны. Важно только,
чтобы в результате получалось ясное и более или менее полное пред¬
ставление о себе самом, ясное знание своей природы и удельного веса
каждого элемента, каждого проявления этой природы в их общей связи
между собой.Все до сих пор сказанное относится не только к индивидуальному,
но и к коллективному самопознанию. Если только рассматривать народ
как психологическое целое, как известную коллективную личность,
надо признать для него возможной и обязательной некоторую форму
самопознания. Самопознание логически связано с понятием личности;
где есть личность, там может и должно быть самопознание. И если в
сфере частной человеческой жизни самопознание является всеобъем¬
лющей целью, исчерпывающей собой все доступное отдельному чело-
иску счастие, всю достижимую им нравственность, духовную красоту и
мудрость, то таким же универсальным принципом является оно и для
коллективной личности народа. Особенность этой личности заключает¬
ся в том, что народ живет веками и в течение этих веков постоянно
изменяется, так что результаты народного самопознания одной эпохи
но являются уже действительными для эпохи последующей, хотя всегда
составляют известный базис, исходный пункт всякой новой самопозна-
иательной работы.«Познай самого себя» и «будь самим собой» — это два аспекта од¬
ного и того же положения. Внешним образом истинное самопознание
иыражается в гармонически самобытной жизни и деятельности данной
пичности. Для народа —это самобытная национальная культура. Народ
познал самого себя, если его духовная природа, его индивидуальный ха¬
рактер находят себе наиболее полное и яркое выражение в его самобыт¬
ной национальной культуре и эта культура вполне гармонична, т.е. от-
дсльные ее части не противоречат друг другу. Создание такой культуры117
и является истинной целью всякого народа, точно так же как целью от¬
дельного человека, принадлежащего к данному народу, является дости¬
жение такого образа жизни, в котором полно, ярко и гармонично воп¬
лощалась бы его самобытная духовная природа. Обе эти задачи, задача
народа и задача каждого отдельного индивидуума, входящего в состав
народа, теснейшим образом связаны друг с другом, взаимно дополняют
и обусловливают друг друга.Работая над своим собственным, индивидуальным самопознанием,
каждый человек познает себя, между прочим, и как представителя дан¬
ного народа. Душевная жизнь каждого человека заключает в себе всегда
известные элементы национальной психики, и духовный облик каждого
отдельного представителя данного народа непременно имеет в себе чер¬
ты национального характера в различных, смотря по индивидууму, со¬
единениях друг с другом и с чертами более частными (индивидуальны¬
ми, семейными, сословными). При самопознании все эти националь¬
ные черты в их общей связи с данным индивидуальным характером на¬
ходят себе утверждение и вместе с тем облагораживаются. И поскольку
данный человек, познавая самого себя, начинает «быть самим собой»,
он непременно становится и ярким представителем своего народа. Его
жизнь, будучи полным и гармоническим выражением его осознанной
самобытной индивидуальности, неизбежно воплощает в себе и нацио¬
нальные черты. Если этот человек занимается творческой культурной
работой, его творчество, нося на себе отпечаток его личности, неизбеж¬
но будет окрашено в тон национального характера, во всяком случае,
не будет противоречить этому характеру. Но даже если человек, о кото¬
ром идет речь, не будет участвовать в культурном творчестве активно, а
будет лишь пассивно усваивать результаты этого творчества или участ¬
вовать как исполнитель в известной области культурной жизни своего
народа, — даже и в этом случае факт полного и яркого воплощения н
его жизни и деятельности известных черт национального характера
(главным образом вкусов и предрасположений) непременно будет спо¬
собствовать подчеркиванию и усилению общего национального тона
быта данного народа. А быт есть то, что вдохновляет творца культурных
ценностей, что дает ему задачи и материал для творчества. Таким обра¬
зом, индивидуальное самопознание способствует самобытности нацио¬
нальной культуры, самобытности, которая, как мы указали, является
коррелятом национального самопознания.Но и обратно: самобытная национальная культура сама способст¬
вует индивидуальному самопознанию отдельных представителей данно¬
го народа. Она облегчает им понимание и познание тех черт их инди¬
видуальной психической природы, которые служат проявлениями об¬
щего национального характера. Ибо в истинной национальной культуре
все такие черты находят себе яркое и выпуклое воплощение, что позво¬118
ляет всякому индивидууму с большею легкостью находить их в самом
себе, познавать их (через культуру) в их истинном виде и давать им пра¬
вильную оценку в общей бытовой перспективе. Гармонически самобыт¬
ная национальная культура позволяет всякому члену данного нацио¬
нального целого быть и оставаться самим собой, пребывая в то же время
и постоянном общении со своими соплеменниками. При таких условиях
человек может принимать участие в культурной жизни своего народа
ннолне искренно, не кривя душой, не притворяясь перед другими или
перед самим собой тем, чем он на самом деле никогда не был и не будет.Как видно из всего этого, между индивидуальным и национальным
самопознанием существует теснейшая внутренняя связь и постоянное
ичаимодействие. Чем больше в данном народе существует людей, «по¬
гнавших самих себя» и «ставших самими собой», тем успешнее идет в
нем работа по национальному самопознанию и по созданию самобыт¬
ной национальной культуры, которая, в свою очередь, является залогом
успешности и интенсивности самопознания индивидуума. Только при
наличности такого взаимодействия между индивидуальным и нацио¬
нальным самопознанием возможна правильная эволюция националь¬
ной культуры. Иначе эта последняя может остановиться на известной
точке, тогда как национальный характер, слагающийся из отдельных
индивидуальных характеров, изменится. В этом случае весь смысл са¬
мобытной национальной культуры пропадет. Культура утратит живой
отклик в психике своих носителей, перестанет быть воплощением на¬
циональной души и обратится в традиционную ложь и лицемерие, спо¬
собные лишь затруднить, а не облегчить индивидуальное самопознание
и индивидуальную самобытность.Если признать, что высшим земным идеалом человека является
полное и совершенное самопознание, то придется признать, что только
та культура, которая может такому самопознанию способствовать, и
есть истинная. Для того, чтобы способствовать индивидуальному само¬
познанию, культура должна воплощать в себе те элементы психологии,
которые являются общими для всех или для большинства личностей,
причастных к данной культуре, т.е. совокупность элементов националь¬
ной психологии. При этом воплощать такие элементы культура должна
нрко, выпукло, ибо чем ярче они будут воплощены, тем легче каждому
индивидууму познать их через культуру в самом себе. Иначе
шпоря, только вполне самобытная национальная культура есть подлин¬
ная, только она отвечает этическим, эстетическим и даже утилитарным
требованиям, которые ставятся всякой культуре. Если человек только
Ю1 да может быть признан истинно мудрым, добродетельным, прекрас¬
ным и счастливым, когда он «познал самого себя» и «стал самим собой»,
го же самое применимо к народу. А «быть самим собой» в применении
к народу —значить «иметь самобытную национальную культуру». Если119
требовать от культуры, чтобы она давала «максимальное счастие боль¬
шинству людей», то дело от этого не меняется. Ведь истинное счастие
заключается не в комфорте, не в удовлетворении тех или иных частных
потребностей, а в равновесии, в гармонии всех элементов душевной
жизни (в том числе и «потребностей») между собой. Сама по себе ни¬
какая культура такого счастия дать человеку не может. Ибо счастие ле¬
жит не вне человека, а в нем самом, и единственный путь к его дости¬
жению есть самопознание. Культура может только помочь человеку
стать счастливым, облегчить ему работу по самопознанию. А сделать это
она может лишь в том случае, если будет такова, какою мы определили
ее выше: вполне и ярко самобытной.Итак, культура должна быть для каждого народа другая. В своей
национальной культуре каждый народ должен ярко выявить всю свою
индивидуальность, притом так, чтобы все элементы этой культуры гар¬
монировали друг с другом, будучи окрашены в один общий националь¬
ный тон: Отличия разных национальных культур друг от друга должны
быть тем сильнее, чем сильнее различия национальных психологий их
носителей, отдельных народов. У народов, близких друг к другу по сво¬
ему национальному характеру, и культуры будут сходные. Но общече¬
ловеческая культура, одинаковая для всех народов, невозможна. При
пестром многообразии национальных характеров и психических типов
такая «общечеловеческая культура» свелась бы либо к удовлетворению
чисто материальных потребностей при полном игнорировании потреб¬
ностей духовных, либо навязала бы всем народам фор^ы жизни, выте¬
кающие из национального характера какой-нибудь одной этнографиче¬
ской особы. И в том и в другом случае эта «общечеловеческая» культура
не отвечала бы требованиям, поставленным всякой подлинной культу¬
ре. Истинного счастия она никому не дала бы.Таким образом, стремление к общечеловеческой культуре должно
быть отвергнуто. Наоборот, стремление каждого народа создать свою
особую национальную культуру находит себе полное моральное оправ¬
дание. Всякий культурный космополитизм или интернационализм за¬
служивает решительного осуждения. Однако отнюдь не всякий нацио¬
нализм логически и морально оправдан. Есть разные виды национализ¬
ма, из которых они ложны, другие — истинны, и только истинный на¬
ционализм является безусловным положительным принципом поведе¬
ния народа.Из предыдущего явствует, что истинным, морально и логически
оправданным может быть признан только такой национализм, который
исходит из самобытной национальной культуры или направлен к такой
культуре. Мысль об этой культуре должна руководить всеми действиями
истинного националиста. Ее он отстаивает, за нее он борется. Все, что120
может способствовать самобытной национальной культуре, он должен
иодцерживать, все, что может ей помешать, он должен устранять.Однако если с подобным мерилом мы подойдем к существующим
формам национализма, то легко убедимся, что в большинстве случаев
национализм бывает не истинным, а ложным.Чаще всего приходится наблюдать таких националистов, для кото¬
рых самобытность национальной культуры их народа совершенно не-
иажна. Они стремятся лишь к тому, чтобы их народ во что бы то ни
стало получил государственную самостоятельность, чтобы он был при-
шан «большими» народами, «великими» державами как полноправный
член «семьи государственных народов» и в своем беге во всем походил
именно на эти «большие народы». Этот тип встречается у разных наро¬
дов, но особенно часто появляется у народов «малых», притом нерома-
ио-германских, у которых он принимает особенно уродливые, почти ка¬
рикатурные формы. В таком национализме самопознание никакой роли
не играет, ибо его сторонники вовсе не желают быть «самими собой»,
ii, наоборот, хотят именно быть «как другие», «как большие», «как гос¬
пода», не будучи по существу подчас ни большими, ни господами. Когда
исторические условия складываются так, что данный народ подпадает
под власть или экономическое господство другого народа, совершенно
чуждого ему по духу, и не может создать самобытной национальной
культуры без того, чтобы освободиться от политического и экономиче¬
ского засилия иноплеменников, стремление к эмансипации, к государ-
гтпенной самостоятельности является вполне основательным, логиче¬
ски и морально оправданным. Однако следует всегда помнить, что такое■	гремление правомерно именно лишь в том случае, когда оно появля¬
ется во имя самобытной национальной культуры, ибо государственная
самостоятельность как самоцель —бессмысленна. А между тем у наци¬
оналистов, о которых идет речь, государственная самостоятельность и
ионикодержавность обращаются именно в самоцель. Мало того, ради
пой самоцели приносится в жертву самобытная национальная культу¬
ра Ибо националисты рассматриваемого типа, для того чтобы их народ
ныл вполне похож на «настоящих европейцев», стараются навязать это¬
му пароду не только часто совершенно чуждые ему по духу формы ро-
мипо-германского государства, права и хозяйственной жизни, но и ро-
мппо-германские идеологии, искусство и материальный быт. Европеи-
ШНИИ, стремление к точному воспроизведению во всех областях жизни
оЫцегермано-романского шаблона, в конце концов приводит к полнойvi	рте всякой национальной самобытности, и у народа, руководимого
ткими националистами, очень скоро остается самобытным только пре-■	мпиу гый «родной язык». Да и этот последний, став «государственным»
и пиком и приспосабливаясь к новым, чужим понятиям и формам быта,
| иш.но искажается, впитывает в себя громадное количество романогер-121
манизмов и неуклюжих неологизмов. В конце концов официальные «го¬
сударственные» языки многих «малых» государств, вступивших на такой
путь национализма, оказываются почти непонятными для подлинных
народных масс, не успевших еще денационализироваться и обезличить¬
ся до степени «демократии вообще».Ясно, что такой вид национализма, не стремящийся к националь¬
ной самобытности, к тому, чтобы народ стал самим собой, а лишь к
сходству с существующими «великими державами», отнюдь не может
быть признан истинным. В основе его лежит не самопознание, а мелкое
тщеславие, являющееся антиподом истинного самопознания. Термин
«национальное самоопределение», которым любят оперировать пред¬
ставители этого вида национализма, особенно когда они принадлежат
к одному из «малых народов», способен лишь ввести в заблужение. На
самом деле ничего «национального» и никакого «самоопределения» и
этом настроении умов нет, и потому совсем неудивительно, что «само-
стийничество» так часто соединяется с социализмом, всегда заключаю¬
щим в себе элементы космополитизма, интернационализма.Другой вид ложного национализма проявляется в воинствующем
шовинизме. Здесь дело сводится к стремлению распространить язык и
культуру своего народа на возможно большее число иноплеменников,
искоренив в этих последних всякую национальную самобытность. Лож¬
ность этого вида национализма ясна без особых объяснений. Ведь са¬
мобытность данной национальной культуры ценна лишь постольку, по¬
скольку она гармонирует с психическим обликом ее создателей и носи¬
телей. Как только культура переносится на народ с чужим психическим
укладом, весь смысл ее самобытности пропадает и сама оценка культуры
меняется. В игнорировании этой соотносительности всякой данной
формы культуры с определенным этническим субъектам ее заключается
основное заблуждение агрессивного шовинизма. Этот шовинизм, осно¬
ванный на тщеславии и на отрицании равноценности народов и куль¬
тур, словом — на эгоцентрическом самовозвеличении, немыслим при
подлинном национальном самопознании и потому тоже является про¬
тивоположностью истинного национализма.Особой формой ложного национализма следует признать и тот вид
культурного консерйатизма, который искусственно отождествляет на¬
циональную самобытность с какими-нибудь уже созданными в про¬
шлом культурными ценностями или формами быта и не допускает из¬
менение их даже тогда, когда они явно перестали удовлетворительно
воплощать в себе национальную психику. В этом случае, совершенно
как и при агрессивном шовинизме, игнорируется живая связь культуры
с психикой ее носителей в каждый данный момент и культуре придается
абсолютное значение, независимое от ее отношения к народу: «не куль¬
тура для народа, а народ для культуры». Этим опять упраздняется мо-122
рольный и логический смысл самобытности как коррелята непрерыв¬
ного и непрестанного национального самопознания.Нетрудно видеть, что все рассмотренные виды ложного национа¬
лизма приводят к практическим последствиям, гибельным для нацио¬
нальной культуры: первый вид приводит к национальному обезличе¬
нию, к денационализации культуры; второй — к утрате чистоты расы
носителей данной культуры, третий — к застою, предвестнику смерти.Само собой разумеется, что отдельные рассмотренные нами виды
ножного национализма способны соединяться друг с другом в разные
смешанные типы. Все они имеют между собой ту общую черту, что
принципиально не базируются на национальном самопознании в вы-
шсопределенном смысле этого слова. Но даже и те разновидности на¬
ционализма, которые якобы исходят из национального самопознания и
на нем хотят обосновать самобытную национальную культуру, не всегда
бывают истинны. Дело в том, что весьма часто самое самопознание по¬
нимается слишком узко и производится неправильно. Часто истинному
самопознанию мешает какой-нибудь ярлык, который данный народ по¬
чему-либо прилепил к себе и от которого почему-либо не хочет отка-
щться. Так, например, направление культурной работы румын в значи¬
тельной степени обусловливается тем, что они считают себя «роман¬
ским народом» на том основании, что среди элементов, из которых со¬
салась румынская национальность, в очень отдаленные времена был и
небольшой отряд римских солдат. Точно так же и современный грече¬
ский национализм, будучи по существу смешанным видом ложного на¬
ционализма, усугубляет свою ложность еще и односторонним взглядом
греков на свое собственное происхождение: будучи на самом деле
смесью нескольких этнических элементов, проделавших совместно с
другими «балканскими» народами целый ряд общих этапов культурной
жолюции, они сами себя считают исключительно потомками древних
|реков. Такие аберрации зависят исключительно от того, что само-
но знание во всех этих случаях производится не органически, что оно
инляется не источником данного национализма, а лишь попыткой ис-
горического обоснования самостийнических и шовинистических тен¬
денций этого национализма.Наблюдение над различными видами ложного национализмаI	оптрастически подчеркивает то, чем должен быть национализм истин¬
ный. Вытекая из национального самопознания, он весь основан на при-
шании необходимости самобытной национальной культуры, ставит эту
культуру как высшую и единственную свою задачу, расценивая всякое
пиление в области внутренней и внешней политики, всякий историче-
| кий момент жизни данного народа именно с точки зрения этой главной
шдачи. Самопознание придает ему характер известного самодовления,
препятствуя ему насильно навязывать данную самобытную националь-123
ную культуру другим народам или раболепно подражать другому народу,
чуждому по духу, но почему-либо пользующемуся престижем в опреде¬
ленной антропогеографической зоне. В своих отношениях к другим на¬
родам истинный националист лишен всякого национального тщесла¬
вия или честолюбия. Строя свое миросозерцание на самодовлеющем са¬
мопознании, он всегда будет принципиально миролюбив и терпим по
отношению ко всякой чужой самобытности. Он будет чужд и искусст¬
венного национального обособления. Постигнув с большой ясностью и
полнотой самобытную психику своего народа, он с особенной чутко¬
стью будет улавливать и во всяком другом народе все черты, похожие
на его собственные. И если другой народ сумел дать одной из этих черт
удачное воплощение в виде той или иной культурной ценности, то ис¬
тинный националист не задумается заимствовать эту ценность, приспо¬
собив ее к общему инвентарю своей самобытной культуры. Два близкие
ч^по своим национальным характерам народа, живущие в общении друг
с другом и оба руководимые истинными националистами, непременно
будут иметь культуры, весьма сходные друг с другом, именно благодаря
такому свободному обмену приемлемыми для обеих сторон культурны¬
ми ценностями. Но это культурное единство все же принципиально от¬
личается от того искусственного единства, которое является результа¬
том поработительских стремлений одного из сожительствующих друг с
другом народов.Если мы в свете всех этих общих рассуждений станем рассматри¬
вать те виды русского национализма, которые существовали до сих
пор, то будем принуждены признать, что истинного национализма в по¬
слепетровской России еще не было. Большинство образованных рус¬
ских совершенно не желали быть «самими собой», а хотели быть «на¬
стоящими европейцами», и за то, что Россия, несмотря на все свое же¬
лание, все-таки никак не могла стать настоящим европейским государ¬
ством, многие из нас презирали свою «отсталую» родину. Поэтому боль¬
шинство русской интеллигенции до самого недавнего времени сторо¬
нилось всякого национализма. Другие именовали себя националистами,
но на самом деле понимали под национализмом только стремление к
великодержавности, к внешней военной и экономической мощи, к бле¬
стящему международному положению России и для этих целей считали
необходимым наибольшее приближение русской культуры к западноев¬
ропейскому образцу. На том же раболепном отношении к западным об¬
разцам было основано у некоторых русских «националистов» требова¬
ние «русификации», сводившейся к поощрению перехода в правосла¬
вие, к принудительному введению русского языка и к замене инопле¬
менных географических названий более или менее неуклюжими русски¬
ми: все это делалось лишь потому, что так-де поступают немцы, «а не¬
мцы — народ культурный». Иногда такое стремление быть национали-124
<	юм потому, что и немцы — националисты, принимало более глубоко
и с истематично продуманные формы. Так как немцы свое национали-
| I мческое высокомерие обосновывают заслугами германской расы в со-
шлнии культуры, наши националисты тоже старались говорить о какой-
!(> самобытной русской культуре XX века, раздувая до полукосмических
р;пмеров значение всякого хоть сколько-нибудь уклоняющегося от за¬
падноевропейского шаблона создания русского или хотя бы русскопод-
цпиного творца и объявляя это творение «ценным вкладом русского ге¬
ния в сокровищницу мировой цивилизации». Для вящей параллели, в
pendant1 к пангерманизму создан был и «панславизм», и России припи-
( ыналась миссия объединить все «идущие по пути мирового прогресса»
(гиречь променивающие свою самобытность на романо-германский
шаблон) славянские народы, для того чтобы славянство (как понятие
шшгвистическое) могло занять «подобающее» или даже «первенствую¬
щее» место в «семье цивилизованных народов». Это направление запад-
ш(чествующего славянофильства за последнее время перед революцией
и России сделалось модным даже в таких кругах, где прежде слово «на¬
ционализм» считалось неприличным.Однако и более старое славянофильство никак нельзя считать чи-
| I ой формой истинного национализма. В нем нетрудно заметить все три
иида ложного национализма, о которых мы говорили выше, причем сна-4,1	на преобладал вид третий, позднее — первый и второй. Замечалась
нгегда и тенденция построить русский национализм по образцу и по¬
добию романо-германского. Благодаря всем этим свойствам, старое сла-
пнпофильство и должно было неизбежно выродиться, несмотря на то
что отправной точкой его было ощущение самобытности и начало на¬
ционального самопознания. Эти элементы, очевидно, были недостаточ¬
но ясно сознаны и оформлены.Таким образом, истинный национализм, всецело основанный на
| пмоиознании и требующий во имя самопознания перестройки русской
культуры в духе самобытности, до сих пор был в России уделом лишь
единичных личностей. Как общественное течение он еще не существо-11,111. В будущем его предстоит создать. И для того-то и нужен тот полный
переворот в сознании русской интеллигенции, о котором мы говорилиII	начале этой статьи.1	Здесь: соответствие {фр.). — Прим. ред.
ВЕРХИ И НИЗЫ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ
(Этническая основа русской культуры)Всякая дифференцированная культура неизбежно заключает и
себе две обязательные части, которые образно можно назвать «вер¬
хом» и «низом» здания данной культуры. Под низом мы разумеем тот
запас культурных ценностей, которым удовлетворяют свои потребно¬
сти наиболее широкие слои национального целого, т<ак> наз<ывае-
мые> «народные массы». Поскольку эти ценности создаются в самой
среде народных масс, они сравнительно элементарны и не носят на
себе резкого отпечатка индивидуального творчества. Когда же некото¬
рые из них проникают в низы «из верхов», они в силу самой этой
миграции неизбежно слегка обезличиваются и упрощаются, приспо¬
собляясь к общему контексту других ценностей исключительно «ниж¬
него» происхождения. Несколько иной характер носят «верхи» куль¬
турного здания. Культурные ценности нижних слоев способны удов¬
летворить далеко не всякого представителя данного народа. Многие,
не удовлетворяясь формой той или иной общепринятой ценности,
стараются усовершенствовать ее, приспособив к своим личным вку¬
сам. Может статься,, что в таком измененном виде эта ценность ока¬
жется почему-либо недоступной для широких слоев населения, но
придется по вкусу тем частям национального целого, которые в ка-
ком-либо отношении занимают в этом целом господствующее поло¬
жение. В таком случае эта ценность попадает в запас «верхов» культу¬
ры. Таким образом, ценности «верхнего запаса» создаются либо сами¬
ми господствующими частями национального целого, либо для этих
частей и отвечают всегда более утонченным потребностям, более тре¬
бовательным вкусам. Вследствие этого они всегда сравнительно слож¬
нее и менее элементарны, чем ценности нижнего запаса. Поскольку,
с одной стороны, отправной точкой для создания той или иной цен¬
ности верхнего запаса может явиться какая-нибудь ценность запаса
нижнего, а с другой стороны, сами народные массы постоянно вводят
в свой бытовой обиход ценности, заимствованные в упрощенном виде
из верхнего запаса, — можно сказать, что в нормальной культуре
между верхом и низом всегда существует известный обмен и взаимо¬
действие. Обмен этот увеличивается еще и тем, что сама господствую¬
щая часть национального целого не есть величина неизменная и по¬
стоянная. Она является «господствующей», лишь пока обладает «пре-
i гижем», т.е. способностью вызывать к себе подражание, как в пря¬
мом смысле, так и в смысле «симпатического подражания» — почте¬
нии и повиновения. Но с течением времени «престиж» может утра¬
титься и перейти к какой-нибудь другой социальной группе, прежде
принадлежавшей скорее к низам, и тогда эта новая аристократия вы¬
несет с собой на верхи культурного здания многие ценности из ниж¬
него запаса.Помимо этого внутреннего культурного взаимодействия верхов и
низов, каждая из этих частей данного культурного целого питается и
шшствованиями извне, из культур иноземных. При этом может слу¬
читься, что тот иноземный источник, из которого черпают культурные
ценности данные верхи, не совпадает с тем иноземным источником,
который питает соответствующие низы. Если заимствованные ценно-
п'и не противоречат общему психическому облику данного нацио-
шшьного целого и при усвоении органически перерабатываются, то в
силу естественного внутреннего взаимодействия между культурными
мерхами и низами снова устанавливается известная равнодействую¬
щий. Но такой равнодействующей может и не установиться, в каковом
ецучае между верхами и низами образуется культурный разрыв и на¬
циональное единство нарушается. Это всегда свидетельствует о том,
•I m источник иноземного влияния слишком чужд данной националь¬
ной психике.Размышляя над русской культурой, мы должны прежде всего от-
шгп. себе точный отчет в этнографическом характере ее низов и вер-
10» и ясно представить себе связь ее частей с другими иноплеменны¬
ми культурами.Основным элементом, образовавшим русскую национальность,
Лпусловно, был элемент славянский. О древнейшем облике наших
( мининских предков мы можем составить себе некоторое представле¬
ние лишь по данным языка. Как известно, «общеславянский прая-H.IK», к которому восходят все славянские языки, есть один из потом¬
ит «общеевропейского праязыка», восстанавливаемого наукой при
иомощи сравнительного изучения всех его потомков. Теперь уже дав¬
но оставлен взгляд на этот индоевропейский праязык как на нечто
мполне однородное. Все лингвисты согласны с тем, что в праязыке
v*e существовали различия между диалектами, причем с течением
мремсни эти различия, все усиливаясь, привели к окончательному
распадению праязыка и превратили отдельные его диалекты в само-
' ти гельные языки. Говорить, что общеславянский праязык есть пото¬
мок индоевропейского праязыка, значит утверждать, что в этом по-
| медпем существовал особый «праславянский» диалект, превра-
ППШ1ИЙСЯ с течением времени в особый самостоятельный язык.
Особенности этого праславянского диалекта, отличавшие или сбли¬127
жавшие его с другими диалектами индоевропейского праязыка, могут
быть восстановлены наукой; это и есть то самое древнее, что мы мо¬
жем знать о предках славян. Все, что мы знаем о диалектах индоевро¬
пейского праязыка, позволяет нам утверждать, что праславянский ди¬
алект вместе с наиболее к нему близким «прибалтийским»1 занимал
некоторое серединное положение. На юге к нему примыкали диалек¬
ты прииллирийские и прафракийские, очень мало нам известные. На
востоке праславянский диалект соприкасался с очень однородной
группой праиндоиранских диалектов, объединенных целым рядом де¬
талей произношения, грамматики и словаря. Наконец, на западе сла¬
вяне граничили с группой западноиндоевропейских диалектов (пра¬
германским, праиталийским2 и пракельтским), которые представляли
из себя гораздо менее однородное целое, чем диалекты праиндоиран-
ские, но все же были объединены друг с другом целым рядом общих
черт произношения, грамматики и словаря.Благодаря своему серединному положению праславянские диа¬
лекты в одних своих особенностях сходились с праиндоиранскими, и
других — с западноиндоевропейскими, иногда играя роль посредни¬
ков между этими двумя группами индоевропейских говоров. В отно¬
шении произношения праславянские диалекты объединились с пра¬
индоиранскими некоторыми общими изменениями согласных, а с за¬
падноиндоевропейскими, м<ожет> б<ыть>, только известными оттен¬
ками произношения некоторых гласных. А т<ак> к<ак> согласные п
общем больше поражают слух, нежели гласные, то надо думать, что
общее внешнее впечатление от индоевропейской речи в праславян-
ском произношении скорее напоминало восточный (праиндоиран-
ский) выговор, чем выговор западный. В отношении грамматики осо¬
бой близости праславянского диалекта с праиндоиранским, по-види¬
мому, не наблюдалось. Но и с западноевропейской группой прасла¬
вянские диалекты связывались скорее общими утратами некоторых
старых грамматических категорий или смешением первоначально раз¬
личных форм, чем созданием 'цовых форм. В общем, в отношении
грамматики праславянские диалекты вместе с наиболее к ним близки¬
ми прибалтийскими представляют из себя совершенно особый, свое¬
образный тип.Для определения отношения между соседними языками или диа
лектами громадное значение имеет изучение словарей. К сожалению,1	«Балтийскими» языками называют близкородственные между собой языки: литовский,
латышский и древнепрусский (вымерший в XVII в.).2	Под «италийскими» языками разумеют, кроме языка латинского, еще несколько других
языков Апеннинского полуострова, близких к латинскому: главнейшие из них — умбрски!!
и оскский.128
для наиболее древних эпох мы лишены объективной возможности от¬
личать слова заимствованные от слов исконно родственных. Все же
иногда заимствование менее вероятно, чем исконное родство. Про¬
сматривая список слов и корней, общих у славян с индоиранцами и
неизвестных другим индоевропейским языкам (кроме, отчасти, бал¬
тийских), мы находим здесь такие предлоги, как слав, къ, ради, безъ,
сь (в качестве предлога-приставки), местоимения овъ, онъ, вьсъ (весь),
союз а, особая отрицательная частица ни (ср. особенно ничьто — аве-
стийск. naecit), наречие явть, частица бо, которые, разумеется, принад-
пожат к запасу исконно родственных, а не заимствованных слов. Ни с
одним из других индоевропейских диалектов праславянские и прибал¬
тийские говоры не представляют такого детального сходства в области
тапаса подобных несамостоятельных словечек, столь характерных и
важных для каждого языка. Это позволяет предполагать особенно тес¬
ную связь между праславянскими и праиндоиранскими диалектами.<	реди прочих общих этим двум диалектическим группам элементов
словаря много таких слов, которые по своему значению легко могли
ныть заимствованы одним диалектом у другого. Эти слова глубоко ха¬
рактеры. Целый ряд из них относится к терминологии религиозной. В
качестве таких обычно приводят (вслед за французским ученым
Д. Meillet [Мейе]) слав, богъ, святъ (где я по-русски из «малого юса»),■	юво, которые сопоставляются с древнеиранскими baga, spenta, sravah.
Чпмечательно, что здесь имеется совпадение именно славянского и
иранского (без участия индийского; балтийские языки из этих трех
снов знают лишь второе). Здесь уместно вспомнить, что индоевропей¬
ское слово deiwos, имеющее во всех других языках значение ‘бог’ (лат.
ihm, древнеинд. devas, древнеисландск. tyr, мн.ч. tiwar и т.д.), в сла-
пннских и иранских языках обозначает злое мифологическое сущест-
ио: авестийск. daevo, новоперс. dev (ср. Asmodev), древнерусск. дивъ (в
»< 'лове о полку Игореве»), южнослав. дива ‘ведьма’, самодива, далее
ihmuü, дивъ ‘дикий, варварский’. Для иранцев это изменение значения
|||Тычно объясняется реформой Заратуштры (Зороастра), который,
мритнав единственным истинным богом Ахуру Мазду (Ормазда), всех
прочих богов объявил демонами, так что самый термин daevo получил
ишчение ‘демон’, а ‘бог’ стал обозначаться другими словами (в том
числе и baga). Надо думать, что предки славян так или иначе прини-
мипи участие в той эволюции религиозных понятий, которая у их во-•	Iочных соседей, праиранцев, в конце концов привела к реформе За-
I'муштры. При таких условиях весьма вероятным становится предпо-
IIII сиие A.Meillet о тождестве славянского глагола втрити с авестий-
11 им varavaiti, означающим тоже ‘верить’, но имеющим пер-
ишшчально значение ‘выбирать’, т<ак> к<ак> по учению Заратуштры
in шнно верующий есть тот, который сделал правильный «выбор»129
между добрым богом (Ормаздом) и злым (Ариманом). При таком
сходстве религиозной терминологии праславянского и праиндоиран-
ского диалекта особое освещение получают и некоторые другие спе¬
циальные совпадения словарей обоих диалектов. Так, оказывается,
что славянское зоветъ, зъвати имеет параллель, кроме балтийских
языков, еще только в индоиранском, где соответствующий глагол осо¬
бенно употребителен в техническом значении ‘призвать бога’. Слав.
съдравъ находит более или менее точную параллель лишь в древнепер¬
сидском: вспомним, что «о здравии» чаще всего молятся. Слав, бояти
ся, кроме литовского языка, встречается еще только в древнеиндий¬
ском: в общем контексте религиозной терминологии и это слово ук¬
ладывается без труда. Интересные соображения возникают при раз¬
мышлении над тем фактом, что славянский шуй ‘левый’ находит па¬
раллель лишь в индоиранских языках: суеверное отношение к левой
стороне достаточно известно, точно так же, как обычай обозначать
«страшное» понятие особыми словами (т<ак> наз<ываемые> «словар¬
ные табу»). В общем, можно сказать, что среди специальных совпаде¬
ний праславянского словаря с праиндоиранским термины, так или
иначе связанные с религиозными переживаниями, представляют
очень значительный процент.Совершенно иной характер носят специальные совпадения пра¬
славянского языка с западноиндоевропейским. Таких совпадений,
м<ожет> б<ыть>, и больше, чем с праиндоиранским, но среди них
прежде всего нет тех интимных словечек, вроде союзов, предлогов и
проч., которые играют такую видную роль в жизни повседневного
языка. Решительно преобладают слова с техническим значением, име¬
ющие отношение к хозяйственной жизни: из существительных —
стьмя, зрьно, брашьно, лтьха ‘гряда’, яблъко, прася ‘поросенок’, бобъ, се-
кыра, шило, трудъ; из глаголов — стяти, ковати, плести, сгьщи ‘сечь,
высекать, отсекать’ — имеют точные параллели кроме балтийских
языков лишь в языках кельтских, италийских и германских. Прилага¬
тельное добръ (нем. tapfer, лат. faber из европ. dhabros) первоначально
было лишено этического смысла и обозначало чисто техническую «до¬
бродетель» — ловкость, приспособленность к известной работе. Ста¬
рым социальным бытом веет от слов гость (нем. Gast, лат. hostis),
мтъна, длъгъ ‘долг’, известных лишь славянам, италийцам и германцам,
м<ожет> б<ыть>, и от слова дтьль ‘делить, удел, надел’, имеющего
точную параллель лишь на германской почве (нем. Teil). Остальные
слова, встречающиеся лишь у славян и западных индоевропейцев, ме¬
нее характеры, т<ак> к<ак> обозначают предметы внешней природы,
причем их общность объясняется общими географическими условия¬
ми (море, мъхь ‘мох’, дроздъ, оса, срьшень ‘шершень’, елъха ‘ольха’, ива,
сгьверь), либо части тела (лядвея, брада); обе эти категории представле-130
мы и в запасе славяно-индоиранских совпадений (слав, гора — аве-
стийск. gairi, дневнеинд. girr, слав, грива, уста, власъ — древнеинд.
griva ‘шея’, oshtha ‘рот’, авестийск. varesa ‘волос’).Весьма вероятно, что праславянские диалекты, кроме связей с во¬
стоком и западом, имели и специальные связи с югом, с диалектами
ирафракийским, праиллирийским, во всяком случае, с тем диалектом,
из которого позднее развился албанский язык. К сожалению, албанский
и зык, в том виде, как он дошел до нас, представляется языком сильно
смешанным: в его словаре элементы иноземные (романские, греческие,
турецкие и новославянские) решительно преобладают над туземными,
которых осталось совсем мало. Языки древних фракийцев и иллирийцев
нам почти совсем неизвестны. Т<аким> о<бразом>, о характере связи
праславянских диалектов с их южными соседями мы ничего определен¬
ного не знаем.К концу индоевропейской эпохи, т.е. к тому моменту, когда
праславянский диалект обособился в самостоятельный язык, славянам
предстояло произвести выбор между направлениями связи с востоком,
югом и западом. Мы видели, что «душой» славяне тянули к индои-
ринцам, «телом», в силу географических и материально-бытовых усло-
пий, — к западным индоевропейцам. Первое время после окончатель¬
ного обособления общеславянского праязыка от прочих ветвей индо-
снропейской семьи предки славян довольно долго продолжали испы-
1ЫВать сильное влияние западных индоевропейцев, окончательно уже
ри ^делившихся на три лингвистические особи: германцев, кельтов и
италийцев (позднее романцев). Древнейшие германские и романские
шементы, вошедшие к общеславянский праязык, по тем категориям
пшчения, <к> которым они относятся, ничем не отличаются от тех
лексических элементов, которые и раньше были общими у праславян-
| mix диалектов с празападноиндоевропейскими. Это главным образом
предметы хозяйственные, термины, относящиеся к торговле и госу¬
дарственному быту, наконец, названия оружия. Позднее к этим сло-
иим присоединяются и термины христианской религии, приходящие к
чииянам первоначально довольно кружным путем — от греков и
римлян через германцев (црькы, пость) или через романцев (крижъ,
сть, коумъ), еще позднее — прямо от греков.11аконец, по окончании этой эпохи общеславянского единства сла-
инне разделяются на более мелкие группы —западную, южную и вос¬
петую, каждая из которых воплощает как бы особую «ориентацию».Культурная физиономия славянства, т<аким> о<бразом>, была
предрешена с самого начала, еще тогда, когда предки славян являлись■	иIиi> частью общей массы индоевропейцев и говорили еще на диалекте
псицеиндоевропейского праязыка. Уже тогда серединное положение
них племен вызвало в них тенденции к связи то с востоком, то с запа¬131
дом, то с югом. Позднее эти тенденций дифференцировались в связи с
дифференциацией самого славянства, и в результате каждая из ветвей
славянства сохранила за собой одну из этих тенденций.Западные славяне примкнули к романо-германскому миру. Правда,
этот мир не смотрел на них как на вполне полноправных членов своего
семейства. Западные славяне подвергались онемеченью и истреблению.
Когда-то эти славяне занимали всю восточную половину современной
Германии вплоть до Эльбы и до Фульды (в Гессене); теперь же от всей
этой массы западных славян остались только Польша, Чехия и неболь¬
шой островок лужичан, окруженный немцами. И все же, несмотря на
такое незавидное положение западных славян в романо-германском
мире и на то, что вполне своими их не считали, они довольно органи¬
чески усвоили романо-германскую культуру и по мере сил участвовали
в ее развитии. Умственному перевороту, ознаменовавшему собой начало
т<ак> наз<ываемой> «новой истории» романо-германского мира, в зна¬
чительной мере способствовала деятельность двух западных славян —
чеха Яна Гуса и поляка Николая Коперника.Южные славяне вошли в сферу влияния Византии и вместе с
другими племенами Балканского полуострова участвовали в создании
особой «балканской культуры», эллинистической в своих верхах, а в
низах не поддающейся более детальному этнологическому определе¬
нию, ввиду того, что роль отдельных этнических элементов, ее создав¬
ших, до сих пор еще недостаточно изучена. Усвоение духа византий¬
ской культуры и здесь шло органически, по крайней мере до начала
шовинистических происков греческих «фанариотов» (уже в эпоху ту¬
рецкого владычества), стремившихся заменить это органическое усво¬
ение и свободное сотрудничество механическим подчинением.У восточных славян культурные ориентации носили гораздо ме¬
нее определенный характер. Не соприкасаясь непосредственно ни с
одним из очагов индоевропейской культуры1, они могли свободно вы¬
бирать между романо-германским «Западом» и Византией, знакомясь
с тем и другим главным образом через славянское посредство. Выбор
был сделан в пользу Византии и дал первоначально очень хорошие
результаты. На русской почве византийская культура развивалась и
украшалась. Все получаемое из Византии усваивалось органически и
служило образцом для творчества, приспособлявшего все эти элемен¬
ты к требованиям национальной психики. Это относится особенно к
области духовной культуры, к искусству и религиозной жизни. Наобо-Северноиранские (скифо-сарматские) племена, обитавшие некогда в Южной России,
довольно рано перестали существовать, отчасти ассимилировавшись с восточными славяна¬
ми, отчасти вытесненные или поглощенные тюркскими кочевниками. Последним остатком*,
этих скифо-сарматских племен являются современные осетины.132
рог, все получаемое с «Запада» — органически не усваивалось, не
вдохновляло национального творчества. Западные товары привози-
иись, покупались, но не воспроизводились. Мастера выписывались,
но не с тем, чтобы учить русских людей, а с тем, чтобы выполнять
•аказы. Иногда переводились книги, но <они> не порождали соответ¬
ствующего роста национальной литературы. Мы имеем в виду, разу¬
меется, лишь общие штрихи, а не детали. Исключений из общего пра-
иила было, конечно, очень много, но в общем все византийское не¬
сомненно усваивалось в России легче и органичнее, чем все западное.
Напрасно было бы объяснять все это одним лишь суеверным мизоне-
1ПМОМ. В самом этом «суеверии» было инстинктивное ощущение ре-
мульсии к романо-германскому духу, сознание своей неспособностиI	морить в этом духе. И в этом отношении восточные славяне являлись
мерными потомками своих доисторических предков — тех носителей
праславянского диалекта индоевропейского праязыка, которые, как
показывает изучение словаря, не чувствовали духовной близости к за¬
падным индоевропейцам и в духовном отношении ориентировались
па Восток. У западных славян эта психическая особенность была по-
ииилена благодаря долгому непосредственному общению с германца¬
ми, у восточных же она усугубилась отчасти, м<ожет> б<ыть>, благо¬
даря антропологическому смешению с угрофиннами и тюрками.Такое положение дела, однако, резко изменилось благодаря ре¬
форме Петра Великого. С момента этой реформы русские должны
нм пи проникнуться романо-германским духом и творить в этом духе.II	| предыдущего явствует, что к спешному выполнению этой задачи
русские были органически неспособны. И действительно, если Россия
по Петра Великого по своей культуре могла считаться чуть ли не са¬
мой даровитой и плодовитой продолжательницей Византии, то после
Негра Великого, вступив на путь романо-германской «ориентации»,
пиа оказалась в хвосте европейской культуры, на задворках цивилиза¬
ции Некоторые основные движущие факторы европейской духовной
| уш.туры (напр<имер>, европейское правосознание) русскими верха¬
ми усваивались плохо, народом совсем не усваивались. Отсутствие не¬
спорых первостепенно важных для романогерманцев психологиче-| их способностей давало себя чувствовать на каждом шагу. И пото¬
ну то число настоящих вкладов русского гения в «сокровищницу ев¬
ропейской цивилизации» осталось ничтожным по сравнению с массой
иностранных культурных ценностей, непрерывно механически переса-
' миаемых на русскую почву. Попытки органической переработки ро-
м и m германских культурных ценностей и выявления самобытного
штииидуального творчества в рамках определенной европейской фор-
и.1 и России делались •неоднократно, особенно в области духовной•	уш.туры. Однако только исключительно гениальным личностям уда-133
вал ось создавать в этих рамках ценности, приемлемые не для одной
России, а и для «Запада», и явный, подавляющий перевес был всегда
на стороне простого, почти механического перенимания и подража¬
ния. Следует заметить, что, когда какой-нибудь русский талант или
гений пытался, оставаясь в рамках европейской культуры, дать что-
нибудь национально-самобытное, он большею частью вводил в свое
tB0p4ecTB0 чуждый романо-германскому миру византийский, «рус¬
ский» или «восточный» (особенно в музыке) элемент. Благодаря этому
настоящий романогерманец приемлет русское творчество как экзоти¬
ку, которой можно любоваться издали, не сливаясь с ней и не пере¬
живая ее. Вместе с тем, с точки зрения подлинной самобытности, та¬
кая смешанная ценность тоже не вполне приемлема, и чуткий рус¬
ский человек всегда ощущает в ней некоторую фальшь. Фальшь
эта — отчасти от неправильного понимания русской стихии («дю-
рюсс»), отчасти от несоответствия между формой и содержанием.В конце концов, несмотря на все усилия русской интеллигенции (в
широком смысле этого слова), две пропасти, вырытые Петром Великим,
одна — между «допетровской» Русью и «послепетровской» Россией,
другая — между народом и образованными »классами, остаются неза¬
полненными и зияют и по настоящее время. Даже чуткая душа великих
художников неспособна была перекинуть мост через эти пропасти, и
музыка Римского-Корсакова все-таки принципиально отличается от
подлинной русской песни, точно так же, как живопись Васнецова и Не¬
стерова — от подлинной русской иконы.Так обстоит дело с верхним этажом здания русской культуры.
Русские культурные верхи всегда жили культурными традициями, ре-
цепированными сначала от Византии, потом — с романо-германского
Запада, более или менее органически перерабатывая эти традиции.
Правда, переработанные верхами иноземные традиции проникали и
вниз, в народ. Особенно сильно проникли в народную массу тради¬
ции византийского, восточного православия, окрасившие всю духов¬
ную жизнь народа в определенный тон, но это восточное правосла¬
вие, соприкоснувшись с народной русской стихией, настолько преоб¬
разовалось, что специфически византийские черты в нем сильно поту¬
скнели. Западная культура в народную массу проникала гораздо сла¬
бее, не затрагивая глубин народной души. Поэтому рецепция романо¬
германской культуры и вызвала между верхним и нижним этажом зда¬
ния русской культуры такую принципиальную несоразмерность, кото¬
рой не было, когда верхи реципировали культуру византийскую. Но
византийскими и романо-германскими традициями не исчерпывается
культурный или этнографический облик русской народной стихии. В
русском образованном обществе распространено убеждение, что свое¬
образные черты этого облика являются «славянскими». Это не верно.134
Тн культура (в смысле общего запаса культурных ценностей, удовлет-
иоряющих материальные и духовные потребности данной среды), ко-
юрой всегда жил русский народ, с этнографической точки зрения
представляет из себя совершенно особую величину, которую нельзя
мключить без остатка в какую-либо более широкую группу культур
пни культурную зону. В общем, эта культура есть сама особая «зона»,
м которую, кроме русских, входят еще угро-финские «инородцы»,
имеете с тюрками Волжского бассейна. С незаметной постепенностью
им культура на Востоке и Юго-Востоке соприкасается с культурой■	степной» (тюрко-монгольской) и через нее связывается с культурами
Азии. На Западе имеется тоже постепенный переход (через белорусов
и малороссов) к культуре западных славян, соприкасающейся с рома-
И(| германской, и к культуре «балканской». Но эта связь со славян¬
скими культурами вовсе уже не так сильна и уравновешивается силь¬
ными связями с Востоком. По целому ряду вопросов русская народ¬
или культура примыкает именно к Востоку, так что граница «Востока»
и «Запада» иной раз проходит именно между русскими и славянами, а
иногда южные славяне сходятся с русскими не потому, что и те и
иругие славяне, а потому, что и те и другие испытали сильное тюрк¬
ское влияние.Эта особенность русской стихии сказывается ярко в народном ху¬
дожественном творчестве. Значительная часть великорусских народ¬
ных песен (в том числе стариннейших, обрядовых и свадебных) со-
11.тлена в так называемой «пятитонной», или «индокитайской», гам¬
ме, т.е. как бы в мажорном звукоряде с пропуском IV и VII степени1.
Ни гамма существует (притом в качестве единственной) у тюркских
племен бассейна Волги и Камы, далее у башкир, у сибирских «татар»,. I юрков русского и китайского Туркестана, у всех монголов. По-ви-
иимому, эта гамма некогда существовала и в Китае: по крайней мере
китайская теория музыки предполагает ее существование, и принятая
к Китае нотация основана на ней2. В Сиаме, Бирме, Камбодже и Ин-
ижитае она господствует и сейчас. Таким образом, в данном случае
и.1 имеем непрерывную линию, идущую с Востока. На великороссах
ни линия обрывается. У малороссов пятитонная гамма встречается
лишь в очень редких старинных песнях, у прочих славян отмечены
'шип. единичные случаи ее применения, у романцев и германцев ее
in ( новее, и только на крайнем северо-западе Европы, у британскихДля читателей, незнакомых с теорией музыки, укажем, что эта гамма получится, если
"| рсбирать «черные» клавиши на рояле. Из известных русской публике «культурных» про-
"II" пений, написанных в этой гамме, можно указать романс Рахманинова «Сирень».11ри исполнении, однако, происходит транспонирование, в результате которого полу-
ы| ich гамма в четыре тона. Например, мелодия «написана» в гамме до, ре, ми, соль, ля, а*	(1111 исполнении вместо соль и ля берут ля-бемоль, для соль на октаву выше, чем для ля.135
кельтов (шотландцев, ирландцев и бретонцев), она опять выступает. В
ритмическом отношении русская песнь тоже существенно отличается
не только от романо-германской, но и от славянских, хотя бы, напри¬
мер, совершенным отсутствием трехдольных ритмов (ритма вальса
или мазурки). От Азии русскую песнь отделяет то, что большинство
«азиатов» поют в унисон. Но русская песнь в этом отношении пред¬
ставляет из себя переходное звено: голосоведение русского хора поли¬
фоническое, песни унисонные нередки, а «запевало» в известных ка-
тегориях хоровых песен даже обязателен.Такое же своеобразие представляет и другой вид «ритмического
искусства» — танцы. Романо-германские танцы отличаются обяза¬
тельной наличностью пары — «кавалера» и «дамы», танцующих одно¬
временно и держащихся друг за друга, что дает им возможность про¬
изводить ритмические движения одними лишь ногами, причем самые
эти движения («па») и у «кавалера» и у «дамы» одинаковы. В русских
танцах ничего подобного нет. Пара необязательна, и даже там, где
танцуют двое, эти двое не принадлежат непременно к разным полам
и могут танцевать и не одновременно, а по очереди, во всяком случае,
не держась друг за друга руками. Благодаря этому ритмические движе¬
ния могут производиться не одними ногами, но и руками и плечами.
Движения ног у мужчины иные, чем у женщины, и характеризуются
переступами каблука и пальцев. Замечается стремление к неподвиж¬
ности головы, особенно у женщины. Движения мужчины определено
не предуказаны, и предоставляется большой простор импровизации и
рамках определенного ритма; движения женщины представляют из
себя стилизованную походку. Плясовой мотив является короткой му¬
зыкальной фразой, ритм которой достаточно отчеканен, но дает боль¬
шой простор вариационной разработке. Все эти особенности встреча¬
ются и у восточных финнов, у тюрков, монголов, у кавказцев (впро¬
чем, на Северном Кавказе есть танцы и парные, при которых танцу¬
ющие держатся друг за друга) и у многих других «азиатов»1. В отличие
от романо-германских танцев, в которых постоянное прикосновение
кавалера к даме при бедности технических средств самого танца вно¬
сит определенный сексуальный элемент, русско-азиатские танцы но-
сят скорее характер состязания в ловкости и в ритмической дисцип¬
лине тела. Участие зрителей, инстинктивно притоптывающих, при¬
свистывающих и вскрикивающих, еще повышает ритмический пафос.Кроме «сольных» танцев вышеописанного типа, русские знают и тип хорового танца.
Однако этот последний тип у русских Имеет совершенно другой вид, чем у славян, романо¬
германцев и некоторых восточных народов. Строго говоря, русский хоровод не есть «танец*
в истинном смысле этого слова, ибо никаких «па» участники хоровода не производят и даже
переступают ногами не обязательно «в такт» музыке. Это скорее вид «игры» или обрядового
действия, в котором главную роль играет хоровая песнь.136
II	Европе только испанцы знают нечто подобное, но, по всей вероят¬
ности, это объясняется и у них «восточным» (мавританским и цыган¬
ским) влиянием. Что касается до славян, то они в отношении хорео-
I рлфического искусства не примыкают к России; только болгарская
-рученица» воспроизводит до известной степени русско-азиатский
гин, несомненно, под «восточным» влиянием.В области орнамента (резьба, вышивка) великорусская народная
культура имеет свой самобытный стиль, который через малороссов
| называется с Балканами, а через угрофиннов — с востоком. В этой
ооласти имелись, по-видимому, довольно сложные перекрестные вли-
нпия, которые предстоит еще выяснить путем научного анализа. К со¬
мнению, наука об орнаменте до сих пор не вышла еще из зачаточно-
m состояния и не выработала сколько-нибудь целесообразных при¬
емок классификации, которые позволяли бы устанавливать объектив¬
ное родство разных орнаментов между собой. Поэтому невозможно
определить, в чем именно заключается отличие русского орнамента от
иппднославянского и романо-германского, хотя это отличие, тем не
менее, чувствуется довольно ярко.В области народной словесности великороссы представляются
мнопне оригинальными. Стиль русской сказки не встречает паралле-
нгп ни у романогерманцев, ни у славян, но зато имеет аналогии у
I юрков и кавказцев. Восточнофинские сказки в отношении стиля на¬
ходится вполне под русским влиянием. Русский эпос по своим сюже-•	im связан и с «туранским» востоком, и с Византией, а отчасти и с
ром;шо-германским миром. Но по форме он вполне оригинален, во
in и ком случае не обнаруживает никаких «западных» черт. В формаль¬
ном отношении можно говорить лишь о довольно слабой связи с бал-
| нн'ким славянством и о довольно сильной связи со степным «ор-11.1	неким» эпосом.О	материальной культуре русского народа можно сказать лишь то,
'im от культуры степных кочевников она, естественно, очень отличается
н Mio она скорее связана с западно- и южнославянскими культурами.
Но одно все-таки несомненно: в отношении материальной культуры	.шинство финских народов (кроме бродячих и кочевых) представ-| in»I с великороссами как бы единое целое. К сожалению, детальных
миографических исследований в области отдельных сторон народного
I ■." кого материального быта до сих пор было очень мало. Преобладали
	аптские работы. К стыду нашему, мы должны признать, что мате¬
рили.пая культура финских инородцев, особенно благодаря трудам
Фпппиндских этнографов, изучена куда лучше. Роль угро-финского и			элементов в создании того типа культуры, кото-рш( можно назвать русско-финским, остается не вполне выясненной.I lomiraiOT, что в области рыболовной техники влияющей стороной были137
угрофянны, а~в области постройки жилища — восточные славяне. В
русско-финском костюме есть несколько характерных общих черт (лап¬
ти, косоворотка, женский головной убор), неизвестных романогерман-
цам и славянам (лапти существуют у литовцев). Но происхождение всех
этих элементов до сих пор еще нельзя считать вполне выясненным.Таким образом, в этнографическом отношении русский народ не
является исключительно представителем «славянства». Русские вместе
с угрофиннами и с волжскими тюрками составляют особую культур¬
ную зону, имеющую связи и с славянством и с «туранским» Восто¬
ком, причем трудно сказать, которые из этих связей прочнее и силь¬
нее. Связь русских с «туранцами» закреплена не только этнографиче¬
ски, но и антропологически, ибо в русских жилах, несомненно, течет,
кроме славянской и угро-финской, и тюркская кровь. В народном ха¬
рактере русских безусловно есть какие-то точки соприкосновения с
«туранским Востоком». То братание и взаимное понимание, которое
так легко устанавливается между нами и этими «азиатами», основано
на этих невидимых нитях расовой симпатии. Русский национальный
характер, впрочем, достаточно сильно отличается как от угро-финско¬
го, так и от тюркского, но в то же время он решительно непохож и на
национальный характер других славян. Целый ряд черт, которые рус¬
ский народ в себе особенно ценит, не имеет никакого эквивалента и
славянском моральном облике. Наклонность к созерцательности и
приверженность к обряду, характеризующие русское благочестие,
формально базируются на византийских традициях, но тем не менее
совершенно чужды другим православным славянам и скорее связыва¬
ют Россию с неправославным Востоком. «Удаль», ценимая русским
народом в его героях, есть добродетель чисто степная, понятная тюр¬
кам, но непонятная ни романогерманцам, ни славянам.Своеобразие психологического и этнографического облика рус¬
ской народной стихии должно быть принято во внимание при всяком
построении новой русской культуры. Ведь эта стихия призвана быть
нижним этажом здания русской культуры, и для того, чтобы такое
здание было прочно, нужно, чтобы верхняя часть постройки соответ¬
ствовала нижней, чтобы между верхом и низом не было принципиаль¬
ного сдвига или излома. Пока здание русской культуры завершалось
византийским куполом, такая устойчивость существовала. Но с тех
пор, как этот купол стал заменяться верхним этажом романо-герман¬
ской конструкции, всякая устойчивость и соразмернобть частей зда¬
ния утратилась, верх стал все более й более накреняться и наконец
рухнул, а мы, русские интеллигенты, потратившие столько труда и
сил на подпирание валящейся с русских стен неприлаженной к н*им
романо-германской крыши, стоим в изумлении перед этой гигантской
развалиной и все думаем о том, как бы опять выстроить новую кры¬138
шу, опять того же, романо-германского образца. Эти планы следует
решительно отвергнуть. Чтобы прочно утвердиться на русской почве,
мерхи русской культуры, во всяком случае, не должны быть специфи¬
чески романо-германскими. Возврат к византийским традициям, ко¬
нечно, невозможен. Правда, тот единственный уголок русской жизни,
та часть здания русской культуры, в которой византийские традиции
не были вполне вытеснены «европеизацией», — русская Православ¬
ная Церковь — оказалась поразительно живучей и во время общего
крушения не только не рухнула, но вновь приняла свою исконную
форму, перестроившись опять по образцу, унаследованному из Визан¬
тии. В будущем византийский элемент русской культуры, исходя
именно из церковной традиции, м<ожет> б<ыть>, даже будет усили-
наться. Но думать о полном переустройстве русской жизни на старых
иизантийских началах в их чистом виде, конечно, невозможно. И не
потому только, что два с половиной века усиленной европеизации не
прошли для России бесследно, но и потому, что даже в XVlI веке,
когда патриарх Никон решил усилить византийский элемент русской
жизни и приблизить русское благочестие к его византийскому образ¬
цу, этот образец значительной частью русского народа уже был вос¬
принят как нечто иноземное и вызвал раскол. Позднее тот же раскол
обратил острие своего протеста против европеизации. В русском рас¬
коле с тех пор воплощается стремление русской народной стихии к
еммобытной культуре, направленное, м<ожет> б<ыть>, по ложному
пути и обреченное заранее на неудачу, вследствие того, что оно имеет
пишь низы, но не имеет культурного верха. Но в путях раскола все-
|.|ки чувствуется проявление здорового национального инстинкта рус¬
ской стихии, протестующей против искусственно надетого на нее чу¬
жого культурного верха. И потому-то глубоко знаменательно, чтоI	мсльян Пугачев, стоя под знаменем старообрядчества, отвергающего■	поганых латинян и лютеров», не находил ничего предосудительного
и объединении с башкирами и прочими представителями не только
инославского, но даже иноверного туранского Востока.В этих подсознательных симпатиях и антипатиях русской народ¬
ной стихии и надо черпать указания для постройки здания русской
культуры. Мы исповедуем восточное православие, и это православие
сообразно со свойствами нашей национальной психики должно за¬
нять в нашей культуре первенствующее положение, влияя на многиеI	троны русской жизни. Вместе с верой мы получили из Византии
много культурных традиций, которые в старину сумели творчески раз¬
ини, и приспособить к нашим, русским. Пусть работа в этом направ¬
лении будет продолжаться. Но этим дело не исчерпывается. Нельзя
иге уложить в византийские рамки. Мы не византийцы, а русские, и
пня того, чтобы русская культура была вполне «нашей», нужно, чтобы
она была теснее связана с своеобразным психологическим и этногра¬
фическим обликом русской народной стихии. И тут-то надо иметь в
виду особые свойства этого облика. Много говорили о том, что исто¬
рическая миссия России состоит в объединении наших «братьев» сла¬
вян. При этом обычно забывали, что нашими «братьями» (если не по
языку и по вере, то по крови, характеру и культуре) являются не толь¬
ко славяне, но и туранцы, и что фактически Россия уже объединила
под сенью своей государственности значительную часть «туранского
Востока». Опыты христианизации этих «инородцев» до сих пор были
очень мало удачны. И следовательно, для того, чтобы верхи русской
культуры находились в соответствии с особым положением этногра¬
фической зоны русской стихии, необходимо, чтобы русская культура
не исчерпывалась восточным православием, а выявила бы и те черты
своей основной народной стихии, необходимо, чтобы русская культу¬
ра не исчерпывалась восточным православием, а выявила бы и те чер¬
ты своей основной народной стихии, которые способны сплотить п
одно культурное целое разнородные племена, исторически связанные
с судьбой русского народа. Это не означает, конечно, чтобы лапти
или пятитонная гамма непременно сделались неотъемлемой принад-
/ лежностью верхов русской культуры. Предсказывать и предписывать
конкретные формы имеющей появиться новой русской культуры во¬
обще невозможно. Но все же отличие верхов от низов должно опре¬
деляться не тяготением к двум различным этнографическим зонам, а
степенью культурной разработки и детализации элементов единой
культуры. Русская культура в смысле завершения культурного здания
должна вырастать органически из основания русской стихии.
О	ТУРАНСКОМ ЭЛЕМЕНТЕ
В РУССКОЙ КУЛЬТУРЕIВосточнославянские племена занимали первоначально лишь незна¬
чительную часть той громадной территории, которую занимает совре¬
менная Россия. Славяне заселяли первоначально только небольшую за¬
падную часть этой территории, речные бассейны, связующие Балтийское
море с Черным. Вся прочая большая часть территории современной Рос¬
сии была заселена преимущественно теми племенами, которые принято
объединять под именем «туранских» или «урало-алтайских». В истории
мсей названной географической области эти туранские племена играли
первоначально гораздо более значительную роль, чем восточнославян¬
ские русские племена. Даже в так называемый домонгольский период ту¬
ринские государства в пределах одной европейской России (царство вол¬
жско-камских болгар и царство Хазарское) были гораздо значительнее
паряжско-русского. Самое объединение почти всей территории совре¬
менной России под властью одного государства было впервые осуществ-
пепо не русскими славянами, атуранцами-монголами. Распространение
русских на Восток было связано с обрусением целого ряда туранских
племен, сожительство русских с туранцами проходит красной нитью че-
рс 1 всю русскую историю. Если сопряжение восточного славянства с ту-
рппством есть основной факт русской истории, если трудно найти вели¬
коросса, в жилах которого так или иначе не текла бы и туранская кровь,
п сели та же туранская кровь (от древних степных кочевников) в значи-
к'льной мере течет и в жилах малороссов, —то совершенно ясно, что для
правильного национального самопознания нам, русским, необходимо
учитывать наличность в нас туранского элемента, необходимо изучать
наших туранских братьев. Между тем до сих пор мы мало заботились об
ном; мы склонны были всегда выдвигать наше славянское происхожде¬
ние, замалчивая наличность в нас туранского элемента, даже как будто
и ыдясь этого элемента. С этим предрассудком пора покончить. Как вся¬
кая предвзятость, он мешает правильному самопознанию, а правильное
| пмопознание есть не только долг всякой личности, но и непременное14!
условие разумного существования всякой личности, в том числе и нации,
принимаемой также как своего рода личность.Под именем «туранских», или «урало-алтайских», народов разуме¬
ют следующие пять групп народов:Народы угро-финские, которые по признакам языкового родства
подразделяются на западных финнов (эстов, карелов, собственно фин¬
нов и ряд мелких племен), лопарей в Швеции, Норвегии, северной
Финляндии и в России (на Кольском полуострове), мордву, черемисов,
пермских финнов (зырян и вотяков) и угров (мадьяр или венгерцев в
Венгрии и Трансильвании и «обских угров», т.е. вогулов и остяков в
северо-западной Сибири); к той же группе угро-финских народов при¬
надлежали и вымершие (точнее, вполне обрусевшие) древние племена:
меря (по языку родственная черемисам), весь (по. языку западнофин¬
ское племя), мурома и мещера, упоминаемые русскими летописями.Самоеды, делившиеся на несколько племен, ныне почти вы¬
мершие и сохранившиеся лишь в незначительном количестве з Архан¬
гельской губернии и северо-западной Сибири.Т ю р к и, к которым принадлежат турки-османы, разные татары
(крымские, казанские, азербайджанские, тобольские и т.д.), мещеряки,
тептяри, балкарцы (карачаевцы, урусбиевцы и проч.), кумыки, башки¬
ры, киргизы-кайсаки, кара-киргизы, туркмены, сарты, узбеки, алтайцы,
якуты, чуваши и целый ряд древних исчезнувших народов, из которых
наиболее известными являются хазары, болгары (волжско-камские и
«аспаруховы»), половцы (иначе, куманы, или кипчаки), уйгуры и проч.Монгол ы,к которым принадлежат в пределах России калмыки и
буряты, а за ее пределами —собственно монголы в Монголии.Маньчжуры,к которым, кроме собственно маньчжуров, при¬
надлежат еще гольды и тунгусы (ныне почти поголовно вымершие или
обрусевшие).Несмотря на ряд общих антропологических и лингвистических
признаков, свойственных всем перечисленным группам народов и по¬
зволяющих объединить их под общим именем туранских, вопрос об их
генетическом родстве является спорным. Доказанным можно считать
только родство угро-финской группы языков с самоедской, и обе эти
группы объединяют иногда под общим именем «уральской семьи язы¬
ков»1. Но все же даже если остальные три группы туранских языков и
народов генетически не родственны между собой и с «уральцами», тем1	Родство между тюркскими, монгольскими и маньчжурскими языкам (объединяемы¬
ми в общую группу «алтайских языков»), считавшееся долгое время весьма вероятным, за
последнее время в связи с более детальным их изучением подвергнуто сомнению. Родство
между «уральскими» и остальными туранскими языками большинством лингвистов теперь
решительно отрицаемся. И только в самое последнее время стали вновь делаться попытки
научно доказать это родство.142
мс менее близкое взаимное сходство всех туранских языков и психоло¬
гических обликов всех туранских народов совершенно не подлежит со¬
мнению, и мы имеем право говорить о едином туранском психологиче¬
ском типе, совершенно отвлекаясь от вопроса о том, обусловлена ли эта
общность психологического типа кровным родством или какими-ни-
(>удь другими историческими причинами.IIТуранский психический облик явственнее всего выступает у тюр¬
ков, которые к тому же из всех туранцев играли в истории Евразии са¬
мую выдающуюся роль. Поэтому мы будем исходить из характеристики
именно тюрков.Психический облик тюрков выясняется из рассмотрения их языка
м продуктов их национального творчества в области духовной культуры.Тюркские языки очень близки друг к другу, особенно
гели отвлечься от иностранных слов (персидских и арабских), про¬
никших в огромном числе в языки тюрков-мусульман. При сравнении
отдельных тюркских языков между собой легко выявляется один об¬
щий тип языка, яснее всего выступающий у алтайцев. Тип этот харак¬
теризуется своей необычайной стройностью. Звуковой состав слов
нормируется рядом законов, которые в чисто тюркских, незаимство-
млпных словах не терпят исключений. Так, гласные в каждом слове
подчиняются законам «гармонии гласных»: если первый слог слова
шключает в себе одну из «задних» гласных (а, о, ы, у)у то и все прочие
глоги того же слова, сколько бы их ни было, должны заключать в себе
одну из этих задних гласных; если первый слог заключает в себе одну
ш «передних» гласных (ä1, ö, i\ ü), то и все прочие слоги того же слова
непременно заключают в себе одну из этих передних гласных; совме¬
щение в разных слогах одного и того же слова гласных задних и пе¬
редних не допускается — каждое слово является либо сплошь «задне¬
гласным», либо сплошь «переднегласным». Аналогичные законы нор¬
мируют и употребление гласных «темных» (т.е. связанных с выдвиже¬
нием губ: о, у, ö, ii) и светлых (т.е. не связанных с выдвижением губ:
(I, />/, ä, /)2. В наиболее типичных тюркских языках такими же строги-1	ä — звук средний между е и а, нечто вроде той гласной, которая звучит в русском
г мопс пять.2	Напр<имер>, в алтайском языке после слога, содержащего гласную о, может стоять
тш.ко слог, содержащий о или и, после слога с гласной ы —только слог, содержащий ы
мни а и т.д. По-турецки гласные у, й допускаются в не первом слоге слова, только если
предшествующий слог содержит «темную гласную»; гласные ы, / —только после слога со
•» метлой» гласной.143
ми и не терпящими исключений правилами нормируется и употребле-/
ние согласных в слове: одни согласные (напр<имер>, к, г> л) допуска/
ются только в «заднегласных», другие (напр<имер>, к \ г \ л) — толь¬
ко в «переднегласных» словах, одни (напр<имер>, д, б, г, дж, з, ж)
допускаются только между гласными (или между р, л, м, н и гласной),
другие (напр<имер>, т, п, к, ч, с, ш) именно в этом положении не
допускаются и т.д. Таким образом, несмотря на относительное богат¬
ство общего инвентаря звуков, язык оказывается фонетически одно¬
образным. Благодаря строгому подчинению всей звуковой системы
языка вышеупомянутым законам число возможных звуковых комби¬
наций ограниченно, и в связной речи одни и те же комбинации зву¬
ков постоянно повторяются. Речь получает особо явственное звуковое
единство, создается некоторая акустическая инерция (подобная инер¬
ции тональностей в музыкальном произведении).Та же стройность и педантическое следование единообразным за¬
конам наблюдается и в грамматике тюркских языков. Эта грамматика,
собственно, не знает «исключений». Все существительные склоняются
по одному и тому же образцу; вариации, обусловленные только закона¬
ми гармонии звуков, в силу всеобщности этих законов не сознаются как
исключения1. Все глаголы спрягаются одинаково2. Поражает трезвая
экономия грамматического инвентаря: нет никаких грамматических ка¬
тегорий с логически или материально не оправданным значением3. Ко¬
рень изменяемого слова (то есть комплекс звуков, являющийся носите¬
лем его основного материального значения) составляет всегда первую
часть этого слова, т.е. словесные элементы с грамматическим значением
всегда стоят после корня, представляя из себя «суффиксы» или
«окончания», а «префиксов», или «приставок», нет. Гласная корня во
всех формах остается неизменной, гласные же суффикса и окончания
меняются, смотря по качеству гласной предшествующего слога сообраз¬
но с законами гармонии гласных, спаивающими все элементы слова в
одно фонетическое целое; в то же время самый порядок расположения
в пределах одной словесной единицы разных грамматических элементов
нормируется особыми, строго логическими правилами, создающими
смысловое единство слова4.1	Напр<имер>, по-турецки кол ‘рука’ имеет род. пад. колун, аташ ‘камень’ — род. пад.
ташын, не потому, чтобы эти слова принадлежали к разным склонениям, а потому, что по
закону гармонии гласных у может стоять только после слога с задней темной гласной, а ы —
только после слова со светлой гласной и т.д.2	Если не считать глагола <со значением> ‘быть1, который чуть ли не во всех языкахземного шара представляет отступления от нормы.чJ Напр<имер>, нет разделения существительных на роды.4 С звуковой стороны тюркское слово есть комплекс в известном отношении однород¬
ных звуков; со стороны смысловой это есть единое представление. Звуковое единство тюр¬
кского слова определяется действием законов гармонии звуков; на том месте, где это дейст-144
Та же логическая схематичность и последовательность наблюдает-
11| м н области синтаксиса. Порядок слов в предложении определяется
несколькими простыми общими правилами, не допускающими ис¬
ключений. Слова определяющие стоят непосредственно перед слова¬
ми определяемыми, подлежащее предшествует сказуемому (даже об¬
щее слово, выражающее субъект действия, предшествует слову, выра-
| тощему действие), прямое дополнение стоит между подлежащим и
| л |уемым и т.д. В эту простую схему втискиваются как самые про-
| ii.ie, гак и самые сложные предложения, даже периоды1.«нм- прекращается, лежит и граница данной словесной единицы и начинается другая словес-
н ui единица. Это подчеркивается ударением, которое в принципе лежит на последнем слоге•	i Mioro слова. Т<ак> к<ак> все законы гармонии звуков сводятся к тому, что качество зву-
t ««и каждого слова определяется качеством звуков непосредственно предшествующего слога
и но же слова, а первым слогом каждой словесной единицы всегда является корень, то можно
• ii um., что корень определяет собой весь фонетический характер (звуковой облик) данного
шил. Смысловым эквивалентом этой звуковой стороны является порядок расположения•	|ч1мматических элементов слова. За корнем следуют суффиксы, т.е. звуковые комплексы,
ii «меняющие и специализирующие материальное значение слова: присоединение каждого суф¬
фикса создает в смысловом отношении новое представление, материально отличное от пред-
- иишемия, выражаемого при отсутствии данного суффикса. При этом, если в слове несколькоуффиксов, то они располагаются так, чтобы суффиксы с наиболее частным и конкретным зна-
и миом стояли к корню ближе, чем суффиксы со значением более общим и отвлеченным,
ii Iконец, заканчивается слово окончанием, т.е. звуковым комплексом, не изменяющим мате-
I мы ii и юс представление о данном предмете или действии, а указывающим лишь логическое•	и ношение данного слова к другим словам того же предложения. Этот принцип расположения
Формальных элементов слова проводится с неумолимой последовательностью. Так,•	мир* имер>, отрицание в глаголе выражается особым суффиксом, ибо представление о дейст-
И11И отрицаемом иное, чем о действии утверждаемом, и т.д.Возьмем несколько примеров, иллюстрирующих все сказанное о звуковом и морфологи-I.	- ком строении тюркского слова. Османско-турецкое таш ‘камень’ заключает в себе светлую•	111111010 гласную а; джык (перед гласными джыг) —суффикс уменьшительных: ташджык
I im ушек’; -угар —суффикс множественного числа: ташлар ‘камни’, ташджыклар ‘камуш-
нГ, ым —суффикс притяжательный 1-го лица, ед. ч.: ташым.‘мой камень’; ташларым ‘мои•	1мни\ ташджыгым ‘мой камушек’, ташджыкларым ‘мои камушки’; -да —окончание мест-
iiiiio падежа: ташда ‘в камне’, ташджыкда ‘в камушке’, ташларда ‘в камнях’, ташджыкларда
и I лмушках’, ташымда ‘в моем камне’, ташджымда ‘в моих камнях’, ташджыкларымда ‘в моих
I ^мушках’. Не трудно заметить, что все эти слова как бы настроены на одну тональность «а —па тональность задана качеством гласной корня таш. От слова ев ‘дом’ все аналогичные
п|Ю1пнодные строятся, т<ак> сказ<ать>, в другой тональности (именно «е —/»), задаваемой•	ии ной коренного слова: ср. евджиклеримде ‘в моих домиках’ и т.д.1 Дело в том, что предложения относительные и условно-относительные выражаются
причастными конструкциями, причем сами причастия рассматриваются как определения и,
п| ime.no общему правилу, ставятся перед определяемым словом: Я принес книгу, которую ты
•чикл переводится Я тобой-виденную книгу принес. Предложения цели выражаются конструк-
мпнми с склоняемым, инфинитивом, который ставится в дательном падеже и занимает во
ф|ине обычное место, предназначенное для косвенного дополнения: Я принес книгу, чтобы
"и,1 гг прочел переводится Я к тобой-прочтению (к твоему прочтению) книгу принес. Предло-•	«ним времени выражаются местным (locativus) или отложительным (ablativus) падежом суб-
пи минированного имени глагольного действия: напр<имер>. Когда я проходил, ты сиделin реиодится Ты в моем прохождении (во время моего прохождения) сидел и т.д. Наконец,
ipr шычайно употребительны и разные деепричастия, из которых некоторые заменяют наши•	иНОТрукции с союзом и: напр<имер>, Я пошел и вернулся переводится через Я пойдя вернулся
I ни гурецки бен гидип гельдим) и т.д. Словом, все, что так или иначе можно подчинить одномуi	и »множащему и одному сказуемому, втискивается в рамки одного предложения.145
Подводя итог всему сказанному о тюркском языковом типе, при¬
ходим к заключению, что тип этот характеризуется схематической за¬
кономерностью, последовательным проведением небольшого числи
простых и ясных основных принципов, спаивающих речь в одно целое,
Сравнительная бедность и рудиментарность самого речевого материала,
с одной стороны, и подчинение всей речи как в звуковом, так и в фор*
мальном отношении, схематической закономерности, <с другой>, —
вот главные особенности тюркского языкового типа.После языка наибольшее значение дня характеристики данного на¬
ционального типа имеет народное искусство.В области музыки тюркские народы представляют гораздо
меньше единства, чем в области языка: зная османско-турецкий язык,
можно без особого труда понимать казанский или башкирский текст,
но, прослушавши одну за другой сначала османско-турецкую, а потом
казанско-татарскую или башкирскую мелодию, приходишь к убеждс
нию, что между ними нет ничего общего. Объясняется это, конечно,
главным образом различием культурных влияний. Музыка османских
турок находится под подавляющим влиянием музыки арабской, с од¬
ной стороны, и греческой — с другой. Подавляющее влияние араб
ско-персидской музыки наблюдается также у крымских и азербайд-
жанских татар. При определении подлинно тюркского музыкального
типа музыка турецкая, крымско-татарская и азербайджанская, особен
но «городская», в расчет приниматься не может. Если мы обратимся к
музыке других тюркских народов, то увидим, что у большинства т
господствует один определенный музыкальный тип. Этот тип, по ко¬
торому строятся мелодии волжско-уральских, сибирских, части турке¬
станских и китайско-туркестанских тюрков, характеризуется следую¬
щими чертами. Мелодия строится на т<ак> наз<ываемом> бесполу-
тонно-пятитонном (иначе, индокитайском) звукоряде, т.е. как бы на
мажорном звукоряде с пропуском IV и VII ступени: напр<имер>, если
в мелодии встречаются тоны до, ре и ми, то в ней могут встречаться
еще только соль и ля, но ни фа, ни фа-диез, ни си, ни си-бемоль встре¬
чаться не могут. Ходы на полтона не допускаются совершенно. Хоро¬
вые песни поются в унисон, многоголосие неизвестно. Со стороны
ритмической мелодия строится строго симметрично, т.е. делится на
части с равным числом тактов, причем обычно само число тактов п
каждой части мелодии — 2, 4, 8 и т.д. Можно установить небольшое
число основных типов мелодий, из них важнейшие:—	тип мелодии, построенной на нисходящей^ каденции, т.е. ос
нованной на чередовании движения вверх и движения вниз, причем с
каждым разом верхний и нижний пределы движения все понижаются,
а амплитуда самого движения сокращается;146
—	2-й тип мелодии, основанной на противопоставлении двух час-
|сй, из которых первая заключает в себе небольшую музыкальную фра-
IV, два раза повторенную, а вторая часть —две разные фразы, постро-
| иные ритмически приблизительно одинаково и осуществляющие ко¬
роткое нисходящее движение. Оба этих типа представляют между собой
и некоторые второстепенные различия. Но в общем оба типа подчинены
иди им и тем же законам: гармоническому закону пятитонного звукоря-i.i	и ритмическому закону симметрического равенства частей и парной
периодичности. Тюркские песни, сложенные по этому образцу, отлича-
IIIи и особенной гармонической и ритмической ясностью и прозрачно-■	I |.ю. Каждая такая мелодия представляет из себя одну или две похожие
друг на друга и очень простые музыкальные фразы, но эти фразы могут
повторяться до бесконечности, образуя длинную и однотонную песню.Иначе говоря, здесь намечаются те же основные психологические
черты, которые мы выше отметили в строе тюркских языков: сравни-
1пп>ную бедность и рудиментарность материала и полное подчинение
простым и схематичным законам, спаивающим материал в единое це-
'1оо и придающим этому целому известную схематическую ясность и
прозрачность.Относительно устной поэзии тюркских народов приходит-
| и сказать то же, что выше мы сказали о музыке: если откинуть те формы
но: оии мусульманских тюрков, которые явно навеяны арабскими и пер-■	идскими образцами, то в поэзии разных тюркских народов намечаются
черты одного общего типа. Так как в большинстве тюркских языков раз¬
личия между долгими и краткими гласными не существует, а ударение,
фиксированное на последнем слоге слова, не сознается говорящими какиыслообразующий («фонологический») фактор языка, то тюркское
инхотворение построено на числе слогов, т.е. является «силлабиче-■	ним»: точнее говоря, стихосложение это основано на правильном по-
IH прении «словоразделов» (границы между двумя соседними словами)
через промежутки, заполненные определенным числом слогов. Звуко-III	и* однообразие начала и конца тюркских слов, вызванное последова-
нщ.но проведенными и регулирующими всю тюркскую речь звуковыми
иконами, значительно облегчает пользование качественным ритмом,I	е присоединение к основному силлабическому принципу стихосложе-
IIIIH еще и второго, подсобного принципа, в виде повторения в начале
нии в конце каждого метрического сегмента звуков одинакового каче-iiiii. И действительно, в поэзии большинства тюркских народов суще-
' myiOT либо аллитерации, либо рифмы. При этом, сообразно со свой-II	ними тюркских языков, подчиняющих гласные слова законам гармо¬
нии, гласные при аллитерации и при рифме играют незначительную
I*«пп.: биринджи ‘первый’ может рифмовать<ся> с онунджу ‘десятый’.
IIприду с ритмом внешним, ритмом звуков, существует и ритм внутрен¬147
ний,ритм значений. Тюркская поэзия имеет решительную наклонность
к параллелизму. Поэтические произведения некоторых тюркских пле¬
мен всецело построены на принципе параллелизма. Все стихи группи¬
руются парами, причем второй стих в каждой паре повторяет содержа¬
ние первого другими словами; в тех редких случаях, когда первый и вто¬
рой стих нетождественны по содержанию, они все-таки построены по
одинаковой синтаксической схеме, так что остается по крайней мерс
формальный, синтаксический параллелизм. Дело в принципе, конечно,
не меняется, когда стихи группируются не по два, а по четыре и когда
параллелизм существует не между двумя соседними стихами, а между
первой и второй половиной одного четверостишия.В отношении поэтического творчества отдельные тюркские народы
представляют довольно различные типы. У одних (напр<имер>, у ка¬
занских татар) господствуют короткие четверостишия с довольно слабой
смысловой связью между первой и второй частью (вроде русских час¬
тушек), но все же с ясно выраженной тенденцией хотя бы к синтакси-
ческому параллелизму. У других племен находим двустишия или сим¬
метрично построенные четверостишия с параллелизмом, доходящим до
тавтологии. Наконец, известны и длинные, б<ольшей> ч<астью> эпи¬
ческие песни, но и они строятся строфически, с подчинением каждой
строфы принципу параллелизма, а нередко и с объединением несколь¬
ких строф в одну симметрично-параллелистическую фигуру. Между
внешними и внутренними особенностями тюркского стихосложения
существует неразрывная связь: рифма и аллитерация неразрывно связа¬
ны с принципом смыслового и синтаксического параллелизма (б<оль~
шей> ч<астью> рифмуют одинаковые грамматические окончания час¬
тей предложения, попадающих в силу синтаксического параллелизма на
одинаковые места в двух смежных стихах); а в то же время те же рифмы
или аллитерации, подчеркивал начало или конец стиха, способствуют яс¬
ности силлабического членения и строфического построения. Если ко все¬
му этому прибавить, что число метров, употребляемых в тюркской поэзии,
очень незначительно (стихи в 7, 8, 11 и 12 слогов), что рифмы большею
частью «грамматические», что параллелизм большею частью склоняется
либо в сторону полной смысловой тавтологии, либо в сторону исключи¬
тельно синтаксической аналогии, а более сложные образные сравнения
сравнительно редки —то мы получим достаточное представление о харак¬
тере тюркского поэтического творчества. В этом творчестве мы видим
опять те же психологические черты, которые уже отметили в языке и п
музыке: сравнительную бедность средств при замечательно последова
тейьной закономерности и схематичной ясности построения.Итак, рассмотрение строя тюркских языков, тюркской музыки и
тюркской поэзии привело нас к установлению известных особенностей
тюркской психологии, выступающих во всех этих проя1влениях нацио148
мильного творчества. В других областях духовной культуры тюрков скво-
шт те же психологические особенности. В отношении религиозной жиз-
Iш тюрки не отличаются активностью. Большая часть тюркских племен
н настоящее время исповедует ислам, в древности были тюрки-будцисты
(уйгуры) и иудаисты (хазары). Тюркские племена, сохранившие нацио¬
нальную языческую веру, сейчас немногочисленны. Из них особого
мпимания заслуживают алтайцы. Религия этих последних (поскольку
они еще сохраняют язычество) проникнута идеей дуализма, и любопыт¬
но, что дуализм этот возведен в последовательную, педантически сим¬
метричную систему. Здесь мы, следовательно, опять встречаемся с тем
рудиментарным схематизмом, который уже отмечали в языке, в музыке
п н поэзии. В язычестве якутском и чувашском находим, в общем, ту
.■ке дуалистическую тенденцию, но проведенную менее последовательно
н схематично, чем у алтайцев.В обычном праве, в частности в системе родового строя, специфи¬
ческие черты тюркской психологии тоже отражаются, но в этой области■	чематизм связан, так сказать, с существом дела и проявляется у многих
нругих народов, так что явление это не является характерным. Все же
нельзя не отметить, что тюркское обычное право, в общем, всегда ока-
н.шается более разработанным и более систематично построенным, чем
поычное право других племен той же географической зоны (за исклю¬
чением монголов).IIIТаким образом, мы не ошибемся, если скажем, что во всем духов¬
ном творчестве тюрков господствует одна основная психическая черта:
ui пая схематизация сравнительно небогатого и рудиментарного матери-
ипа. Отсюда позволительно сделать выводы и о самой тюркской психо-
иогии. Типичный тюрк не любит вдаваться в тонкости и в запутанные
нс1:|ли. Он предпочитает оперировать с основными, ясно воспринима¬
емыми образами и эти образы группировать в ясные и простые схемы.
| )дпако следует остерегаться возможных неправильных толкований этих
положений. Так, ошибочно было бы думать, что тюркский ум особенно
пыл бы склонен к схематическому отвлечению. Конкретные этнографи¬
ческие данные, из которых мы извлекли указание на характер тюркского
in пхического типа, не дают нам оснований для подобного заключения.
Пень те схемы, на которых, как мы видели, строится тюркское духовное
июрчество, отнюдь не являются продуктом философской абстракции и
| икс вовсе не носят характера чего-то нарочито обдуманного. Наоборот,		 подсознательны и существуют в психике как неосознанная причинаю11 психической инерции, благодаря которой все элементы психиче¬149
ского материала сами собой укладываются именно в таком, а не в ином
порядке: это возможно благодаря особенной элементарности и простоте
этих схем. С другой стороны, ошибочно было бы думать, чтобы шор-
ность или схематичность тюркской психологии препятствовала широ¬
кому размаху и полету фантазии. Содержание эпических преданий тюр¬
кских племен решительно противоречит такому представлению. Тюрк¬
ская фантазия не бедна и не робка, в ней есть смелый размах, но размах
этот рудиментарен: сила воображения направлена не на детальную раз¬
работку, не на нагромождение разнообразных подробностей, а, так ска¬
зать, на развитие в ширину и в длину; картина, рисуемая этим вообра¬
жением, не пестрит разнообразием красок и переходных тонов, а напи¬
сана в основных тонах широкими, порой даже колоссально широкими,
мазками. Это стремление к разрастанию вширь, глубоко характерное
для тюркского творчества, внутренне обусловлено теми же основными
чертами тюркской психики. Мы видели, что самое длинное тюркское
слово (напр<имер>, османско-турецкое вуруштурамамышыдыныз ‘вы не
заставили их победить друг друга’) построено по тем же звуковым и эти¬
мологическим законам, как и самое короткое, что самый длинный пе¬
риод строится по тем же синтаксическим правилам, как и короткое про¬
стое предложение, что в самой длинной песне господствуют те же ком¬
позиционные правила, что и в короткой, что длинные поэмы построены
на тех же правилах, как и короткие двустишия. Благодаря элементарно¬
сти материала и отчетливой простоте схем построение может легко рас¬
тягиваться до произвольно больших размеров. И в этом растяжении во¬
ображение тюрка находит удовлетворение.Описанная психология типичного тюрка определяет собой и жиз¬
ненный уклад и миросозерцание носителей этой психологии. Тюрк лю¬
бит симметрию, ясность и устойчивое равновесие; но любит, чтобы все
это было уже дано, а не задано, чтобы все это определяло по инерции
его мысли, поступки и образ жизни: разыскивать и создавать те исход¬
ные и основные схемы, на которых должны строиться его жизнь и ми¬
росозерцание, для тюрка всегда мучительно, ибо это разыскивание всег¬
да связано с острым чувством отсутствия устойчивости и ясности. По-
тому-то тюрки всегда так охотно брали готовые чужие схемы, принима¬
ли иноземные верования. Но, конечно, не всякое чужое миросозерца¬
ние приемлемо для тюрка. В этом миросозерцании непременно должна
быть ясность, простота, а главное, оно должно быть удобной схемой, в
которую можно вложить все, весь мир во всей его конкретности. Раз
уверовав в определенное миросозерцание, превратив его в подсозна¬
тельный закон, определяющий все его поведение, в универсальную схе¬
му и достигнув таким образом состояния устойчивого равновесия на яс¬
ном основании, тюрк на этом успокаивается и крепко держится за свое
верование. Смотря на миросозерцание именно как на незыблемое ос-150
пование душевного и бытового равновесия, тюрк в самом миросозер¬
цании проявляет косность и упрямый консерватизм. Вера, попавшая в
тюркскую среду, неминуемо застывает и кристаллизуется, ибо она там
призвана играть роль незыблемого центра тяжести — главного условия
устойчивого равновесия.На этой особенности тюркской психологии основано странное яв¬
ление притяжения между психикой тюркской и семитской. Трудно най¬
ти две более различные, прямо противоположные друг другу психики.
Можно показать опять-таки на основании конкретных этнографических
данных языка, музыки, поэзии, орнамента, что психология семита рази¬
тельно противопоказана психологии тюрка. И тем не менее не случайно,
что большинство тюрков — магометане и что тюрки-хазары были един-
( I ценным в истории несемитским народом, сделавшим своей государст-
иенной религией иудаизм. Семит, выискивающий противоречия, нахо¬
дящий особое удовольствие в обнаружении противоречий и в казуисти¬
ческом их преодолении, любящий ворошиться в сложно переплетенных
п запутанных тонкостях, и тюрк, более всего ненавидящий тревожное
чувство внутреннего противоречия и беспомощный в его преодоле¬
нии, — это две натуры не только не сходные, но и прямо друг другу про-
шноположные. Но в этой противоположности и причина притяжения:
(смит делает за тюрка ту работу, на которую сам тюрк не способен, —
преодолевает противоречия и подносит тюрку решение (пусть казуисти¬
ческое), свободное от противоречий. И не мудрено поэтому, что, ища не¬
обходимую базу для устойчивого равновесия, тюрк постоянно выбирает
га кой базой плод творчества семитского духа. Но, заимствуя этот плод
чуждого духа, тюрк сразу упрощает его, воспринимает его статически, вI	отовом виде и, превратив его в одно лишь незыблемое основание своей
душевной и внешней жизни, раз <и> навсегда мумифицирует его, не
принимая никакого участия в его внутреннем развитии. Так тюрки не
днли исламу ни одного сколько-нибудь крупного богослова, юриста или
мыслителя: они приняли ислам как завершенное данное.IVОбрисованная нами выше психологическая характеристика тюрк¬
ского племени в общих чертах может рассматриваться и как характери-
г ти ка всех «туранцев» или «уралоалгайцев». Монголы в этнопсихоло-I	имсском отношении составляют с тюрками одно целое. Все, что выше•	казано было о типических чертах тюркских языков, тюркской музыки,
но’пии, обычного права, о направлении тюркской фантазии, мировоз-
|ремии и укладе жизни, в одинаковой мере применимо и к монголам;
ют,ко у монголов все эти типические черты выступают еще более резко,151
чем у тюрков. Случаев притяжения между монгольской и семитской пси¬
хологией в силу исторических причин нет. Тем не менее монголы, так же
как и тюрки, заимствуют в качестве базы своего мировоззрения и быто¬
вого уклада готовый результат чужого духовного творчества; только ис¬
точник заимствования здесь не семитский ислам, как у тюрков, а индий¬
ский буддизм в китайско-тибетской передаче. Если тюрки, как было ска¬
зано выше, мумифицировали и заморозили ислам и не приняли никако¬
го участия во внутреннем развитии мусульманской мысли, то еще более
это можно сказать об отношении монголов к буддизму.Если монголы, таким образом, отличаются от тюрков более рез¬
ким проявлением всех типических черт туранской психологии, то об
угрофиннах следует сказать как раз обратное. Черты туранской психо¬
логии ясно проявляются и у угрофиннов, но всегда в более слабой
степени, чем у тюрков. Финские языки, в общем, построены на тех
же основных принципах, что и тюркские, но принципы эти проведе¬
ны менее последовательно1.Неправильности и «исключения» в каждом языке неизбежно про¬
исходят в силу бессознательных механических изменений, претерпева¬
емых каждым языком в течение его истории и связанных с самой
природой исторического развития языка: всякая более древняя стадия
развития языка всегда более «правильна», чем стадия новейшая. Но
дух подчинения живой речи подсознательным схематическим законам
в тюркских языках настолько силен, что совершенно нейтрализует это
разрушительное действие исторических процессов; потому-то грамма¬
тики современных тюркских языков не знают (или почти не знают)
«исключений», и потому-то отдельные современные тюркские языки
так похожи друг на друга. В угро-финских языках этот сдерживающий
дух ясной закономерности оказался гораздо слабее; поэтому грамма¬
тики некоторых из этих языков (напр<имер>, языка собственно фин¬
ского «суоми») пестрят исключениями и отдельные угро-финские
языки существенно отличаются друг от друга. Другое отличие угро-
финской психики рт тюркской состоит в том, что финское творчество
всегда обладает, так сказать, меньшим размахом, чем тюркское2.1	Прежде всего самый языковой материал, инвентарь звуков и форм в угро-финских
языках менее рудиментарен, более разнообразен, чем в тюркских: есть финские языки с до¬
вольно богатой звуковой системой. Во всех финских языках довольно много падежей, многие
финские языки имеют довольно сложные системы спряжения, напр<имер>, выражают личны¬
ми окончаниями не только подлежащее, но и прямое дополнение глагола. С другой стороны,
основные законы, определяющие построение слов, проведены с неполной последовательно¬
стью: законы гармонии гласных и употребления согласных не так ясны, не так детализованы,
как в тюркских языках; из закона о единстве окончания есть целый ряд исключений, т.е. таких
случаев, где два грамматических окончания комбинируются вместе, в некоторых финских язы¬
ках допускаются при глаголах, кроме суффиксов, и префиксы (приставки) и т.д.2	Это положение наглядно иллюстрируется и символизируется музыкой. Есть всякие
основания утверждать, что основным угро-финским звукорядом является звукоряд, состоя-
Наконец, сравнивая угро-финские языки и проявления духовной
культуры с тюркскими, убеждаешься в том, что угрофинны психиче¬
ски и культурно гораздо пассивнее тюрков. В словарях тюркских язы¬
ков слова, заимствованные из других языков, всегда имеются, но эти
снова большею частью заимствованы не у каких-либо соседей, с кото¬
рыми тюрки приходили в непосредственное соприкосновение, а у на¬
родов, культура которых повлияла на культуру данного тюркского
племени, так сказать, «издалека», в порядке иноземной моды, поэтому
иких слов в литературном языке всегда гораздо больше, чем в народ¬
ном. В турецком народном языке есть довольно много арабских и
персидских слов, но слов греческих, армянских или славянских почти
ист. Зато в языках всех тех народов, с которыми тюрки приходили в
соприкосновение, всегда масса тюркских слов. Совершенно иную
картину в этом отношении представляют языки угро-финские: их сло-
иари положительно пестрят словами, заимствованными в самое раз-
пичное время, начиная с глубокой древности и до новейшего време¬
ни, у всех народов, с которыми угрофинны когда-либо приходили в
соприкосновение. В то же время влияние самих угро-финских языков
ни словари народов, входивших с ними в соприкосновение, порази-
1сльно слабо: несмотря на многовековое сожительство великороссов с
угрофиннами, в великорусском языке можно указать лишь самое ма-
иос число финских слов, да и то обычно не выходящих за пределы
i акого-нибудь географически ограниченного областного словаря; не¬
сколько больше оказал влияния на соседние славянские языки язык
мадьярский, но главным образом в сравнительно позднее время, и, во
псяком случае, число славянских слов, усвоенных самим мадьярским
п ii.iKOM, гораздо больше, чем число мадьярских слов, вошедших,
н.шр<имер>, в язык сербохорватский1. Та же пассивность, та же от¬
крытость иноплеменному влиянию наблюдается и во всех сторонах
иуховной культуры уфофиннов: отметим влияние славянское, в част¬
ности русское, сверх того у волжско-камских и зауральских угрофин-
нои — влияние тюркское, у угрофиннов западных — влияние «бал¬ншН из пяти первых нот мажорной или минорной гаммы: на этом звукоряде и до сих пор•	I роятся песни вогулов и остяков, древнейшие песни других угро-финских народов и наи-
l)i»нес архаичные гуслеобразные струнные инструменты, как <у> западных финнов («канте-
'И »), так и у вогулов и остяков («сангульдап»), представляют пять струн, настроенных в том
и- шукоряде. Если припомнить сказанное выше о тюркских мелодиях, то сравнение этих ме-
чп/шй с угро-финскими может быть выражено так: и в тех и в других участвуют только пять
шмон, но в то время, как в тюркских мелодиях эти пять тонов располагаются в пределах поI рийнсй мере октавы, типичные угро-финские мелодии движутся в пределах квинты. При не¬
посредственном восприятии типичные угро-финские мелодии производят впечатление стеснен-
нпгш и, особенно по сравнению с тюркскими, поражают отсутствием всякого размаха.Только на словарь самоедских языков угро-финское влияние оказалось значительным,
ми мри этом и сами угро-финские языки (зырянский, вогульский, остяцкий) не остались
чужды обратному самоедскому влиянию.153
тийское» (латышско-литовское) и германское, в более древние эпохи
у всех угрофиннов — влияние иранское, и кавказское. При попытке
выделить из культуры того или иного угро-финского племени все эти
иноплеменные элементы и, таким образом, очистить угро-финское
ядро этой культуры, исследователь зачастую остается почти с пустыми
руками. И все же, несмотря на это непрерывное заимствование otö-
всюду, культура отдельных угро-финских племен носит своеобразный
характер, явственно отличаясь от культуры тех народов, от которых
производились заимствования. Своеобразие это зависит прежде всего
и от того, что, раз позаимствовав у данного народа какой-нибудь эле¬
мент культуры, угрофинны сохраняют этот элемент в более древнем,
архаическом виде, чем тот вид, в котором этот элемент сохраняется у
его первоначального носителя: так, мордва сохранила много заимство¬
ванных у великороссов элементов культуры, которые у самих велико¬
россов либо подверглись полному забвению, либо изменились почти
до неузнаваемости и о славянском происхождении которых можно за¬
ключать только потому, что они еще бытуют у некоторых других сла¬
вян. Во-вторых, своеобразие происходит также и оттого, что угрофин¬
ны синтезируют элементы, заимствованные из нескольких разнород¬
ных культур. Наконец, если заимствуют мотивы и, так сказать, мате¬
риал построения культурных ценностей, то самые методы этого по¬
строения и психологические основания форм творчества у угрофин¬
нов остаются своими, туранскими.В общем, можно сказать, что угрофинны сохраняют все типические
черты туранской психики, но в несколько смягченном виде и при мень¬
шей психической активности, чем тюрки и монголы.Таким образом, несмотря на то что генетическое родство между от¬
дельными семействами «урало-алтайских» или «туранских» языков бо¬
лее чем сомнительно и что отдельные туранские народы во многих от¬
ношениях существенно отличаются друг от друга, тем не менее можно
говорить о едином туранском этнопсихологическом типе, по отноше¬
нию к которому этнопсихологический тип тюркский, монгольский и
угро-финский являются оттенками или вариантами.VДля ответа на вопрос, как и в чем туранский психологический
тип может отражаться в русском национальном характере и какое зна¬
чение имели черты туранской психики в русской истории, надо преж¬
де всего ясно и конкретно представить себе туранский психологиче¬154
ский тип в применении к жизни отдельного человека. Сделать это
можно, исходя из данного выше определения туранского психологи¬
ческого типа.Типичный представитель туранской психики в нормальном со¬
стоянии характеризуется душевной ясностью и спокойствием. Не
только его мышление, но и все восприятие действительности уклады¬
вается само собой в простые и симметричные схемы его, так сказать,
«подсознательной философской системы»1. В схемы той же подсозна¬
тельной системы укладываются также все его поступки, поведение и
быт. При том «система» уже не сознается как таковая, ибо она ушла
и подсознание, сделалась основой жизни2. Благодаря этому нет разла¬
да между мыслью и внешней действительностью, между догматом и
пытом. Внешние впечатления, мысли, поступки и быт сливаются в
одно монолитное неразделимое целое. Отсюда — ясность, спокойст-
ние и, так сказать, самодовление. Практически это состояние устой¬
чивого равновесия при условии некоторой пониженной психической ак¬
тивности может привести к полной неподвижности, к косности. Но это
отнюдь не обязательно, ибо те же черты вполне соединимы и с психической
активностью. Устойчивость и стройность системы не исключают дальнейше-
m творчества, но, разумеется, это творчество регулируется и направляется
н'ми же подсознательными устоями, и благодаря этому продукты такого
творчества сами собой, естественно, входят в ту же систему мировоззре¬
ния и быта, не нарушая ее общей стройности и цельности.Что касается до социальной и культурной ценности людей туран¬
ского психологического типа, то ее нельзя не признать положительной,i	уранская психика сообщает нации культурную устойчивость и силу, ут-
исрждает культурно-историческую преемственность и создает условия
•кономии национальных сил, благоприятствующие всякому строитель¬1 Вполне отдавая себе отчет в парадоксальности этого термина, мы все-таки решаемся■	in применять за неимением лучшего.1 Важно, чтобы система стала именно подсознательной. В тех случаях, когда
| истома, в простые и ясные схемы которой должно укладываться все (внешний мир, мысли,
ишгедение, быт), осознается как таковая и постоянно пребывает в поле сознания, она пре-
Н|пинается в «навязчивую идею» (idee fixee), а человек, одержимый ею, —в маниака-фана-
1ИК11, лишенного всякой душевной ясности и спокойствия. Это бывает тогда, когда система
неуклюжа и плоха, так что бытие в нее укладывается не само собой, а путем насилия
Miln природой. Такой случай возможен, если человек туранского типа почему-либо откажется
hi той удобной, выработанной постепенными усилиями многих поколений системы миро-III |прения и быта, которой живут другие его соплеменники, и попробует сам создать совер¬
шенно новую систему. Не будучи способен плодотворно мыслить (а следовательно, и искать
миную систему) без наличия в подсознании уже готового твердого устоя, такой человек боль¬
шою частью создает именно плохую, неудобную систему, топорно переработав и упростив
мкую-нибудь чужую. Случай этот, разумеется, редкий, и вследствие неудобства той системы,
и пирую создают подобные люди, система эта у других людей туранского типа обычно не■	П итт успеха. При особенно сильном темпераменте и при исключительной одаренности, со-
ппиелям таких доморощенных систем — idees fixes удается собрать вокруг себя разве только
МпЛольшую секту таких же фанатиков этой «идеи», как они сами.155
ству1. Успешность этого строительства, разумеется, зависит от степени
одаренности и психической активности данной нации, степень же эта
может быть различна, и между туранским психологическим типом как
известной формой душевной жизни и какой-нибудь определенной сте¬
пенью одаренности или активности никакой обязательной связи нет. Ут¬
верждая социальную и культурно-историческую ценность туранского пси¬
хологического типа, мы только утверждаем, что при каждой данной степени
одаренности и психической активности туранский психологический тип
создает для развития нации определенные благоприятные условия.VIПоложительная сторона туранской психики, несомненно, сыграла
благотворную роль в русской истории. Проявления именно этого нор¬
мального аспекта туранской психики нельзя не заметить в допетровской
Московской Руси. Весь уклад жизни, в котором вероисповедание и быт
составляли одно («бытовое исповедничество»), в котором и государст¬
венные идеологии, и материальная культура, и искусство, и религия
были нераздельными частями единой системы, — системы, теоретиче¬
ски не выраженной и сознательно не формулированной, но тем не менее
пребывающей в подсознании каждого и определяющей собой жизнь
каждого и бытие самого национального целого, — все это, несомненно,
носит на себе отпечаток туранского психического типа. А ведь это имен¬
но и было то, на чем держалась старая Русь, что придавало ей устойчи¬
вость и силу. Если некоторые поверхностные иностранные наблюдатели
не замечали в Древней Руси ничего, кроме раболепия народа перед аген¬
тами власти, а этих последних — перед царем, то наблюдение это было,
несомненно, неверным. Беспрекословное подчинение есть основа ту¬
ранской государственности, но оно идет, как и все в туранском мышле¬
нии, последовательно, до конца и распространяется, в идее, и на самого
верховного правителя, который непременно мыслится как беспрекослов¬
но подчиненный какому-нибудь высшему принципу, являющемуся в1 Разумеется, это относится только к нормальному аспекту туранской психики. Люди
туранского психологического типа, но с системой, не вмещающей в себя без насилия ни
внешнего мира, ни мыслей, ни поведения, ни быта, словом, те основатели сект, о которых
говорилось в предыдущем примечании, — социально вредны. Своим сектантством они раз¬
рушают, а не создают национальное единство. Их творчество, основанное на упрямом стрем¬
лении согласовать восприятие действительности, мораль и быт с предвзятой и неуклюже-уп-
рощенной схемой, вносит в культуру элементы весьма сомнительной ценности. Благодаря
своему неумолимому фанатизму, разжигаемому вечно сверлящей мозг навязчивой идеей, они
разрушают гораздо больше, чем созидают, и то, что они разрушают или хотят разрушить,
обычно гораздо ценнее всего, что они могут предложить взамен. Но не следует забывать, что
такие люди составляют исключения и среди настоящих туранцев встречаются редко.156
го же время руководящей основой и жизни каждого подданного. В Древ¬
ний Руси таким управляющим принципом была Православная вера, по¬
нимаемая как органическое соединение религиозных догматов и обрядов
| особой православной культурой, частным проявлением которой был и
юсударственный строй с его иерархической лестницей; и именно этот
иысший принцип, одинаковый как для каждого подданного, так и для са¬
мого царя, а, конечно, не принцип голого рабства спаял Русь в одно це¬
нно и управлял ею. Православная вера в древнерусском понимании этого
п рмина была именно той рамкой сознания, в которую само собой укла-
ш,жалось все: частная жизнь, государственный строй и бытие вселенной.11	м том, что эта рамка сознания не была предметом сознательного теоре-
шческого мышления, а подсознательной базой всей душевной жизни,
нельзя не усмотреть известную аналогию с тем, что выше было сказано о
нормальном аспекте туранской психики. Пусть самое Православие было
in « принято русскими неоттуранцев, а от Византии, пусть оно даже пря¬
мо противопоставлялось в русском национальном сознании татарщине,
МП' -таки само отношение русского человека к Православной вере и сама
роль, которую эта вера играла в его жизни, были в определенной части ос-
нопаны на туранской психологии. Именно в силу туранских черт своей пси-I	и к и древнерусский человек не умел отделять своей веры от своего быта, со-
1п.цельно выделять из проявлений религии несущественные элементы, и
именно поэтому он оказывался таким слабым богословом, когда встречался11	>еками. То психологическое различие между русским и греческим подхо-
||| im к вере и к обряду, которое так ярко проявилось в эпоху возникновения
рнгкола, было следствием именно того обстоятельства, что в древнерусскомII	щионапьном характере глубоко укоренились туранские этнопсихологиче-11	иг элементы, совершенно чуждые Византии.Московское государство возникло благодаря татарскому игу. Москов-■	к ие I три, далеко не закончив еще «собирания русской земли», стали соби-
I'т. земли западного улуса великой монгольской монархии: Москва стала
пнцным государством лишь после завоевания Казани, Астрахани и Сиби¬
ри1 1’усский царь явился наследником монгольского хана. «Свержение та-
ырского ига» свелось к замене татарского хана православным царем и к пе-
I" несению ханской ставки в Москву. Даже персонально значительный про-
нч и бояр и других служилых людей московского царя составляли предста-
ииIгни татарской знати. Русская государственность в одном из своих исто¬1 11лродная эпическая традиция прямо с этого момента и ведет начало московской го-
\ iiii|к I ценности: «зачиналась каменна Москва, зачинался грозный царь Иван Ва-
мнмчшч». Все, что до Ивана Грозного, покорившего Казань, Астрахань и Сибирь, народная
ч'шишии относит к легендарной эпической старине, к эпохе общ е-к н я з я Владимира.			 событие, как отказ Ивана III платить дань татарам, попало в былину (о Василии| иимировиче), в которой «стольным городом» является традиционный Киев, а князем —
М'миимнр.157
ков произошла из татарской, и вряд ли правы те историки, которые за¬
крывают глаза на это обстоятельство или стараются преуменьшить его
значение1. Но если такое игнорирование татарского источника русской го
сударственности оказывается возможным, то, конечно, потому, что во внут¬
реннем содержании и в идеологическом оправдании и русской государст¬
венности ярко выступают элементы, не находящие прямых аналогий в та
тарской государственности; это — Православие и византийские традиции,
Чудо превращения татарской государственности в русскую осуществилось
благодаря напряженному горению религиозного чувства, благодаря право
славно-религиозному подъему, охватившему Россию в эпоху татарской)
ига. Это религиозное горение помогло Древней Руси облагородить татар
скую государственность, придать ей новый религиозно-этический характер
и сделать ее своей. Произошло обрусение и оправославление татарщины, и
московский царь, оказавшийся носителем этой новой формы татарской го¬
сударственности, получил такой религиозно-этический престиж, что перед
ним поблекли и уступили ему место все остальные ханы западного улуса.
Массовый переход татарской знати в Православие и на службу к московско
му царю явился внешним выражением этой моральной притягательной
силы.Но если, таким образом, в Московской Руси туранская по своему
происхождению государственность и государственная идея оправосла
вилась, получила христианское религиозное освящение и идеологически
связалась с византийскими традициями, то возникает вопрос: не про*
изошло ли одновременно и обратного явления, т.е. известной «тураниза-
ции» самой византийской традиции и проникновения черт туранской
психики в саму русскую трактовку Православия? Московская Русь, нс^
смотря на всю силу и напряженность религиозного горения, определяй
шего не только ее бытие, но и само ее возникновение, не дала ни одного
православного богослова, совершенно так же, как турки не дали ни од
ного сколько-нибудь выдающегося мусульманского богослова, хотя
всегда были набожнее арабов. Здесь сказываются общие черты религиоз¬
ной психологии: и там и здесь Догмат веры рассматривается как данное,
как основной фон душевной жизни и внешнего быта, а не как предмет
философской спекуляции; и там и здесь религиозное мышление отлича1 Будучи по специальности лингвистом и этнографом, а не историком, пишущий эти
строки не решается уклоняться в чуждую ему научную область. Все же хочется отметить, что
появившиеся в русском языке со времен татарского ига термины вроде: деньга, алты и,
казна, тамга (откуда: таможня), ям (откуда: ямская гоньба, ямщин»,
ямской и т.д.) —татарского происхождения. Это ясно указывает на то, что в таких важ
ных функциях государства, как организация финансов и почтовых сообщений, татарское
влияние было решающим. При сравнении административных особенностей Московского m
сударства с идеями Чингисхана, легшими в основу организации его государства, некоторые
аналогии напрашиваются сами собой. Эти вопросы заслуживают детальной разработки ие
ториков-специалистов.158
п си отсутствием гибкости, пренебрежением к абстрактности и стремле¬
нном к конкретизации, к воплощению религиозных переживаний и идей
и формах внешнего быта и культуры. Вместо сознательно продуманной и
и ui ко деталированной богословской системы в Древней Руси получи-
i.ici. некоторая словами не выраженная «подсознательная философская
' нсгема», стройная, несмотря на свою формальную неосознанность, и
нашедшая выражение не в богословских трактатах, а во всем житейском
укладе, на ней покоящемся. Этим русская религиозность отличалась от
фсческой, несмотря на свое догматическое тождество с этой последней,
и сближалась с туранской, с которой догматического сходства не было и
ныть не могло.Не подлежит сомнению, что свойственное древнерусскому благо-
чгстию пренебрежение к абстракции и отсутствие православно-бого-
| шиского творчества было недостатком этого благочестия по сравне¬
нию с греческим. Но в то же время нельзя не признать, что то «бытовое
иоиоведничество», та пропитанность культуры и быта религией, кото-
|м.1с были следствием особых свойств древнерусского благочестия, были
и и юсом, а не минусом. Очевидно, «и сие надлежало делать, и того не
im твлять». Известная гипертрофия туранских психологических черт
мы тала в русской набожности косность и неповоротливость богослов-■	кого мышления, и от этих недостатков надлежало избавиться1. Но это
ничуть не преуменьшает тех положительных свойств древнерусской на-
пнжности, которые могут быть отнесены на долю туранских черт пси-
пки. Так обстояло дело в области религиозной, но не иначе было и в
иниастц государственной: прививка к русской психике характерных ту-
мнеких черт сделала русских тем прочным материалом государствен¬
ник) строительства, который позволил Московской Руси стать одной из
инширнейших держав.Подводя итог всему сказанному о роли туранских этнопсихологи¬
ей ких черт в русском национальном облике, можно сказать, что в
нищем роль эта была положительной2. Недостатком была чрезмерная1 Исправиться от этого недостатка тем лете, что гипертрофия тех туранских психиче-
<*•1(4 свойств, на которых этот недостаток основан, коснулась не всего русского племени, а
im'h.mi одной его части, именно великоросской. Малороссы, гораздо менее великороссов
, пин | ншисся туранскому воздействию, в меньшей мере обладают некоторыми положитель-
ними свойствами туранского происхождения (напр<имер>, гораздо менее великороссов
пн, пГшм к государственному строительству крупного масштаба), но зато проявляют, пожа-II,	Полыпую способность к богословскому умозрению и дали русской Православной Цер-
н,| целый ряд выдающихся богословов, как-то: Дмитрий Ростовский, Симон Тадорский,' н'Н.матр Каневский и всю могилянскую богословскую школу, с выросшей из нее русской
,|И11 иоиско-академической традицией. В Церкви, как и во многих житейских областях, обе
мнимо части русского племени призваны взаимно дополнять друг друга. Отторгаясь друг
| ti|iyni, каждая из этих частей рисковала бы впасть в однобокость.Разумеется, мы не можем закрывать глаза на то обстоятельство, что люди с описан-
	hi,пне (см. примечание на с. 156) свойствами аномального аспекта туранской психики159
неповоротливость и бездеятельность теоретического мышления. ()|
этого недостатка следовало избавиться, но, конечно, без принесения и
жертву всех тех положительных сторон русского национального тимп,
которые были порождены сопряжением восточного славянства с ту
ранством. Видеть в туранском влиянии только отрицательные чср
ты — неблагодарно и недобросовестно. Мы имеем право гордиться
нашими туранскими предками, не меньше, чем предками славянски
ми, и обязаны благодарностью как тем, так и другим. Сознание своей
принадлежности не только к арийскому, но и к туранскому психоло
гическому типу необходимо для каждого русского, стремящегося к
личному и национальному самопознанию.VIIДля всякой нации иноземное иго есть не только несчастие, но и
школа. Соприкасаясь с иноземными покорителями и засильниками,
нация заимствует у них черты их психики и элементы их национал!»
ной культуры и идеологии. Если она сумеет органически переработан,
и усвоить заимствованное и выйдет наконец из-под ига, то о благо
творности или вредоносности ига как школы можно судить по тому,
в каком виде предстанет освобожденная нация.Монгольское иго длилось более двух веков. Россия попала пол
него, еще будучи агломератом удельных княжеств, самостийнических,
разрозненных, почти лишенных понятий о национальной солидарности
и о государственности. Пришли татары, стали Россию угнетать, а по¬
путно и у ч и т ь. А через двести с лишком лет Россия вышла из-под
ига в виде, м<ожет> б<ыть>, и «неладно скроенного», но очень «крепко
сшитого» православного государства, спаянного внутренней духовной
дисциплиной и единством «бытового исповедничества», проявляющего
силу экспансии и вовне. Это был результат татарского ига, тот плод, по
которому можно судить о вредоносности или благоприятности самого
ига в судьбах русского народа.в русской среде тоже существовали и существуют. Это —■ русские бунтари-доктринеры, ос
нователи сект, фанатические однодумы, многие из которых даже в своем внешнем облике
представляют черты туранского антропологического типа. Как и следовало ожидать, значе
ние таких людей в русской истории большею частью чисто отрицательное: они разъединяют,
а не созидают нацию, разрушают ценностей больше, чем созидают. Вследствие нечисто ту
райского, а смешанного характера русской нации, такие люди, исключительно редкие среди
настоящих туранцев, среди русских попадаются несколько чаще. Но, в общем, и среди рус
ских они представляются исключениями, и, конечно, не их приходится главным образом
иметь в виду при рассмотрении роли туранской психики в русской истории. При этом рас
смотрении надо иметь в виду прежде всего нормальные случаи, а не исключения.160
Еще через двести с небольшим лет появился Петр Великий и «про¬
рубил окно в Европу». Через окно подули европейские идеи. Началась
гиропеизация правящего класса с усиленным привлечением к этому
классу иностранцев. Та стройная «подсознательная философская систе¬
ма», которая в Московской Руси объединяла в одно целое религию,
культуру, быт и государственный строй и на которой держалась вся рус¬
ская жизнь, стала подрываться и разрушаться. А вследствие этого осно-
иой государственности неизбежно должна была стать голая сила при¬
нуждения. Военная служба и крепостное право существовали и в допет¬
ровской Руси, но страной милитаристической и крепостнической раг
rxcellence1 Россия стала только в эпоху европеизации. И если вспом¬
нить, что ко всему этому временами присоединялось ожесточенное го¬
нение на все исконно русское, официальное признание национальной
русской культуры варварством и духовное засилье европейских идей, то
мряд ли будет преувеличением обозначить этот период русской истории
как эпоху «европейского», или «романо-германского, ига». Это иго про-
нпилось тоже более двухсот лет. Теперь Россия вышла из него, но ужеii	новом виде — в виде СССР. Большевизм есть такой же плод двухсот-
щ I пего романо-германского ига, как московская государственность
пыла плодом татарского ига. Большевизм показывает, чему Россия за
по время научилась от Европы, как она поняла идеалы европейской
пимилизации и каковы эти идеалы, когда их осуществляют в действи-
пмп.ности. По этому плоду и надо судить о благотворности или вредо¬
носности романо-германского ига.И когда сопоставишь друг с другом эти два аттестата — аттестат
пиарской школы и аттестат школы романо-германской, то невольно
приходишь к тому заключению, что татарская школа была вовсе уж не
П1К плоха...1 Исключительно (лат.). —Прим. ред.
ОБЩЕСЛАВЯНСКИЙ ЭЛЕМЕНТ
В РУССКОЙ КУЛЬТУРЕIЧто русский язык —язык славянский, это всем известно. Но очень
мало кто из неспециалистов ясно представляет себе, какое именно по
ложение занимает русский язык среди других славянских языков. Хоти
языковедение достигло в России высокой степени развития и русские
языковеды пользуются всюду за границей хорошей репутацией, средний
образованный русский человек как раз в области языковедения имеет
очень слабые и часто превратные познания. Поэтому, пред тем как го
ворить о русском языке как элементе русской культуры, мы считаем не
лишним рассмотреть некоторые основные общие понятия.Следует различать два понятия: язык народный и язык
литературный. В конце концов всякий литературный язык развил
ся из какого-нибудь народного и постоянно испытывал на себе так или
иначе влияние какого-нибудь народного языка. Но все же литературный
и народный языки вполне никогда не совпадают друг с другом и развина
ются каждый своими путями. Язык народный имеет наклонность к диа
лектическому дроблению, тогда как литературный, наоборот, имеет на
клонность к нивелировке, к установлению единообразия. Дифференци
ация существует во всяком языке — как народном, так и литературном
Принципы дифференциации тоже всюду одни и те же: это, с одной сто
роны, —принцип географический (дифференциация по местностям), г
другой — принцип специализации (дифференциация по видам специ
ального применения языка). Но при дифференциации народного языки
преобладает принцип географический: между языком отдельных про
фессиональных или бытовых групп (земледельцев, рыбаков, охотником и
т.д.) всегда существуют известные различия, но различия эти менее силь
ны, чем различия между говорами отдельных местностей. Наоборот, и
дифференциации литературного языка принцип специализации преоО
ладает над географическим: образованные люди, происходящие из рн i
ных местностей, говорят и пишут не совсем одинаково, и по языку про
изведений писателя часто можно легко определить, откуда он родом, но
гораздо сильнее выступают в литературном языке различия по видам сно
циального применения, напр<имер> различия между языком научной
прозы, деловой прозы, художественной прозы, поэзии. Разговор
н ы й язык может быть чисто литературным, чисто народным или прел162
i щвлять из себя смесь литературного и народного языка в различных
пропорциях. От степени образования и «культурности» данного индиви-
м.| зависит, какой именно вид разговорного языка является для него на¬
иболее привычным и естественным, а от привычности и естественности
ншисит и свобода пользования данным видом разговорного языка и
правильность» его употребления. Но кроме степени умственного разви-
I ии и образования, играет роль также и самый предмет разговора. На из-
ш'стных ступенях образования один и тот же человек может с полной
| победой, правильностью и естественностью применять литературный
■I ii.ik в разговоре (или письме) об известных предметах, в разговоре о дру-
I их предметах применять смесь литературного и народного языка и, на-
конец, о некоторых других предметах может свободно и естественно го-
иорить только на народном языке. Играет роль, разумеется, и то, с кем
именно ведется разговор или переписка. Таким образом, сожительство
ицродного и литературного языка в среде одного и того же национально-
II) организма определяется сложной сетью взаимно перекрещивающихся
пиний общения между людьми. Если ко всему этому прибавить и то, что
кик народный, так и литературный язык не остаются неизменными, а,
миоборот, непрерывно развиваются, притом каждый по своим законам и
и споем направлении, то получается очень сложная картина жизни языка.
| Шъить всю эту картину почти невозможно, и поневоле приходится огра¬
ничиваться только рассмотрением отдельных ее частей.Основным явлением в эволюции народного языка является диалек-
шчсское дробление и «распадение».Народный русский язык есть язык славянский, притом во-
| гочиославянский. Называя русский народный язык славянским, мы■	| им хотим сказать, что язык этот путем постепенных изменений раз¬
нимся из более древнего языка, из которого путем ряда других измене¬
нии развились языки польский, чешский, сербохорватский, болгарский
иг, д. Этот древний язык, из которого путем различных изменений .раз¬
нимись все славянские языки, мы называем «общеславянским праязы-
пim* или «праславянским языком». В свою очередь этот праславянский
I ii.ik был языком индоевропейским, т.е. развился путем раз-
ник изменений из того же «индоевропейского праязыка», из которого
путем разных других изменений развились языки индийские, иранские,
^минский, греческий, италийские (во главе с латинским), кельтские,
п'рманские, «балтийские» (т.е. литовский, латышский и вымерший
Ч" ннепрусский) и албанский. Когда мы говорим, что праславянский
| ii.ik развился из индоевропейского праязыка, а русский язык — из
|||нк'лавянского, то при этом представляем себе следующий процесс:
и кдый живой народный язык всегда заключает в себе несколько диа-
и I 1’ов, каждый из которых стремится к обособлению; обычно все диа-
и I гы одного языка развиваются параллельно и претерпевают более или163
менее одновременно одни и те же изменения; но наряду с этими общи
ми всем диалектам данного языка изменениями, каждый отдельный ди
алект претерпевает и другие изменения, свойственные лишь одному ему
или разве еще некоторым соседним диалектам; с течением времени та
ких частнодиалектических изменений накапливается все больше и боль
ше, нарушается и самый параллелизм развития, т.е. даже одни и те ж(
изменения в разных диалектах следуют друг за другом не в одном и том
же порядке, что еще углубляет различие между диалектами; наконец,
наступает такой момент, когда изменения, общие всем диалектам дай
ного языка, вообще перестают возникать, а возникают лишь изменения,
свойственные отдельным диалектам или группам таких диалектов; i
этого момента данный язык можно считать уже распавшимся,
т.е. утратившим свое единство как «субъект эволюции», и единственны
ми «субъектами эволюции» оказываются уже отдельные диалекты. (
того момента, как развитие данного диалекта настолько уклонится oi
развития соседних диалектов, что представители этих диалектов утрата i
возможность свободно понимать друг друга без посредства переводчики,
можно считать, что данный диалект превратился в самостоятель
ный язык. Таким образом, утверждая, что народный русский языь
развился из праславянского, мы утверждаем, что русский язык в каких
то очень древних стадиях своего развития был диалектом праславянско
го языка, существовал особый «прарусский» диалект, точно так же как
и другие диалекты — «прапольский», «прачешский» и т.д. А утверждая
что праславянский язык развился из индоевропейского, утверждаем су
шествование в составе индоевропейского праязыка особого «дославям
ского» или «допраславянского» диалекта наряду с диалектами «догер
манским», «догреческим» и т.д.Из данного выше определения понятия «распадение языка» вытс
кает, что за момент этого распадения можно принять м о м е н i
последнего изменения, общего всем д и а
лектам данного языка. По отношению к праславянскому
языку таким последним изменением, свойственным всем диалектам
этого языка, является так называемое «падение слабых еров». Дело п
том, что в праславянском языке существовали особые очень кратки*
гласные ъ и ъ (из которых ъ было гласной, по качеству средней между \
и о, а ь — гласной, средней между и и ё). Эти гласные в одних положс
ниях (напр<имер>, в конце слова или перед слогом, заключающим и
себе другие, нормально сильные гласные) были «слабы», т.е. звучали
особенно кратко, а в других положениях (напр<имер>, перед сочетаии
ем «р или л + согласная», далее, перед слогом, заключающим в ceöi
«слабое» 5 или ь) были сильны, т.е. имели приблизительно такую но
длительность, как всякие другие нормально краткие гласные. Послед
ним общим всем диалектам праславянского языка звуковым изменением164
было полное исчезновение в произношении слабых ъ и ь. Явление это
охватило все праславянские диалекты, но произошло в одних диалектах
раньше, в других — позже. По-видимому, все это изменение шло с юга.
У южных славян слабые &, ь исчезли очень рано, во всяком случае уже
и XI в. (местами, м<ожет> б<ыть>, даже в X в.), а от южных славян
исчезновение слабых г>, ь передалось другим славянам, причем наиболее
отдаленных частей славянской территории (напр<имер>, русского се-
иера) это явление достигло только к XIII веку.Наречия, на которые распался праславянский язык, составляют три
группы: южнославянскую, западнославянскую и русскую, или восточ¬
нославянскую. Русских, или восточнославянских, наречий —три: ве¬
ликорусское, белорусское и малорусское. Каждое из них подразделяется
на несколько диалектов, — напр<имер>, великорусское на севернове¬
ликорусский, южновеликорусский и переходный средневеликорусский.
Существует довольно широкая полоса говоров, переходных от велико¬
русского к белорусскому наречию, а также от белорусского к малорус¬
скому; но и само белорусское наречие можно рассматривать как ряд пе¬
реходных говоров, связующих великорусское наречие с малорусским.
Все восточнославянские наречия являются потомками одного и того же
диалекта праславянского языка, и этот диалект можно обозначить как
«общерусский праязык». Этот общерусский праязык распался — т.е.
перестал быть единым субъектом эволюции — между половиной XII и
половиной XIII века1; во всяком случае, после этой эпохи мы не можем
отметить ни одного языкового изменения, которое коснулось бы всех
говоров восточнославянских наречий. Однако следует заметить, что
каждое из языковых изменений, возникавших после эпохи распадения
общерусского праязыка, имело свои границы распространения, причем
границы эти никогда не совпадали с границами одного из трех основ¬
ных наречий. Поэтому эти наречия нельзя рассматривать как целостные
субъекты эволюции; можно сказать, что общерусский праязык распался
не на эти три наречия, а на неопределенную массу говоров, которые
можно разделить на три группы, назвав каждую такую группу говоров
наречием (великорусским, белорусским, малорусским).Перейдем теперь к рассмотрению особенностей эволюции
литературных языков.Если мы присмотримся к литературным языкам современной Ев¬
ропы, то заметим, что каждый из этих литературных языков распрост¬
ранен по сильно дифференцированной лингвистической территории,
обнимающей несколько сильно отличных друг от друга наречий. При
этом ни один из этих больших литературных языков Европы не совпа¬1 Точно хронологически фиксировать такие явления, разумеется, невозможно.165
дает вполне ни с каким живым народным говором. Явления эти не слу¬
чайны, а коренятся в самой природе литературных языков и наблюда¬
ются не только в Европе, но и во всех других частях света, где только
существуют действительно большие литературные языки. Дело в том,
что назначение настоящего литературного языка совершенно отлично
от назначения народного говора. Настоящий литературный язык явля¬
ется орудием духовной культуры и предназначается для разработки, раз¬
вития и углубления не только изящной литературы, в собственном
смысле слова, но и научной, философской, религиозной и политиче¬
ской мысли. Для этих целей ему приходится иметь совершенно иной
словарь и иной синтаксис, чем те, которыми довольствуются народные
говоры. Конечно, в самом начале своего возникновения всякий лите¬
ратурный язык исходит из основ какого-нибудь живого говора, обыч¬
ного городского и иногда даже простонародного. Но для того, чтобы
действительно осуществить свое назначение, литературному языку при¬
ходится сочинять массу новых слов и вырабатывать особые синтакси¬
ческие обороты, зафиксированные гораздо строже и определеннее, чем
в народном говоре. Все это, по существу, является «насилованием» и
«коверканьем» народного говорй, лежащего в основе данного литера¬
турного языка, и чем эта народная основа сильнее чувствуется, яснее
проступает наружу, тем интенсивнее становится ощущение насилова¬
ния и коверканья — а это ощущение, разумеется, мешает свободному
пользованию литературным языком. Когда новые слова, вводимые в ли¬
тературный язык в силу необходимости, состоят из элементов словар¬
ного материала данного народного говора, то ассоциативная связь этих
элементов с теми конкретными значениями, которые они имеют в на¬
родном просторечии, сохраняется, и это мешает воспринимать эти но¬
вые слова в том значении, которое желает им приписать литературный
язык. В силу всего этого для литературного языка всегда крайне невы¬
годно быть слишком близким к какому-нибудь определенному совре¬
менному народному говору, и при естественном развитии всякий лите¬
ратурный язык стремится эмансипироваться от неудобного и невыгод¬
ного родства с народным говором. Но в то же время слишком большое
расхождение литературного языка и современных народных говором
время от времени тоже становится неудобным. Народные говоры в зву¬
ковом и грамматическом отношении развиваются обычно скорее, чем
языки литературные, развитие которых в этом отношении искусственно
задерживается школой и авторитетом «классиков». Поэтому наступаю!
моменты, когда литературный язык и народные говоры представляю!'
настолько различные стадии развития, что оба они несовместимы в од¬
ном и том же народноязыковом сознании. В эти моменты между обеими
стихиями —архаично-литературной и новаторски-говорной —завязы¬
вается борьба, которая кончается либо победой старого литературного166
тыка, либо победой народного говора, на основе которого в этом слу¬
чае создается новый литературный язык, либо, наконец, компромиссом.
Мри этом следует заметить, что именно отдаленность нормального ли¬
тературного языка от какого бы то ни было живого современного на¬
родного говора способствует тому, что этот язык распространяется на
территории не одного, а нескольких говоров. А потому та борьба между
«устаревшим» литературным языком и живым народным говором, о ко¬
торой мы только что упомянули, может разыгрываться в разных пунктах
территории данного литературного языка и привести в разных пунктах
к разным результатам. Та же принципиальная отдаленность литератур¬
ного языка от всякого местного народного говора может иметь и еще
одно любопытное последствие: может случиться, что тот живой народ¬
ный говор, на основе которого некогда развился данный литературный
тык, совсем исчезнет или что в той местности, где живет этот говор,
данный литературный язык совсем не привьется, и тогда окажется, чтб
питературный язык, развившийся на основе говора а в местности А, в
конце концов привьется и будет существовать в местности Б, где гос¬
подствует народный говор б, совсем непохожий на а. Наконец, особен¬
ностью эволюции литературных языков является их способность влиять
друг на друга вне тех пространственно-временных условий, в которых
о()ычно влияют друг на друга живые народные языки. Один живой на¬
родный язык может влиять на другой, только если оба они существуют
одновременно и географически соприкасаются друг с
другом. Между тем для литературных языков эти условия необязатель¬
ны: данный литературный язык может подвергнуться сильному влия¬
нию другого, даже если этот последний принадлежит к гораздо более
древней эпохе и географически никогда не соприкасался с территорией
данного живого литературного языка. Влияния эти могут быть очень
разнообразны и выражаются то в прямом заимствовании отдельных
снов, то в копировании способов создания новых слов и синтаксических
конструкций.Все эти особенности литературных языков следует всегда иметь в
миду при рассмотрении истории русского языка.IIРодословие русского литературного языка приходится начинать
очень издалека, —со времени славянских первоучителей св. равноапо-
п'ольных Кирилла и Мефодия. Как известно, св. Кирилл перевел Еван-
цмше и некоторые другие тексты Св. Писания и литургической литера-
|уры на особый язык, который принято называть «старославянским»
или «староцерковнославянскм». Язык этот с самого начала был искус¬167
ственным. В основе его лежал говор славян города Солуни, говор, в ос¬
новных своих особенностях принадлежавший к праболгарской группе
южнопраславянских говоров, но в то же время отличавшийся от прочих
говоров той же группы некоторыми чертами и в общем даже для своего
времени очень архаичный. Однако живой народный говор солунских
славян, разумеется, не был сам по себе приспособлен для перевода гре¬
ческих литературных текстов. Св. Кириллу и его брату, св. Мефодию,
продолжившему его дело после смерти св. Кирилла, пришлось ввести п
солунско-славянский говор очень много новых слов. Эти новые слова
были частью взяты из говора моравских славян, среди которых проте¬
кало апостольское служение св. первоучителей, частью были заимство¬
ваны из греческого, частью же были искусственно созданы из славян¬
ских элементов по образцу соответствующих греческих слов. В области
синтаксических оборотов первоучители в общем сохранили основные
своеобразные, черты славянского языка, но все же подчинились в силь¬
ной мере влиянию греческого оригинала, так что в церковнославянском
тексте отразились черты того особого греческого синтаксиса, который
так характерен для греческого текста Св. Писания. Таким образом воз¬
ник церковнославянский язык — язык с самого начала своего сущест¬
вования чисто литературный, т.е. более или менее искусственный, су-
щественно отличающийся своим словарем, синтаксисом и стилистикой
от того живого народного (солунско-славянского) говора, который лег
в его основу. Именно примыкание к более древней греческой литера
турно-языковой традиции помогло превратить живой разговорный язык
солунских славян в язык высшей духовной культуры, в язык литератур
ный по существу.Выше мы видели, что последним звуковым изменением, общим
всем диалектам праславянского языка, было падение слабых ъ и ь и что
до начала этого изменения праславянский язык еще нельзя было счи
тать окончательно распавшимся. Перевод Св.Писания и создание ста
роцерковнославянского языка были предприняты славянскими перво
учителями еще до начала падения слабых ъ и ь последовательно, еще до
окончательного распадения праславянского языка. Это обстоятельство
надо иметь в виду, чтобы правильно определить место и значение ста
роцерковнославянского языка в истории развития славянских языком.
Как явствует из вышесказанного, староцерковнославянский язык мож
но рассматривать как литературный язык конца
праслав'янской эпохи. Т<ак> к<ак> во время деятельности
славянских первоучителей отдельные отпрыски праславянского языка
еще не утратили способности к совместным изменениям и праславяп
ский язык в своем целом еще не перестал быть субъектом эволюции, то
в сущности отдельных славянских языков в это время еще не было,
а были лишь отдельные диалекты единого праславянского языка,168
При таких условиях создание одного общеславянского литературного
ч нлка для всей территории праславянского языка было предприятием
иполне осуществимым, причем за основу для такого общеславянского
чптературного языка можно было принять любой местный говор.<	н. Кирилл принял за основу для этого литературного языка говор со-
иунских славян, по-видимому, только потому, что сам был родом из Со-
нуии и практически владел именно этим говором. Но характерно, что
| цмый перевод богослужебных книг и Св.Писания был предпринят св.
Кириллом вовсе не для проповеди среди солунских славян, а для про-
1 мощения славян моравских, говоривших на диалекте прачехословацкой
I руппы, и что эти моравские славяне, услышав богослужение на цер-
i (»инославянском языке, восприняли этот язык не как иностранный, а
кик свой родной.Таким образом, благодаря деятельности свв. Кирилла и Мефодия
пшмяне IX века получили литературный язык. Этот литературный язык
не замедлил распространиться среди всех славян, обращенных в хри-
I гнанство, но не у всех этих славян удержался. Прежде всего надо за¬
метить, что в отношении произношения, а отчасти и грамматики и даже
слонаря, язык этот у разных христианских славянских племен подвергся
и шсстным изменениям. Мы знаем, что и, напр<имер>, современный
немецкий язык в устах берлинца звучит иначе, чем в устах венца, что
Французский язык во Франции, в Бельгии и Швейцарии звучит очень
|щзлично, что язык английский в Америке не совсем таков, как в Анг¬
лии, и т.д. И это несмотря на то, что современные большие литератур¬
ные языки имеют возможность унифицировать произношение путем
школы и почти всегда имеют какой-нибудь центр (столицу государства
п г.д.), по произношению которого равняются другие города и области.
I ;ik> к<ак> у славян IX—X вв. ничего подобного не было и т<ак>
К' ик> город Солунь, говор которого был положен славянскими перво-
\ чп гелями в основу литературного языка, не только не играл в жизни
m его славянства сколько-нибудь значительной роли, но даже не был
чисто славянским городом, то естественно, что отклонения от солун-
| кой нормы произношения и грамматик в различных частях христиан-
| ко славянского мира были довольно значительны. Если в Македонии
шроцерковнославянский язык еще долго сохранял довольно хорошо
| пой первоначальный облик, то в других областях очень рано возникли
местные переработки этого языка применительно к особенностям мес-
Н10Г0 говора. Следует, однако, заметить, что полного применения к фо-
иешке, грамматике и словарю местного говора нигде не происходило,
|нк что мы можем говорить только о местных видоизменениях одного
и гого же староцерковнославянского языка, сохранившего свою инди-
шщуальность всюду, несмотря на эти видоизменения.169
Таким образом, единый староцерковнославянский язык уже н
очень древнее время претерпел известные местные изменения и непос¬
редственно породил ряд местных форм. Нам известно несколько таких
видоизмененных местных форм (или «редакций»), восходящих непос¬
редственно к староцерковнославянскому языку: македонско-церковно¬
славянский язык (в глаголических памятниках), стоящий ближе всего к
старому прототипу, далее хорватско-церковнославянский язык (в гла¬
голических памятниках), древнеболгарско-церковнославянский язык и
язык так называемых «Киевских листков» — загадочного памятника,
скорее всего чешского (моравского) происхождения1. Из этих непосред¬
ственных наследников староцерковнославянской литературно-языко-
вой традиции только древнеболгарско-церковнославянский язык ока¬
зался плодоносной лозой. Остальные вышеперечисленные ветви вскоре
совсем захирели и исчезли, за исключением разве хорватско-церковно¬
славянского, существовавшего дольше других, но уже не в старом своем
виде, а с сильной примесью болгарской традиции. Таким образом, пря¬
мым продолжением линии староцерковнославянской традиции явился
только именно древнеболгарско-церковнославянский язык. Этот по¬
следний представляет из себя основательную переработку староцерков¬
нославянского языка, предпринятую в старом болгарском царстве под
покровительством болгарских царей (особенно Симеона-книголюбца)
и при участий византийски образованных болгарских иерархов, монахом
и священнослужителей. Изобретенный св. Кириллом алфавит, т<ак>
наз<ываемая> «глаголица», был заменен новым алфавитом, который у
нас по недоразумению принято называть «кириллицей», хотя лучше
было бы назвать его «симеоницей», и который был создан на основе
греческого заглавного письма с добавлением некоторых букв из глаго-
лицы (в сильно измененном виде). Видоизменен был также словарный
состав староцерковнославянского языка, введено было много новых1 «Киевские листки» представляют из себя небольшой (в семь листов) отрывок служсО
ника по римско-католическому (западному) обряду, но на церковнославянском языке; пп
писан этот памятник глаголицей, притом с чрезвычайно архаичным начертанием букв; по
внешним признакам памятник относится к X веку. Наиболее характерной чертой языка этого
памятника является замена староцерковнославянского щ (произносившегося первоначально
как шт) через ц и сочетания жд через з: напр, обтъцтьлъ (вм. обгыцаль), падазь (вм. падаждь)
Это и дает право предполагать, что памятник этот написан чехом (мораванином): в чешском
языке старославянским щ и жд действительно соответствуют ц> з (церковнослав. нощь ~
чешск. посу церковнослав. между —чешек, mezi и т.д.), а в X веке, т.е. в эпоху до «падении
слабых еров», чеху было даже трудно выговорить сочетание шт, жду так что при чтении
церковнославянского текста он должен был чем-то их заменить (остальные церковнославли
с кие звуки и звукосочетания в то время для чеха трудностей не представляли). Ту же черчу
представляют и т<ак> наз<ываемые> «Пражские листки» (отрывок богослужебного текст
по восточному обряду) конца XI века — памятник уже несомненно чешского происхождс
ния. Эти «Пражские листки», представляющие, кроме указанной черты, еще много других
«чехизмов», показывают, что в Чехии в свое время сложилась особая редакция церковноелп
вянского языка. К сожалению, однако, церковнославянская традиция в Чехии вскоре захи
рела, так что «Пражские листки» являются памятником единственным в своем роде.170
слов, созданных по образцу соответствующих греческих или заимство¬
ванных из живого болгарского говора, устранены были некоторые слова
моравского происхождения или прочные заимствования из греческого,
отдельные, по-видимому, уже устаревшие или слишком «диалектиче¬
ские» солунско-славянские или моравско-славянские слова были заме¬
нены другими, более употребительными в разговорном языке высших
классов старого болгарского царства. Подновлена была и грамматика.
Словом, церковнославянский язык предстал в новом, освеженном и бо¬
лее воплощенном виде. И в таком виде он стал не только официальным
языком Церкви и болгарского царства, но и мощным орудием прививки
византийской духовной культуры к славянскому племени. Через по¬
средство многочисленных переводов с греческого, предпринятых в эпо¬
ху расцвета болгарского царства, славянский мир как бы жадно всасы-
нил в себя богатства духовной культуры Византии. На этих переводах
вырабатывался и самый стиль церковнославянской литературы, стиль,
мсецело определяемый влиянием греческого литературного языка и гре¬
ческой литературной традиции, но в то же время настолько укоренив¬
шийся, что сохранялся даже и в оригинальных, непереводных произве¬
дениях болгарских авторов. Примыкание к греческой литературно-язы¬
ковой традиции, таким образом, по сравнению с староцерковнославян¬
ским языком славянских первоучителей не только не ослабло, но, по¬
жалуй, еще <и> усилилось.Будучи по своему происхождению местным видоизменением старо¬
церковнославянского языка, древнеболгарско-церковнославянский язык в
спою очередь распространился среди других славянских племен, претер¬
пев опять-таки у этих племен местные видоизменения. Но условия те¬
перь были уже несколько иные. Во-первых, расхождение между римской
и византийской церквами к тому времени настолько уже обозначилось,
что славянский литургический язык, являвшийся в своей второй древне-
(юлгарской редакции ярким проводником византийского влияния, не
мог распространиться среди тех славян, которые были подчинены рим¬
ской церкви. А во-вторых, древнеболгарско-церковнославянский язык
(>ыл уже гораздо более оформлен и определен, чем староцерковнославян¬
ский, и потому не мог подвергаться таким сильным местным видоизме¬
нениям. Те местные видоизменения, которые он претерпевал, касались
главным образом его звуковой стороны и лишь отчасти в очень слабой
мере грамматики.Такими местными видоизменениями древнеболгарско-церковно-
шлвянекого языка являются старосербский церковнославянский язык
(известный по памятникам с XII в.) и старорусский церковнославян¬
ский язык (известный по памятникам с XI в.). Кроме того, таким же
видоизменением следует считать и среднеболгарский язык, господство¬171
вавший в Болгарии с XII в.1 Из этих трех ветвей две засохли, не оставив
потомства, и только одна русская ветвь выжила.На русской почве церковнославянский язык, перенесенный из
Болгарии, с самого начала претерпел некоторые изменения в звуковой
своей стороне. Так, существовавшие в церковнославянском языке но¬
совые гласные («юсы») были заменены теми гласными (у, а, /о), которые
развились в живом русском народном языке из этих гласных; мгновен¬
ное г, чуждое тем южным прарусским говорам, на территорию коих цер¬
ковнославянский язык попал раньше всего, было заменено нормальным
для этих говоров «придыхательным» (точнее, длительным) г, причем это
произношение переносилось даже и в те севернорусские области, где
народный язык имел мгновенное г. Но в общем русские вначале стре¬
мились как можно точнее подражать образцовому произношению юж¬
ных славян, и в древнерусских церковнославянских текстах постоянно
встречаются следы совершенно искусственного коверкания произноше¬
ния в угоду приближения к тогдашнему южнославянскому произноше¬
нию. Следует заметить, что первоначально произношение церковносла¬
вянского языка в разных областях русской территории было довольно
различно: строже всего держались южнославянского образца в Киеве,
тогда как в Новгороде, с одной стороны, и в Галицко-Волынской обла¬
сти — с другой, отклонения в сторону приближения к фонетике живого
местного говора были сильнее. Как бы то ни было, видоизменения ка¬
сались главным образом звуковой стороны языка; отдельные русские
грамматические окончания проникали в.тексты только в порядке слу¬
чайных ошибок, а словарный состав церковнославянского языка оста¬
вался и вовсе незатронутым. В таком слегка видоизмененном виде цер¬
ковнославянский язык в Древней Руси рассматривался как единствен¬
ный литературный язык, и на нем писались даже оригинальные, не пе¬
реводные произведения русских авторов.С течением времени первоначальная пестрота произношения древ-
нерусскб-церковнославянского языка сменилась единообразием. В свя¬
зи с распределением всей русской территории между двумя большими
государствами возникли два русских центра церковнославянского язы¬
ка: один — восточный, в Москве, другой — западный, в конце концов
локализовавшийся в Киеве. Произношение и грамматика в обоих цен¬
трах были в общем одинаковы, но довольно различны были стили, в
которых писались оригинальные и переводные произведения на цер-1 Следует заметить, что, хотя пользование «кириллицей», а не глаголицей ясно указывает
на непосредственное восхождение именно к древнеболгарской традиции, тем не менее некото¬
рые древние памятники сербско-церковнослав<янского> и русско-церковнослав< я некого >
языка сохранили следы сильного влияния т<ак> наз<ываемой> македонско-церковнослав<ян~
ской> литературы, писанной глаголицей.172
ыжнославянском языке, с одной стороны, западнорусскими, с дру-
тй —восточнорусскими авторами.В то же время церковнославянская литература развивалась и у юж¬
ных славян, причем в связи с этим развитием совершенствовалась и сти-
писгика церковнославянского языка и все более и более стабилизиро-
Iтлись его грамматика и словарь. Но в связи с турецким завоеванием и
ризрушением южнославянских царств литературная деятельность юж¬
ных славян попала в чрезвычайно неблагоприятные условия. Отдельные
представители южнославянской образованности с XIV века стали эмиг¬
рировать в Россию, где встретили радушный прием и сейчас же были
использованы как литературные силы. Благодаря им в русскую церков¬
нославянскую традицию влилась сильная струя церкновнославянской
фпдиции сербской и среднеболгарской, и это в такое время, когда на
Нилканах южнославянская традиция уже постепенно умирала1. К XVII
иску сербская и болгарская церковнославянские традиции как самосто-
игольные отпрыски основного древнеболгарского церковнославянского
| I пола окончательно умерли, успев, таким образом, перед смертью вдох-
пуп- новую жизнь в русскую церковнославянскую традицию.К XVII веку церковнославянская традиция жила еще только в двух
центрах — в Москве и в Киеве, — из которых каждый имел свой район
мнииния. При этом традиция московская была не совсем та же, что тра¬
диция киевская. После присоединения Украины такое сосуществование
и пух традиций церковнославянского языка стало невозможным. Должна
ныла наступить унификация. Процесс этот протекал не безболезненно:
m ем известно, сколько бури вызывало исправление московских бого-
| пужебных книг по львовским и киевским образцам и деятельность в
Москве киевских ученых. Как бы то ни было, в XVII в. киевская тра¬
диция церковнославянского языка одолела московскую, вытеснила ее в•	пфообрядческое подполье, а сама воцарилась в Москве, сделавшись
и гимне общерусской. Разумеется, эта киевская традиция при этом сама
претерпела кое-какие изменения, применившись к новым обстоятель-
« там и впитав в себя некоторые черты традиции московской.Таким образом, в XVII веке из соединения восточнорусского цер-
нтпославянского языка с западнорусским (при преобладании именно
ного последнего) возник общерусский церковнославянский язык. А
| п к> к<ак> в предшествующие века русский церковнославянский
и ii.iK вобрал в себя традицию южнославянскую, прекратившую свое са¬1 Под влиянием этой новой струи южнославянского влияния произошли, между про-
iiiM, некоторые изменения уже установившегося в России произношения, притом, измене-
ннн м сторону восстановления исконного южнославянского произношения известных зву-	 Гак, с этого времени стали произносить жд в таких словах, как вижду, ограждение иI	ii , раньше в этих случаях в церковном языке произносили не жд, а ж (вижу, огражение)
ниц илиянием русского народного языка.173
мостоятельное существование, то этот образовавшийся в XVII веке об¬
щерусский церковнославянский язык оказался единственным носите¬
лем староцерковнославянского преемства и сделался языком всех пра¬
вославных славянских церквей1; с этого времени и южные славяне поль¬
зуются в православном богослужении книгами русской редакции со все¬
ми чертами русского произношения, хотя и видоизмененными слегка
благодаря природному «акценту» туземных южнославянских языков2.В самой России церковнославянский язык в XVIII веке претерпел,
кажется, лишь одно звуковое изменение, приблизившее его к светско
литературному языку, именно: утратил различие в произношении между
ть и еъ. В настоящее время наблюдается тенденция ввести в церковно-
славянское произношение и свойственное светско-литературному язы¬
ку «аканье», но тенденция эта пока выражена лишь слабо, наблюдается
только у отдельных священнослужителей и певчих (преимущественно и
любительских хорах) и вряд ли способна утвердиться; кроме того, в Мо¬
скве, в северной Великороссии и в некоторых южновеликорусских го¬
родах, тянущих к Москве, духовенство (не говоря уже о певчих) за по¬
следнее время стало произносить и звук г по-северновеликорусски вме¬
сто старого придыхательного г, державшегося в церковном произноше¬
нии с начала принятия христианства и ставшего одно время характер¬
нейшей приметой «семинарского произношения». Эта способность пре¬
терпевать изменения4 показывает, что церковнославянский язык еще
продолжает жить.Итак, церковнославянский язык русской редакции есть единствен¬
ный, живущий до сего дня прямой потомок старославянского языка с»,
славянских первоучителей. Этот же церковнославянский язык русской ре¬
дакции лежит в основе и светского русского литературного языка. Процесс
возникновения этого последнего представляется в следующем виде.Еще в домонгольской Руси областные говоры русского языка были
до некоторой степени официальными языками соответствующих горо¬
дов и княжеств. На церковнославянском языке писались произведения1	В галицийских униатских церквях церковнославянский язык, по-вщшмому,
ведет свое начало прямо от западнорусской церковнославянской традиции (с видоизменс
нием в угоду украинскому произношению), но, кажется, тоже не без влияния общерусской,2	Так, ы произносится как и, а е и ть — как э, вместо я — всюду ья (евьят, тьяжко);
кроме того, сербы заменяют сочетание вс через св и часто смещают ударение.3	Старообрядцы еще сохранили это различие, именно: произносят тъ так же, как и ни
кониане, а е после согласных — как э.4	Кроме указанных изменений в области произношения, происходят некоторые изме¬
нения и в области словаря: так, даже при чтении богослужебных текстов слово живот заме
няется словом жизнь; в новых молитвах или молитвенных формулах, вводимых в богослу
жение в XIX и XX вв., словарный состав уже не тот, что прежде. Что касается до грамматики,
то можно отметить, что некоторые священнослужители за последнее время стали при чтении
Св. Писания заменять формы двойственного числа формами множественного.174
религиозного содержания или вообще касающиеся высшей духовной
культуры и Церкви, в принципе даже произведения чисто литературные.
11лпротив, все «деловое», относящееся к практической жизни, —грамоты,
договоры, светско-законодательные акты, завещания, описи и т.п., —пи¬
салось на местном русском говоре со спорадическим введением в текст тех
или иных отдельных церковнославянских слов и выражений. С течением
времени этот деловой, канцелярский письменный язык, чисто русский по
сиоему словарному составу, грамматическому, синтаксическому и стили¬
стическому строю, постепенно фиксировался. Со времени раздела русской
территории между двумя большими государствами, Московским и Литов-
ско-русским, процесс этот еще <более> усилился, и в результате образо-
иались два таких светско-деловых русских языка, западнорусский и мос¬
ковский. Оба языка были в то же время и разговорными языками чинов-
миков и правящих классов соответствующих государств.Западнорусский светско-деловой язык подвергся сильному поль¬
скому влиянию, сила которого с течением времени все возрастала в свя-
1И с ополячиванием русских правящих классов в русских областях, под¬
павших под польское владычество. В конце концов этот западнорусский
смстско-деловой язык, уже почти совсем ополяченный, в официальных
актах вовсе перестал применяться, заменившись польским, да и в каче¬
стве разговорного языка высших классов был вытеснен чисто польским.
Мо до этого полного захирения западнорусского светско-делового языка
пыл сделан опыт создать на его основе особый светско-литературный язык
(дли научных, публицистических и беллетристических произведений), вве¬
ди и него для этой цели и некоторое количество церковнославянских эле¬
ментов; получилась пестрая и неоформленная смесь польского с церков¬
нославянским при почти полном отсутствии специфически русских эле¬
ментов. На этом, собственно, церковнославянско-польском западнорус¬
ском светско-литературном языке еще в XVII в. писалось довольно много.
11о этот неуклюжий искусственный язык не удержался. В русских областях,
оставшихся под властью Польши, язык этот был вытеснен чисто польским,
и в областях, присоединившихся к Москве, язык этот вымер, успев, од¬
нако, оказать сильнейшее влияние на русский литературный язык.Московский светско-деловой язык сложился на основе средневе-
иикорусского говора города Москвы и сделался, как указано выше,
IU5 только официальным государственным языком московских прика-
юв, но и разговорным языком служилого сословия Московского го¬
сударства. Кроме государственных актов, на этом языке писались и
некоторые литературные произведения без особых претензий на «ли¬
тературность» — напр<имер>, такие произведения, как описание пу¬
тешествий в далекие страны или знаменитый памфлет Котошихина.
Собственно литературным языком оставался все же церковнославян¬
ский, на котором писались не только произведения религиозно-учи¬175
тельного характера, но и произведения научного и просто беллетри
стическогс содержания.Когда в XVII в. церковнославянский язык московской редакции
был вытеснен общерусским церковнославянским языком, сложив
шимся на основе западнорусской (киевской) традиции, стали проис
ходить изменения и в разговорном языке высших классов русского
общества. В язык этот стали проникать элементы западнорусского
светского языка, причем особенно много этих элементов было, ко
нечно, в разговорном языке «западнически» настроенных людей. При
Петре именно (Петре I) эти люди стали играть руководящую роль, и
вместе с ними продолжали выдвигаться и коренные киевляне и за
паднорусы. В связи с этим в словарь разговорного языка высших
классов (а через него и в словарь светско-литературного и канцеляр
ского языка) влилась мощная струя элементов западнорусского свет
ско-делового языка, который, однако, сам вскоре прекратил свое су
ществование. К заимствованиям из западнорусского светского дело¬
вого языка не замедлили присоединиться многочисленные слова, за
имствованные из всевозможных романо-германских языков. Т<аким>
о<бразом>, разговорно-деловой язык высших классов русского общс^
ства, оставаясь средневеликорусским (московским) по своему произ
ношению и по грамматике, значительно утратил чистоту своей вели
корусской основы в области словаря.Что касается до соотношения функций церковнославянского и чи-
сто русского языков, то, в общем, оно и в первой части XVIII века ос¬
талось тем же, каким было раньше, с тою лишь разницею, что в силу
изменившихся культурно-исторических условий светская литература
все более эмансипировалась от религиозной, что вело к дифференциа
ции в области языка. Собственно, в сознании грамотного русского жили
совместно по крайней мере три языка, прочно ассоциировавшись со
своей специальной сферой применения: язык чисто церковнославян
ский, применяемый в богослужении, в произведениях религиозного со
держания и прочно ассоциированный именно с религиозной сферой
представлений; собственно русский язык, применяемый в практически
деловой жизни и в «домашних» разговорах на простые житейские темы
и ассоциированный со сферой представлений практической повседнен
ной жизни; наконец, упрощенный церковнославянский язык, ассоци
ированный с наукой и со светской литературой, более или менее вы
спренной и торжественной, но без того специфического оттенка, кото
рый отличал чисто религиозную выспренность1.Особое положение занимал еще язык канцелярского делопроизводства. Некогда чисто
русский, он со временем все больше и больше впитывал в себя церковнославянские элемсп
ты, остававшиеся чуждыми разговорному языку (вроде понеже, поелику и т.д.). Кроме того,176
Этот язык светской литературы («славяно-российской») по своему
словарному составу был чисто церковнославянским, отличаясь в этом
отношении от богослужебного языка сначала только избеганием, а по¬
том и отсутствием некоторых специфически церковных слов (вроде
пбие, еда, етерь, иногда в значении 'некогда’ и т.д.), но в своем грамма¬
тическом строе приближался к русскому разговорному, как по отсутст-
иию некоторых специфически церковнославянских форм (напр<имер>,
форм прошедшего времени вроде несохъ, носяшие, форм двойственного
числа, дательного на -ови, множественного на -ове и т.д.), так и присут¬
ствием специфически русских окончаний и синтаксических оборотов.Из тех трех языков, которые совместно жили в сознании каждого
фамотного русского, чисто церковнославянский выделялся как особый
нтыковой тип с застывшей, строго определенной и (в принципе) более
уже не подлежащей изменению структурой и строго определенной сфе¬
рой применения. Остальные два — чисто русский деловой и упрощен¬
ный церковнославянский светско-литературный —сознавались не как
нма особых языка, а скорее как два разных стиля одного языка, причем
граница применения того и другого постепенно становилась все менее
определенной. Сообразно с этим, по-видимому, изменилось и произно¬
шение упрощенного церковнославянского языка, и изменилось в сторо¬
ну приближения к чисто русскому. Так получилось, что одно и то же цер¬
ковнославянское по своему происхождению слово в богослужебном тек-
| ic произносилось иначе, чем в тексте светско-литературном
1н;шр<имер>, в первом случае с «оканьем», во втором —с «аканьем»), В
ю же время шло, все усиливаясь, изменение грамматического состава
' иетско-литературного языка, опять-таки в сторону применения к чисто
русской грамматике. Наконец, началось и выравнивание словарного со-■	ища. Здесь наблюдалось проникновение словарных элементов светско-
питературного языка в разговорно-деловой. И очевидно, причина этого
иилеиия лежала в изменении культурного облика грамотных русских и в
| потнетственном изменении самих тем повседневных разговоров. Преж-
нс п и повседневные разговоры вращались исключительно в сфере «низ-
| их предметов», разговоры на «высокие» темы были необычны, и эта не-
момчность сказывалась сразу в полной перемене всего словарного, грам-
I ei I пческого и ситаксического строя речи. Но с течением времени выра-
нпгался особый тип грамотных русских людей, для которых подобные
im нопоры о «высоких предметах» были вовсе не необычны, во всяком•	тучно не более, а скорее даже менее необычны, чем разговоры о предме-
I и ч низких». У таких людей грань между повседневным разговорно-де-и * им иеликорусский элемент канцелярского языка выступал в более архаичном виде, чем в
г » и опорном. Таким образом, этот канцелярский язык в XVIII в. (да и позднее) не совпадал
пн * иитературным, ни с разговорным.177
ловым и «возвышенным» литературным языком (точнее, стилем) должна
была стушеваться, и они начинали употреблять слова и обороты, свойст¬
венные светско-литературному языку, также и в самых простых повсед¬
невных разговорах житейско-делового характера. У таких людей проис¬
ходило, следовательно, постепенное «олитературивание» разговорного
языка. Но параллельно с этим процессом шло и «обрусение» светско-ли-
тературного языка. Из словаря этого языка стали исчезать некоторые
церковнославянские элементы, заменяясь соответствующими русскими.
Характерно, что это происходило особенно со словами «вспомогатель¬
ными» (вроде паки, паче, иже, понеже и т.д.), употребляемыми обычно
совершенно автоматически, с минимальной установкой языкового вни¬
мания: люди, для которых грань между литературным и разговорным
языком уже стиралась, не могли уже делать различия между этими двумя
языками в таких автоматических, подсознательных элементах своей
речи.Таким образом, к концу XVIII века разговорный язык руководящих
слоев русского образованного общества настолько «олитературился», а
светско-литературный язык, употребляемый теми же слоями в писани
ях, настолько «обрусел» в своем формальном составе, что слияние этих
обоих языков воедино стало почти неизбежным. К началу XIX века это
слияние действительно произошло. В принципе разговорный язык рус
ской интеллигенции был объявлен литературным, т.е. на этом языке
стали писать все, начиная от частных писем и вплоть до философских
трактатов и стихотворений. Конечно, различие между отдельными сфс
рами литературного применения этого языка не совсем исчезло, и раз
личие это сказывается всегда в разном процентном отношении церкои
нославянского и русского элементов. Писатели первой половины XIX
века в стихах допускают массу таких церковнославянских слов, которых
в прозе уже давно никто не употребляет (напр<имер>, злато, дева, они,
зеница и т.д.), и, наоборот, в стихах избегают таких русских слов и обо
ротов, которые в прозе совсем обычны. Язык научный заключает в себе
гораздо больше церковнославянских слов, чем язык беллетристики. Но
все это не ощущается уже как различие между разговорным и специфи
чески литературным языками, а лишь как различие стилей, притом не
обязательное.Таким образом, можно сказать, что современный русский литера
турный язык получился в результате прививки старого культурного «са
дового растения» — церковнославянского языка — к «дичку» разговор
ного языка правящих классов русского государства. Русский литератур
ный язык в конечном счете является прямым преемником староцеркои
нославянского языка, созданного св. славянскими первоучителями в ка
честве общего литературного языка для всех славянских племен эпохи
конца праславянского единства.178
IIIДля того чтобы иметь правильное представление о происхождении
и современных свойствах русского литературного языка, надо сопоста-
иить его историю с историей других современных славянских литера¬
турных языков.Кроме русского литературного языка, преемником староцерков¬
нославянской традиции является только еще современный
болгарский литературный язык. Но преемство здесь не прямое,
как в русском, а опосредованное русским влиянием. Среднеболгарская
нптература в свое время захирела и умерла. В эпоху так называемого
ноноболгарского возрождения старая литературно-языковая традиция
ппстолько прочно была забыта, что тогдашние болгарские писатели и
публицисты не могли возродить ее и примкнули к литературной тради-
ции русской. Болгарский литературный язык того времени был лишь,
|,1к сказать, болгаризованной формой русского литературного языка,
причем, естественно, из русского литературного языка почерпались
I пивным образом его церковнославянские элементы, но все же в их рус-
I кой, а не среднеболгарской форме. В дальнейшем влияние русского
ч 1ыка на болгарский литературный язык всегда продолжало оставаться
чрезвычайно сильным, и, хотя у современных писателей и замечается
ичщенция ко все большему выдвижению чисто болгарского народного
токаря, полная эмансипация от тесной связи с русской литературно-
ч исковой традицией вряд ли осуществима. Прошедший через горнило
русского литературного языка, церковнославянский словарный матери-
14 м русском обличии является тем мощным звеном, которое связывает
| оиременный болгарский литературный язык с общеславянской лите-
рптурно-языковой традицией.Прочие современные южнославянские литературные языки не сто-
ч г пи в какой связи с церковнославянской традицией. Мы уже видели,
ч го старый с е р б с к о-ц ерковнославянский язык погиб
и нюху турецкого владычества и что богослужебный язык сербской цер-
| им есть церковнославянский язык русской редакции. В XVIII в., в эпо-
"V постепенного обрусения упрощенно церковнославянского светско-
нитературного языка в России, этот особый тип тогдашнего русского
митературного языка проник и к сербам, породив у них так называемый
гипняно-сербский» язык (точнее, «русско-церковнославянский язык с•	' ||(>измами»), употреблявшийся сербскими писателями довольно долго*	щс и в начале XIX в. Но эта традиция тоже прекратилась, и современ¬
ный сербохорватский литературный язык не имеет с ней ничего общего.
Нот современный литературный язык не примыкает и к чисто нацио-
ннпьной сербохорватской традиции средневековой долматинской (дуб-179
ровчанской) литературы, язык которой сложился на основе народного
говора Дубровника (Рагузы) под сильным влиянием итальянского язы¬
ка. Современный сербохорватский литературный язык возник ех
abrupio1 на основе простонародного говора. Создателем этого языка был
смелый реформатор Вук Караджич. Таким образом, в противополож¬
ность истории образования русского литературного языка, характеризу¬
емой постепенностью и органической непрерывностью литературно-
языковой преемственности, история сербохорватского литературного
языка отмечена резким и полным разрывом с традицией, и притом раз¬
рывом не вынужденным, а добровольным.Современный словенский литературный язык тоже ос*
нован на современном народном говоре и тоже без всякого примы¬
кания к какой-либо старой традиции. Следует только отметить, что
на этот язык оказал влияние созданный Вуком Караджичем сербохор¬
ватский литературный язык и что это влияние теперь, благодаря
вхождению словенцев в одно государство с сербами и хорватами, не¬
сомненно, еще усилится.Западнославянские литературные языки с самого на¬
чала не стояли ни в какой связи со староцерковнославянской тради¬
цией. Правда, эта традиция в свое время проникла в Чехию, но не пу¬
стила глубоких корней и умерла, не оказав сколько-нибудь значитель¬
ного влияния на старочешский язык. Этот последний сложился
как письменный язык совершенно самостоятельно в XIII в. (вероятно,
даже раньше) и очень рано стал языком не только государственным, но
и литературным. В основе его лежал живой разговорный язык чешских
горожан, но «литературность» придана была ему главным образом мно¬
гочисленными переводами с латинского и немецкого, сыгравшими для
него ту же роль, что переводы с греческого для церковнославянского:
«новые слова», поскольку они не являлись просто заимствованными ш
латинского или немецкого, создавались из чешского языкового матери¬
ала путем калькирования немецких и латинских. Первоначально диа¬
лектически довольно пестрый, этот старочешский язык с течением вре¬
мени все более выравнивался применительно к среднечешскому наре¬
чию. Благодаря деятельности Яна Гуса и так называемых «чешских
братьев» чешский язык к XVI веку принял совершенно оформленный
вид. Но неблагоприятно сложившиеся обстоятельства прервали его
дальнейшее развитие, и чешская литературная традиция на долгое время
почти совершенно иссякла. Только в конце XVIII и в начале XIX века
началось возрождение чешского литературного языка. При этом деятели
чешского возрождения обратились не к современным народным гово¬1 Без предварительной подготовки (лат.). — Прим.ред.180
рим, а к прерванной традиции старого чешского языка конца XVI века.
1’]пумеется, язык этот пришлось несколько подновить, но все же бла-
тдаря этому примыканию к прерванной традиции новочешский язык
получил совершенно своеобразный облик: он архаичен, но архаичен ис-
h умственно, так что элементы совершенно различных эпох языкового
рмиштия в нем уживаются друг с другом в искусственном сожительстве.I.iiiii-одаря этому новочешский литературный язык существенно отлича-■	н и от живых народных говоров. Выровнение идет в двух направлениях:
через школу литературный язык стремится заменить собою нелитера-
typiioe «просторечие», а это последнее через газеты и реалистическую
пгмлетристику неудержимо стремится наложить свое обличие на лите-
|ч| гурный язык. Характерным для чешского литературного языка явля-
' гг.я, далее, усиленное создание новых слов для замены иностранных.
Ипорич^ски это было вызвано необходимостью, т<ак> к<ак> в силу
усиленной германизации и долгого перерыва национальной литератур¬
но языковой традиции чехи в начале XIX века совершенно почти разу¬
вшись говорить по-чешски. Но, направившись сначала против немец-
| их заимствований, это пурификаторское стремление в конце концов
примело к созданию новых слов и для таких понятий, которые во всех
| мропейских языках выражаются греко-латинскими словами. При этом
-новые слова», разумеется, являются большею частью кальками соот-
мс к'твующих иностранных — кальками, подчас весьма искусственными
и неуклюжими. Это обилие искусственно созданных новых слов еще
усиливает отличие литературного языка от народных говоров и даже от
интеллигентского «просторечия», в котором немецкие слова продолжа¬
ют играть видную роль1. Старочешский язык очень рано «отполировал-•	И" па переводах с латинского и немецкого и выработал довольно де-
| ии.ную терминологию для всевозможных отвлеченных понятий и для
представлений религиозной сферы. Язык старопольский стал
литературным гораздо позднее чешского, и т<ак> к<ак> между Поль-		 и Чехией существовало довольно оживленное культурное общение,I польский и чешский языки в XIV в. были фонетически и граммати¬
чески гораздо ближе друг к другу, чем в настоящее время, то неудиви-
н ui,по, что в начале своего литературного существования старополь-
' кий язык испытал на себе чрезвычайно сильное чешское влияние. В
| моей основе старопольский литературный язык развился из разговор-
			 языка польской шляхты, и эта его связь с определенным сослови¬1	Оригинальное положение создается тем, что искусственные новые слова изобретаются
нмнммм образом для обозначения понятий отвлеченных или предметов высшей культуры,
. ■ I ни как в обозначении предметов домашнего обихода, сельского хозяйства, ремесел и проч.
in к умственное словоизобретательство не прививается: т<аким> о<бразом>, слов, заимство-
и HMiiJX из немецкого, в «нижних слоях» словаря чешского литературного языка оказывается
HiflB'Ulo больше, чем в слоях «верхних».181
ем, а не с определенной местностью сказалась в том, что он с самого
своего начала не отражал в себе никаких специфически местных, дии
лектических черт и никогда не совпадал ни с одним местным народным
говором: в то время как, напр<имер>, русский литературный язык в от
ношении произношения может быть определенно локализован в обла
сти средневеликорусских говоров, польский литературный язык вопсс
не поддается локализации на диалектической карте этнографической
Польши. Литературная традиция польского языка с XIV в. никогда не
прекращалась, так что в отношении продолжительности и непрерывно
сти литературной традиции польский язык среди славянских литератур
ных языков занимает следующее место после русского. В то же времм
литературная традиция польского языка является почти замкнутой
только в начале своего существования он испытал, как сказано выше,
довольно сильное чешское влияние. Зато в эпоху чешского возрождении
наблюдается обратное влияние польского языка на вновь воссоздавае
мый новочешский.Словацкая литературно-языковая традиция началась доволь
но поздно, в конце XVII и в начале XVIII в., в период упадка чешской
традиции, когда чешский язык влачил жалкое существование в немно
гочисленных популярных книжках преимущественно религиозного со
держания. В эту эпоху словацкий язык стал проникать в такие же по
пулярные книжки (составленные преимущественно иезуитами), в сущ
ности, только как диалектическая разновидность чешского. В течение
всего XVIII в. литература на словацком языке пребывала, в общем, нн
том же уровне, и только с конца 30-х годов XIX в. началось интенсивное
созидание настоящего словацкого литературного языка. В основу его
были положены народные говоры среднесловацкого наречия. Несмотрн
на стремление основателей и главных деятелей словацкой литературы
отмежеваться от чешского языка, примыкание к чешской литературно
языковой традиции для словаков настолько естественно, что протипо
борствовать ему невозможно. Отличия словацкого и чешского литера
турных языков главным образом грамматические и фонетические, ело
варный же состав обоих языков почти одинаков, особенно в сфере по
нятий и представлений высшей умственной культуры.Литературные языки лужицкие (верхнелужицкий и нижнелу
жидкий) возникли, можно сказать, в XIX в., ибо ранее на этих языках
имелись лишь немногочисленные произведения религиозного содержа
ния (древнейшие — XVI в.). На лужицкие литературные языки оказал
довольно сильное влияние язык новочешский, но в принципе каждый
из этих языков основан на живых народных говорах.Таким образом, можно сказать, что, хотя каждый из современных
западнославянских литературных языков возник самостоятельно, при
том на основе данного живого разговорного языка, тем не менее все они182
i шпаны друг с другом известной общей литературно-языковой тради¬
цией. Но связь эта носит характер не преемства, а взаимного влияния,
причем источником этого влияния является литературный язык чеш-
' пий, сильно повлиявший в средние века на польский, в новое время —
im словацкий и оба лужицкие, и при своем возрождении сам испытавший
пн себе польское влияние.IVВ связи с западнославянскими литературными языками следует
Рассмотреть и современный украинский литературный язык.
Цгло в том, что хотя народный украинский язык является бли-
| нйшим родичем Народного языка великорусского, тем не менее укра¬
инский литературный язык примкнул не к русско-церковно-
| ПШ1ЯНСКОЙ, а к польской, т.е. западнославянской литературно-языко-
пой традиции. Обстоятельство это заслуживает специального рассмот¬
рения и освещения.Прежде всего возникает вопрос, как относятся друг к другу ук-
риинское (малорусское) и великорусское наречия: являются ли они
| »мостоятельными языками или только диалектами одного языка?
I ii к это ни странно, но ответить на этот вопрос одними средствами
I проведения невозможно. Вопрос о том, являются ли два близко
родственных наречия диалектами одного языка или двумя самостоя-
п'льными языками, сводится к тому, насколько существующие между
««иными наречиями словарные, грамматические и звуковые различия
фактически затрудняют языковое общение и взаимное понимание
представителей того и другого наречия. А для решения этого вопроса
никаких общих объективных норм не существует. Все зависит от сте-
меии чуткости данного народа к языковым различиям, а эта чуткость
v мсех народов различна. В частности, относительно русских племен
| «сдует отметить, что там, где малороссы и великороссы живут друг
' другом бок о бок (в областях недавно колонизованных и на этно-
I рафической границе между обоими племенами, напр<имер> в неко-
юрых частях Воронежской и Курской губ.), они без труда понимают
«руг друга, причем каждый говорит на своем родном говоре, почти не
приспособляясь к говору собеседника. Правда, в этих случаях встреча
происходит обычно между представителями южновеликорусских гово¬
рим, с одной <стороны>, и северномалорусских или восточноукраин-
' них говоров — с другой; если бы встреча произошла между архан-
м'льским помором и угрорусом или буковинским гуцулом, то взаим¬
ное понимание, надо полагать, оказалось бы более затрудненным. Но
и« >то можно возразить, что саксонцы и тирольцы тоже почти не по¬183
нимают друг друга, когда говорят на своих родных говорах, и милан
цы и сицилианцы просто-таки совсем друг друга не понимают.Таким образом, различия между основными русскими («восточ
нославянскими») наречиями — великорусским, белорусским и мало
русским — не настолько глубоки, чтобы затруднять взаимное обще
ние представителей этих наречий. Что касается до давности
этих различий, то она тоже сравнительно незначительна. Звуковые
особенности, отделяющие друг от друга три основные русские наре
чия, не древнее середины XII века1; словарные различия — каковые
особенно важны, ибо более всего затрудняют взаимное общение, ~
возникли преимущественно в эпоху польского владычества над запад
ной Русью и сводятся главным образом к наличию в малорусском и
белорусском народных языках огромного количества полонизмов (т.е,
слов и выражений, либо прямо заимствованных из польского, либо
созданных по образцу польских), чуждых великорусским народным
говорам2. Таким образом, ни о глубине, ни о древности различий
между тремя основными русскими (восточнославянскими) наречиями
говорить не приходится.Но даже если бы различия между великорусским и малорусским
наречиями были гораздо глубже и древнее, чем они есть на самом
деле, из этого отнюдь еще не следовало бы, чтобы украинцам необ
ходимо было создать себе особый литературный язык, отличный от
русского. Надо вообще предостеречь от довольно распространенного
предрассудка, будто существование сильных различий между двумя
наречиями неминуемо влечет за собой (или должно повлечь за собой)
и создание для каждого такого наречия особого литературного языка.
Живые языки современной Европы самым решительным образом
противоречат этому мнению. Каждый из больших литературных язы
ков Европы (французский, итальянский, английский, немецкий) гос
подствует на территории лингвистически гораздо менее однородной,
чем территория русских племен. Различия между нижненемецким
(Plattdeutsch) и верхненемецким (Oberdeutsch), или различия между
народными говорами северной Франции и говорами Прованса, не
только сильнее, но и значительно древнее различий между малорус
ским, белорусским и великорусским. Мы видели выше, что различия1	Об этих звуковых изменениях, приведших к распадению общерусского языкового
единства, см. нашу статью (на немецком языке) в: “Zeitschrift für slawische Philologie”, 192<t,
I , особ, с 292 и сл.2	За вычетом этих полонизмов словарное различие между малорусским и южновелико
русским народным языком оказалось бы не большим, чем различие между рязанским и по
логодским. Следует особенно принять во внимание, что в южновеликорусских говорах есть
очень много слов, не вошедших в русский литературный язык, но существующих в малорус
ском (хата, дивчина и т.д.).184
между этими основными русскими наречиями не древнее XII века;
между тем нижненемецкий и верхненемецкий выступают как два са¬
мостоятельных и внутренне уже дифференцированных языка с самого•	мчала средневековой немецкой письменности1, а различие между
' о(>ственно французским и провансальским языками восходит к само¬
му началу романизации Галлии2.Таким образом, никакой необходимости создавать
особый специально украинский литературный язык не было. Все во-■	сочные славяне (великорусы, малороссы и белорусы) прекрасно
могли обойтись одним литературным языком, тем более что в со¬
щипни этого общерусского литературного языка, как мы видели
пмше, принимали участие представители всех основных восточнос-
шиянских наречий. Далее мы видели, что некогда существовал осо¬
бый специально западнорусский литературный язык и что этот
ч и,IK после соединения Украины с Великоруссией прекратил свое■	шостоятельное существование. При этом гибель его была вызвана
не каким-либо правительственным запретом, а просто его ненадоб¬
ностью; поэтому он не был вытеснен московским, а
I JI и л с я с московским.И тем не менее новый украинский литературный язык возник. Воз¬
ник он в конце XVIII века, при этом вне всякой связи с вымершим за¬
паднорусским литературным языком. Основателем нового украинского
интературного языка считают Котляревского. Произведения этого пи-
| поля («Энеида», «Наталка-Полтавка», «Москаль-Чар1вник», «Ода кня-
но Куракину») написаны на простонародном малорусском говоре Пол-I	иицины и по своему содержанию относятся к тому же жанру поэзии,
и котором намеренное применение простонародного языка вполне уме-■	шо и мотивировано самим содержанием. Стихотворения наиболее
| рунного украинского поэта, Тараса Шевченки, написаны большей ча-
| гыо в духе и в стиле малорусской народной поэзии и, следовательно,
шшть-таки самим своим содержанием мотивируют употребление про-
' юиародного языка. Во всех этих произведениях точно так же, как и в
риссказах из народного быта хороших украинских прозаиков, язык яв-
иются нарочито простонародным, т.е. как бы преднамеренно нелитера-
гурным. В этом жанре произведений писатель преднамеренно ограни-
мшает себя сферой таких понятий и представлений, для которых в безы-■	кусственном народном языке уже существуют готовые слова, и выби¬1 Древнейшие памятники нижненемецкого языка восходят к началу IX в., а древнейшие
памятники верхненемецкого — к середине VIII в.1 Сказанное о крупных литературных языках Европы применимо и к менее крупным.I ик, иапр<имер>, население Голландии говорит частью на нижнефранконском наречии не-
ин иного языка, частью на языке фризском (ближайшем родиче англосаксонского), литера-| пиний же голландский язык для всей Голландии — один.185
рает такую тему, которая дает ему возможность употреблять только тс
слова, которые действительно существуют — и притом именно в дан
ном значении — в живой народной речи. Разумеется, такой литератур
ный жанр требует от писателя известной стилистической сноровки. Но
все же жанр этот строго ограничен, литература, даже беллетристическая,
не может исчерпываться им, и на основе его невозможно создать насто
ящего литературного языка, способного отвечать всем потребностям,
Ведь основное назначение литературного языка как орудия высшей ду
ховной культуры именно в том и состоит, чтобы найти средства для вы
ражения таких понятий, представлений и оттенков мысли, которые и
сознании необразованных или малообразованных народных масс не су
ществуют и потому не нашли себе словесного выражения в простони
родном языке. Таким литературным языком для большинства образо
ванных малороссов был русский литературный язык. Это, конечно, от
нюдь не исключало закономерности применения чисто простонародно
го малорусского языка в произведениях известного литературного жам
ра, в которых писатель, будучи на самом деле интеллигентом, т.е. чело
веком с расширенным по сравнению с простолюдином кругозором и с
установкой на высшую умственную культуру, намеренно становится ни
точку зрения простолюдина: к этому жанру относятся подражания на
родной поэзии, рассказы из народного быта с намеренно подчеркнутым
местно-этнографическим колоритом и народные книжки, популяризу
ющие известные научные, технические сведения или известные рели
гиозные, политические и философские учения. Но известная часть ук
раинской интеллигенции захотела большего, именно: захотела создать
на основе малорусского наречия настоящий литературный язык, при
менимый не только в вышеупомянутом литературном жанре, но и но
всех других и способный стать органом умственной культуры для всей
украинской интеллигенции. По существу в этом стремлении ничего
противоестественного не было. Следовало только при достижении по
ставленной цели держаться естественного пути и исходить из реальных
данных. Реально существовал русский литературный язык, создавший
ся, как мы видели выше, путем органического и естественного истори
ческого процесса постепенного обрусения церковнославянского языка,
Этот русский литературный язык естественным путем стал языком об
разованных украинцев, но благодаря известным условиям своей исто
рии он представлял из себя соединение церковославянского элемента
не с малорусским, а со средневеликорусским элементом и в отношении
фонетики и грамматики, а отчасти и словаря, был определенно средне
великорусским. Естественный путь к созданию литературного языка на
малорусской основе состоял бы именно в замене средневеликорусской
стихии русского литературного языка стихией малорусской: церковно
славянскую же стихию русского литературного языка при этом, конем
in», не было никакой необходимости устранять, ибо, как это мы поста-
||цсмся показать ниже, наличие этой стихии именно и составляет глав¬
ное преимущество русского литературного языка, преимущество, отказ
иг которого был бы равносилен добровольному самооскоплению. Этот
пгказ от церковнославянского преемства был бы и изменой всему про-
IIIпому Украины, т<ак> к<ак> введение церковнославянского языка в
России и сохранение чистоты русско-церковнославянской традиции
и ( исйшим образом связано именно с Украиной. Еще в домонгольский
период именно Киев более всего заботился о чистоте церковнославян-
imro языка, так что киевские церковнославянские рукописи этого пе¬
риода опознаются именно по нарочитой правильности церковнославян-
| кой орфографии; и именно Киев служил в это время образцом церков¬
нославянского произношения для всей Руси, задавая в этом отношении
нui всем другим областям, как о том свидетельствует усвоение специ¬
фически южнорусского произношения согласной г в богослужебных
н'кетах по всей Руси. А позднее, в эпоху польского владычества и борь-
щ,| с унией, тот же Киев явился очагом не только охранения церковно-
| шишнской традиции, но и первой систематической нормализации цер-
мтиославянского языка русской редакции: до Ломоносова все грамот¬
ные русские (и даже нерусские православные славяне) учились церков¬
нославянскому языку по грамматике украинского ученого Мелетия
« мотрицкого1.Расширение сферы применения церковнославянского языка и
миепространение этого языка на чисто светскую литературу опять-
|пкй именно в Киеве раньше и ярче всего проявилось. Украинским
пурсакам и ученым принадлежит первые попытки писать рифмован¬
ные стихи (вирши) на церковнославянском языке, и именно от этих
иирш в XVII и в начале XVIII века ведет свою родословную вся рус-
|.пи поэзия (разумеется, не простонародная). Точно так же и рито¬
рики XVIII века с ее славянизмам и генетически восходит к красно- '
речию именно украинских ученых-риторов и проповедников, а не к
пиканью» великорусских краснобаев. Русская драма и комедия вос-
ч| щит тоже к украинским школьным интермедиям на церковнославян-
ком языке. Словом, вся традиция и формы использования церков¬
нославянского языка для светской литературы идут из Украины. Рус-1 Эта приверженность к церковнославянскому языку стоит в связи с некоторыми чер-
мМИ народного характера южнорусов. Южнорусские писатели издревле отличаются особым	пренним риторическим пафосом, несвойственным северорусам: этот пафос находим и у■lim | их проповедников-южан (Илариона, Кирилла Туровского —особенно по сравнению
Новгородцами Лукой Жидятой и Иаковом-Иоанном), и у южнорусского паломника Дани-
шш (и отличие от новгородского паломника Антония), он же отличает южнорусскую лето-
ннп. от сухо деловой новгородской; в новой литературе представителем того же специфиче-
| и украинского пафоса является Гоголь.Естественно, что церковнославянская традиция на-
■мпила в этом свойстве украинского литературного вкуса и дарования благоприятную почву.187
скую литературу послепетровского периода приходится рассматривать
как продолжение церковнославянской литературы Западной Руси
(главным образом Украины) XVII века: со специфически великорус
ской, московской литературой допетровской Руси у русской литера
туры XVIII века никакой связи нет1. Таким образом, в своем церкон
нославянском элементе русский литературный язык принадлежит ук
раинцам даже больше, чем великорусам, и естественный путь для со
здания нового украинского литературного языка должен был бы за
ключаться в примыкании к уже существующему русскому литератур
ному языку, в тщательном сохранении церковнославянской стихии
этого языка одновременно с заменой его средневеликорусской стихии
малорусской. Однако тот украинско-литературный язык, который
получился бы при следовании по этому естественному пути, разуме
ется, оказался бы очень похожим на русский: ведь слова церковно
славянского происхождения в русском литературном языке составли
ют чуть ли не половину всего словарного запаса, а многие из средне
великорусских слов, вошедших в этот язык, отличаются от соответст
вующих малорусских лишь очень мало. Это близкое сходство естест
венно созданного украинского литературного языка с русским само
по себе было бы тоже совершенно естественно, ибо ведь и соот
ветствующие народные языки — великорусский и малорусский -
близкородственны и похожи друг на друга. Но те украинские ип
теллигенты, которые ратовали за создание самостоятельного укра
инского литературного языка, именно этого естественного сходстиа
с русским литературным языком и не желали. Поэтому они отка
зались от единственного естественного пути к созданию своего ли
тературного языка, всецело порвали не только с русской, но и с
церковнославянской литературно-языковой традицией и решили
создать литературный язык исключительно на основе народного го
вора, при этом так, чтобы этот язык как можно менее походил па
русский. Как и следовало ожидать, это предприятие в таком виде
оказалось неосуществимым: словарь народного языка был недоста
точен для выражения всех оттенков мысли, необходимых для языка
литературного, а синтаксический строй народной речи слишком
неуклюж, для того чтобы удовлетворить хотя бы элементарным трс
бованиям литературной стилистики. Но по необходимости прихоТакие же соотношения наблюдаются и в других сторонах духовной культуры, в част
ности, в музыке и живописи. Русская портретная живопись XVIII в. не имеет ничего общот
с великорусской иконописью допетровского периода, но генетически связана с украинской
иконописью XVII века и т.д. «Украинизация» великорусской духовной культуры началам!
при Алексее Михайловиче (вспомним роль киевлян в реформе Никона!) и явилась мостом
к европеизации. Обстоятельство это чрезвычайно важное, ибо без этого моста украинизации
европеизм вряд ли мог бы привиться на русской почве.188
дилось примкнуть к какой-нибудь уже существующей и хорошо отде-
панной литературно-языковой традиции. А т<ак> к<ак> к русской
пи гературно-языковой традиции примыкать ни за что не хотели, то
оставалось только примкнуть к традиции польского литературного
и илка. И действительно, современный украинский литературный
»пик, поскольку он употребляется вне того народнического литера¬
турного жанра, о котором говорилось выше, настолько переполнен
полонизмами, что производит впечатление просто польского языка,
слегка сдобренного малорусским элементом и втиснутого в малорус¬
ский грамматический строй. Благодаря этому особому направлению в
создании и развитии украинского литературного языка — направле¬
нию на только противоестественному, но и противоречащему основ¬
ной тенденции истории Украины, состоявшей всегда в обороне и
Оорьбе против ополячения1, —современный украинский литератур¬
ный язык должен быть отнесен к литературным языкам западно¬
славянской (чешско-польской) традиции/VТаким образом, рассмотрение всех современных славянских лите¬
ратурных языков привело нас к выводу, что, кроме языков сербохорват¬
ского и словенского, совершенно выпавших из всякой связи с литера-
I урно-языковыми традициями, современные славянские литературные
тыки по признаку примыкания к определенной традиции распадаются
на две группы — группу церковнославянской традиции (русский и бол¬
гарский литературные языки) и группу польско-чешской традиции
(польский, чешский, словацкий, верхнелужицкий, нижнелужицкий и
украинский литературные языки). Связь между литературными языка¬
ми первой группы есть связь по преемству, связь же между ли¬
тературными языками второй группы есть связь по влиянию.
Различие это, конечно, объясняется разницей во времени возникно-
исиия источников традиций той и другой группы. Староцерковнос-
шншнский язык возник в конце эпохи праславянского единства, т.е.1	Мы констатируем этот факт, никого не осуждая. Было бы несправедливо приписывать
икну » этом прискорбном факте уклонения украинского литературного языка от его естест-
iHMiiioro пути развития исключительно «щирым самостийникам». Виновато было также и
русское правительство, проявившее в данном вопросе изрядную меру бестактности и создав¬
ши' своими немудрыми репрессивными мерами благоприятную обстановку для врагов Рос¬
ши и русского племени.189
тогда, когда отдельные славянские наречия относились друг к другу еще
как разные диалекты одного языка, а не как самостоятельные языки.
Поэтому старославянский язык был в потенции еще общеславянским
литературным языком. Пересадка его из Солуни в восточную Болгарию,
из Болгарии — в Сербию и в Россию, и живое взаимодействие всех этих
его очагов были возможны именно потому, что в каждом из этих очагоп
он ощущался по сравнению с местным народным языком не как язык
иностранный, а просто как язык литературный. И позднее, когда от¬
дельные народные языки уже основательно разошлись, церковносла¬
вянский язык, напр<имер> у нас в России, ощущался не как чужой, а
просто как старинный, устаревший, но тем не менее свой, родной ли¬
тературный язык. Напротив, основной источник западнославянской
(чешско-польской) литературно-языковой традиции, язык старочеш¬
ский, сложился как литературный язык уже тогда, когда отдельные сла¬
вянские языки совершенно обособились друг от друга. Пересадка его
хотя бы в Польшу была невозможна, а возможно было лишь его влияние
на местный польский язык.Между обеими группами славянских литературных языков сущест¬
вуют и линии связи. Влияние русского литературного языка на запад¬
нославянские вообще не особенно значительно. Если в польском языке
и есть некоторое количество русских (малорусских и белорусских) слов,
то слова эти не литературного, а народноязыкового происхождения
(напр<имер>, wesele, okolica, horodyszcze, hubka и т.д.). Несколько силь¬
нее следы русского влияния в чешском литературном языке: деятели но¬
вочешского возрождения (особенно Юнгман) охотно черпали из рус¬
ского словаря отдельные слова для восполнения пробелов, образовав¬
шихся в чешском языке за время упадка его литературной традиции. К
заимствованиям из русского словаря охотно прибегали и создатели сло¬
вацкого литературного языка. Тем же искусственным способом попали
в чешский (и словацкий) литературный язык и некоторые церковносла¬
вянские слова — б<олыией> ч<астью> такие, которые имелись и в рус¬
ском языке.Обратное влияние западнославянской (чешско-польской) литера¬
турно-языковой традиции на русскую было гораздо сильнее. Мы уже
упоминали о том, какое решающее влияние на русский литературный
язык оказал переполненный полонизмами западнорусский литератур-
ный язык XVII века. Но и помимо окольного пути, польский литера¬
турный язык повлиял на русский и непосредственно. Наконец, извест¬
ное количество польских слов через Белоруссию и Украину проникло п
разговорный язык русских горожан, а оттуда — в литературный язык.
Таким образом, в русском литературном языке имеется довольно много190
мольских слов. Тут и чисто польские слова, вроде вензель, кий, огулом,
и характерные польские переделки немецких слов, вроде рынок (Ring),
крахмал (Kraftmehl), фартук (Vartuck), или польские образования от не¬
мецких корней, кроде кухня, кухарка, ратовать, рисовать, рисунок, буд-
лг/, и слова общеевропейские в польском фонетическом обличии, вроде
Оинк, аптека, понта, пачпорт, музыка (еще у Пушкина с ударением на
м), папа1. Иногда польское происхождение трудно угадать, но оно вы-
диет себя, напр<имер>, ударением; напр<имер>, в <слове> представи¬
тель (по-русски было бы представитель). Особенно интересны такие,
гоже несомненно польские по происхождению слова, как замок, право
(н значении ‘jus’), духовенство (ср. место ударения в духовный), обыва¬
тель, мещане, правомочный, и т.д.; слова эти взяты из польского, но вi	iiMOM польском они представляют из себя лишь ополяченную форму
гоответствующих чешских слов, которые в свою очередь являются ис¬
кусственными кальками немецких слов Schloss, Recht, Geistichkeit,
llcwohner, Bürger, rechtskräftig и т.д. В таких случаях — число которых,
конечно, может быть преумножено, — мы, следовательно, имеем
цело с проникновением в русский язык через польское посредство
и шестных элементов старочешской литературно-языковой традиции,
характеризуемой, как указано было выше, зависимостью от традиции
немецкой и латинской2. Таким образом, влияние западнославянской
(чешско-польской) литературно-языковой традиции на русский язык
не подлежит сомнению3.Слово папа вовсе не является самостоятельным созданием детского языка, как это
примято думать. Оно заимствовано. Старинному русскому языку оно было чуждо. В просто-
ииродный язык оно проникло только недавно из языка городских мещан, получивших его
и I шмка более высших классов (исконно простонародны только тятя, батюшка). В языке
«о пыеших классов слово это имеется в двух формах: непосредственно заимствованной из
немецкого папа (несклоняемое!) с ударением на втором слоге — <форме,> господствовав¬
шей еще недавно в великорусском дворянстве; и в форме, заимствованной через польское
посредство папа (склоняемое!), с ударением на первом слоге, господствовавшей в западно-
п южнорусском дворянстве.2	Вопрос осложняется тем, что некоторое количество «калек» с романо-германских ли-
и'ритурных языков было образовано на русской почве и совершенно независимо от запад¬
нославянского влияния и что довольно большое число немецких, французских, голландских
и г,л. слов проникло в русский литературный и разговорный язык и помимо польского по-
• родства. Приходится с досадой констатировать, что история словаря русского литературного
н инка до сих пор чрезвычайно малр изучена.1 М<ожет> б<ыть>, в русском литературном языке есть и слова, заимствованные не¬
посредственно из чешского. Таким словом, м<ожет> б<ыть>, следует считать, напр<имер>,
ниию набожныйу незнакомое церковнославянскому языку, из которого русский почерпнулпочти всю свою религиозную терминологию. Правда, слово это из чешского языка проникло
мци и в польский: но ударение на первом слоге русского слова набожный говорит скорее вin пилу прямого заимствования из чешского, без польского посредства.191
VIИтак, русский язык из всех современных славянских литературных
языков имеет за собой наиболее долгую и непрерывную литературно¬
языковую традицию. Путем непрерывного преемства он восходит к ста¬
роцерковнославянскому, т.е. к потенциально общеславянскому литера¬
турному языку конца эпохи праславянского единства. Эта преемствен¬
ная связь со старой и продолжительной литературно-языковой тради¬
цией сообщает русскому языку целый ряд преимуществ.Прежде всего, преимущество чисто внешнее: однородность и ус¬
тойчивость самого внешнего облика русского литературного языка. Та¬
кая устойчивость и однородность может существовать только у языком,
опирающихся на продолжительную чисто литературно-языковую тра¬
дицию и поэтому совершенно независимых от народных говоров. Это
особенно ясно при сравнении с языками, не имеющими традиций и со
зданными на основе народных говоров. Так, словацкий литературный
язык сначала базировался на западнословацком, потом стал базировать¬
ся на среднесловацком наречии, причем долгое время каждый писатель
считал себя вправе писать на своем родном говоре, и диалектическую
стабилизацию словацкого литературного языка и до сих пор нельзя еще
признать окончательно законченной; то же наблюдается и в сербохор¬
ватском литературном языке, где канонизованное Вуком Караджичем
довольно архаичное «йекавское» наречие борется за право «литерутар-
ности» с менее архаичным «экавским»; наконец, еще в большей мере
это справедливо относительно украинского литературного языка, где
неустойчивость и разнородность настолько велики, что практически
под общим именем украинского языка существуют несколько довольно
отличных друг от друга языков — галицийский, буковинский, карпато-
русский, восточноукраинский.Но главные преимущества русского языка, зависящие от его пре¬
емственной связи со староцерковнославянским языком, касаются не
внешней, а внутренней стороны его. Благодаря органическому слиянию
в русском литературном языке церковнославянской стихии с велико
русской словарь русского языка необычайно богат. Богатство это заклю¬
чается именно в оттенках значения слов. Целый ряд представлений до¬
пускает по-русски два словесных выражения: одно по своему происхож¬
дению церковнославянское, другое — русское. Оба словесные выраже¬
ния дифференцируются в своем значении, притом либо так, что цер
ковнославянское слово получает торжественный и поэтический обер
тон, отсутствующий у соответствующего русского (ладья : лодка, перст
: палец, око : глаз, уста : рот, чело : лоб, дева : девушка, дитя : ребенок,
великий : большой, согбенный : согнутый, хладный : холодный и т.д.), либо
так, что церковнославянское слово имеет переносное и более абстрак192
гное, а русское — более конкретное значение (обратить : оборотить,
небрежный : небережный, страна : сторона, глава: голова, оградить : ого¬
родить, откровенный : открытый, равный : ровный, краткий : короткий,
чуждый : чужой, мерзкий : мёрзкий, влачить : волочить, вопросить : спро¬
сить, разница:розница, биение: битье, древесный: деревянный и т.д.)- Эти
соотношения оттенков значения обычны; лишь очень редко наблюда¬
ется обратное соотношение, когда, напр<имер>, русское слово имеет
специфический поэтический обертон, а церковнославянское ощущает¬
ся как прозаическое (шлем : шелом, плен : полон, между : меж). Соотно¬
шение между церковнославянской и великорусской стихией в словаре
русского литературного языка можно представить в виде словарных пла-
1 гои или этажей, расположенных один под другим. Есть церковносла-
1ш некие слова, не вошедшие в литературный язык в собственном смыс-
ис, напр<имер>: аще, яко, убо, токмо, егда, днесь, глаголю, реку, вертог-
imd и т.д. (назовем эти слова условно «тип аще»). Употреблять такие сло-
MII н литературном произведении можно только при специальной сю¬
итной мотивировке, Напр<имер>, при ведении рассказа от лица ста¬
рообрядческого начетчика (как в «Запечатленном ангеле» Лескова). Да¬
ксе, есть церковнославянские слова, употребление которых допустимо
пить в поэзии или в особо торжественном, напыщенном стиле,
1шпр<имер> такие названия частей тела, как чело, око, уста, вежды, бра-
ihi, выя, длань, перст, чресла, чрево, далее, слова вроде злато, млат, хлад,
страж, твердь, дева и т.д. («тип чело»). Соответствующие им великорус-
| кие слова (лоб, глаз, золото и т.д.) употребляются в литературе и в раз-
i.ouope без специфического оттенка вульгарности или простонародно-
| ги. Далее идут слова церковнославянские, отличающиеся от соответ-
I гиующих великорусских только своим переносным и абстрактным зна¬
чением, напр<имер> краткий : короткий, равный : ровный, чуждый : чу-
щ'ой и т.д. («тип краткий»). Следующий пласт составляют церковносла-
нн некие слова, отличающиеся от русских только почти неуловимым от-
ittiiком большей «учености», вроде ибо ( : потому что), дабы ( : чтобы),
11нч)ина(: середина) и т.д. («тип ибо»), —слова, в сущности просто «дуб-
нирующие» соответственные великорусские. Наконец, идут церковно-
I пшшнские слова, просто совсем вошедшие в литературный язык, как
' пижный, так и разговорный, не имеющие при себе великорусского
нублета и не связанные ни с каким специфически торжественным или
нитрактным оттенком. Такие слова можно подразделять еще на не-
колько групп: а) вошедшие и в народный говор, напр<имер>: сладкий,
| ’Илако, платок\ б) чуждые народному языку по самому своему значе¬
нию, напр<имер>: раб, дерзкий, член; в) такие, которые в литературном
н.1ке существуют без дублетов, но в народных говорах имеют чисто ве¬
шкорусские эквиваленты, не вошедшие в литературный язык,
1тир<имер>: острый, пламя, бремя, польза, помощь, пещера (ср. чисто ве¬193
ликорусские вострый, полымя, беремя, полъга, помочь, печора, неупотрс
бительные в литературном языке). Что касается до слов великорусских,
то их можно делить на три группы: а) одни входят в литературный язык
(напр<имер>: говорю, лоб, золото, короткий, середина, хорошо); б) другие
употребительны в разговорном языке интеллигенции, но не допускают
ся в литературе без специальной стилистической мотивироп
ки (дуралей, жулик, пройдоха); в) третьи существуют только в народных
говорах и могут быть введены в литературное произведение только при
особой сюжетной мотивировке (напр<имер> в рассказах из на
родного быта), непр<имер>: вострый, тепереча, намедни, под микитки
и т.д. Графически получается следующая схема:Примечание к схеме. Сплошные линии (АА' и ВВ') обозначают гра
ницы словаря собственно письменного литературного языка; пунктир
ные линии (ББ' и ГГ') — границы словаря разговорно-литературного
языка образованных русских; ниже линии ГГ' и выше линии АА' нахо
дятся словарные элементы, допускаемые в литературный язык только
при специальной сюжетной мотивировке; части словаря, отграничен
ные с одной стороны сплошной, с другой — пунктирной линией (т.е
отрезка АА'ББ' и ВВТГ'), заключают в себе словарный материал, до
пустимый в литературном языке только при определенной стилистиче
ской установке1.Из факта сопряжения в словаре русского литературного языки
двух основных стихий — церковнославянской и средневеликоруе1 Следует заметить, что линии, начертанные на этой схеме, в процессе развития языка
постоянно сдвигаются. Благодаря этому, слова, заключенные в отрезках АА', ББ', и ВВ', ГГ,
имеют склонность к переходу в соседние рубрики. Многие из слов, которые во времена Пуш
кина еще могли употребляться в торжественной стихотворной речи (т.е. принадлежали *
«типу чело»), теперь ощущаются как принадлежащие к «типу аще* (напр<имер>, слово шнЦ
или употребляются в переносном и абстрактном смысле, т.е. перешли в «тип краткий*
(напр<имер>, слово страж). С другой стороны, слово намедни, являющееся в настоящее ирг
мя исключительно простонародным, еще сравнительно недавно употреблялось и «обрпип
ванными» русскими в разговоре (но не в письменной литературе), т.е. принадлежало к «типу
жулик». Другие слова «типа жулик», наоборот, так сказать, «повышаются в чиие»
и становятся допустимыми и в письменной литературе без специальной стилистической ми
тивировки.
(■кой — объясняются и некоторые дальнейшие особенности и особые
«удобства» русского языка. Прежде всего — совершенная техника об¬
разования «новых слов». Когда надо выразить какое-нибудь понятие,
мни которого в языке нет точного специального слова, то поневоле
приходится «сочинять» новое слово, причем это новое слово либо со-
(гоит из двух уже существующих слов (слитых или не слитых воеди¬
но), либо образовано при помощи разных суффиксов и префиксов от
уже существующего слова по образцу других уже существующих. Для
гого чтобы такие «новые слова» стали действительно «этикетками»,
п(к):шачающими только данное понятие как таковое, необходимо,
чтобы те уже существующие «старые слова», из которых (или из час-
шй которых) эти новые слова образованы, не имели слишком яркого
юпкретного значения: иначе ассоциация с этими значениями будет
мешать воспринимать данное слово как простую «этикетку» данного
понятия. И вот тут-то русскому литературному языку приходит на по¬
мощь его церковнославянская словарная стихия. Т<ак> к<ак> цер-
м »инославянские слова, за редкими исключениями (вроде сладкий,
пниток и проч.), не ассоциируются в сознании со слишком конкрет¬
ными представлениями обыденной жизни, они как нельзя более под-
in >дят именно для образования «новых слов» в вышеописанном смыс-
нг Русская научная терминология создавалась поэтому преимущест-
иопно именно из церковнославянского словарного материала. Мы го-
иорим млекопитающие и при этом представляем себе определенный
I мисс животных, имеющих целый ряд общих признаков; слово это для
пне такая же «этикетка», как рыбы или птицы. Но это именно потому,
но составные элементы этого слова не великорусские, а церковно-■	импянские: если слово млекопитающие заменить словом молокомкор-
тщие, то «этикетки» не получится, а будет определенное «высказы-
И1|ние» лишь об одном, а не о всех признаках данного класса живо-
HM.IX, — и это потому, что слишком конкретно и определенно обы-
м нио значение великорусских слов молоком и кормить. Точно так же,I ик текопитающие, образованы, напр<имер>, такие термины и «но-
14,к; слова», как млечный путь, пресмыкающиеся, влияние и многие дру-
I не, если бы вместо них составить слова из чисто великорусских эле-■	чч нов (молочная дорога, ползающие, вливанье), то от ассоциаций с
юнкретными обыденными представлениями трудно было бы отде-
| иься и «этикетки» для соответствующих понятий не получилось бы.
Ипобще научному, философскому, публицистическому, вообще «тео-
|и шческому» языку очень часто приходится стремиться к тому, чтобы■	'Ог,сплотить отдельные слова, потушить их слишком яркое конкретно
1 итейское значение. Русский литературный язык уже обладает в этом
"I кошении готовым словарным запасом церковнославянского проис-
пждения, причем весь этот церковнославянский запас слов, корней195
и формальных элементов по самому месту, занимаемому им в русском
языковом сознании, уже является обесплоченным, потушенным. II
эго — громадное преимущество.Но церковнославянская стихия оказывает русскому литературному
языку и другие услуги. Еще Ломоносов совершенно правильно указан
на то, что разные комбинации церковнославянской и великорусской
стихий русского литературного языка порождают стилист и
ч е с к и е различия. Ломоносов различал еще только три стиля. Но пн
деле таких стилей, конечно, гораздо больше. Русский литературным
язык очень богат разнообразнейшими стилистическими возможности
ми. И если присмотреться внимательнее к словарным палитрам хоро
ших русских стилистов, то придется признать, что это богатство стили
стических типов и оттенков становится возможным только благодари
сопряжению в русском литературно-языковом сознании двух стихий
церковнославянской и русской. Это сопряжение отражается не только
в словарном составе, но и в синтаксическом строе отдельных стилисти
ческих типов. Выработавшиеся на переводах с греческого и по сущестиу
довольно искусственные синтаксические обороты церковнославянскою
языка сильно отличались от рудиментарно простых и в своей простом-
малоразнообразных синтаксических оборотов чисто великорусском*
разговорного языка. Но путем долгого сожительства в одном и том же
языковом сознании грамотных русских людей оба эти синтаксиса при
менились друг к другу, и из их взаимодействия произошел целый ряд
синтаксических стилей. Комбинация этих разных синтаксических типом
с разными типами словарных наборов образует ту богато дифференци
рованную радугу стилей, которой отличается русский литературный
язык.Таким образом, сопряжение великорусской стихии с церковносла
вянской сделало русский литературный язык совершеннейшим орудием
как теоретической мысли, так и художественного творчества. Без церком
нославянской традиции русский язык вряд ли достиг бы такого сопор
шенства1. Наблюдая современный русский литературный язык, убежда1 Значение церковнославянского преемства явствует хотя бы из следующего частнот
факта. В русском народном языке причастия как таковые не существуют. Некоторые стары«-
причастия с чисто русским окончанием -чий окаменели в виде прилагательных (ходячий, сти
ячий, сидячий, лежачий, горячий, висячий, колючий, могучий, жгучий), но они уже не сознакт н
как причастия, утратили способность конструироваться как глагольные форм и
(напр<имер>, уже не могут принимать прямого дополнения в винительном падеже) и почт
утратили живую формальную связь с соответствующими глаголами (как о том свидетели i
вуют, напр<имер>, случаи вроде вонючий, плакучий, дремучий, сыпучий, неминучий, летучий
кипучий с «неправильным» применением суффикса). Причастия русского литературного >пм
ка (ходящий, колющий, могущий и т.д.) по своему происхождению церковнославянские, и t v
ществование их в русском литературном языке зависит от церковнославянского преемс. > пп
Следует только попробовать обойтись без причастий, чтобы убедиться хотя бы на этом чш
тном случае, как обеднел бы русский язык без преемства церковнославянской традиции
i■ 11[ься в том, что преемство древней литературно-языковой традиции
се ть громадное преимущество. В самом деле, ведь все то, что может вы¬
разить язык без такого преемства, может быть выражено и русским язы-
| ом, но, кроме того, русский язык может выразить и многое такое, чего
тык без древнего литературно-языкового преемства выразить не может.
11реемство церковнославянской традиции есть драгоценнейшее богатство;
п о богатство было потенциально дано всем православным славянам, и до¬
бровольный отказ от него, наблюдаемый, напр<имер>, в сербохорватском
пни украинском литературном языке, есть безумие, самооскопление.Сопряжение церковнославянской и великорусской стихий, будучи
о( иовной особенностью русского литературного языка, ставит этот язык
н совершенно исключительное положение. Трудно указать нечто подо-
ьпое в каком-нибудь другом литературном языке. Литературные языки
мусульманского мира основаны всегда на сопряжении местного, народ¬
ного языка с языком арабским, иногда еще и на сопряжении этих двух
ч и,1 ковых стихий с персидской (напр<имер>, в турецком литературном
тыке). Но аналогия с русским языком здесь неполная, ибо дело идет о
сопряжении языков совершенно различных, непохожих друг на друга не
юлько по словарю, но и по всему своему грамматическому строю: араб-
t кий язык — семитический, персидский (а также афганский, хиндий-
| кий и т.д.) язык — индоевропейский, а турецкий язык — туранский.
> ги языки по всей своей природе настолько различны, что неспособны
г и иться друг с другом в одно органическое целое и всегда продолжают су¬
ществовать, не смешиваясь друг с другом. То же следует сказать и о со¬
пряжении японского народного языка с китайским в японском литера¬
турном языке: весь строй «корневого» китайского языка слишком отли¬
чается от строя «агглютинирующего» японского языка, и это делает не-
ио )можным их органические слияние. Нет полной аналогии между рус-
| ким литературным языком и романскими, напр<имер> французским.
Правда, во французском языке мы находим использование латинских
товарных элементов, напоминающее использование церковнославян-•	к их элементов русским языком, и самое отношение французского язы-•	и, развившегося из вульгарно-латинского народного говора Галлии, к
ии гературному латинскому языку несколько похоже на отношение вели-
| прусского языка, потомка восточнопраславянского народного говора, к
тыку церковнославянскому, являвшемуся в начале своего возникнове¬
нии общеславянским литературным языком конца праславянской эпохи.11о	все же <эта> аналогия неполная. Во-первых, французский язык го-
ра чдо сильнее отличается от латинского, чем русский от церковносла-
минекого. В таких французских словах, как singe, ennemi, droit, voire, eau,
haut, sauvage, трудно уже узнать их латинские прототипы simia, inimicus,
directus, videre, aqua, altus, silvaticus, а в отношении грамматии француз¬
ский язык представляет картину, совершенно и в корне отличную от ла¬197
тинского. Между русским и церковнославянским различия не так вели¬
ки. Фонетические различия в большинстве своем были сглажены при¬
способлением церковнославянского языка к русскому произношению, и
те немногие различия в этой области, которые еще сохранились
(напр<имер>: нощь —ночь, вижду —вижу, злато —золото, бртъгъ —бе¬
рег, млтько —молоко, растъ —рост, лень — лён, осмь — восемь), настоль¬
ко невелики, что не мешают свободному отождествлению церковносла¬
вянских слов с соответствующими русскими. В области грамматики рус¬
ский язык утратил много форм, имеющихся в церковнославянском (ср.
напр<имер>, церковнослав. ведохь, веде, ведосте, ведоша; глаголаше, гла-
голаху; дет женть, двть селтъ; жено! рабе! учителю! сынови, люд(е, ело-
весе и т.д.), но в общем сохранил те же принципы грамматического строя,
что и церковнославянский язык. В силу этих обстоятельств введение цер¬
ковнославянских элементов в русский язык производится с гораздо
большей легкостью, чем введение литературно-латинских элементов во
французский. Французский язык не может так свободно дублировать чи¬
сто французские слова соответствующими латинскими, как это делает
русский язык, напр<имер> заменяя русские слова золото, берег церков¬
нославянскими злато, брег исключительно из стилистических соображе¬
ний, для придачи речи торжественно-поэтического оттенка. Часто фран¬
цузский язык бывает вынужден вводить латинское слово, чтобы запол¬
нить пробел французской грамматики: так, напр<имер>, в этом языке
нет средств, чтобы образовывать прилагательные от существительных, и
там, где такое образование необходимо, приходится просто вводить со¬
ответствующее латинское прилагательное (напр<имер>: aquatique,
maritime, digital, feminin вм<есто> d ’eau, demer, dedoigt, defemmeuT.jx.). Ho
такие слова не ассоциируются ни с какими особыми стилистическими
оттенками. Вообще можно сказать, что слова, заимствованные из латин¬
ского литературного языка, сливаются с общим чисто французским сло¬
варным запасом гораздо менее органически, чем церковнославянские
слова с великорусским словарным запасом1. Таким образом, русский ли¬
тературный язык в отношении использования преемства древней лите¬
ратурно-языковой традиции стоит, по-видимому, действительно особ¬
няком среди литературных языков земного шара2.1Это относится, конечно, только к современному французскому языку. В более древние
периоды своего существования французский язык гораздо свободнее и органичнее ассими¬
лировал слова, заимствованные из латинского литературного языка, и некоторые такие слова
остались в языке и поныне, причем ощущаются уже как чисто французские (noble, siede,
homme, grave и т.д.).2Быть может, нечто приближающееся к русскому языку в этом отношении представляет
современный бенгальский литературный язык, основанный на санскритском литературном
преемстве. Пишущий эти строки практически недостаточно знаком с этим языком, чтобы
высказывать по этому поводу какие-либо суждения.
VIIОсобые свойства литературного языка как прямого продолжателя
староцерковнославянской традиции должны бы придать ему и соответ¬
ствующее этим свойствам культурно-историческое значение. Т<ак>
к<ак> староцерковнославянский язык, как мы видели выше, был по сво¬
ему замыслу общеславянским литературным языком конца эпохи пра¬
славянского единства и т<ак> к<ак> за исключением русского литера¬
турного языка ни один из славянских языков не сохранил непрерывной
преемственности церковнославянской традиции, то естественно было
бы русскому литературному языку стать языком культурных и деловых
сношений между отдельными славянскими народами. Для этого необхо¬
димо было бы прежде всего введение обучения русскому языку в качестве
обязательного предмета во все средние и технические учебные заведения
славянских стран. Однако до сих пор это было сделано только в одной
1>ол гарии. В прочих славянских странах мы ничего подобного не наблю¬
даем, и даже теперь, после мировой войны, русский язык изучается вI	ермании и в Англии, пожалуй, больше, чем в получивших политиче¬
скую независимость славянских государствах. На разных славянских
конгрессах теперь принято, чтобы каждый оратор говорил на своем род¬
ном языке (или в крайнем случае по-французски!), что* конечно, отнюдь
не способствует взаимопониманию, т<ак> к<ак> славянские лите¬
ратурные языки отличаются друг от друга гораздо сильнее, чем соот-
ис I ствующие народ нчы е языки.Таким образом, в силу разных политических и исторических при¬
чин русский литературный язык в настоящее время не
может стать орудием междуславянского общения, несмотря на то что
по своей природе имел бы для этого все данные. Зато в силу других,
опить-таки историко-культурных причин русский язык фактически
шишется и будет являться орудием культурного, политического и де-
иоиого общения между народами России-Евразии. До революции рус¬
ский язык был единственным официальным государственным языком
/иш всей территории Российской Империи. При советском строе це¬
ны й ряд областей России с нерусским коренным населением были
пригнаны автономными и в некоторых из этих областей права офи¬
циального государственного языка получил местный нерусский язык,
причем для некоторых народов, прежде вовсе или почти совсем не
имевших письменности, пришлось создавать и письменность, и новые
питсратурные языки (на основе народных говоров). Рядом с этими
местными официальными языками продолжает, однако, существовать
и и 1ык русский, являющийся и в настоящее время общим официаль¬
но государственным языком всего СССР. Конечно, трудно предуга-199
дать, как сложится в дальнейшем история отдельных, возникших при
советском строе автономных областей и республик, все ли они ока¬
жутся одинаково жизнеспособными и долговечными. Но следует ду¬
мать, что если не все, то большинство тех нерусских литературных
языков, которые за время образования упомянутых автономных обла¬
стей и республик получили права официальных языков, останутся су¬
ществовать и будут развиваться дальше. Таким образом, в результате
революции число литературных языков в России значительно увели¬
чится. Однако русский литературный язык от этого не утратит своего
культурного и государственного значения. Не говоря уже о. том, что
он остается сейчас общим государственным языком всего Союза Со¬
ветских Социалистических Республик и останется таковым и впредь,
независимо от того, какие перемены произойдут со временем в госу¬
дарственной конструкции и строе этого Союза, можно с уверенностью
утверждать, что он останется и языком культурного и делового обще¬
ния между представителями разных народов*, входящих в состав Рос-
сии-Евразии. Образованный зырянин будет всегда говорить с образо¬
ванным грузином именно на русском литературном языке. Мало того,
если литературные языки народов России-Евразии будут развиваться
естественно1, все они неизбежно испытают на себе сильное русское
влияние. Это так же естественно, как то, что и соответствующие на¬
родно-разговорные языки подвергаются, правда в разной степени,
русскому влиянию. Те из инородческих литературных языков, кото¬
рые возникли недавно и выросли главным образом за время револю¬
ции, формируются преимущественно на переводах с русского и, та¬
ким образом, естественно примыкают к русской литературно-языко¬
вой традиции совершенно так же, как в свое время предок русского
литературного языка — староцерковнославянский язык, — формиро¬
вавшийся на переводах с греческого, примкнул к литературно-языко¬
вой традиции греческой. Но даже и те из нерусских литературных
языков России-Евразии, которые имеют за собой многовековое само¬
стоятельное литературное преемство (напр<имер>, грузинский) или
опираются на традицию не менее древнюю, но чужую (напр<имер>,
на арабскую, как татарский), уже испытали и продолжают испытывать
влияние русского литературного языка благодаря тем же массовым
переводам с русского и живому общению соответствующих интелли¬
гентных кругов с русскими. Во всех литературных языках народом
России-Евразии неминуемо появляется и еще появится масса «новых1 Под развитием «естественным» разумеем развитие автоматическое, без влияния по¬
сторонних (политических и иных) факторов, в противоположность неестественному, или
«искусственному» (регулятивному) развитию, совершающемуся под давлением определен¬
ных политических или национальных идеологий или правительственных мероприятий.200
слов», созданных по образцу соответствующих русских, масса словес¬
ных оборотов, дословно воспроизводящих русские, — не говоря ужео	гом, что неизбежно проникают в эти языки и прямо отдельные рус¬
ские слова или иностранные слова в русской передаче. Таким обра¬
зом, русский литературный язык в пределах разноязычного евразий¬
ского мира играет и будет играть роль мощного очага литературно-
»пмковой традиции. Существует сейчас и будет существовать впредь
юна литературно-языковой «радиации» русского языка, подобная та¬
ковой же зоне греческого, латинского и т.д. языков. Радиация эта ска¬
зывается в определенной организации словарей и фразеологии лите¬
ратурных языков соответствующей зоны. В свое время церковносла-
имиский язык возник в зоне радиации греческого, примкнул к грече¬
ской традиции и, будучи для своей эпохи общеславянским литератур¬
ным языком, мог позднее путем преемства традиции дать начало но¬
мы м славянским литературным языкам; но это преемство сохранил
од и и только русский язык, который ныне сам становится очагом ра¬
диации для новой зоны, уже не славянской, а евразийской.В связи с этим хотелось бы сказать несколько слов и о русском ал-
фпните.Выше мы уже говорили, что так называемая кириллица возникла
на основе греческого заглавного алфавита (с присоединением несколь¬
ких букв, взятых в довольно сильно измененном виде из так называемой
шаголицы). Этот алфавит претерпел в дальнейшем довольно значитель¬
ные изменения, из «устава» превратился в «полуустав», потом в «скоро¬
пись». Наконец, при Петре тот же алфавит превратился в «гражданский
шрифт» путем приближения начертания букв к латинице, и этот граж¬
данский шрифт, подвергшись еще целому ряду мелких изменений в те¬
чение XVIII и первой половины XIX века, наконец принял тот вид, в
котором он существует и поныне. Нельзя сказать, чтобы этот шрифт
ииолне был приспособлен к звуковому составу русского языка, к тем
шукопредставлениям, которые живут в русском языковом сознании1.
Мо псе же благодаря долгому применению гражданская кириллица
мпотно пригналась к русскому языку и вошла в систему языкового со-
шппия грамотных русских.1 Русская фонетика основана на игре резких противопоставлений: противопоставления
ушфиемых гласных безударным и противопоставления мягких согласных твердым. Из этих
ииук фундаментальных противопоставлений первое на письме не выражается вовсе, а вто¬
рой • лишь очень неполно, а порою и прямо неточно: напр<имер>, отличие между томный
N темный для языкового стоит в качестве согласных (тъ : ть), а на письме выражается ка-
Чшмом гласных (о : е). Нет в кириллице и знаков для некоторых существующих в языковом
спмншии звуков, напр<имер>, для j или для долгого мягкого ж, изображаемого то через зж
(йнжм), то через жж (жжет),то через жд {дождик), причем все эти три написания двусмыс-
Ц1Ч111М.901
Мы сказали выше, что русский литературный язык благодаря ряду
исторически сложившихся обстоятельств стал очагом литературно-язы¬
ковой радиации для целой зоны литературных языков Евразии. Обычно
такая литературно-языковая радиация связана и с радиацией алфавита:
так, греческий алфавит, возникший сам из финикийского, в древнее вре¬
мя породил латинский, позднее — готский и оба церковнославянские
(глаголицу и кириллицу), латинский же послужил основой для графиче¬
ских систем европейских языков. То же явление наблюдается в настоя¬
щее время и с русским алфавитом. Таким образом, для культурной роли
русского алфавита важно не только то, насколько он приспособлен к рус¬
скому языку, но и то, насколько на его основе можно построить алфави¬
ты для других языков Евразии. И следует признать, что в этом отношении
русский алфавит представляет громадные удобства и приспособлен для
такой роли гораздо больше, чем какие-либо другие алфавиты Европы,
Евразии и Азии. Для того чтобы построить новый алфавит на основе ста¬
рого, приходится, во-первых, снабжать отдельные буквы подстрочными
<и> надстрочными знаками (напр<имер>, во французском языке ё, ё, <?,
в немецком —ä, ö, й и т.д.), во-вторых, использовать некоторые «лиш¬
ние» буквы старого алфавита, придавая им особое значение (ср.,
напр<имер>, латинское у, использованное в каждом европейском алфа¬
вите в другом значении), и, наконец, вводить совершенно новые буквы
(напр<имер>, w, первоначально чуждое латинскому алфавиту). Над рус¬
ским алфавитом все эти манипуляции производить гораздо легче, чем
над каким-либо другим. Этот алфавит почти не имеет букв, уже снабжен¬
ных подстрочными или надстрочными знаками (в противоположность,
напр<имер>, арабскому алфавиту , где большинство букв уже снабжены
одной, двумя или тремя подстрочными или надстрочными точками);
большинство русских букв не выходят за пределы строчки ни вверх, ни
вниз (в противоположность, напр<имер>, латинскому алфавиту с его /(
d, b,f р, q, h, к, I, у). Это значительно облегчает создание новых букв пу¬
тем снабжения старых надстрочными и подстрочными точками, черточ¬
ками, крючками и проч. Число «лишних букв», могущих быть использо¬
ванными в новом значении для нового алфавита, в русском алфавите до¬
вольно велико (у, 0, i, ъ и т.д.), особенно если принять во внимание и
буквы, существовавшие в церковной кириллице, но не вошедшие в граж*
данскую («зЪло», «юсы», восмеркоподобное у, омега и т.д.). Самое число
букв с реальным звуковым значением настолько велико, что добавлять
новые знаки или комбинированные начертания к русскому алфавиту
приходится гораздо меньше, чем, напр<имер>, к латинскому, не имею*
щему букв для звуков ш, ж,ч,х и т.д. Наконец, благодаря самой истории
русского гражданского шрифта, возникшего путем приспособления цер
ковной кириллицы (представляющей из себя стилизованное видоизме¬
нение греческого алфавита) к начертаниям латиницы, к русскому алфа*202
ииту можно по мере надобности присоединять отдельные греческие и ла-
типские буквы, почти не нарушая общего графического стиля1. Таким
образом, по своей гибкости и приспособляемости к звуковой системе
разнообразнейших языков русский алфавит занимает совершенно иск-
иючительное положение.Естественно поэтому, что целый ряд недавно возникших нерусских
мигературных языков Евразии использовали для создания националь¬
ного алфавита именно русский гражданский шрифт. Некоторые из этих
тыков по самому свойству своей фонетики допускают простое приме¬
нение русского алфавита без всяких изменений (напр<имер>, мордов¬
ский язык, особенно в своем «эрзянском» наречии). Другие
(плпр<имер>, чувашский, черемисский, вотский, зырянский) применя¬
ют русский алфавит с видоизменениями и с добавлением новых букв.II	качестве естественной основы для национальных алфавитов нерус¬
ских литературных языков Евразии русская гражданская кириллица не¬
избежно конкурирует с другими алфавитами. Некоторые из этих других
алфавитов имеют все основания для того, чтобы уцелеть. Так, грузины
имеют свой национальный алфавит, освященный более чем тысячелет¬
ней исторической традицией и прекрасно приспособленный к грузин¬
скому языку; конечно, о замене его каким-либо другим не может быть
и речи, и, мало того, этот грузинский алфавит, естественно, должен
стать основой письменности и для мегрельского и сванского языков —
ближайших родичей грузинского2.Буддисты Евразии пользуются особыми алфавитами, восходящими
к древнеуйгурскому, который в свою очередь происходит от арамейско¬
го алфавита, занесенного в Монголию несторианскими миссионерами.' )ги «монгольские» алфавиты в общем очень хорошо приспособлены к
передаче звуков соответствующих языков, но зато чрезвычайно неэко¬
номны и неудобны с типографской точки зрения. У бурят с этим алфа-
ии том конкурирует другой, созданный на основе русской гражданской
кириллицы, и следует думать, что при дальнейшем развитии и интен¬
сификации национальной письменности такой, созданный на основе
кириллицы национальный алфавит вытеснит из употребления алфави¬
ты могнольско-уйгурского типа не только у бурят, но и у калмыков, а
м<может> б<ыть>, и у самих монголов.Гораздо сложнее вопрос о национальных алфавитах некоторых
мусульманских народов Евразии. До сих пор эти народы пользовались1 Есть еще один способ образования новых букв, именно: переворачивание старых: в
русском языке таким способом была образована в XVIII веке буква э.7 Но уже к абхазскому языку грузинский алфавит неприменим, хотя древняя культурная
ниш. между Абхазией и Грузией подсказывала бы приспособление к этому языку именно
фу ишского алфавита.203
для своей письменности арабским алфавитом. Но этот последний яв¬
ляется одним из наименее совершенных алфавитов Передней Азии, и
приспособление его к передаче звуков отдельных языков
(напр<имер>, кабардинского, чеченского и др.) связано с громадными
трудностями. Это обстоятельство сильно тормозило развитие пись¬
менности у названных народов. Тем не менее эти народы до сих пор
упорно держались арабского алфавита. Объяснялось это религиозны¬
ми соображениями и известным предубеждением мусульманских на¬
родов, готовых во всем подозревать попытки насилия над их религи¬
озными убеждениями. Но в этом отношении мусульманский мир те¬
перь переживает значительные изменения: отвращение ко всякому
продукту немусульманской культуры, диктовавшееся сначала фанатиз¬
мом и заносчивостью победителей, а потом — инстинктом нацио¬
нального самосохранения порабощенных, теперь постепенно исчезает
и сменяется стремлением извне заимствовать средства и методы на¬
ционального самоутверждения. При этих условиях неуклюжий и неу¬
добный арабский алфавит вряд ли способен долго сохранять свое гос¬
подствующее положение среди мусульман-неарабов. А из всего
предыдущего явствует, что исторически наиболее естественной и тех¬
нически наиболее удобной основой для национальных алфавитов му¬
сульманских народов Евразии является гражданская кириллица. Од¬
нако это наиболее естественное решение до сих пор оказывалось не¬
приемлемым: попытки составить национальный алфавит на основе
гражданской кириллицы встречались мусульманами недоверчиво и ис¬
толковывались как покушение на национальную самобытность, как
прием русификации. Поэтому за последнее время избран был другой
путь, именно — составление национальных алфавитов для мусуль¬
манских народов на основе латинского шрифта. Большинству мусуль¬
ман Евразии латинский алфавит совершенно незнаком; поэтому, ког¬
да им предлагают азбуку для их языка, составленную на основе лати¬
ницы, азбука эта в их сознании не ассоциируется ни с какой другой
и воспринимается как совершенно особая, специально для их языка
изобретенная. Это обстоятельство сообщает алфавиту, составленному
на основе латиницы, преимущество перед алфавитом, основанным на
кириллице, так как этот последний, ассоциируясь с русским, воспри¬
нимается как видоизмененный русский алфавит: если против алфави¬
та, основанного на кириллице, приверженцы арабского письма всегда
могут выставить обвинение в том, что этот алфавит является-де сред¬
ством русификации, то против алфавита, основанного на латинице,
такого обвинения выставить невозможно. Поэтому мы видим, что но¬
вые алфавиты, основанные на латинице, в настоящее время вводятся
в целом ряде автономных республик с мусульманским коренным на¬
селением (в Башкирской, в Азербайджанской республиках, в Кабар-204
дипской, Балкарской, Карачаевской, Чеченской и Адыгечеркесской
пмтономных областях). Трудно, конечно, предсказать, как дело пойдет
дальше, но пока эти, основанные на латинице алфавиты как будто
ус пешно конкурируют с арабским. Явление это, конечно, нельзя не
признать уродливым. Ведь сам по себе латинский алфавит хотя, ко¬
нечно, и удобнее арабского, но все же настолько убог и неудобен, что
циже большинство романо-греческих народов лишь с трудом приспо¬
собили его к своим языкам (вспомним хотя бы те орфографические
фокусы и ухищрения, к которым приходится прибегать английскому
и французскому языкам!). Поэтому неромано-германские народы
принимают для своих языков латинский алфавит только в тех случаях,
когда они так или иначе вынуждены изучать один из романо-герман¬
ских языков, т.е. когда они попадают в духовную или материальную
тиисимость от какого-нибудь романо-германского народа (в силу ан¬
нексии, колонизации или при принятии одного из романо-герман¬
ских вероисповеданий), тогда принятие латинского алфавита, несмот-
рн на все убожество этого алфавита, является целесообразным, ибо
позволяет детям в школе вместо двух алфавитов изучать один. В упо¬
мянутых выше мусульманских советских республиках и автономных
областях этих условий нет налицо: слава Богу, ни одна из этих ре¬
спублик и областей не завоевана каким-либо романо-германским на¬
родом, так что ни в одной из них ни народным массам, ни детям в
школе не приходится изучать какого-либо романо-германского языка,
пользующегося латинским алфавитом. Таким образом, единственным
стимулом, понуждающим евразийских мусульман принять за основу
» моей письменности не кириллицу, а латиницу, является суеверная
Поизнь русификации1. Надо надеяться, что со временем обстоятельст-
MII изменятся: боязнь русификации имеет свои исторические причи¬
ны, но с изменением характера русско-инородческих отношений ос-
поиания этой боязни постепенно должны исчезнуть, а с ними вместе
исчезнет и самая боязнь. Тогда станет психологически возможной, а
смедовательно, практически неизбежной замена противоестественного
mjih евразийских мусульман латинского алфавита национальным ал фа¬
нтом, основанным на гражданской кириллице, — замена, подсказы-
миемая историей, техническими удобствами и педагогической целесо-
пГфазностью. С углублением национального самопознания, которое
неизбежно должно привести все народы Евразии к сознанию кровно-
ю, психологического и культурно-исторического общеевразийского1 Для некоторых мусульманских деятелей, впрочем, стимулом является еще и тот пре-
| |пж, которым продолжает пользоваться все «европейское» в нашей провинциальной интел-
цмгмщии и полуинтеллигенции, знающих о европейской культуре больше понаслышке, а
|||кжс ложное (навязанное общеромано-германским шовинизмом) представление об «интер-
инииомальности» и «общечеловечности» элементов романо-германской культуры.205
братства, к сознанию этнопсихологического единства Евразии как
особого мира, гражданская кириллица перестанет быть для евразий¬
ских мусульман жупелом или символом русификаторских проископ
центрального правительства, а станет символом утверждения общеев¬
разийской культурно-исторической индивидуальности в противопо¬
ложность латинскому алфавиту, этому символу обезличивающего им¬
периализма романо-германской цивилизации и воинствующего общс-
романо-германского шовинизма, лицемерно прикрывающегося личи¬
ною «интернациональности» и «общечеловечности». Таким образом,
весьма вероятно, что переход от арабского алфавита к латинскому,
вызванный психологическими причинами чисто временного характе¬
ра, окажется неокончательным и послужит только как бы трамплином
для окончательного перехода мусульман Евразии к национальным ал¬
фавитам, построенным на основе гражданской кириллицы.Итак, русская кириллица играет роль основы для национальных ал¬
фавитов разных нерусских литературных языков России-Евразии. В на¬
стоящее время она сослужила уже эту службу христианским или частич¬
но христианизованным народам России-Евразии (кроме христиан За¬
кавказья, имеющих свои собственные алфавиты совсем иного происхож¬
дения), а в будущем ей Предстоит, м<ожет> б<ыть>, сыграть ту же роль и
для некоторых нехристианских народов. Зона радиации русской граж¬
данской кириллицы совпадет, таким образом, с зоной радиации русского
литературного языка.VIIIРусский литературный язык есть общеславянский элемент в рус¬
ской культуре и представляет из себя то единственное звено, которое свя¬
зывает Россию со славянством. Говорим «единственное», ибо другие свя¬
зывающие звенья призрачны. «Славянский характер» или «славянская
психика» — мифы. Каждый славянский народ имеет свой особый психи¬
ческий тип, и по своему национальному характеру поляк так же мало по¬
хож на болгарина, как швед на грека. Не существует и общеславянского
' физического, антропологического типа. «Славянская культура» —тоже
миф, ибо каждый славянский народ вырабатывает свою культуру отдель¬
но, и культурные влияния одних славян на других нисколько не сильнее
влияния немцев, итальянцев, тюрков и греков на тех же славян. Этногра¬
фически славяне принадлежат к различным этнографическим зонам.Итак, «славянство» не есть понятие этнопсихологическое, антро¬
пологическое, этнографическое или культурно-историческое, а поня¬
тие лингвистическое. Язык, и только язык, связывает206
славян друг с другом1. Язык является единственным звеном, соединя¬
ющим Россию со славянством. Мы видели, что по отношению к язы¬
ку русское племя занимает среди славян совершенно исключительное
но своему историческому значению положение. Будучи модернизиро-
ианной и обрусевшей формой церковнославянского языка, русский
литературный язык является единственным прямым преемником об¬
щеславянской литературно-языковой традиции, ведущей свое начало
от святых первоучителей славянских, т.е. от конца эпохи праславян¬
ского единства. Но, вглядываясь пристальнее в ту роль, которую играл
церковнославянский язык в образовании русского литературного язы¬
ка, мы замечаем одно любопытное обстоятельство: церковнославян¬
ская литературно-языковая традиция утвердилась и развилась в Рос¬
сии не столько потому, что была славянской, сколько пото¬
му, что была церковной. Это обстоятельство чрезвычайно ха¬
рактерно для русской истории. Россия-Евразия — страна-наследница.
Полею судеб ей приходилось наследовать традиции, возникшие пер-
моначально в иных царствах и у иных племен, и сохранять преемство
н их традиций даже тогда, когда породившие их царства и племена
погибали, впадали в ничтожество и теряли традиции. Так, унаследо-
мала Россия традицию византийской культуры и хранила ее даже по¬
сле гибели Византии, унаследовала Россия и традицию монгольской
государственности, сохранив ее даже после впадения монголов в ни¬
чтожество; наконец, унаследовала Россия и церковнославянскую ли-
тсратурно-языковую традицию и хранила ее, в то время как гибли
один за другим древние центры и очаги этой традиции. Но любопыт¬
но при этом, что все эти унаследованные Россией традиции только
тогда становились русскими, когда сопрягались с Православием. Ви¬
зантийская культура с самого начала была для русских неотделима от
Православия, монгольская государственность, только оправославив-
шись, превратилась в московскую, а церковнославянская литератур¬
но-языковая традиция только потому и могла принести плод в виде
русского литературного языка, что была церковной, православной.1 Можно сказать, что «славянство» является «районом однопризнаковым», причем
оцинственным признаком районирования является язык, между тем как каждый отдельный
г-шшинский народ входит совместно со своими неславянскими соседями в разные «много-
11|>и:шаковые районы» (напр<имер>, болгары — в балканскую этнографическую зону). О
каминах «однопризнаковый» и «многопризнаковый» район см. <работу> П.Н. Савицкого в
•’)коном<ческом>Вест<нике>», кн. III (Берлин, 1924), с. 242 и сл.207
ПРИЛОЖЕНИЕ IРодословие славянских литературных языков
(к статье «Общеславянский элемент в русской культуре»)
ПРИЛОЖЕНИЕ II1.	К статье «Верхи и низы русской культуры»Великорусская народная песнь в «индокитайской»
(пятитонной) гаммеСвадебно-величальная песнь (Арханг.губ):2.	К статье «Туранский элемент в русской культуре»Тюркские песни в «индокитайской» (пятитонной) гамме
Мещеряцкая:Казанско-татарская:
Угро-финские песни (диапазон' — не шире квинты)
Остяцкая:,М>,ЛД)К.ШЛ|ЛЛ IhUÜ.Л Л.|.ьШЭстонская:
НАСЛЕДИЕ ЧИНГИСХАНАВзгляд на русскую историю не с Запада,
а с ВостокаIГосподствовавший прежде в исторических учебниках взгляд, по
которому основа русского государства была заложена в так называе¬
мой «Киевской Руси», вряд ли может быть признан правильным. То
государство, или та группа мелких, более или менее самостоятельных
княжеств, которых объединяют под именем Киевской Руси, совер¬
шенно не совпадает с тем русским государством, которое мы в насто¬
ящее время считаем своим отечеством. Киевская Русь была группой
княжеств, управляемых князьями варяжской династии и расположен¬
ных в бассейне трех рек, которые почти непрерывной линией соеди¬
няют Балтийское море с Черным, и начальная летопись совершенно
точно определяет географическую сущность этого государства как
«путь из Варяг в Греки». Площадь этой Киевской Руси не составляла
и двадцатой доли общей площади той России, в которой родились все
мы. Киевская Русь не только не была по территории своей тождест-
иенна хотя бы с так называемой «Европейской Россией», но даже не
н клялась на территории этой Европейской России самой значитель¬
ной единицей в политическом или хозяйственном отношении. Госу¬
дарства Хозарское (в низовьях Волги и на Дону) и Болгарское (в сред¬
нем течении Волги и по Каме), существовавшие одновременно с Ки¬
евскою Русью, были хозяйственно и политически едва ли не значи¬
тельнее ее. Государство (политическое или хозяйственное) на терри¬
тории Европейской России в те времена было невозможно ни для од¬
ною из этих оседлых, привязанных к тому или иному речному бас¬
сейну государств, ибо на пути к Черному и Каспийскому морям ле¬
жала широкая полоса степи, а по ней кочевали воинственные кочев¬
ники, которых никто вполне подчинить себе не мог и которые делали
невозможным всякое стремление оседлых государств к господству и
расширению. Потому-то из Киевской Руси и не могло развиться ни¬
какого мощного государства, и представление о том, будто бы позд¬211
нейшее русское государство есть продолжение Киевской Руси, в кор¬
не неправильно. Киевская Русь не могла ни расширять своей терри¬
тории, ни увеличивать свою внутреннюю государственную мощь, ибо
будучи естественно прикреплена к известной речной системе, она п
то же время не могла вполне овладеть всей этой системой до конца;
нижняя, самая важная часть этой системы, пролегающая по степи,
оставалась всегда под ударами степных кочевников, печенегов, полов¬
цев и проч. Киевской Руси оставалось только разлагаться и дробиться
на мелкие княжества, постоянно друг с другом воюющие и лишенные
всякого более высокого представления о государственности. Это было
неизбежно. Всякое государство жизнеспособно лишь тогда, когда мо¬
жет осуществлять те задачи, которые ставит ему географическая при¬
рода его территории. Географически заданием Киевской Руси было
осуществление товарообмена между Балтийским и Черным морями;
задание это в силу указанных выше причин было невыполнимо, и по¬
тому Киевская Русь была нежизнеспособна, а всякий нежизнеспособ¬
ный организм разлагается. Отдельным речным городам и княжествам,
входящим в состав Киевской Руси, действительно не оставалось ни¬
чего другого, как «самостийничать» и друг с другом драться. Чувство¬
вать себя частями единого государственного целого они не могли, ибо
это государственное целое все равно физически не могло осуществ¬
лять своего хозяйственно-географического назначения и, следователь¬
но, было бессмысленным. Итак, ясно, что не только фактически из
Киевской Руси не возникла современная Россия, но что это было
даже и исторически невозможно. Между Киевскою Русью и той Рос¬
сией, которую мы теперь считаем своей родиной, общим является
имя «Русь», но географическое и хозяйственно-политическое содер¬
жание этого имени совершенно различно.IIСпросим же словами древнего летописца: «Откуда есть пошьла
Русьская земля и како Русская земля стала есть?» — и постараемся от¬
ветить на этот вопрос, вкладывая в понятие «Русская земля» новое, со¬
временное географическое, хозяйственное и политическое содержание.Одного взгляда на историческую карту достаточно, чтобы убедиться
в том, что почти вся территория современного СССР некогда составляла
часть монгольской монархии, основанной великим Чингисханом. Не¬
которые части прежней императорской России, присоединенные в по¬
слепетровскую эпоху: Финляндия, Польша, Балтийские провинции, —
в монархию Чингисхана не входили; но они и отпали от России, т<ак>
к<ак> исторической, естественной государственной связи у них с Рос¬212
шей не было. Другие области, случайно не входившие в состав мон-
иим.ской монархии, но, естественно, по своей географической или эт¬
нографической природе связанные с этой монархией и присоединенные
к прежней России, удержались в СССР, и если некоторые из них
(млир<имер>, Бессарабия, польские «кресы») теперь отторгнуты, то это
ппъ явление временное, и рано или поздно природа возьмет свое. При¬
соединение к СССР Хивы и Бухары, сохранявших призрачную самосто-
итсльность при последних русских императорах, и провозглашение со-
истской республики в Монголии являются продолжением и укреплени¬
ем исторической связи России с монархией Чингисхана. На том же пути
можно с уверенностью предсказать в будущем и присоединение китай¬
ского Туркестана.Таким образом, в исторической перспективе то современное госу¬
дарство, которое можно называть и Россией, и СССР (дело не в назва¬
нии), есть часть великой монгольской монархии, основанной Чингис-
нииом.Однако между Россией и монархией Чингисхана все же нельзя по¬
ставить знака равенства. В монархию великого монгольского завоевате-
1ш и его ближайших потомков входила почти вся Азия, а между тем, как
(>ы ни распространялось влияние России на Китай, Персию, Афгани¬
стан, все эти страны все-таки не входят в Россию, и, если бы Россия
присоединила их к себе, она изменила бы в корне свое историческое
н и но. В исторической преемственности Россия не есть вся монархия
Чингисхана, а лишь основное ядро этой монархии. Ядро это определя¬
ется особыми географическими признаками, отмежевывающими его от
остальных частей бывшей монгольской монархии.Географически территория России как*основного ядра монголь¬
ской монархии может быть определена следующей схемой. Существует
л,минная, более или менее непрерывная полоса безлесных равнин и пло¬
скогорий, тянущаяся почти от Тихого океана до устьев Дуная. Эту по¬
лосу можно назвать «системой степи». С севера она окаймлена широкой
полосой лесов, за которой идет полоса тундр. С юга система степи окай¬
млена горными хребтами. Таким образом, имеются четыре тянущиеся
с запада на восток параллельные полосы: тундровая, лесная, степная,
горная. В меридиональном направлении, т.е. с севера на юг или с юга
на север, вся эта система четырех полос пересекается системами боль¬
ших рек. Такова сущность внутреннего географического строения рас¬
сматриваемой географической области. Внешние очертания ее характе¬
ризуются отсутствием выхода к открытому морю и отсутствием той изо-
рианности береговой линии, которая так типична, с одной стороны, для
Западной и Средней Европы, с другой — для Восточной и Южной
Азии. Наконец, в отношении климатическом вся рассматриваемая об-
пасть отличается как от Европы, так и от собственно Азии целым рядом213
признаков, которые можно объединить под выражением «континен*
тальность климата»: резкое различие между температурой зимы и лета,
особое направление изотерм и ветров и т.д. Все это, вместе взятое, по¬
зволяет отделять рассматриваемую область от собственно Европы и соб»
ственно Азии и считать ее особым материком, особой частью света, ко
торую в отличие от Европы и Азии можно назвать Евразией. На*
селение этой части света неоднородно и принадлежит к различным ра¬
сам. Между русским, с одной стороны, и бурятом или самоедом — с
другой, различие очень велико. Но характерно, что между этими край
ними точками существует целая непрерывная цепь промежуточных пс
реходных звеньев. В отношении внешнего антропологического типи
лица и строения тела нет резкой разницы между великорусом и морд¬
вином или зырянином; но от зырянина и мордвина опять-таки нет рез¬
кого перехода к черемису или вотяку; по типу волжско-камские финны
(мордва, вотяки, черемисы) близко сходны с волжскими тюрками (чу¬
вашами, татарами, мещеряками); татарский тип так же постепенно по*
реходит к типу башкир и киргизов, от которых путем таких же посте
пенных переходов приходим к типу собственно монголов, калмыков и
бурят.Таким образом, вся Евразия в вышеупомянутом смысле этого слои»
представляет из себя географически и антропологически некое единое
целое. Наличие в этом целом таких разнообразных по своему природ¬
ному и хозяйственному характеру частей, как леса, степи и горы, и су
ществование между этими частями естественной географической связи
позволяет рассматривать всю Евразию как до известной степени само*
довлеющую хозяйственную область. Благодаря всему этому ЕЬразия по
самой своей природе оказывается исторически предназначенной к тому,
чтобы составить государственное единство.Государственное объединение Евразии было с самого начала ис«
торической необходимостью. Но в то же время сама природа Евразии
указывала и на способ этого объединения. С точки зрения древней¬
ших времен путями сообщения могли служить только реки и степи:
горы и леса с этой точки зрения были неудобны, а тундра вообще пр
может идти в расчет как область слишком неблагоприятная для раз
вития какой бы то ни было человеческой деятельности. Мы уже ви¬
дели, что системы больших рек на территории Евразии идут большей
частью в меридиональном направлении, тогда как система степей
проходит через всю Евразию с востока на запад. При этом речных
систем много, а система, степи в принципе одна. Отсюда следует, что
путь сообщения между востоком и западом — один, а путей сообще¬
ния между севером и югом — несколько, причем все эти (речные)
дороги между югом и севером пересекают, между прочим, и (степную)
дорогу между востоком и западом. С точки зрения исторической за214
ними государственного объединения Евразии отсюда вытекает следую¬
щий важный факт: всякий народ, овладевший той или иной речной
системой, оказывался господином только одной определенной час¬
ти Евразии; народ же, овладевший системой степи, оказывался гос¬
подином всей Евразии, т<ак> к<ак>, господствуя над протекающи¬
ми через степь отрезками всех речных систем, он тем самым под¬
чинял себе и каждую из этих речных систем в ее целом. Итак, объ¬
единить всю Евразию могло только государство, овладевшее всей
системой степи.Первоначально на территории Евразии наблюдались, с одной сто¬
роны, племена и государства речные, с оседлым бытовым укладом, и,
’ с другой стороны>, племена степные, в бытовом отношении кочевни¬
ческие. Между реками и степью должна была неминуемо завязаться
Оорьба, которая и проходит красной нитью через всю древнейшую ис-
трию, притом не только Киевской Руси, но и других речных государств
1иразии, напр<имер> царства Хазарского и Хорезма. Вначале кочевни¬
ки были не объединены, делились на множество племен, из которых
киждое держалось только одного определенного участка степи и только
иногда забиралось в соседний участок, в каковом случае начиналась
порьба между двумя соседними кочевыми племенами. Благодаря этому
речные государства могли еще довольно успешно бороться со степня-
кими. Правда, самое существование постоянной угрозы кочевнических
нибсгов на оседлые речные поселения и вечная опасность перерыва
торгового сообщения по реке делали невозможным нормальное разви¬
то речных государств. Но государства эти все же существовали и боро-
нись с кочевниками, хотя и не с полным успехом.Положение дела резко изменилось, когда Чингисхан подчинил себе
иге кочевые племена евразийских степей и превратил евразийскую степ¬
ную систему в одно сплошное кочевническое государство с прочной во¬
енной организацией. Перед такой силой ничто устоять не могло. Все
юсударственные образования на территории Евразии должны были ут¬
ратить свою самостоятельность и поступить в подчинение владыке сте¬
пей. Таким образом, Чингисхану удалось выполнить историческую за-
иичу, поставленную самой природой Евразии, — задачу государствен¬
ного объединения всей этой части света. Он выполнил эту задачу так,
кик только и можно было ее выполнить, — объединив под своей вла¬
стью степь, а через степь и всю остальную Евразию.Но Чингисхан, как сказано выше, подчинил себе не только всю
I иразию, но и почти всю Азию. Однако, если, завоевывая Евразию и
юсударственно ее объединяя, Чингисхан совершал дело исторически
необходимое и осуществлял вполне реальную, самой природой по-
стииленную историческую задачу, завоевание частей собственно Азии
нанялось исторически вовсе не необходимым. Насколько завоевание215
и объединение Евразии было делом созидательным и для самой Ей
разии в конечном счете полезным, настолько же завоевание частей
собственно Азии было делом разрушительным и для этих частей Азии
скорее пагубным. Ни Китай, ни Персия вовсе не нуждались в каком-
то внешнем государственном объединении. Это были страны с дрен-
ними национально-государственными и культурными традициями, с
определенными сферами собственного культурного влияния. Правда,
соединив их с Евразией, Чингисхан получил возможность ввести в со¬
зданную им евразийскую государственность элементы этих старых
азиатских культур и использовать, таким образом, культурные богат¬
ства и культурное влияние Китая, Персии и Индии, не только не под¬
чинившись в то же время политической власти какой-либо из этих
стран, но даже подчиняя самые эти страны себе. Для Евразии от это¬
го, таким образом, произошла и некоторая польза. Но для Азии по¬
лучился вред, ибо монгольское завоевание, выведя отдельные части
Азии из их обособленного самодовления и ворвавшись извне в их ис¬
торическое бытие, надолго затормозило их дальнейшее культурное
развитие. В конце концов то положение вещей, при котором монгола
ские завоеватели, занявши старое культурное азиатское государство,
пользовались всеми благами культуры этого государства, в то же вре¬
мя ему не подчиняясь, долго продолжаться не могло: монгольские
правители этих государств неизбежно ассимилировались с местным
населением, принимали полностью все старые местные традиции, и
каждое данное государство вновь становилось тем, чем было раньше,
обособившись от прочих частей монгольской монархии.Таким образом, хотя сам Чингисхан как будто больше придавал
значения завоеванию Китая и вообще собственно Азии, чем подчи¬
нению Евразии, тем не менее только в Евразии он выступил как осу¬
ществитель исторической миссии, как созидатель и организатор исто¬
рически ценного здания. И потому-то, желая определить историче¬
скую сущность русского государства как государства, распространяю¬
щегося на всю или почти на всю территорию Евразии, мы обозначили
это государство как основное ядро монархии Чингисхана. Евразия
представляет из себя некую географически, этнологически и эконо¬
мически цельную, единую систему, государственное объединение ко¬
торой было исторически необходимо. Чингисхан впервые осуществил
это объединение, и после него сознание необходимости такого един¬
ства проникло во все части Евразии, хотя не всегда было одинаково
ясным. С течением времени единство это стало нарушаться. Русское
государство инстинктивно стремилось и стремится воссоздать это на¬
рушенное единство и потому является наследником, преемником,
продолжателем исторического дела Чингисхана.216
IIIЧингисхан был не только великим завоевателем, он был и великим
организатором. Как всякий государственный организатор крупного мас¬
штаба, он- в своей организационной деятельности руководствовался не
miii.KO узкопрактическими соображениями текущего момента, но и из-
жгтными высшими принципами и идеями, соединенными в стройную
| пстему. Как типичный представитель туранской расы он неспособен
Пыл сам ясно формулировать эту систему в отвлеченных философских
иыражениях, но тем не менее ясно чувствовал и сознавал эту систему,
Пыл весь проникнут ею, и каждое отдельное его действие, каждый его по-
1гупок или приказ логически вытекал из этой системы. По отдельным со¬
ри и ившимся до нас его изречениям и по общему характеру всех его ус¬
ыновлений мы можем восстановить его систему и дать ей ту теоретиче-
I кую формулировку, которую сам Чиингисхан не дал и дать не мог.К своим подданным, начиная с высших вельмож и военачальниковii	кончая рядовыми воинами, Чингисхан предъявлял известные нравст-
ишпые требования. Добродетели, которые он больше всего ценил и по-
шцрял, были верность, преданность и стойкость; пороки, которые он
Польше всего презирал и ненавидел, были измена, предательство и тру-
| петь. Эти добродетели и пороки были для Чингисхана признаками, по
I оторым он делил всех лЮдей на две категории. Для одного типа людей
н к материальное благополучие и безопасность выше их личного досто-
ннства и чести, поэтому они способны на трусость и измену. Когда та-
| ой человек подчиняется своему начальнику или господину, то делает
по только потому, что сознает в этом начальнике известную силу и
мощь, способную лишить его благополучия или даже жизни, и трепещет
ниред этой силой. За своим господином он ничего не видит; он подчи-
нгм только лично этому господину в порядке страха, т.е., в сущности,
шшчинен не господину, а своему страху. Изменяя своему господину или
продавая его, такой человек думает тем самым освободиться от того
таинственного человека, который над ним властвует; но делая это всегда
н I праха или из материального расчета, он тем самым остается рабом
| моего страха, своей привязанности к жизни и к материальному благо-
нопучию и даже утверждается в рабстве. Такие люди — натуры низмен¬
ные, подлые, по существу рабские; Чингисхан презирал их и беспощад¬
но уничтожал. На своем завоевательском пути Чингисхану пришлось■	ж'ргнуть и низложить немало царей, князей и правителей. Почти всег-
'Н1 среди приближенных и вельмож таких правителей находились измен-
ннки и предатели, которые своим предательством способствовали по-
пнде и успеху Чингисхана. Но никого из этих предателей Чингисхан за
пн услугу не вознаградил: наоборот, после каждой победы над каким-217
нибудь царем или правителем великий завоеватель отдавал распоряже¬
ние казнить всех тех вельмож и приближенных, которые предали своего
господина. Их предательство было признаком их рабской психологии,
а людям с такой психологией в царстве Чингисхана места не было. И
наоборот, после завоевания каждого нового царства или княжестна
Чингисхан осыпал наградами и приближал к себе всех тех, которые ос
тавались верными бывшему правителю этой завоеванной страны до си
мого конца, верными даже тогда, когда их верность была для них явно
невыгодна и опасна. Ибо своей верностью и стойкостью такие люди до*
казали свою принадлежность к тому психологическому типу, на кото¬
ром Чингисхан и хотел строить свою государственную систему. Люди
такого ценимого Чингисханом психологического типа ставят свою честь
и достоинство выше своей безопасности и материального благополучии,
Они боятся не человека, могущего отнять у них жизнь или материаль¬
ные блага, а боятся лишь совершить поступок, который может обесчс
стить их или умалить их достоинство, притом умалить их достоинстно
не в глазах других людей (ибо людских насмешек и осуждений они но
боятся, как вообще не боятся людей), а в своих собственных глазах. И
сознании их всегда живет особый кодекс, устав допустимых и недопу
стимых для честного и уважающего себя человека поступков; этим ус
тавом они и дорожат более всего, относясь к нему религиозно, как к
божественно установленному, и нарушение его допустить не могут, ибо
при нарушении его стали бы презирать себя, что для них страшнее смер
ти. Уважая самих себя, они уважают и других, хранящих тот же внуг
ренний устав, особенно тех, кто свою стойкую преданность этому устану
уже показал на деле. Преклоняясь перед велениями своего внутреннего
нравственного закона и сознавая уклонение от этого закона как потерю
своего лица и своего человеческого достоинства, они непременно и ре
лигиозны, ибо воспринимают мир как миропорядок, в котором все имс
ет свое определенное, божественной волей установленное место, спя
занное с долгом, с обязанностью. Когда человек такого психологичс
ского типа повинуется своему непосредственному начальнику, он по
винуется не ему лично, а ему как части известной божественно устанон
ленной иерархической лестницы; в лице своего непосредственного на¬
чальника он повинуется ставленнику более высоко стоящего начальна
ка, являющегося в свою очередь ставленником еще более высокого на¬
чальника и т.д., вплоть до верховного земного повелителя, который, од^
нако, мыслится тоже как ставленник, но ставленник не человека, а Бога,
Таким образом, человек рассматриваемого типа все время сознает себм
как часть известной иерархической системы и подчинен в конечном
счете не человеку, а Богу. Измена и предательство для него психологи
чески невозможны, ибо, изменив своему непосредственному начальни
ку, он тем самым еще не освобождается от суда начальников, более вы218
i око стоящих, и, даже изменивши всем земным начальникам, все-таки
не уходит из-под власти суда Божьего, из-под власти божественного за-
| она, живо пребывающего в его сознании. Это сознание невозможности
ныхода из-под власти сверхчеловеческого, божественного закона, созна¬
ние своей естественной и неупразднимой подзаконности сообщает ему
| юйкость и спокойствие фатализма. Чингисхан сам принадлежал имен¬
но к этому типу людей. Даже после того, как он победил всех и вся и
| цел алея неограниченным властелином самого громадного из когда-
iiiiiio существовавших на земле государств, он продолжал постоянно
мню ощущать и сознавать свою полную подчиненность высшей воле и
I мотреть на себя как на орудие в руках Божиих.Подразделяя людей на две вышеупомянутые психологические ка-
нч'ории, Чингисхан это подразделение ставил во главу угла при своем
тсударственном строительстве. Людей рабской психологии он держал
tем, чем только и можно их держать, — материальным благополучием
и страхом. Один факт объединения в едином государстве колоссальной
п рритории Евразии и части Азии, обеспечения безопасности евразий-■	них и азиатских караванных путей и упорядочения финансов создавал
мин жителей монархии Чингисхана такие благоприятные экономиче-
| Mte условия, при которых их стремления к материальному благополу¬
чию могли получить самое полное удовлетворение. С другой стороны,
физическая мощь его непобедимой, не останавливающейся ни перед ка¬
кими препятствиями и беспрекословно ему повинующейся армии и не¬
умолимая жестокость его карательных мероприятий заставляли трепе¬
щи. перед ним всех людей, привязанных к своему личному физическо¬
му существованию. Таким образом, люди рабской психологии были у
Чингисхана в руках. Но этих людей он к правлению не подпускал. Весь
шюнно-административный аппарат составлялся только из людей второ-III	психологического типа, организованных в стройную иерархическую
| истему, на высшей ступени которой пребывал сам Чингисхан. И если
прочие подданные видели в Чингисхане только подавляюще страшную
| илу, то люди правящего аппарата видели в нем прежде всего наиболее
иркого представителя свойственного им всем психологического типа и
преклонялись перед ним как перед героическим воплощением их соб-
I тонного идеала.При конкретизации своей государственной теории, при практиче-
I ком применении ее в реальных условиях завоеванных им стран Чин-
шохан руководствовался тем убеждением, что люди ценимого им пси-
чшогического типа имеются главным образом среди кочевников, тогда
кик оседлые народы в большинстве своем состоят из людей рабской
неихологии. И действительно, кочевник по самому существу своему го-
|НПДО менее привязан к материальным благам, чем оседлый горожанин
или земледелец. Питая органическое отвращение к упорному физиче¬219
скому труду, кочевник в то же время мало дорожит и физическим
комфортом и привык ограничивать свои потребности, не ощущая это
го ограничения как особенно тяжелого лишения. Он не привык бо
роться за свое существование с силами природы и потому смотрит
на свое благосостояние фаталистически. Богатство кочевника состоит
в скоте. Если богатство это будет уничтожено падежом скота, то про
тив этого несчастия все равно ничего сделать нельзя: с эпизоотиями
и сейчас трудно бороться, а в то время бороться и вовсе не умели,
Скот может быть угнан врагом; но точно так же можно другой раз и
самому угнать скот у врага. И то и другое зависит от личной военной
доблести, а также и от самого существования неприятельских и при
ятельских отношений, регулируемых обычным правом и чувством по
рядочности и чести. Поэтому кочевник особенно ценит в мужчине, с
одной стороны, военную доблесть <и>, с другой стороны, верность
данному слову и договору. Все это и создает в кочевнике условия,
благоприятствующие развитию той психологии, которую Чингисхан
считал особенно ценной. У кочевнической аристократии все эти чер
ты были еще усугублены родовыми традициями, живым чувством не
только личной, но и фамильной чести, сознанием ответственности
перед предками и потомками. Неудивительно поэтому, что человечс
ский материал для своего военно-административного аппарата Чин
гисхан черпал главным образом из рядов кочевнической аристокри
тии. Но при этом он в принципе вовсе не руководствовался сослои
ными предрассудками: многие назначенные им на высокие посты во
еначальники происходили из самых захудалых родов, а кое-кто из ник
и прямо был прежде по своему социальному положению «простым»
пастухом. Важна была для Чингисхана не принадлежность данного че
ловека к тому или иному классу или слою кочевнического общества,
а его психологический тип. Но, как сказано, людей нужного ему пси
хологического типа Чингисхан находил преимущественно среди ко
чевников, и связь этого психологического типа с кочевым бытом он
ясно понимал. Поэтому главный завет, который он дал своим потом
кам и всем кочевникам, состоял в том, чтобы они всегда сохраняли
свой кочевой быт и остерегались становиться оседлыми. Что касаетси
до ^презрения Чингисхана к оседлым народам, в которых он видел лю
дей низменной, рабской психологии, то по отношению к тем оседлым
народам, с которыми ему приходилось иметь дело, он до известной
степени был прав: в оседлых азиатских монархиях того времени, дей
ствительно, снизу доверху господствовал рабский дух; алчная привср
женность к материальному богатству, не всегда честно приобретенно
му, высокомерное и оскорбительное обращение с низшими и унижен
ное пресмыкание перед высшими характеризовали социальную жизнь
этих государств точно так же, как беспринципный карьеризм, преда220
гельство и измена характеризовали их политическую жизнь; того раз¬
граничения между людьми двух разных психологических типов, кото¬
рое Чингисхан ставил во главу угла своего государственного строи¬
тельства, в этих азиатских монархиях не было, ибо в них и прави¬
тельственный аппарат весь держался на физическом страхе и матери-
имыюй выгоде. Таким образом, подходящий человеческий материал для
иоенно-административного аппарата своего государства Чингисхан мог
почерпнуть только среди кочевников, среди оседлых же он мог найти
ричне только отдельных «спецов» по финансовым делам и канцелярскому
Делопроизводству. Отличительным признаком государства Чингисхана
шишлось то, что это государство управлялось кочевниками.Другой важной особенностью Чингисханова государства было по¬
ложение религии в этом государстве. Будучи лично человеком глубоко
религиозным, постоянно ощущая свою личную связь с божеством, Чин-
шехан считал, что эта религиозность является непременным условием
гой психической установки, которую он ценил в своих подчиненных.
Чтобы бесстрашно и беспрекословно исполнять свой долг, человек дол¬
жен твердо, не теоретически, а интуитивно, всем своим существом ве¬
рить в то, что его личная судьба, точно так же, как и судьба других людей
и нсего мира, находится в руках высшего, бесконечно высокого и не
подлежащего критике существа; а таким существом может быть только
Ног, а не человек. Дисциплинированный воин, умеющий одинаково хо¬
рошо как подчиняться начальнику, так и повелевать подчиненному, ни¬
когда не теряя уважения к самому себе, и потому одинаково способный
унижать других и вызывать у других уважение к себе, по существу, может
Пить подвластен только нематериальному, неземному началу, — в от¬
личие от рабской натуры, подвластной земному страху, земному благо¬
получию, земному честолюбию. И проникнутый этим сознанием Чин¬
гисхан считал ценными для своего государства только людей искренне,
ииутренне религиозных. Но подходя к религии, в сущности, именно с
шкой, психологической точки зрения, Чингисхан не навязывал своим
подчиненным какой-либо определенной, догматически и обрядово
оформленной религии. Официальной государственной религии в его
царстве не было; среди его воинов, полководцев и администраторов
Пыли как шаманисты, так и буддисты, мусульмане и христиане (несто-
риане). Государственно важно для Чингисхана было только то, чтобы
каждый из его верноподданных, так или иначе, живо ощущал свою пол¬
ную подчиненность неземному высшему существу, т.е. был религиозен,
исповедовал какую-нибудь религию, все равно какую. В этой широкой
иеротерпимости известную историческую роль играло то обстоятельст-
ио, что сам Чингисхан по своим религиозным убеждениям исповедовал
шаманизм, т.е. религию довольно примитивную, догматически совер¬
шенно неоформленную и не стремящуюся к прозелитизму. Но следует221
подчеркнуть, что веротерпимость Чингисхана отнюдь не была проявле¬
нием индифферентизма, или пассивного безразличия. Безразлично
было для Чингисхана только то, к какой именно религии принадлежат
его подданные, но принадлежность их к какой бы то ни было религии
была для него не безразлична, а, наоборот, первостепенно важна. Поэ¬
тому он не просто пассивно терпел в своем государстве разные религии,
а активно поддерживал все эти религии. И для государственной системы
Чингисхана активная поддержка, утверждение и постановка во главу
угла религии были столь же важны и существенны, как утверждение ко¬
чевого быта и передача власти в руки кочевников.Итак, согласно государственной идеологии Чингисхана, власть
правителя должна была опираться не на какое-либо господствующее со¬
словие, не на какую-нибудь правящую нацию и не на какую-нибудь оп¬
ределенную официальную религию, а на определенный психологиче¬
ский тип людей. Высшие посты могли заниматься не только аристок¬
ратами, но и выходцами из низших слоев народа; правители принадле¬
жали не все к одному народу, а к разным монгольским и тюрко-татар-
ским племенам и исповедовали разные религии. Но важно было, чтобы
все они по своему личному характеру и образу мысли принадлежали к
одному и тому же психологическому типу, обрисованному выше. А
практически, в порядке применения к конкретным условиям тех стран,
с которыми Чингисхан имел дело, это приводило к тому, что правящий
класс набирался из среды кочевников, что каждый представитель этого
класса был ревностным приверженцем какой-нибудь религии и что всем
религиям оказывалась поддержка.IVМы нарочно так долго остановились на идеологической основе
царства Чингисхана и постарались вскрыть идейную сущность его го¬
сударственной теории, чтобы уничтожить то совершенно неправильное
представление о Чингисхане как о простом поработителе, завоевателе и
разрушителе, которое создалось в исторических учебниках и руководст¬
вах главным образом под влиянием одностороннего и тенденциозного
отношения к нему современных ему летописцев, представителей разных
завоеванных им оседлых государств. Нет, Чингисхан был носителем
большой и положительной идеи, и в деятельности его стремление к со¬
зиданию и организации преобладало над стремлением к разрушению,
И в этом необходимо отдать себе отчет при признании исторической
России фактической преемницей государства Чингисхана.Вернемся, однако, к основному интересующему нас вопросу о про¬
исхождении русской государственности. Ведь одного установления того222
факта, что географически территория России совпадает или стремится
совпасть с основным ядром монархии Чингисхана, еще недостаточно
дни того, чтобы ответить на поставленный выше вопрос. Ибо все-таки
остается неясным, каким образом монархия великого монгольского за¬
воевателя оказалась замененной именно русской государственностью.Разгром удельно-вечевой Руси монгольским нашествием и вклю¬
чение этой Руси в монгольское государство не могли не произвести
и душах и умах русских людей самого глубокого потрясения и пере¬
порота. С душевной подавленностью, с острым чувством унижения
шщионального самолюбия соединялось сильное новое впечатление
величия чужой государственной идеи. Глубокое душевное потрясение
охватило всех русских, перед сознанием открылись бездны, и выве-
меиные из равновесия люди заметались, ища точки опоры. Началось
интенсивное брожение и кипение, сложные душевные процессы, зна¬
чение которых обычно недооценивается. Главным и основным явле¬
нием этого времени был чрезвычайно сильный подъем религиозной
жизни. Татарщина была для Древней Руси прежде всего религиозной
нюхой. Иноземное иго воспринято было религиозным сознанием как
кара Божия за грехи, реальность этой кары утверждала сознание pe¬
il и мюсти греха и реальность карающего Божественного Провидения и
сганила перед каждым проблему личного покаяния и очищения через
молитву. Уход в иночество и создание новых монастырских обителей
примяли массовый характер. Напряженно-религиозная установка со-
шания и всей душевной жизни не замедлила окрасить собой и духов¬
ное творчество, особенно художественное. К этому времени относится
кипучая творческая работа во всех областях религиозного искусства,
повышенное оживление наблюдается и в иконописи, и в церковно¬
музыкальной области, и в области художественной религиозной лите¬
ратуры (древнейшие из современных народных духовных стихов воз¬
никли именно в эту эпоху). Этот мощный религиозный подъем был
естественным спутником той переоценки ценностей, того разочарова¬
нии в жизни, которое было вызвано стихийным ударом татарского на¬
шествия. Но в то же время в виде реакции против подавляющего чув¬
ства национального унижения возникло и пламенное чувство предан¬
ности национальному идеалу. Началась идеализация русского про-
Н1МОГО, не того недавнего удельного прошлого, теневые стороны ко-
mporo, приведшие к поражению при Калке, были слишком очевид¬
ны, а прошлого более далекого. Эта идеализация сказалась и в таких
памятниках, как «Слово о погыбели Русския земли», и в былинах,
которые, как теперь установлено, получили редакционную переработ¬
ку именно во времена татарщины. Идеализация Руси и легендарного
русского героизма, превращавшая в народном сознании реальных
удельно-вечевых князьков и их местных, всегда связанных только с223
одним определенным удельным княжеством дружинников в общерус¬
ских богатырей, а их противников, мелких предводителей половецких
«налетов» в татарских ханов, ведущих за собой несметные полчи¬
ща, — эта идеализация укрепляла восстающее против иностранного
ига национальное самолюбие. Параллельно этой установке сознания
на воинственно национальный героизм шла и питаемая религиозным
подъемом установка на героизм аскетический, подвижнический, по¬
стоянно находивший реальное воплощение как в русских иноках, так
и в отдельных мучениках, казненных в Орде, причем в русском со¬
знании этот вполне современный и местно русский героизм соеди¬
нялся с традициями древнего христианского подвижничества внерус-
ского. Таким образом, в качестве реакции против угнетенного душев¬
ного состояния, вызванного татарским разгромом, в русских душах и
умах поднималась, росла и укреплялась волна преимущественно ре¬
лигиозного, но в то же время и национального героизма.Таковы были положительные формы, в которых русское нацио¬
нальное чувство реагировало на татарское иго. Но, разумеется, были и
формы отрицательные, наличность и распространенность которых в эту
эпоху не следует замалчивать или преуменьшать. Татарский режим, уни¬
зительный для национального самолюбия, многих русских людей ш
разных слоев общества привел к полной утрате как национального са¬
молюбия, так и вообще чувства долга и достоинства. Такие случаи нрав¬
ственного падения, по всей вероятности, были очень нередки, встреча¬
лись гораздо чаще, чем об этом позволяют судить исторические свиде¬
тельства современников. Подлое низкопоклонство и заискивание перед
татарами, стремление извлечь из татарского режима побольше личных
выгод, хотя бы ценой предательства, унижения и компромиссов с сове¬
стью, — все это, несомненно, существовало, и притом в очень значи¬
тельной мере. Несомненно, существовали случаи и полного ренегатства,
вплоть до перемены веры из карьерных соображений. Таким образом,
наряду со случаями духовного подвижничества и героизма имелись и
случаи глубокого нравственного падения, рядом с просветленным ре¬
лигиозно-национальным подъемом одних уживалось полное душевноо
опустошение и потеря всякого достоинства других. Такие эпохи одно¬
временного сосуществования высоких взлетов и глубоких падений, эпо¬
хи резких психологических противоречий, свидетельствующие о глу¬
бинном потрясении духовной жизни нации, создают духовную атмо¬
сферу, благоприятную для выковывания нового национального типа, и
являются предвестниками начала новой эры в истории нации. Следует
заметить, что в то время, как случаи нравственного падения в эпоху та¬
тарщины, несмотря на всю свою заразительность, оставались все же де¬
лом личной совести каждого, религиозно-национальный подъем этой224
июхи становился явлением общенародным, мощным фактором разви¬
ты национального самосознания и культуры.Такова была духовная, психологическая атмосфера, порожденная
и Древней Руси самим фактом татарского ига. В этой атмосфере про¬
искал основной исторический процесс этой эпохи, восприятие и при¬
менение к условиям русской жизни самой татарской государственно-
|ти. Историки обычно замалчивают или игнорируют этот процесс. О
России эпохи татарского ига пишут так, как будто никакого татарско-
ю ига и не было. Ошибочность такого приема исторического изло¬
жения очевидна. Нелепо было бы писать историю Рязанской губер¬
нии вне общей истории России. Но совершенно так же нелепо писать
историю России эпохи татарского ига, забывая, что эта Россия была
и то время провинцией большого государства. А между тем русские
историки до сих пор поступали именно так. Благодаря этому влияние
монгольской государственности на русскую остается совершенно не-
иыисненным. Достоверно известно, что Россия была втянута в общую
финансовую систему монгольского государства, и тот факт, что целый
|>нд русских слов, относящихся к финансовому хозяйству и продол¬
жающих жить в русском языке даже и поныне, являются словами,
мимствованными из монгольского или татарского (напр<имер>, каз-
н<1, казначей, деньга, алтын, таможня), свидетельствует о том, что
Min п ольская финансовая система в России не только была воспринята
п ут вердилась, но и пережила татарское иго. Наряду с финансами од¬
ной из основных задач всякого большого и правильно организован¬
ного государства является устроение почтовых сношений и путей со¬
чинения в государственном масштабе. В этом отношении домонголь-
' кая удельно-вечевая Русь находилась на самой низкой ступени раз¬
ни гня. Но татары ввели Россию в общегосударственную монгольскую
и п. почтовых путей, и монгольская система организации почтовых
| ношений и путей сообщений, основанная на общегосударственной•	имской повинности» (от монгольского слова ям 'почтовая станция’),
тиранилась в России еще долго после татарского ига. Если в таких
инжпых отраслях государственной жизни, как организация финансо-
иого хозяйства, почты и путей сообщений, между русской и монголь-
| кой государственностью существовала непререкаемая преемственная
I пить, то естественно предположить такую же связь и в других отрас-
|цч, н подробностях конструкции административного аппарата, в ор-
' нипации военного дела и проч. Русским историкам стоит только от-
|и шиться от своего предвзятого и нелепого игнорирования факта при-
ншиюжности России к монгольскому государству, взглянуть на исто¬
рию России под иным углом зрения, и происхождение целого ряда
трон государственного быта т<ак> наз<ываемой> «Московской
Г\т и» предстанет их глазам в совершенно ином виде. Приобщение225
России к монгольской государственности, разумеется, не могло быть
только внешним и сводиться к простому распространению на Россию
системы управления, господствовавшей и в других областях и провин¬
циях монгольской империи; разумеется, должен был быть воспринят
Россией до известной степени и самый дух монгольской государст¬
венности. Правда, идейные основы этой государственности со смер¬
тью Чингисхана в силу известных причин, о которых речь будет ниже,
стали постепенно блекнуть и выветриваться; правда и то, что те та¬
тарские правители и чиновники, с которыми русским приходилось
иметь дело, в большинстве случаев уже далеко не соответствовали
идеалам Чингисхана. Но все же известная идейная традиция в мон>
гольской государственности продолжала жить, и за несовершенством
реального воплощения сквозил государственный идеал, идейный за¬
мысел великого основателя кочевнического государства. И этот-то со¬
путствующий монгольской государственности, сквозящий за ней, зву¬
чащий в ней, подобно обертону, дух Чингисхана не мог остаться не¬
замеченным и непременно должен был проникнуть в души русских,
По сравнению с крайне примитивными представлениями о государ
ственности, господствовавшими в домонгольской удельно-вечевой
Руси, монгольская, чингисхановская государственная идея была идеей
большой, и величие ее не могло не произвести на русских самот
сильного впечатления.Итак, в результате татарского ига в России возникло довольно
сложное положение. Параллельно с усвоением техники монгольской го
сударственности должно было произойти усвоение самого духа этой го
сударственности, того идейного замысла, который лежал в ее осноис
Хотя эта государственность со всеми ее идейными основами восприни
малась как чужая и притом вражеская, тем не менее величие ее идеи,
особенно по сравнению с примитивной мелочностью удельно-вечепых
понятий о государственности, не могло не произвести сильного впечнт
ления, на которое необходимо было так или иначе реагировать. Люди
малодушные просто гнули спины и старались лично пристроиться. Но
натуры стойкие не могли с этим примириться; небывало интенсивный
религиозный подъем и пробуждение национального самосознания, по
вышенного чувства национального достоинства не позволяло им скло
няться перед чужой государственной мощью, перед чужой государствен
ной идеей, — а в то же время эта государственная идея их неотразимо
притягивала и проникала в глубину их сознания. Из этой двойственно
сти мучительно необходимо было найти выход. И найти этот выход уди
лось благодаря повышенной духовной активности, порожденной рели
гиозным подъемом рассматриваемой эпохи.Путь к выходу был ясен. Татарская государственная идея была т
приемлема, поскольку она была чужой и вражеской. Но это была вели226
кия идея, обладающая неотразимой притягательной силой. Следова-
кшьно, надо было во что бы то ни стало упразднить ее неприемлемость,
состоящую в ее чуждости и враждебности; другими словами, надо было
отделить ее от ее монгольства, связать ее с Православием и объявить ее•	иоей, русской. Выполняя это задание, русская национальная мысль об-
|шI илась к византийским государственным идеям и традициям и в них
нпшла материал, пригодный для оправославления и обрусения государ-
| тенности монгольской. Этим задача была разрешена. Потускневшие
и выветрившиеся в процессе своего реального воплощения, но все еще
| киозящие за монгольской государственностью, идеи Чингисхана вновь
ожили, но уже в совершенно новой, неузнаваемой форме, получив хри-
| гианско-византийское обоснование. В эти идеи русское сознание вло-
кпло всю силу того религиозного горения и национального самоутвер¬
ждения, которыми отличалась духовная жизнь той эпохи; благодаря это¬
му идея получила небывалую яркость и новизну и в таком виде стала
|i у с с к о й. Так совершилось чудо превращения монгольской государ-
I тонной идеи в государственную идею православно-русскую. Чудо это
пт только необычайно, что многим хочется просто его отрицать. Но тем
не менее это чудо есть факт, и предложенное выше психологическое его
шикование дает ему удовлетворительное объяснение. Следует, во вся¬
ким случае, иметь в виду, что с православной Византией Россия была
ншкома задолго до татарского ига и что во время этого ига величие
Итантии уже померкло; а между тем византийские государственные
идеологи, раньше не имевшие в России никакой особой популярности,
шпили центральное место в русском национальном сознании почему-то
именно в эпоху татарщины; это ясно доказывает, что причиной при-
иипки этих идеологий в России был вовсе не престиж Византии и что
ни шнтийские идеологии понадобились только для того, чтобы связать
| 11равославием и таким путем сделать своею, русскою, ту монгольскую
но своему происхождению государственную идею, с которой Россия
| тикнулась реально, будучи приобщена к монгольской империи и став
одной из ее провинций.VЦентром средоточия того процесса внутреннего перерождения,
ииность которого мы попытались определить выше, явилась Москва,
liii'ci. с необычайной силой отражались все явления, порожденные та-
мреким игом. Именно в Москве и Московской области наиболее ярко
щюивлялись как положительные, так и отрицательные духовные про¬
стил рассматриваемой эпохи. Случаи морального падения, бесприн-
мнииого оппортунизма, унизительного прислужничества татарскому ре¬
жиму, карьеризма, не останавливающегося перед предательством и пре¬
ступлением, были здесь нередки. Но в то же время именно здесь, в Мо¬
сковской области, ярким пламенем горело религиозное чувство, и воп¬
лощением этого горения был Сергий Радонежский, основатель главного
центра религиозного подъема эпохи татарщины — Троицко-Сергие»
ской лавры. Усвоение техники монгольской государственности и даже
бытового влияния татар в Москве шло особенно усиленным темпом, и
потому понятно, что именно здесь русские легче и скорее освоились с
самим духом монгольской государственности, с идейным наследием
Чингисхана. В той же Москве и в Московской области особенно заип
тересовались и византийскими государственными идеологиями. Таким
образом, все проявления того сложного психологического процесса, ко
торый в конце концов привел к превращению монгольской государст
венности в русскую, центрировались в Москве.Великие князья Московские становились постепенно живыми но
сителями новой русской государственности. Насколько они с самок»
начала были сознательными «собирателями земли русской», теперь, ко
нечно, трудно судить. Возможно, что сначала они просто пристроились
к татарскому режиму, стремясь извлечь из него как можно больше выгод
лично для себя и руководясь простым эгоизмом, а вовсе не патриоти
ческими соображениями. Потом они стали работать вместе с татарами,
проникнувшись государственными соображениями более широкою
масштаба, но, м<ожет> б<ыть>, все еще не представляли себе России
иначе как провинцией монгольского государства. Наконец, они стали
работать уже сознательно против хана Золотой Орды, стремясь сами :ш
нять его место по отношению к России, а впоследствии — и по отно
шению к прочим землям, подвластным Золотой Орде. Известные цен
тралистические традиции в доме суздальских князей, из которого про
исходили князья московские, несомненно, существовали. Но их одних
не было бы достаточно для превращения московских князей в «царей
всея Руси». Превращение это стало возможным, с одной стороны, бли
годаря тому психологическому процессу, который, как мы видели выше,
привел к возникновению русской государственной идеологии, а с дру
гой стороны, благодаря тому, что московские князья, лояльно служа ор
дынскому хану и втянувшись в административную работу монгольского
государства, пользовались полным покровительством Орды, которпн
могла только приветствовать административную централизацию своей
русской провинции. Как бы то ни было, государственное объединение
России под властью Москвы было прямым следствием «татарского ига*Выражение «свержение татарского ига», применявшееся в прежних
учебниках русской истории, крайне условно и неточно. Настоящего ми
сильственного свержения ига, собственно, никогда и не было. После Ку
ликовской битвы Россия еще долго продолжала платить дань татарам и,228
следовательно, оставалась еще частью татарского государства. «Сверже¬
нием ига» можно было бы назвать скорее отказ Иоанна III платить дань
гитарам, но, как известно, событие это прошло сравнительно незаметно
и даже не имело никаких военных последствий. Царский титул, который
нринял Иоанн III, тоже сам по себе не представлял в глазах татар чего-
нибо необыкновенного, ибо правители отдельных более или менее круп¬
ных областей монгольской империи издавна величали себя ханами и ца¬
рями, сохраняя при этом свою государственную связь с империей. Важ¬
ным историческим моментом было не «свержение ига», не обособление
1’оссии от власти Орды, а распространение власти Москвы на значитель¬
ную часть территории, некогда подвластной Орде, другими словами,
I а мена ордынского хана московским царем с
перенесением ханской ставки в Москву. Это случилось
при Иоанне Грозном после завоевания Казани, Астрахани и Сибири. За¬
мечательно, что народная традиция именно так расценивает все эти со¬
бытия русской истории. Имя Иоанна III в народной памяти быстро ис¬
чезло. Отказ его уплаты дани татарам нашел себе отражение в одной
сравнительно поздней былине, склеенной из частей других, более древ¬
них; это т<ак> наз<ываемая> былина о Василии Казимировиче; в ней
ими Иоанна III не названо, вместо него фигурирует традиционно былин¬
ный «ласковый князь Владимир», и место действия перенесено в Киев,Iик что все событие отнесено к той полусказочной легендарной и исто¬
рически неопределенной стародавней старине, в которой сливаются для
ипродного воображения все события «домосковского» периода. При
пом к историческому факту отказа Иоанна III платить дань народное во¬
ображение сделало в былине характерное добавление: послы «ласкового
мшзя Владимира» не только не заплатили дани татарам, но еще и нагна-
и и и Орде такого страху, что татары сами стали платить дань Владимиру,
h o предвосхищение исторического факта покорения ордынских земель
под власть русских государей показывает, что русское национальное со-
шапие считало простое прекращение уплаты дани татарам еще недоста-
Iочным и требовало не отделения России от Орды, а, наоборот, соедине¬
нии России с Ордой, но только под властью русского царя. Поэтому имя
Иоанна Грозного, действительно осуществившего это требование наци¬
онального сознания, не могло быть забыто и воспевается уже не в были-
них, а в исторических песнях, причем опять-таки характерно, что народ-
нпн традиция именно с него и начинает «московский период», т.е. осно-
ипние уже исторической, а не легендарной или сказочной русской госу-
мпрственности: «зачиналась каменна Москва, зачинался грозный царь
Миап Васильевич».Таким образом, внешняя история «возвышения Москвы», или воз¬
никновения русского государства, может быть изображена следующим
нПразом. Татары смотрели на завоеванную ими Россию как на единую229
провинцию. Финансовое и административное объединение этой про¬
винции с точки зрения общетатарской государственности было очень
желательно. За это дело взялись московские князья, явившиеся в этом
отношении проводниками татарских политических планов, агентами
центральной ордынской власти. На этом деле московские князья сильно
нажились, а в то же время прочно завоевали доверие татар и сделали
себя для татар необходимыми. Они превратились как бы в бессменных
и наследственных губернаторов русской провинции татарского царства
и в этом отношении сравнялись с другими ханами — правителями от¬
дельных провинций, отличаясь от них только своим некочевническим
происхождением и немусульманским вероисповеданием. Постепенно
все эти провинциальные правители, именующие себя царями и ханами,
а в том числе и московский царь, настолько эмансипировались, что
связь их с центральной властью стала только номинальной или вовсе
исчезла и сама центральная власть перестала реально существовать. Но
сознание государственного единства все-таки продолжало жить, и пред¬
ставлялось необходимым вновь объединить разрозненные и обособив¬
шиеся в самостоятельные царства провинции бывшего татарского госу¬
дарства в одно целое. Задачу эту, естественно, должен был выполнить
какой-нибудь правитель одной из обособившихся провинций. Татар¬
ские правители этого не сделали, а сделал единственный не татарский
провинциальный властелин — московский царь. С этого момента он
перестал быть простым правителем одной, хотя бы обособившейся, про¬
винции, перестал быть сепаратистом, а стал носителем центральной го¬
сударственной власти, возродителем единства татарской государствен¬
ности. Значение московских царей вовсе не сводится к тому, что они
были «собирателями земли русской». Пока они «собирали», т.е. адми¬
нистративно и финансово объединяли одни только русские земли, со¬
бирая с них подати для татарской казны и насаждая в них государствен¬
ность татарского образца, —они были только провинциальными губер¬
наторами, местными агентами центральной татарской власти, правда
иногда бунтующими против этой власти, но все же не выходящими и:1
рамок провинциализма. Настоящими государственными правителями
они сделались лишь тогда, когда от «собирания русской земли» перешли
к «собиранию земли татарской» — к покорению под свою центральную
власть отдельных разрозненных и обособившихся частей северо-запад¬
ного улуса монгольской империи (бывшего улуса Золотой Орды).Но вся эта внешняя история образования московской государст¬
венности становится понятной только при свете истории внутренней,
психологически-идеологической. Без того глубокого духовного пере¬
рождения русской нации, которое явилось следствием реагировании
русского религиозного и национального сознания на факт татарского
ига, Россия непременно вполне отатарилась бы и так и осталась бы од¬
ним из многих разрозненных обломков империи Чингисхана. Если из
нсех отдельных правителей обособившихся провинций монгольской
империи только московские цари стали притязать на овладение всей
территорией некогда объединенной Чингисханом Евразии, если у одних
н их московских царей оказалась не только внешняя, но и внутренняя
сила для реального осуществления этого притязания и если, присваивая
себе наследие Чингисхана, Россия, тем не менее, не утратила своей на¬
циональной индивидуальности, а, наоборот, утвердила ее, — то про¬
изошло это потому, что благодаря вышеописанному психологическому
процессу только в одной России дух и идеи Чингисхана религиозно пе¬
реродились и предстали в обновленной и подлинно специфически-рус-
ской форме. Именно сила горения русского религиозно-национального
чувства переплавила северо-западный улус монгольской монархии в
Московское царство, в котором монгольский хан оказался замененным
православным русским царем.VIВозвышение Москвы и образование русской государственности
явились следствием психологических процессов, порожденных самим
фактом завоевания России татарами. Но в известной мере факт перехо¬
да господствующего положения в Евразии от татар к московскому царю
Пыл вызван и некоторыми другими процессами, действовавшими в сре¬
де самих завоевателей — монголов и татар.Вскоре после смерти Чингисхана стали обнаруживаться несовер¬
шенство и практическая неосуществимость некоторых замыслов и идей
великого завоевателя. Одним из наиболее важных несовершенств «сис¬
темы» Чингисхана оказалась форма связи государственности с рели¬
гией. С одной стороны, религия поставлялась как одна из главных основ
государственности. С другой стороны, не устанавливалось никакой ло¬
гической связи между догматами той или иной религии и государствен¬
ным строем. Власть Чингисхана как избранника и ставленника бога
Неба (Тенгри) оказывалась мистически обоснованной только с точки
|рения шаманизма, т.е. религии догматически наиболее бесформенной,
не претендующей на широкое распространение, лишенной наступатель¬
ной силы и потому не выдерживающей конкуренции с другими рели-
I ними, господствующими в Азии и Евразии. Обратиться от мусульман¬
ства, буддизма или христианства в шаманизм было психологически не¬
возможно, и, наоборот, при встрече религиозно настроенного шамани¬
ста с другими религиями этот шаманист легко убеждался в превосход¬
стве других религий над его собственной и склонялся к переходу в дру¬231
гую веру. А переменив веру, он не мог не смотреть на своих прежних
единоверцев-шаманистов как на первобытных язычников, пребываю
щих во тьме. Таким образом, религия верховного хана, единственная
религия, мистически обосновывающая его власть, оказывалась в глазах
подданных этого хана религией низшей. Постепенно все высшие чини
и большинство рядовых представителей кочевнического правящего элс
мента перешли от шаманизма либо в буддизм, либо в мусульманство, а
шаманизм остался религией небольшого числа племен, не играющих
никакой роли в государстве. Но с точки зрения буддизма или мусуль
манства власть верховного хана оказывалась религиозно необоснован
ной. Мусульманская догматика знает религиозно обоснованную власть
всемирного повелителя правоверных —халифа, являющегося преемни
ком и наследником самого великого пророка Магомета. Но между пред*
ставлениями о халифе, с одной стороны, и о верховном правителе ос
нованной Чингисханом империи <—с другой>, знака равенства поста
вить было невозможно: ни Чингисхан, ни кто-либо из его потомков не
могли рассматриваться ни как преемники и потомки Магомета, ни во¬
обще как государственные правители, внутренне связанные с исламом,
Мало того, ислам имеет свою подробно разработанную систему прапа,
как уголовного и гражданского, так и государственного, и эта система
отнюдь не совпадала с тем законодательством, которое Чингисхан заве
щал своим преемникам. Таким образом, те из правителей разных частей
монгольской империи, которые приняли мусульманство, либо частично
отказывались от заветов и государственных установлений Чингисхана и
в своем управлении придерживались мусульманского права, либо ока¬
зывались очень плохими мусульманами. Во всяком случае, в мусульман»
ских частях основанной Чингисханом империи никакой крепкой внут
ренней спайки между господствующей религией и монгольской госу
дарственностью не получилось. Монгольская государственность в таких
странах теряла свой «планетарный» характер, ибо не могла совпасть с
освященным религией идеалом мусульманской государственности, —
идеалом всемирного царства халифа. А между тем стран мусульманских
в империи Чингисхана было много, значение их было велико, и ислам
распространялся из них все дальше и больше.Соединить идейно монгольскую государственность с буддизмом
было несколько легче: буддизм со своим человекопочитанием и с уче
нием о переселении душ давал возможность объявить верховного пра*
вителя монгольской империи земным воплощением Будды. Правда, это
было возможно лишь при известном насилии над ортодоксальной буд¬
дийской догматикой, но насилие это все равно было неизбежно для
того, чтобы согласовать буддизм с потребностями кочевого быта, по са-
мому существу своему несоединимого с некоторыми заповедями буд*
дизма (напр<имер>, хотя бы с заповедью вегетарианства). Такой при¬
способленный к быту и миросозерцанию кочевников и сильно смешан¬
ный с элементами шаманизма буддизм (т<ак> наз<ываемый> ламаизм)
действительно и сделался религией значительной части племен осно-
манной Чингисханом империи, и, в частности, родного племени самого
Чингисхана — монголов. И в буддийских частях империи государствен¬
ная идея действительно оказалась прочнее обоснованной. Но, во-пер-
мых, буддизму не удалось распространиться на всю империю и вытес¬
нить мусульманство, а во-вторых, буддизм по самому существу своему
неспособен не только повышать, но даже и поддерживать того настро¬
ения государственной и военной активности, без которого государст-
иенность неизбежно слабеет и приходит в упадок. А потому переход зна¬
чительной части подданных основанной Чингисханом империи в буд¬
дизм не разрешил проблемы прочного идейно-религиозного обоснова¬
ния монгольской государственности.Некоторое крушение должна была потерпеть и другая основная
идея Чингисхана — идея правящей роли кочевников. Не говоря уже о
юм, что в завоеванных Чингисханом старых азиатских государствах эта
идея была совершенно неприменима, т<ак> к<ак> там кочевники не¬
избежно переходили к оседлому образу жизни, усваивали местную куль-
ivpy, местные государственные традиции и, слившись с туземным пра-
мищим классом, тонули в нем, так что история этих государств продол¬
жала идти своей прежней дорогой, лишь временно прерванной мон¬
гольским нашествием; но даже в странах Евразии, где, казалось бы, гос¬
подство кочевников было предуказано самой географией и где монголь¬
ское Нашествие было не просто случайным эпизодом, а действительно
мпесло нечто принципиально новое и положительное, —даже в этих
« гранах кочевники не оказались в состоянии осуществить заветов Чин¬
гисхана. Положение правящих кочевников, обладающих неограничен¬
ной властью над оседлым населением, воспитанных в презрении к этому
населению, как к рабским натурам, которых можно держать только
п рахом, -—это положение непременно должно было развращать кочев¬
ников. Удержаться от морального разложения можно было только при
условии исключительной силы сознания долга, при постоянном согре-
имиии героического настроения и твердой памяти об идейном размахе
I оеударственного замысла Чингисхана. Но в будничных условиях реаль¬
ной действительности удержаться на этой высоте было невозможно, и
нравственное разложение неминуемо должно было коснуться правящих
кочевников.Таким образом, религиозно-национальный подъем, нараставший в
России времен татарщины и приведший к зарождению религиозно обос-
ноианной национально-государственной идеи, совпал по времени с про-
I пмоположным психологическим процессом в среде самих правящих та-
шрских кругов, —с процессом ослабления идейных и моральных осно¬233
ваний монгольской государственности. И когда отдельные провинции
некогда единой монгольской империи (в том числе и Россия) стали при¬
обретать все большую степень самостоятельности, провинция русская,
управляемая Москвой, по сравнению с соседними провинциями оказа¬
лась в наиболее выгодном положении уже по одному тому, что в ней идоя
государственности приобрела новое религиозное, нравственное и наци¬
ональное основание, тогда как в других, чисто татарских провинциях,
наоборот, такое основание было уже почти совершенно утрачено.Неудивительно поэтому, что московский князь стал пользоваться
известным нравственным престижем среди самих татар, притом еще за¬
долго до так называемого «свержения татарского ига». Татарские вель¬
можи и высокие чиновники, живущие среди русских, постепенно перо
ставали относиться к ним с презрением, а затем заражались сами рели
гиозно-национальным подъемом и переходили в православие. Такие
случаи перехода представителей татарских правящих кругов в русскую
веру и на русскую службу стали явлением заурядным, и русское правя
щее сословие стало усиленно пополняться притоком татарского элемен
та. Явление это обычно недооценивают. Упускают из виду, что каждое
такое «обращение» предполагает глубокий душевный переворот. Заста*
вить мусульманина, притом татарина, переменить веру могла только ис¬
ключительная сила религиозного горения, охватившего все тогдашнее
русское общество. Эти новообращенные татары, вливаясь в русский
правящий класс, имели для России громадное значение: являясь пред
ставителями именно того благородного типа кочевников, на котором
Чингисхан в свое время собирался построить всю мощь своего государ
ства, они внесли в среду русского общества элемент весьма ценный с
точки зрения государственного строительства: сделались одной из на
дежнейших опор зарождающейся русской государственности, а в то жг
время, принося с собой традиции и навыки монгольской государствен
ности, персонально закрепляли преемственную связь между монгол!»
ской и русской государственностью. Таким образом, превращение мо
сковского государя в преемника хана Золотой Орды и замена монголь
ской государственности русской осуществились благодаря двум встреч
ным психологическим процессам: одному — протекающему в чисто
русской среде; другому — протекающему в среде правящих татарских
кругов.VIIТа русская государственность, которая на территории Евразии япи
лась преемницей и наследницей государства Чингисхана, покоилась пи
прочном религиозно-бытовом основании. Всякий русский независимо
от своего рода занятий и социального положения принадлежал к одной
и той же культуре, исповедовал одни и те же религиозные убеждения,
одно и то же мировоззрение, один и тот же кодекс морали, придержи¬
вался одного и того же бытового уклада. Различия между отдельными
классами были не культурные, а только экономические и сводились не
к разнице в качестве тех духовных и материальных ценностей, которы¬
ми определялись мировоззрение и быт, а исключительно к количеству
>гих ценностей, к степени осуществления в жизни каждого лица еди¬
ного культурного идеала. Боярин одевался богаче, ел вкуснее, жил про¬
сторнее, чем простой крестьянин, но и покрой его платья, и состав его
мищи, и строение его дома были в принципе те же, что й у крестьянина.
Эстетические вкусы и направление умственных интересов у всех были
одинаковы, только одни имели возможность удовлетворять эти вкусы и
интересы в большей мере, чем другие. Основанием всего была религия,
«православная вера», но в русском сознании «вера» не была совокупно¬
стью отвлеченных догматов, а цельной системой конкретной жизни.
Русская вера и русский быт были неотделимы друг от друга. В быте и в
культуре не было ничего морально или религиозно безразличного. Быть
православным значило не только исповедовать определенные догматы
и исполнять нравственные предписания церкви, не только повторять
установленные молитвы, совершать установленные обрядовые действия
и посещать богослужения, но и вкушать в определенные дни установ-
пснную постную или скоромную пищу, носить платье определенного
покроя и т.д. Вера входила в быт, быт — в веру, оба сливались воедино,
и целостную систему «бытового исповедничества». Ор¬
ганическую часть этого бытового исповедничества составляла и госу¬
дарственная идеология, которая, как все в русской жизни, была неот¬
делима от религиозного миросозерцания. Во главе государства эта иде¬
ология поставила царя, который представлялся воплощением нацио¬
нальной воли; в качестве такого человека, воплощающего в себе волю
национального целого, царь мыслился и как принимающий нравствен¬
ную ответственность пред Богом за грехи нации, а потому царствование
представлялось как известного рода нравственный подвиг. Согласно
христианскому учению, подвиг немыслим без молитвы и без Божьей по¬
мощи, а потому царь, естественно, являлся носителем особого рода
Ьожьей благодати, о пребывании которой на нем следовало всенародно
молиться. Как всякому человеку, с христианской точки зрения, дано за¬
дание жить по велениям Бога и осуществлять в своей жизни волю
Ьожью, так точно то же задание дано и всей нации. А поскольку вся
жизнь и поступки национального целого определяются и направляются
царем как воплощением национальной воли, то царь должен явиться
проводником Божьих велений в жизни нации. Таким образом, идеаль¬
ный царь представлялся, с одной стороны, как ответчик за народ, как235
народный представитель пред Богом, с другой — как орудие проведе¬
ния божественных велений в жизни нации, как помазанник Божий пред
народом. Но т<ак> к<ак> та нация, волю которой воплощает в себс
царь, не является существом сверхъестественным, а дары благодати,
преподаваемые царю через помазанье на царство, не освобождают ни
его, ни представляемую им нацию от свойственной человеческой при¬
роде греховности, то допускалось, что как царь, так и представляемая
им нация могут уклониться от Божьего пути и впасть в тот или иной
грех. И как отдельный человек предостерегается от греха голосом сове
сти, так точно и царь в своей личной жизни и в распоряжениях, касн
ющихся всей нации, должен, чтобы уберечься от грехопадения, прислу
шиваться к голосу совести, как своей лйчной, так и общенародной, воп¬
лощенной через церковь в лице патриарха. Будучи хотя и первым иа1
мирян и высшим воплощением национальной воли, но все же челове
ком смертным и ограниченным своей человеческой природой, царь, ра¬
зумеется, не может обладать всеведением. Поэтому даже при наилучшем
царе агенты государственной власти могут совершать злоупотребления,о	которых царь неосведомлен. Эта «неправда» отдельных агентов власти,
неизбежная с точки зрения христианского взгляда на нравственное но
совершенство человеческой природы и на то, что «мир во зле лежит*,
не считалась противоречащей тому принципу, что царь во всем своем
управлении стремится осуществить на земле «правду»: злоупотребления
агентов власти приписывались естественному факту неведения царя; ус
транение каждого такого злоупотребления достижимо было поэтому
лишь путем осведомления о нем царя, являющегося естественным и
единственным земным защитником своих подданных. В то же время
твердо было убеждение в том, что, как бы совершенно ни было постай
лено дело осведомления царя о происходящих в его царстве злоупот
реблениях, полное и совершенное устранение этих злоупотреблений и
возможности их возникновения никогда достигнуто не будет. Ибо «мир
во зле лежит», человеческая природа несовершенна, и никакими чело
веческими изобретениями исправить этого несовершенства нельзя. Со
вершенное царство правды есть только царство небесное, всякое же зем
ное царство никогда не достигнет этого идеала, а может только стре
миться к нему, и путь к идеалу лежит не в усовершенствовании внешних
форм государственного общежития, а во внутренней работе каждого че
ловека над своим нравственным самосовершенствованием, в работе
ценной и целесообразной, только поскольку она является доброволь
ной, а не внешне принудительной, причем одними человеческими си
лами даже и эта работа неосуществима, а требуется еще помощь Божья,
испрашиваемая молитвой, постом и всем «бытовым исповедничеством*.
Таким образом, смотря на жизнь государства с точки зрения своего об
щего религиозного мировоззрения, православный гражданин русского236
государства, не обольщая себя ложным представлением о достижимости
н государственном строительстве какого-то идеального разрешения всех
мопросов, вполне сознавал всю ограниченность возможных в этом на¬
правлении достижений и, перенося центр тяжести в этику, видел основ¬
ную причину «неправды» агентов власти в нравственном несовершен¬
стве этих агентов, а искоренение этой неправды считал проблемой нрав¬
ственности, этики, а не юридическо-политического реформаторства.
Человек, твердо желающий быть нравственным, может достигнуть этой
цели, если вполне подчинит своей воле всю телесную природу и будет
жить по Божьему закону, призвав на помощь Бога, всегда откликающе¬
гося на этот призыв. Точно так же и нация может достигнуть максимума
преодоления всяких настроений (покоящихся, как сказано, на грехе),
если будет твердо стоять в жизни по закону Божьему, т.е. в бытовом
исповедничестве, и если ее воля, воплощенная в царе и внимательно
прислушивающаяся к голосу совести, воплощенному через церковь в
патриархе, будет иметь неограниченную власть над всей телесной дея¬
тельностью нации и над органами управления. Таким образом, наилуч¬
шее достижимое на земле государственное устройство (но все же непол¬
ное совершенство царства правды, возможное лишь в царстве небесном,
и не на земле) возможно было, с точки зрения древнерусской идеологии,
только при условии неограниченной царской власти, сочетающейся с
наибольшей осведомленностью царя о всем происходящем в государст-
ие, с бытовым исповедничеством нации и с внимательным отношением
ццря к голосу церкви. Попытки же отдельных сословий ограничить
мласть царя представлялись греховными, ибо в плане жизни частноче-
монеческой они были сравнимы с попытками разных страстей ограни¬
чить и подчинить себе волю человека.Итак, русская государственность и верховная власть русского царя
покоились на идеологии, неразрывно связанной с русским религиозным
миросозерцанием и со всем русским бытом. Власть царя подпиралась
Оптовым исповедничеством нации. Но и наоборот, самое бытовое ис-
понедничество находило опору в царе. Царь в своей личной жизни на¬
иболее полно осуществлял русское бытовое исповедничество и в этом
отношении служил примером, «задавал тон» всей нации. Царь был са¬
мым благочестивым из всех русских мирян, а в частном домашнем
Омту — самым типичным русским. Царский быт был сгущенной и иде-
пмизированной, проведенной, так сказать, с наибольшим размахом фор¬
мой русского быта, и все прочие русские миряне равнялись по этому
образцу, каждый в меру своих сил и своего положения. Таким образом,
царь и бытовое исповедничество взаимно поддерживали друг друга, со¬
ставляли друг с другом нераздельное целое, и в этой крепкой спаянно¬
сти и лежала прочная основа древнерусской государственности.237
Не отделяя быта и культуры от веры, а воспринимая и то, и другое,
и третье как единое целое, бытовое.исповедничество, именуемое при*
вославной верой, русские люди того времени ставили между понятиями
«русский» и «православный» знак равенства. Языковые и физические
признаки русской расы рассматривались ими как несущественные. Су¬
щественно для русского было только его православие, т.е. его бытовое
исповедничество. Иностранец, иноплеменник воспринимался как чу
жой только <постольку>, поскольку он в своих убеждениях и бытии от
клонялся от русского бытового исповедничества; но такое же отклонс
ние мог проявить и чисто русский по происхождению человек, впан и
ересь или в грех. Поэтому между понятиями иноплеменника и грешни
ка в русском сознании устанавливалась известная связь. «Чужой» было
не этнографическим, а этическим представлением. В силу этого обсто
ятельства настоящего, сознательного национализма или шовинизми
быть не могло. Стремления к насильственному обрусению нерусских
племен и народов, входивших в состав Московского государства, не на
блюдалось, и, наоборот, каждый из таких народов пользовался довольно
широкой национальной автономией. Что касается до отношения к но
православным исповеданиям, то в этом вопросе государственная власть
придерживалась принципов, логически вытекающих из признания при
вославия единственной истинной верой. Убеждение в том, что право
славие является единственным прямым продолжением учения Христи,
единственным подлинным христианством, а самое христианство -
единственным продолжением и завершением откровений Ветхого заис
та, заставляло смотреть на юдаизм, принимающий Ветхий завет, но от
вергающий христианство, и на все неправославные христианские уче
ния, приемлющие Христа, но отклоняющиеся от православия, как ни
ереси. Поэтому таким вероучениям государственная власть свободы
предоставить не могла: всякая ересь, т.е. сознательное отвержение бо¬
жественной истины, прекрасно известной отвергающему, есть грех,
преступление против божественной истины, а с грехом и преступлением
государственная власть обязана бороться. Что же касается вероучений,
в своем обосновании не соприкасающихся с православием, не примы
кающих ни к какой части того божественного откровения, полное рас
крытие которого, по убеждению православных, наличествует только и
православии, то к таким вероучениям — к мусульманству, буддизму и
разным формам язычества — отношение было, естественно, иное. Ерс
тик видел свет, но не захотел идти к свету, и в этом его грех; язычник
же света не видел и ходит во тьме по неведению; если грех тут есть (греи
в смысле пленения сатаной), то грех извинительный, оправдываемый
неведением. Поэтому преследования таких религий быть не должно,
Обязанность православного христианина по отношению к таким рели
гиям сводится к обращению, к просвещению ходящих во тьме. Но этот238
апостольский подвиг государственная, светская власть взять на себя не
может. Это есть дело церкви, которой государственная власть не должна
препятствовать, может помогать, но только ненасильственными средст-
иами: ибо, по существу, просвещение ходящих во тьме есть дело любви,
и где любовь, там нет места насилию. Поэтому отношение государст-
иенной власти к религиям, не стоящим на почве новозаветного и вет¬
хозаветного откровения, было бережное. Религии эти не преследова¬
лись, не оскорблялись, но в то же время принимались меры к тому, что-
1>ы голос православных проповедников доходил до слуха «ходящих во
тьме по неведению» и чтобы в глазах этих последних православие вы¬
ступало в более достойном виде, чем их собственная религия, так чтобы
они сами убедились в превосходстве православия. Наказ, данный Иоан¬
ном Грозным преподобному Гурию Казанскому, очень ярко отражает
>ту точку зрения, а факт массового перехода в православие татар, при¬
том как раз руководящих кругов татарской нации, свидетельствует о
правильности принятого курса.VIIIНесмотря на большое отличие идеологического обоснования мо¬
сковской государственности от обоснования государственности мон¬
гольской, между обеими идеологиями все же есть черты внутреннего
родства, и положительно можно считать, что московская государст-
иенность явилась преемницей монгольской не только в отношении
территории и некоторых особенностей государственного устройства,
по в самом своем идейном содержании. И тут и там основой госу¬
дарства, признаком принадлежности к нему являлась определенная
форма быта, неразрывно связанная с определенной психологической
установкой: в монархии Чингисхана — кочевнический быт, в Мос¬
ковском государстве — православное бытовое исповедничество. И тут
и там верховный глава государства являлся наиболее ярким, идеаль¬
ным представителем, примерным образцом этого бытового идеала. И
туг и там государственная дисциплина строилась на всеобщем подчи¬
нении всех граждан и самого монарха неземному, божественному на¬
чалу, подчинение же одного человека другому и всех людей монарху
мыслилось как следствие всеобщего подчинения божественному нача¬
лу, земным орудием которого являлся монарх. И тут и там доброде¬
телью подданного признавалось отсутствие привязанности к земным
(>лагам, свобода от власти материального благополучия при крепкой
преданности религиозно осознанному долгу. Основное различие опреде¬
лилось различием в содержании самой религиозной идеи, эклектически-
шаманистской у Чингисхана и православно-христианской в Москов¬239
ском государстве. Благодаря тому что вместо расплывчатого и дема¬
гогически бесформенного шаманизма Чингисхана руководящей рели¬
гиозной идеей Московского государства стало догматически опреде¬
ленное православие, должны были измениться и некоторые сущест-
венные части всей государственно-идеологической системы, которую
теперь оказалось возможным теснее связать с религиозной основой,
Так, роль, которую в системе Чингисхана играл кочевой быт, сам по
себе не связанный ни с какой определенной религией, но зато при¬
крепленный к определенным этнографическим и географическим ус¬
ловиям, в Московском государстве заменило православное бытовое
исповедничество, органическое слияние быта с определенной рели¬
гией, по существу независимое от этнографических и географических
условий. Вместо полной религиозной терпимости, практически при¬
водящей к подрыву религиозной основы всей государственно-идеоло-
гической системы, в Московском государстве установилась веротер¬
пимость ограничения, не противоречащая, а, наоборот, вполне соот¬
ветствующая догматам основной религиозной идеи и принципу выве¬
дения государственной идеологии из религиозной; практически же эта
ограниченная веротерпимость не могла вредить чисто светской госу ¬
дарственности, ибо ни один из народов евразийского мира не при¬
надлежал к тем вероисповеданиям, которые в качестве ересей выклю¬
чались из принципа веротерпимости.Черты, отличавшие русскую государственно-идеологическую сис¬
тему от системы Чингисхана, составляли преимущество русской госу¬
дарственности над монгольской: ведь слабость монгольской системы
состояла именно в отсутствии прочной связи религиозной по своему
характеру государственной идеологии с догматами определенной рели¬
гии, в несоответствии широкого размаха государственности с прими¬
тивной бесформенностью шаманизма, в практической несостоятельно-
сти ставки на этнографически и географически ограниченный и исто¬
рически неизбежно преходящий кочевнический быт. Московская госу¬
дарственность была свободна и от другого недостатка чингисхановской
государственности, именно от притязаний на господство над старыми
азиатскими царствами, ведь притязание на то, что можно завоевать, но
нельзя удержать в руках, несомненно, ослабляет государство, а в данном
случае попытки паназиатского империализма Чингисхана с неизбежно¬
стью вели к культурному подчинению основного ядра его империи
культурному влиянию завоеванных окраин, создавая несоответствие
между центрами власти и центрами культуры. При подчинении Москве
евразийский мир впервые достигал культурного самодовления, сорав-
ного самодовлению старых азиатских царств, Китая, Персии. А это
культурное самодовление сообщало государству прочность, устойчи¬
вость, силу сопротивляемости. Замечательно, что даже в период смут-240
мого времени и междуцарствия от московского государства не отпала,
не отделилась самовольно ни одна окраина.IXПеред московской государственностью стояла одна важная задача,
неизвестная монгольской монархии, — это оборона против Запада.
Значительная часть Евразии — именно вся Украина и Белоруссия —
попала под власть католической Польши, этого форпоста Европы на
Иостоке, и только с большим трудом удалось части этих исконно евра-
1ийских и русских земель воссоединиться с евразийским миром под вла¬
стью Москвы. Но Польша была не одна. На Северо-Западе надвигалась
опасность шведского завоевания, да и другие, непосредственно не со¬
седящие с Россией европейские страны через морскую торговлю жадно
протягивали руки к богатствам России-Евразии. Обороняться было не¬
обходимо, а это в свою очередь ставило Россию перед лицом другой
необходимости —усвоения европейской военной техники. Техника же
поенная влекла за собой необходимость усвоения и техники промыш-
нспной. Положение было сложное и трудное. С одной стороны, необ¬
ходимо было в целях самообороны кое-что позаимствовать, кое-чему
поучиться у Европы; с другой стороны, надо было опасаться того, как
Пи при этом не попасть в культурную, духовную зависимость от Европы.
Г<ак> к<ак> народы Европы принадлежали к неправославным, но име¬
нующим себя христианскими вероисповеданиям, т.е. с русской точки
прения были еретиками, то весь дух Европы и европейской цивилизации
моспринимается русскими как дух еретический, греховный, антихристи-
ппский и сатанинский. Заразиться этим духом было особенно опасно.Московские цари сознавали всю сложность этого положения и не
решались вступить на путь технического ученичества. Они ограничива-
нись в этом направлении частичными, половинчатыми мерами, пригла¬
шали к себе на службу европейских техников, мастеров и инструкторов,
но держали их изолированно, зорко следя за тем, чтобы они поменьше
общались с русскими. Разумеется, это не разрешало задачи. Рано или
поздно надо было вступить решительно на путь заимствования европей¬
ской техники, приняв при этом столь же решительные меры к тому,
чтобы одновременно не заразиться европейским духом.Выполнение задачи заимствования европейской техники взял на
себя Петр I. Но задачей этой он увлекся настолько, что она для него
обратилась почти в самоцель, и никаких мер против заразы европей¬
ским духом он не принял. Задача была выполнена именно так, как не
мидо было ее выполнять, и произошло именно то, чего следовало боль¬
ше всего опасаться: внешняя мощь была куплена ценой полного куль¬241
турного и духовного порабощения России Европой. Заимствуя запад¬
ную технику для укрепления внешней мощи России, Петр I в то же вро*
мя наносил русскому национальному чувству самые тяжелые оскорбло
ния и разрушал все те устои, на которых покоилась внутренняя мощь
России. Так разрушил он существенно важный, с точки зрения оснои
ной государственно-идеологической системы, институт патриаршестиа,
разрушил в правящем классе бытовое исповедничество, упразднил роль
царя как образцового представителя идеала бытового исповедничестиа
Поколеблены были не только государственно-идеологические, но и ре
лигиозные и нравственные устои: кощунство («всешутейший всепья
нейший собор») стало придворным развлечением, замена целомудрен
ного древнерусского женского костюма бесстыдным, с русской точки
зрения, европейским платьем с глубокими декольте была проведена
принудительно, точно так же, как принудительно загонялись на пресло
вутые «ассамблеи» и принуждались к предосудительному на них попе
дению русские бояре. Устои русской жизни были не только отвергнуты,
но заменены своей противоположностью: царь, открыто живший бет
венчания с немкой-любовницей, приживший от нее детей и в довершс
ние короновавший ее под именем «императрицы Екатерины», подавал
пример предосудительного образца жизни, вместо того чтобы, как
прежде, быть образцом бытового исповедничества; самое бытовое ис
поведничество в высших классах было заменено идеалом безнациональ
ного и безрелигиозного общеевропейского чисто светского быта; вместо
патриарха, воплощающего национальную совесть, возглавителем церк
ви явился синод, унизительно подчиненный государственной власти и
лишенный возможности авторитетно возвышать свой голос. Искупаться
все это должно было тем, что-де зато Россия стала теперь мощной до
ржавой, расширяющей свои границы и обладающей такой военной си ¬
лой, перед которой трепещут иностранцы, а для народа явно предосу¬
дительный образ царя должен был искупаться тем, что зато это «царь
плотник», «царь-мастеровой», который не гнушается физическим тру¬
дом, работает совершенно так же, как простой рабочий, совершенно так
же крепко ругается и, сверх того, бьет дубинкой важных и чванливых
вельмож.Совершенно естественно, что всякий русский человек, в котором
сильны были национальные, религиозные и нравственные устои, от
этой картины должен был отвратиться. За Петром могли пойти только
либо нерусские, приглашенные им на службу иностранцы, либо русские
оппортунисты, беспринципные карьеристы, гонящиеся за удовлетворе
нием мелкого тщеславия или за наживой. Знаменитые «птенцы гнезда
Петрова» были большею частью отъявленными мошенниками и прохо
димцами, воровавшими несравненно больше прежних приказных. То
обстоятельство, что, как с грустью отмечают русские историки, «у Петра242
не нашлось достойных преемников», было вовсе не случайно: действи¬
тельно — достойные русские люди и не могли примкнуть к Петру.Правда, вся работа Петра была вызвана патриотизмом. Но патри¬
отизм этот был своеобразен и в русской жизни дотоле неизвестен. Это
(>ыла не привязанность к реальной, исторической России, а страстная
мечта о создании из русского материала великой европейской державы',
по всем походящей на другие европейские страны, но превосходящей
их величиной своей территории и мощностью своих сухопутных и мор¬
ских военных сил. Отношение к самому русскому материалу, из кото¬
рого требовалось создать эту великую державу, неизбежно должно было
Оыть при этом не только не любовное, но прямо враждебное, ибо с этим
материалом, естественно противящимся искусственному стискиванию
н рамки чуждого ему идеала, приходилось вести постоянную и упорную
Порьбу. Этим объяснялась та глубокая двойственность, которой проник¬
нута была вся деятельность Петра: с одной стороны, казалось бы, пла¬
менная и самоотверженная любовь к родине («а о Петре ведайте, что
жизнь ему недорога, была бы только счастлива Россия»), с другой —
мнно преднамеренное и злобное оскорбление национального чувства,
издевательство над священными для каждого русского традициями.Таковы были те формы, в которые вылилось при Петре заимствова¬
ние европейской техники. Как сказано выше, заимствование европей¬
ской техники было исторически неизбежно в целях национальной само¬
обороны. Но те формы, в которые оно вылилось при Петре, не только не
нмтекали из этих целей, но прямо им противоречили: никакое иностран¬
ное завоевание не разрушило бы так всей национальной культуры Рос¬
сии, как реформы Петра, предпринятые первоначально для обороны
России от иностранного завоевания. Это вредоносное направление ре¬
форм Петра было вызвано не исторической неизбежностью, а личным
характером Петра. Но беда была в том, что и после смерти Петра нельзя
Пило изменить принятый им курс. Благодаря тому что антинациональ¬
ная преобразовательная деятельность Петра подняла на высшие прави¬
тельственные и военные посты определенный тип людей, враждебных
подлинной национальной стихии, и глубоко развратила высшие слои об¬
щества, перемена курса была фактически невозможна: в новом режиме
Пило заинтересовано уже слишком много людей, и в руках этих людей
находились и военная сила, и правительственный аппарат.XТаким образом, Петр I задал тон всей последующей русской исто¬
рии. С него начинается новый период, который можно назвать перио¬
дом антинациональной монархии.243
Все основы русской жизни резко изменились. Так как все идеоло¬
гические основания прежней русской государственности .были свергну¬
ты и растоптаны, то государственность эту приходилось строить только
на силе. Крепостное право и военная организация существовали в Рос¬
сии и раньше, но страной по существу крепостнической и милитари¬
стической Россия стала только после начала европеизации. Новая иде¬
ология была идеологией чистого империализма и правительственного
культуртрегерства, насильственного насаждения иноземной цивилиза¬
ции внутри страны в соединении с завоевательским задором протин
иностранных держав вовне страны. В этой идеологии, таким образом,
сохранялось то же внутреннее противоречие, которое определило собой
весь характер деятельности Петра I. Взгляд на Россию и на русский на-
род только как на материал для создания могущественной европейской
державы, презрение ко всему исконно русскому как к варварству и к
русским людям как к полудиким дуракам, которых надо палкой научит!«
быть европейцами, — все это, разумеется, лучше всего могло npomv
диться в жизнь не русскими, а иностранцами, природными европейца
ми. И естественно, потому, что иностранцы стали пользоваться особой
благосклонностью русских монархов, заполнили собой кадры прани
тельственного аппарата и командного состава армии и что официальна!!
история этого периода из всех монархов после Петра I наиболее про
вознесла чистокровную немку Екатерину II. Т<ак> к<ак> иноплемсн
ники-европейцы по самой своей природе были наиболее подходящими
проводниками утвердившегося в России курса, то естественно, что
именно они и задавали тон, которому поддавались и чисто русские но
своему происхождению представители правящего класса. Тон этот со
стоял в потере ощущения органической связи с русской почвой, с рус
ским материалом. При таких условиях патриотизм заменялся предан
ностью личной карьере, положению в свете, в лучшем случае — тому
лицу, от которого это положение зависело, т.е. личности монарха, при
вящей династии или отдельным представителям этой династии. Монар
хи сами, понимая это, старались только о том, чтобы иметь вокруг ссОи
лично им преданных людей. Это вызывало перенесение центра тяжести
в придворные отношения. Отсюда — придворные интриги, борьба при
дворных партий, фаворитизм и, как следствие, дворцовые перевороты
То же стремление монархов опереться на группу лично преданных и
обязанных им людей, которое приводило к фаворитизму, приводило и
к все большему увеличению привилегий частноземлевладельческого со
словия — дворянства, составлявшего кадры правительственного апии
рата и военного командного состава. А эти привилегии, естественно,
давались за счет угнетения, других классов, особенно крестьянства.Процесс европеизации неуклонно продолжался. Шел он сверху, т,з
европеизация первоначально распространялась только на верхние слои244
общества и постепенно спускалась по социальной лестнице вниз, охва-
I i.iпая все более и более широкие слои нации. При европеизации про¬
исходило сначала разрушение духовных основ национальной культуры
| ш,1 ювременно с прививкой отдельных внешних черт европейской куль-
гуры, затем постепенная прививка духовной европейской культуры. Та¬
ким образом, между началом и концом этого процесса непременно су¬
ществовал долгий промежуток времени, характеризуемый полным от-
| утствием какой бы то ни было духовной культуры. Через все эти стадии
последовательно проходили один за другим все слои русского нацио¬
нального целого, причем весь процесс тянулся долго, на протяжении
исскольких поколений. Так, высшие слои дворянства начали внешне
| пропеизироваться уже при Петре I, а духовные основы европейской
к упьтуры стали усваиваться только к концу XVIII века; другие слои того
ко дворянства стали духовно европеизироваться несколько позднее и
I д. Благодаря этому социальные различия внутри русской нации углуб-
'иишсь различиями духовной культуры и внешних культурных привы¬
чек. Т<ак> к<ак> дело шло не о простом восхождении по ступеням ин-
тмсивности одной и той же культуры, а о смене одной культуры другой,
ычественно от нее отличной, причем смена эта неизбежно сопровож-
иплась стадией прохождения через полосу бескультурности, между от¬
чет,ными слоями нации образовывались глубокие социально-культур-
01,10 разрывы и пропасти. Болезненность этих разрывов увеличивалась
шконодательным закреплением привилегированности одних и бесправ¬
ности других сословий и тем обстоятельством, что поскольку переска-
ншание через упомянутые выше культурные пропасти, отделявшие
опии слои общества от других, совершалось не целым сословием сразу,I исегда лишь отдельными людьми, то культурные слои никогда вполне
iomiю не совпадали с юридически зафиксированными сословиями, и
I основные привилегии не шли рука об руку со степенями усвоения ев¬
ропейской духовной культуры. Наконец, те же обстоятельства порож¬
ними и резкие расхождения между отдельными поколениями, вырывали
почдны непонимания между старшими и младшими, между отцами и
41 п.ми. Словом, процесс европеизации разрушил всякое национальное
| нинство, изрыл национальное тело глубокими ранами, посеял рознь и
пшенную вражду между всеми. Всего глубже была пропасть между про-
. ним народом, живущим еще обломками прежней национальной куль-
lypi.i, и слоями, уже начавшими европеизироваться. В отношениях меж-
ну )тими двумя слоями социальный момент смешивался с националь¬
но культурным: «барин» был для простого народа не только представи-
нчюм господствующего класса, но и носителем чужой культуры; «му-
| ик» же был для так или иначе европеизированного или хотя бы только
прикоснувшегося к европеизации человека не только представителем
'"справного сословия, но и «темным», дикарем. Так или иначе, в Рос¬245
сии эпохи европеизации никто не чувствовал себя совсем «в своем
доме»: одни жили как бы под иноземным игом, другие — как бы в за
воеванной ими стране или в колонии.Изуродование русского человека привело к изуродованию самой
России. Потеря национального обличия вела к утрате национального
лица, к забвению исторической сущности России. При таких условиях
Россия не могла продолжать идти по своему естественному, самой при
родой предуказанному пути исторического развития. Вся послепетрои
ская история России определяется уже не следованием по этому естс
ственному историческому пути, а исторически неоправданными укло
нениями в сторону, в угоду ложным представлениям об исторической
России. Это сказывалось одинаково как во внешней, так и во внутрсн
ней политике. И тут и там верховная власть, будучи по существу анти
национальной, руководилась не собственными историческими тради
циями, а примерами европейских государств. Когда в этих последних
господствовала политика династическая, видевшая в государственных
территориях только частную собственность отдельных династий и, бла
годаря этому, постоянно вызывавшая самые противоестественные дин
ломатические союзы и войны даже с несоседними странами, — тот же
вид политики был усвоен и русскими государями. Россия втянулась и
эту бессмысленную чужую игру, стала принимать участие в самых не
лепых, ненужных и противоестественных военных походах в странах, с
ней несмежных и ни с какой точки зрения для нее неинтересных. Гео
графические природные условия Западной Европы—гористость мате
рика, изрезанность береговой линии, обращенность к Океану и к боль
шим морям, невозможность прокормить население одними продуктами
собственной страны — делали для европейских стран естественным
стремление к открытому морю, дающему возможность развить колони
альную торговлю. И Россия из чистого подражания европейским держа
вам тоже усвоила это направление внешней политики, несмотря на то
что ее собственная географическая природа была совершенно иной и
ставила перед ней совершенно иные исторические задачи. Россия готоин
была воевать и за идеи, за отвлеченные принципы, но всегда за идеи
чужие, за те, который были созданы и усвоены другими, крупными и
непременно европейскими державами. Воевала Россия при Александ
ре I и Николае I за укрепление в Европе принципа легитимизма и фе
одальной монархии, потом за «освобождение и самоопределение малых
народов» и за создание маленьких «самостоятельных» государств, а в по
следней войне — «за свержение милитаризма и империализма». Все эти
идеи и лозунги, в действительности придуманные только для того, что
бы прикрыть корыстные и хищнические замыслы той или иной евро
пейской державы, Россия неизменно принимала за чистую монету и,
таким образом, всегда оказывалась в глупом положении.246
Прочно утратив историческое чутье, связь с историческим про¬
шлым России и живое ощущение национальной сущности России, вер¬
ховная власть периода антинациональной монархии в то же время по¬
стоянно пыталась оправдать свою политику ссылками на истЬрические
традиции и на национальную природу России. Это вызывало создание
фальшивых официальных идеологий, казенной лжи, в которую сама
иерховная власть иногда даже искренне верйла. Стремление к «Констан¬
тинополю и проливам», усиленно поддерживавшееся в России ино¬
странными дипломатами, стремившимися использовать Россию как
орудие для ослабления Турции, оправдывалось — помимо вышеупомя¬
нутой теории о необходимости для всякой европейской державы иметь
«ныход к морю» —еще и ссылкой на походы Олега, Игоря, Святослава
н Владимира. При этом забывалось, что то, что называлось «Русью» во
иремена Олега, было совсем не то, что называется Россией теперь: для
государства речного, занимающего бассейн речной системы между Бал¬
тийским и Черным морями, для государства, вся сущность которого
сиодилась к обладанию водным путем «из варяг в греки», походы на
Константинополь имели совершенно иной смысл, чем для государства
континентального, вытянутого не с Севера на Юг, а с Востока на Запад.
По имя якобы завещанной Олегом исторической задачи овладения Дар¬
данеллами надолго были испорчены отношения России-Евразии, на¬
следницы Чингисхана, с Турцией. Точно так же раздел Польши —эпи-
юл типичный для династической европейской политики и чрезвычайно
мыгодно увеличивший территорию двух соседних с Россией европей¬
ских держав — оправдывался ссылкой на то, что Польша — историче¬
ский враг России. Но врагом исторической России Польша была, глав¬
ным образом, как форпост в наступательном движении европейской ци-
иилизации и латинства; раздел же Польши привел, во-первых, к усиле¬
нию двух соседних с Россией стран, еще более исполненных империа¬
лизма европейской цивилизации; во-вторых, к переходу под власть од¬
ной из этих стран Галичины, населенной восточнославянским племе¬
нем и составляющей естественное географическое продолжение евра-
шйской территории; а в-третьих, к закреплению украинского населения
Галичины под властью латинян. Такою же чреватой последствиями,
ножной, якобы национальной идеологией была и идеология панславиз¬
ма, исповедовавшаяся, иногда даже и искренно, не только император¬
ским русским правительством, но и частью интеллигенции; по существу
идеология эта была так же чужда, так же мало связана с исторической
Россией, как и идеологии просвещенного абсолютизма, либерализма,
социализма и т.д.Та же утрата сознания исторической сущности России, то же не¬
понимание национальных традиций при искусственном, фальшивом,
нкобы национальном пафосе наблюдались и во внутренней политике.247
Здесь достаточно указать на две области — область отношения к
«инородцам» и к православной русской церкви. По примеру других
европейских государств, ведущих у себя дома и в своих колониях по
литику ассимиляции, стремящихся культурно обезличивать покорен
ные ими народы, императорское русское правительство проводило по
всех областях с нерусским населением политику «русификации». Эти
политика была полной изменой всем историческим традициям Рос
сии, ибо Древняя Русь никогда не знала насильственной русифика*
ции: если в древности совершенно обрусели разные финские племена,
составлявшие некогда коренное население значительной части Вели
короссии, то произошло это естественным путем, без всякого насилия
и притеснения, без всякой борьбы с национальной самобытностью и
искусственного насаждения через школы русского языка; если русели
на русской службе принявшие православие татарские мурзы, то про
исходило это опять-таки естественно, и никто их к этому не принуж
дал. И, во всяком случае, органически сливаясь с русским племенем,
все эти обрусевшие туранцы вносили с собой в русское племя, в рус
скую национальную психологию свои черты, так что одновременно с
русификацией туранцев происходила и некоторая туранизация рус¬
ских, и от органического слияния этих двух элементов получалось
своеобразное новое единое целое, национальный русский тип, по су
ществу не чисто славянский, а славяно-туранский. Русское племя со¬
здавалось не путем насильственной русификации инородцев, а путем
братания русских с инородцами. И всюду, где русский народ в этом
отношении был предоставлен самому себе, он продолжал эту нацио-
нальную традицию братания даже и в императорский период. Искус
ственная правительственная русификация была плодом полного непо
нимания исторической сущности России-Евразии и забвения духа на
циональных традиций. И русскому историческому делу эта якобы на
циональная политика принесла громадный вред.Более всего антинациональность политики императорского пра
вительства сказалась в отношениях между государственной властью и
русской православной церковью. Поскольку в церкви звучал голос на
циональной совести, являвшийся одним из проявлений национальной
личности, антинациональная императорская власть должна была от
носиться к церкви враждебно, ибо игнорирование живой индивиду
альности русской нации, взгляд на нее только как на материал для
создания великой европейской державы вели к требованию полного
безгласия этой индивидуальности. Сообразно с этим правительствен
ная власть должна была всячески стремиться к тому, чтобы сделать
церковь совершенно безгласной, и неминуемо должна была прийти к
преследованию церкви при малейшем проявлении ее независимого
духа. Заимствованные с запада государственные идеалы империалш248
ма, милитаризма, шовинизма и государствопоклонничества были чуж¬
им не только национальной стихи исторической России, но и христи¬
анской церкви. А потому церковь была для правительства неудобна.
Но в то же время в широких народных массах еще продолжали жить
но инерции обломки той идеологии царской власти, на которой де¬
ржалась допетровская Русь, и т<ак> к<ак> идеология эта была тесно
| низана с церковью, то предпринимать открытый поход против церк-
мп правительство боялось. В результате получился лицемерный комп¬
ромисс. Императорское правительство с виду оказывало церкви вся¬
ческую поддержку, всячески подчеркивало свой союз с церковью. Но
оудучи в существе своем органически чуждо подлинно церковному
муху, это правительство неуклонно боролось со всяким проявлением
ного духа и принимало все меры к тому, чтобы церковь оставалась
и полном подчинении у государственной власти. Все иерархии и свя¬
щеннослужители, не хотевшие подчиняться или проявлявшие слиш¬
ком самостоятельно подлинно церковный дух, систематически устра¬
нились. Ни о восстановлении патриаршества, ни о поместных церков¬
ных соборах не позволялось и думать. В синоде, состоящем из назна¬
ченных правительством епископов, фактически всем управлял свет-I	кий чиновник, обер-прокурор, и на местах, в епархиях, власть тоже
фактически была в руках консисторских чиновников, а епископам
предоставлен был только внешний почет. Через губернаторов прави-
иш.ственная власть зорко следила за деятельностью епархиальных ар-
иереев, и при малейшем уклонении их от установленного правитель-■	том курса они смещались, ссылались в монастыри или в отдаленные
ьпопасные» епархии. Это полное закабаление церкви убивало в ней
цепкий живой дух, который только слабо теплился, задушенный ли¬
цемерно «православным» русским правительством. Это правительство
постаралось привить церкви и тот дух империализма и шовинизма,
которым оно само было проникнуто по образцу европейских держав.
Л когда народные массы, не находя в православной церкви того от-I	пика национальной совести, который они находили в ней прежде, в
иопотровскую эпоху, уклонялись в сектантство или в старообрядчест-
ио, правительство принимало против сектантов и раскольников суро-
име полицейские гонения и репрессии. Таким образом устанавлива-
110(1, положение, при котором церковь защищалась полицией. Сло¬
мим, делалось систематически все, чтобы не только оказенить и обез¬
душить церковь, но и сделать ее непопулярной. Это было самое зло-■	июе преследование церкви, тем более злостное, что с виду оно при-
| рыпалось лицемерным высочайше утвержденным ханжеством.249
XIТаковы были последствия уклонения России от ее исторического
пути. Последствия эти были логически неизбежны. Власть, поставившим
себе целью создать из русского материала мощную европейскую держа¬
ву, должна была смотреть на Россию не как на живую личность, а как im
бездушный материал. Поэтому она должна была, во-первых, противопо
ставить себя России, а во-вторых, принимать все меры к тому, чтобы ду-
шить всякое проявление живой индивидуальности России. Она неизбеж
но должна была коверкать, уродовать национальное лицо. А т<ак> к<ак>
при явном проявлении враждебности к исторической сущности, к реаль
ной живой личности России, при противопоставлении себя России ни
какая власть удержаться не могла, а заразить чуждыми русскому духу идо
алами империализма, механического шовинизма и милитаризма можно
было только очень небольшое число русских, то власти оставалось толь*
ко лгать и придумывать фальшивые казенные лозунги и идеологии, яко¬
бы устанавливающие преемственную связь ее с исторической Россией и
оправдывающие принятый курс политики. Но и этой казенной ложью
нельзя было долго обманывать нацию.Власть, противопоставлявшая себя России как материалу, естест¬
венно, должна была стать всем ненавистна. Это происходило роковым
образом и не могло быть иначе. Желая создать из русского материали
мощную европейскую державу, императорская власть должна была для
этой цели прививать в России европейскую цивилизацию и европейскую
культуру. Но при европеизации образованное русское общество усваивн-
ло разные европейские идеи, не только те, которые угодны были прави¬
тельству. Правительству нравились из европейских идей только идеи им-
периализма, милитаризма, воинствующего шовинизма и эксплуататор*
ского капитализма. Общество же прельщалось другими европейскими
идеями — идеями либерализма, парламентаризма, народоправства, раз*
ного вида «свобод», социализма и т.д. Образовывались разные партии,
каждая из которых желала переделать русский материал сообразно ка
кой-нибудь одной из этих европейских идей, а не сообразно с теми евро
пейскими идеями, которые нравились правительству. По существу, меж¬
ду всеми этими партиями и правительством имелось глубокое сходство,
одна основная общая черта: игнорирование живой индивидуальности
России, взгляд на нее только как на бездушный материал, из которого
предстоит создать здание, сообразное тем или иным чужим, европейским
идеям. Но сами эти идеи были различны: одним нравилась одна европей*
ская идея, другим —другая, правительству —третья. И правительство и
разные партии в среде русского образованного общества желали сделан,
из русского материала европейское государство. Но под «европейским
государством» каждый понимал нечто другое. А потому неизбежна были250
порьба, вражда всех против всех, но главным образом всех против прави-
шльства, именно потому, что из всех проектов создания из русского ма-
I г риала европейской державы практически осуществлялся только про¬
ект правительства, и свержение правительства было для всех прочих пар-
1ПЙ исходной точкой, первым шагом на пути к осуществлению партий¬
ного идеала. Это было логически неизбежно. Раз введя принцип игнори-
роиания живой индивидуальности исторической России и принцип по-
г I ройки из русского материала здания не сообразно органически вытека¬
ющим из сущности России идеалам, а сообразно идеалу чужому, евро¬
пейскому, правительство тем самым дало возможность и всякой группе
гиропеизированных русских мечтать о постройке из того же русского ма¬
териала другого здания сообразно какому-нибудь другому европейскому
идеалу. Спорить о том, какой идеал лучше, было для правительства не-
иыгодно, ибо спор этот приходилось вести не с точки зрения вопроса о
Польшей или меньшей применимости данного идеала к русской действи¬
тельности (такая точка зрения противоречила бы основному взгляду на
Россию как на бездушный материал, из которого можно сделать что угод¬
но), а с точки зрения большей или меньшей «европейскости» данного
идеала, его большего или меньшего соответствия духу европейской ци¬
вилизации. А при переносе спора в эту плоскость правительство должно
иыло бы признать, что его идеал хуже других, ибо хотя практически все
мощные европейские державы живут и держатся только милитаризмом,
империализмом и эксплуататорским капитализмом, но тем не менее «хо¬
рошим тоном» в этих державах считается лицемерное исповедание со¬
вершенно иных идеалов. Не желая вступать в спор с обществом, прави-
игльство могло делать только одно: преследовать образованное общество
и искоренять в нем все европейские идеи, не согласные с принятым пра-
иительственным курсом. А это, во-первых, создавало явное внутреннее
противоречие —ибо выходило, что правительство европейской державы
Порется с европеизмом, в то же время желая оставаться в «европейском
концерте», — а во-вторых, еще усугубляло остроту борьбы и углубляло
мражду и недовольство всего образованного общества.Так складывались отношения императорского правительства с об¬
разованным обществом, т.е. с европеизированной частью нации. Что
касается до «простого народа», т.е. неевропеизированной части нации,
ю, поскольку этот народ еще жил обломками национальной, допетров¬
ской русской культуры, послепетровская государственность для него
пыла просто совершенно чужда и непонятна. Т<ак> к<ак> единствен¬
ным звеном, связывавшим допетровскую государственность с послепет-
ромской, была царская власть, то это одно и было понятно наиболее•	темным», т.е. наименее затронутым европеизацией, представителям
парода. Естественно поэтому, что в кругах, наименее затронутых евро¬
пеизацией, существовал известный культ царя, с которым по инерции251
продолжали связывать представления, сложившиеся еще в допетроп
скую эпоху. Но этот культ был основан на иллюзии и на самообманс,
ибо монархи послепетровской эпохи были совсем не тем, чем монар¬
хи допетровских времен. К тому же в допетровскую эпоху идеологии
царской власти была лишь частью общей государственно-идеологичс
ской системы, неотделимой от всего древнерусского бытового испо
ведничества, а в послепетровскую эпоху это бытовое исповедничестио
систематически разрушалось самим правительством. Таким образом,
идеология царской власти, оторванная от своего естественного кон*
текста, могла держаться в народе только по инерции, как пережиток
старины. И по мере того как народ, благодаря непрерывной работе
правительства над созданием из русского материала мощной европей*
ской державы, все более и более терял связь с национальным про¬
шлым, а через солдатчину, фабрики, отхожие промыслы, школы и т.д,
втягивался в русло элементарной европеизации и близко соприкасал
ся с реальной сущностью новой государственности, старая идеологии
царской власти в народном сознании постепенно блекла и предстаи«
ление о царе теряло свой ореол. Наконец, между «образованным об¬
ществом» и «простым народом», между европеизированной и неевро-
пеизированной частями нации существовал широкий слой «полуин-
теллигенции», презирающей устои старого национального быта, но и
то же время ненавидящей все более высокостоящие слои нации. Эти
полуинтеллигенция не прониклась еще вполне европейской культу¬
рой, но успела уже усвоить в довольно упрощенном виде кое-какис
европейские идеи, особенно легко усвояемые, и пропагандировала их
в широких народных массах. С успехами этой пропаганды правитель¬
ство могло бороться только полицейскими мерами и репрессиями, но
этим оно только еще более восстанавливало против себя всех и ста¬
вило себя в положение открытого врага всей нации.Таким образом, революция и свержение императорской власти
становились неизбежны. Всею своею деятельностью правительство
само подготовило революцию, собственными руками рыло себе моги¬
лу. И это не потому, что императорское правительство было особенно
глупо или недальновидно. Самое умное правительство не могло бы
поступать иначе, самое дальновидное могло бы разве только на неко
торое время отдалить, отсрочить, но не предотвратить революцию,
Дело было не в уме или глупости, а в самой сути той задачи, которую
поставило себе правительство: сойдя с исторического пути, вступим
на путь переделки русского материала в угоду чужому идеалу создании
мощной европейской державы, всякая власть, какая бы она ни были,
должна была попасть в положение борьбы с русским материалом, и
борьба это рано или поздно должна была завершиться восстанием на¬
ции против правительства.252
Толчком послужила мировая война. В начале ее казалось, что им¬
ператорскому правительству наконец удалось заразить своими идеалами
империализма и воинствующего шовинизма значительную часть обще-
iтна. Но увлечение это было только временное. Вскоре борьба между
обществом и правительством возобновилась, народ присоединился к
пой борьбе на стороне общества, и неизбежная, давно подготовлявша¬
яся революция наконец произошла.Императорское правительство было свергнуто. Возник вопрос о
том, кто станет на место свергнутого правительства, т.е., практически
говоря, по которой из других известных европейских идеологий будут
теперь ломать и перестраивать Россию. Борьба интеллигентских партий
длилась недолго. Победу одержала партия, стоявшая за наиболее трудно
осуществимый, но в то же время и наиболее заманчивый из всех евро¬
пейских идеалов, и Россия вступила в новый период своей истории, в
иериод советского строя и господства коммунизма.XIIНам предстоит решить вопрос, является ли этот новый период дей¬
ствительно новым, таким же новым, каким был, напр<имер>, после¬
петровский период по отношению к допетровскому, или же советский
иериод не есть новый период, а только новая фаза, новая ступень одного
и того же послепетровского периода.Вглядываясь с этой точки зрения в современное положение СССР,
нельзя отделаться от двойственного впечатления. С одной стороны, со-
нетская власть, будучи выдвинута народной революцией, знаменовав¬
шей собой отвержение всего прежнего курса, действительно стремится
и корне изменить весь курс политики свергнутой антинациональной мо¬
нархии. В области внешней политики мы отмечаем отказ от фальшивых
славянофильских и панславистских идеологий, отказ от подражания
империалистическим замашкам «великих» европейских держав. По от¬
ношению к Востоку впервые взят правильный тон, соответствующий
исторической сущности России-Евразии: впервые Россия признала
себя естественной союзницей азиатских стран в их борьбе с империа-
пизмом стран европейской (романо-германской) цивилизации. При со-
иегской власти Россия впервые заговорила с азиатами как с равными,
как с товарищами по несчастию, и отбросила ту совершенно ей не иду¬
щую роль высокомерного культуртрегера-эксплуататора, роль, которая
прежде ставила Россию в глазах азиатов на одну доску с теми романо¬
германскими хищниками-поработителями, которых Азия всегда боя-
пась, но также всегда и ненавидела. Во внутренней политике следует
отметить отказ от русификаторства, органически чуждого исторической253
стихии России и усвоенного правительством антинациональной монар¬
хии только из подражания другим европейским державам. Признание
национальных прав всех народов, входящих в состав России-Евразии,
предоставление каждому из них самой широкой автономии при сохра¬
нении единства государственного целого вполне соответствуют пра¬
вильному взгляду на историческую сущность русской государственно¬
сти, в создании которой участвовали не только русские, но и туранцы,
Следует отметить и стремление к разрушению культурной пропасти
между верхами и низами нации, привлечение к активной культурной и
государственной работе тех слоев населения, которые прежде остава¬
лись в этом отношении неиспользованными.Но наряду со всем этим нельзя не заметить, что советская власть
все же находится всецело во власти недавнего прошлого и продолжает
старый курс, хотя и в новой форме. Как-ни-как, высшие руководители
советской политики вышли из среды той идеологически обезнациона-
ленной и европеизированной интеллигенции, которую породила в Рос¬
сии эпоха антинациональной монархии. Прилив «свежих сил» из ши¬
роких демократических слоев не мог изменить существа дела, ибо в ре¬
волюций приняли участие как раз те слои народа, которые успели уже
утратить остатки устоев национальной культуры, в то же время не впол¬
не еще усвоив элементы европейской культуры, а только нахватавшись
кое-каких европейских идей (такие нахватавшиеся называются «созна¬
тельными»). Попадая в среду интеллигентов, такие выходцы из народа
не могли ничему научить, а, наоборот, сами поддавались влиянию, так
что весь тон задавался именно интеллигентами.В силу всего этого деятельность советской власти по существу есть
продолжение того курса, который был взят еще Петром I. Как и прежде,
власть видит в России только материал для сооружения здания, план
которого совершенно не связан с русской почвой, а прямо заимствован
из Европы. Для Петра I и последующих правителей идеалом было со¬
здание из русского материала великой и мощной европейской державы,
ни в чем не уступающей другим европейским государствам; современ¬
ное правительство стремится из того же русского материала создать то
социалистическое государство, о котором давно уже мечтают европей¬
ские социалисты. И в том и в другом случае идеал — чужой, связь его
с русским материалом не естественная, а искусственная. И в том и п
другом случае для осуществления идеала надо все переломать, надо бо¬
роться с естественным сопротивлением русского материала, не влезаю¬
щего в чужой шаблон.Практически последствия и в том и в другом случае оказываются
одинаковыми. Во внешней политике выполнение исторических задач
России продолжает тормозиться совершенно лишним, дорогостоящим
и практически не оправдывающимся вмешательством в дела других ен-254
ропейских стран ради поддержки чуждых исторической России прин¬
ципов. Прежде русские правители входили в разные «священные сою-
im», тратили массу денег, а иногда и человеческих жизней и, во всяком
случае, подвергали страну постоянной опасности возможной войны —
ради поддержки чужих престолов, укрепления власти чужих монархов
и самого европейского легитимно-монархического принципа, не имев¬
шего ничего общего с древнерусской монархической идеологией. Те¬
перь тратятся безумные деньги на коммунистическую пропаганду в Ев¬
ропе и Америке, субсидируются заграничные рабочие союзы и компар¬
тии, как прежде субсидировались дворы мелких балканских монархов,
субсидируются чужие заграничные забастовки, и всем этим создается
постоянная угроза конфликтов с иностранными государствами. Делает¬
ся все это во имя солидарности пролетариата всех стран, столь же при-
фачной, как та солидарность монархов всех стран, на которой была ос¬
нована при Александре I идея «священного союза», или во имя идей
социализма, коммунизма, марксизма, столь же нерусских, столь же не
» низанных органически с исторической Россией, как в свое время те
негитимно-монархические, феодалистические идеи, за поддержание ко¬
торых в Европе распинались русские правители послепетровской эпохи.
И как прежде Россия, петербургские салоны и императорский двор
Пыли прибежищем разных потерявших престол немецких герцогов или
политических эмигрантов-аристократов, изгнанных из разных европей¬
ских стран в силу местных внутреннеполитических событий, так и те¬
перь СССР становится прибежищем разных иностранных политических
пиантюристов, разных неудачных революционеров со всех концов евро¬
пейского мира. И как прежде, так и теперь эти иностранцы у нас пре¬
красно устраиваются. Характерно, что те же самые балтийские провин¬
ции, завоеванные Петром I для того, чтобы быть поближе к Европе, и
отомстившие России тем, что наводнили все русские министерства,
флот, гвардейские полки, губернаторские посты и самый император¬
ский двор плохо говорящими по-русски, но глубоко презирающими
русский народ немецкими чинушами, солдафонами и сановниками, те
же самые балтийские провинции и теперь поставляют нам такой же
иностранный административный аппарат: только прежде это были не¬
мецкие бароны, а теперь —латыши.Во внутренней политике видим то же продолжение замашек после¬
петровского периода. Из «русского дурака» сделать европейца трудно;
надо сначала сбить с него дурь дубиной, заставить его забыть свое на¬
циональное лицо. И потому-то и Петр I, и все его преемники на русском
престоле изощрялись в оскорблении русского прошлого и русского на¬
ционального чувства, в попирании исторически сложившихся устоев
русской жизни, вплоть до устоев нравственных и религиозных. Это про-
молжается и теперь. То, что проделывается в этом отношении над ши¬255
рокими народными массами, иной раз до мелочей напоминает то, что
проделывали в свое время Петр I и его преемники над русским дворян
ством. Разница только в масштабе, ибо Петр I ограничивал свою задачу
только европеизацией дворянства, полагая, что оно уже само дальше бу
дет производить ту же работу европеизации над другими слоями насс
ления, теперь же советская власть принялась за сами народные массы
Но если отвлечься от разницы масштабов, аналогия получится в неко
торых пунктах поразительная. Комсомольство, антирелигиозные пред
ставления, проповедь половой разнузданности и борьба со стыдом -
все это Петр I проделывал двести лет тому назад, но только над сран
нительно ограниченным кругом знати и дворянства, а теперь это про
делывается над всем народом. Борьба с русской церковью — явление
тоже не новое. Учреждением синода и оберпрокурора Петр I нанес рус
ской церкви гораздо более тяжелый удар, чем советская власть арестом
патриарха. Екатерина II, закрывшая 80% монастырей, реквизировавшая
столь же значительную часть церковного имущества и сгноившая в рс
вельской крепости епископа Арсения Мациевича, стойко сопротивляи
шегося ее антицерковной политике, предвосхитила поход советской
власти против церкви. Стоит только подробнее вникнуть в историю рус
ской церкви синодально-оберпрокурорского периода, чтобы увидать,
как систематически боролась с церковью власть антинациональной мо
нархии, отличавшаяся в этом отношении от советской власти только
большей тактичностью, лицемерием и планомерностью.Таким образом, советская власть явилась не противницей, а созна
тельной продолжательницей всей антинациональной европеизаторской
политики послепетровской монархии. И как ни странно, ни парадок
сально, причиною этого является то, что советская власть исповедует
коммунизм. Если бы советская власть отказалась от коммунизма, по
рожденного европейской цивилизацией, то отпала бы и связь советской
власти с этой цивилизацией и началась бы работа по укреплению и раз
витию национально-исторического бытия России. Это было бы дейст
вительно началом новой эры русской истории, эры сознательного осу
ществления национально исторических задач и создания новой культу¬
ры не по чужим европейским образцам или рецептам, а изнутри, со
гласно национально-историческим задачам и особенностям реальной
России, рассматриваемой не как безличный и бездушный материал, а
как живая личность, ищущая воплощения в своей собственной культу¬
ре* Но пока этого нет, Россия все еще находится на том же гибельном
пути, на который завел ее в свое время перестаравшийся Петр I; Россия,
как и до революции, остается провинцией европейской цивилизации,
да к тому же еще опытным полем для производства рискованных опытом
применения теорий европейских мечтателей-публицистов, опытов, дли256
которых европейцы свой собственный «ценный» человеческий матери¬
ям жалеют.Естественно поэтому, что европейцы очень одобрительно смотрят
ни стремления советской власти и критикуют советскую действитель¬
ность только постольку, поскольку эти стремления в ней еще не вполне
иоплотились или воплотились неудачно. Все иностранцы, посещающие
('(!СР, по возвращении своем слегка подсмеиваются над «русскими ди¬
карями», но все же одобряют похвальное стремление правителей России
привить этим дикарям европейскую цивилизацию. Несмотря на всю яв¬
ную с коммерческой точки зрения невыгоду, которую представляет для
Оуржуазной Европы существование в России коммунистического пра-
ии гсльства, затрудняющего своими социально-экономическими опыта¬
ми проникновение в Россию европейских товаров в желательном для
I иропы количестве, европейцы тем не менее мирятся с этим неудобст-
иом и считают существование коммунистического правительства в Рос¬
ши для себя выгодным. Ибо это правительство ведет в России европе-
и тторскую работу. Разрушая духовные устои русской жизни и нацио-
ннльное своеобразие, насаждая в России то материалистическое миро-
ио'прение, которое фактически является в Европе и Америке господст-
мующим, и воспитывая Россию на идеях, созданных европейскими те¬
оретиками и выросших органически из почвы европейской цивилиза¬
ции, коммунистическое правительство закрепляет Россию в положении
провинции европейской цивилизации и утверждает духовное завоева¬
ние России Европой, завоевание, которому начало положил Петр I. А
но в конечном счете для европейцев выгодно. Затаенной мечтой вся¬
кою европейца является полное обезличение всех народов земного
шара, разрушение всех своеобразных и обособленных национальных
иОликов и культур, кроме одной, европейской, которая сама, в сущно¬
сти, тоже является национальной (ибо создали ее народы одной кельт¬
ско-германской расы, имевшие общую историю и представлявшие в те¬
чение всей истории такое же замкнутое единство, как отдельные части
Китая), но желает прослыть общечеловеческой. Осуществление этой
мечты, насаждение во всем мире «общечеловеческой» (т.е. романо-гер-
минской) культуры превратит все народы мира в европейцев второго и
фетьего сорта, а европейцами первого сорта останутся природные ев¬
ропейцы, романские, германские и англосаксонские народы, для кото¬
рых эта «общечеловеческая культура» есть в то же время культура наци-
пмальная. А это поставит европейцев в господствующее положение над
т ем миром. Так как это является конечной целью империализма евро¬
пейской цивилизации, то для европейцев безразлично, какими средст-
иими это может быть достигнуто. И потому-то они и смотрят на русское
коммунистическое правительство как на союзника в этом деле.257
Единственное, что европейцам в деятельности советского прани
тельства действительно очень не нравится, —это пропаганда в колони
ях и в Азии. Но эта пропаганда пугает их не потому, что она коммуни
стическая, а потому, что она способна разжечь национализм азиатски*
и колониальных народов и побудить эти народы во имя национализма
отвернуться от европейской цивилизации. Таким образом, отталкиваем
европейцев от советского правительства именно то, в чем это прайм
тельство, как мы уже говорили, осуществляет (инстинктивно скорее,
чем сознательно) историческое русское дело. Подлинным врагом памъ
европейского империализма, империализма европейской цивилизации,
является не коммунизм, порожденный самой европейской цивилша
цией и органически привязанный к ней, а историческая Россия, Рое
сия-Евразия, по самому существу своему стихийно противящаяся евро
пеизации, несмотря на все усилия ее правителей, будь то монархи или
коммунисты.Итак, коммунистическая власть оказалась продолжательницей си
ропеизаторских традиций старой антинациональной монархии. Она не
порвала с прошлым, а находится всецело во власти этого прошлого, пре
словутых «заветов Петра Великого». Даже более того, она производи!
работу Петра I еще в более широком масштабе и с большим пылом, чем
все послепетровские монархи. Резкого перелома, такого перелома, ка
кой был при Петре I, в русской жизни при советской власти не про
изошло, а произошло лишь резкое ускорение движения все в том же
прежнем направлении. И если осуждать самое это прежнее направление
и видеть в революции стихийное желание исторической России в корне
изменить его, то придется признать, что советская власть до сих пор
еще не приступила к осуществлению задач, поставленных перед ней ре
волюцией. Она не освободила Россию от ига европейской цивилизации,
а, наоборот, до сих пор работала только на укрепление этого ига.XIIIТеперь окинем еще раз беглым взглядом всю нарисованную и
предшествующем изложении картину исторического развития Рое
сии-Евразии.Итак, евразийский мир представляет из себя замкнутое и закончен
ное географическое, хозяйственное и этническое целое, отличное как
от собственно Европы, так и от собственно Азии. Сама природа указы
вает народам, обитающим на территории Евразии, необходимость объ¬
единиться в одно государство и создавать свои национальные культуры
в совместной работе друг с другом. Государственное объединение Еври
зии было впервые осуществлено туранцами в лице Чингисхана, и носи258
гелями общеевразийской государственности сначала были туранские
кочевники. Затем, в связи с вырождением государственного пафоса этих
туранцев и с ростом национально-религиозного подъема русского пле¬
мени, общеевразийская государственность из рук туранцев перешла к
русским, которые сделались ее преемниками и носителями. Россия-Ев-
разия получила полную возможность стать самодовлеющей культурной,
политической и экономической областью и развивать своеобразную ев¬
разийскую культуру. Но в связи с тем, что в соседней Европе все сильнее
стал развиваться завоевательский и колонизаторский дух империализма
и европейская цивилизация, односторонне направленная на технику и
ипешнюю организацию жизни, все сильнее проявляла стремление к
жспансии, возникла потребность оградить Россию-Евразию от опасно¬
сти, грозящей с Запада ее культурной, экономической и политической
независимости. Для этих целей обороны необходимо было усвоить из-
иестные технические преимущества Европы. Но это усвоение вскоре
превратилось для правителей России-Евразии в самоцель. Забыв, что
пшметвование европейской военной и частью промышленной техники
понадобилось исключительно для обороны России от иноземного куль¬
турного засилия, правители России увлеклись самим процессом заим-
спювания, прельстились самой европейской цивилизацией, возгоре-
пись тщеславным желанием сделать из России державу, внешне совер¬
шенно подобную европейским государствам, и стать самим на равную
ногу с правителями наиболее крупных европейских держав. А благодаря
ному та иноземная опасность, для предотвращения которой и было за¬
теяно заимствование европейской техники, не только не была предот-
иращена, но русскими же руками была введена в Россию. Россия стала
делаться провинцией европейской цивилизации, и империализм этой
цивилизации стал делать в России все большие и большие успехи. Вме¬
сто техники русские стали заимствовать европейский образ мысли, рас¬
считанный на совершенно иной психологический тип людей. Русский
человек перестал быть самим собой, но не стал и европейцем, а просто
I г »уродовался. Вследствие этого изуродовались и все внутренние отно¬
шения между русскими, появились глубокие пропасти, отделяющие од¬
них русских от других, порвались социальные связи. Двухвековой ре¬
жим антинациональной монархии, восстановившей против себя все
той населения, привел к революции. Но революция не изменила сути
пела, ибо элементы, вставшие у власти после революции, сами оказа¬
ние!» зараженными теми же ядами европейской цивилизации и, насаж-
iiiiii и России мировоззрение, выросшее на почве европеизма и европей¬
ской цивилизации, явились орудием империализма европейской куль-
|уры, ошибочно принимаемой ими за культуру «человечества». Таким
иПразом, Россия и после революции не стала сама собой, не освободи-
ннсь из-под духовного ига европейской культуры и не может свободно
творить свою собственную национальную культуру, основанную на пси
хологическом укладе русского, евразийского, а не общеевропейского
человека.Задача России в будущем состоит в том, чтобы осознать наконец
свою подлинную природу и вернуться к выполнению своих собственных
исторических задач. Россия должна осознать, что как военная и эконо¬
мическая мощь отдельных европейских держав, для борьбы с которой
милитаризировала й европеизировала Россию дореволюционная анти
национальная монархия, так и буржуазно-капиталистический строй, по
имя преодоления которого социализирует Россию послереволюционное
коммунистическое правительство, являются только органическими чи
стями и естественными частными проявлениями одной и той же евро
пейской цивилизации, которая в своем целом и есть главный и оснои
ной враг исторической России; что поэтому бороться следует не с од
ними этими частными проявлениями, а с самой европейской цивили
зацией в ее целом, и особенно с основным духом этой цивилизации, и
что средства для этой борьбы надо выбирать такие, которые сами не
заключали бы в себе духа европейской цивилизации, так как иначе
борьба оказывается нецелесообразной. Ошибка послепетровской анти
национальной монархии заключалась в том, что, видя единственную
опасность в военной и экономической мощи отдельных европейских до
ржав и желая противопоставить этой опасности соравную ей военную
и экономическую мощь русскую, она позаимствовала и стала прививать
в России чуждый России дух европейского милитаризма, государствен
ного империализма и лженационализма (шовинистического тщеслн
вия). Но ошибкой послереволюционной власти явилось то, что, усмнт
ривая единственную опасность в буржуазно-капиталистическом строс,
она для преодоления этой опасности стала прививать в России столь же
чуждое России и столь же европейское по своему духу мировоззрение
экономического материализма и стремиться осуществлять в России со
вершенно чуждые России и созданные европейскими теоретиками иде
алы общежития. Поняв, что и та и другая ошибка ведут к духовному
порабощению России европейской цивилизацией, к уродованию естс
ственной природы исторической России, следует отказаться окончи
тельно от всякого проявления европейского духа и повести решитель
ную борьбу против европейской цивилизации в ее целом. Борьба же :им
должна вестись одновременно с созиданием самостоятельной и само
довлеющей русско-евразийской культуры на основаниях, совершенно
отличных от духовных основ европейской цивилизации.Нет оснований терять надежду на то, что Россия когда-нибудь, и
не в слишком отдаленном будущем, вновь обретет свой собственный
правильный исторический путь. Ненависть к европеизму и стремление
отмежеваться от него, несомненно, стихийно существуют и сейчас в си260
мых различных слоях населения России-Евразии. Правда, многие ото¬
жествляют предмет своей ненависти только с капиталистически-буржу-
м:шым строем современной Европы и не сознают, что то мировоззрение
социализма и экономического материализма, которое этому буржуазно¬
му строю противополагается, есть тоже органическая часть того же ев¬
ропеизма, порождение того же духа европейской цивилизации. Но это
умонастроение не окончательное. Рано или поздно оно сменится дру¬
гим, более сознательным, последовательным и радикальным отвержет
мием не только отдельных проявлений, но и самой сущности, самого
духа европейской цивилизации. И через отвержение этого чужого духа
Россия-Евразия обретет свое собственное, подлинное лицо.XIVКак это ни странно, но именно теперь, когда правительство России
прилагает все усилия к тому, чтобы привить России мировоззрение, со¬
зданное типичными представителями европейского духа, и перестроить
согласно созданным европейскими публицистами теориям, именно те¬
перь, несмотря на это, стихийное национальное своеобразие и неевро¬
пейское, полуазиатское лицо России-Евразии более чем когда-либо вы¬
ступает наружу. Проступает наружу, «прет из всех щелей», несмотря на
нею интернационалистическую и противонационалистическую декора¬
цию, несмотря на все претензии последнего крика «общечеловеческой»
(сиречь европейской) цивилизации. Россия подлинная, Россия истори¬
ческая, древняя, не выдуманная «славянская» или «варяжско-славян¬
ская», а настоящая русско-туранская Россия-Евразия, преемница вели¬
кого наследия Чингисхана. Заговорили на своих признанных теперь
официальными языках разные туранские народы: татары, киргизы, баш¬
киры, чуваши, якуты, буряты, монголы, —стали участвовать наравне с
русскими в общегосударственном строительстве; и на самих русских фи¬
зиономиях, раньше казавшихся чисто славянскими, теперь замечаешь
что-то тоже туранское; в самом русском языке зазвучали какие-то новые
шукосочетания, тоже «варварские», тоже туранские. Словно по всей Рос¬
ши опять, как семьсот лет тому назад, запахло жженым кизяком, кон¬
ским потом, верблюжьей шерстью —туранским кочевьем. И встает над
Россией тень великого Чингисхана, объединителя Евразии...Наследие Чингисхана неотделимо от России. Хочет Россия или не
хочет, она остается всегда хранительницей этого наследия, и вся ее ис¬
торическая судьба этим определяется. Даже в период антинациональной
монархии, когда и правительство, и образованное общество стремились
к тому, чтобы Россия была европейской державой, и всячески
с тыдились признать естественную связь России с Азией, даже тогда Рос¬261
сия силою вещей принуждена была продолжать историческое дело го¬
сударственного объединения Евразии, — дело Чингисхана: присоеди¬
нение Крыма, Кавказа, Закаспийского края, Туркестана, закрепление
за Россией Восточной Сибири — все это были этапы на том же пути
собирания разрознившихся частей евразийского улуса Чингисхановой
империи, а колонизация и запашка степи, превращение ее из кочевья
в ниву было закреплением перехода евразийской государственности т
рук туранцев в руки русских. И несмотря на то, что правительство, стре¬
мясь во всем подражать «великим европейским державам», готово было
всюду проводить насильственную «ассимиляцию» и культурно обезли¬
чивать вновь присоединенные области (как это делают подлинные еп-
ропейцы в своих колониях), народная русская стихия, инстинктивно
ощущавшая подлинную задачу России, усваивала по отношению к ту¬
земному населению тактику братания, охотно заимствовала от покорен¬
ных разные черты их быта; в новоприсоединенных областях сами собой
вырабатывались особые смешанные бытовые типы, которые со време¬
нем могли бы послужить основанием для целой радуги евразийских
культур, разновидностей одной, общеевразийской: мешало только
стремление русских верхов (как образованного общества, так и прави¬
тельства) иметь культуру непременно европейскую.Тот же процесс инстинктивного и стихийного сворачивания Рос¬
сии на ее естественную историческую дорогу наблюдается и в настоящее
время. Несмотря на то что коммунистическая власть лицом обращена
на Запад, к пролетариату «цивилизованных» стран, и страстно мечтает
только о том, чтобы именно этот европейский и американский проле¬
тариат признал коммунистическую власть своею, России силою вещей
приходится все больше и больше иметь дело с Азией, а в своем внут¬
реннем строительстве осуществлять то братание племен Евразии, кото¬
рое является неизбежным следствием исторической миссии России —
государственной объединительницы Евразии, преемницы и наследницы
Чингисхана. Привлечение разных племен Евразии к общему государст¬
венному строительству, соединяя их всех в одну общую семью, заставит
каждого из них смотреть на русскую государственность как на свою соб¬
ственную, родную. Глубокая перепашка всего социального организма
нации, поднявшая наверх те слои, которые прежде были внизу, прибли¬
жает возможность создания новой культуры или целой радуги родствен¬
ных друг другу культур на основе народного быта и народного мировоз¬
зрения, прежде существовавших только как предмет этнографического
изучения: мешает опять-таки только упорное желание руководителей
культурной жизни иметь в России не свою собственную, своеобразную
евразийскую культуру, а культуру европейскую, м<ожет> б<ыть>, и не
во всем схожую с современной культурой народов Западной Европы, но
все же соответствующую мечтам и теориям европейских социологов и262
публицистов и, следовательно, проникнутую тем же духом европейской
цивилизации.Словом, несмотря на упорную борьбу, которую правящие круги
(все равно какие, прежде — монархические, теперь — коммунистиче¬
ские) ведут уже более двухсот лет против природной сущности России-
Евразии, эта Россия-Евразия все время не перестает стихийно стремить¬
ся к тому, чтобы быть самой собой и вновь вполне вступить на свой
природный исторический путь после слишком затянувшейся диверсии
подражания западноевропейским образцам и учениям. Надо, чтобы это
стихийное и инстинктивное стремление наконец стало сознательным.
I будущая Россия-Евразия должна сознательно отвергнуть дух европей¬
ской цивилизации и построить свою государственность и свою культуру
па совершенно иных, неевропейских основаниях.Конечно; невозможно предсказывать, какова будет эта государст¬
венность и эта культура. Но наследие Чингисхана, в свое время подхва¬
ченное допетровской Москвой, неизбывно находится при России, оп¬
ределяя не только ее прошлое, но и ее будущее, делая до некоторой сте¬
пени возможным и предсказание. В международных сношениях буду¬
щая Россия, сознательная хранительница наследия Чингисхана, не бу¬
дет стремиться стать европейской державой, а, наоборот, будет всячески
отмежевываться от Европы и европейской цивилизации. Памятуя уроки
прошлого, она будет следить за развитием европейской материальной
техники, усваивать из этой техники то, что ей необходимо, но всячески
1>удет ограждать себя от усвоения европейских идей, европейского ми¬
росозерцания и духа европейской культуры. Она не будет вмешиваться
и европейские дела, не будет брать сторону той или иной из борющихся
м европейских странах партий или идеологий, не будет считать своим
искренним союзником ни одну из европейских социальных групп. В ча¬
стости, борясь с международным капиталом как с одним из факторов
европейской цивилизации, она не будет считать своим полным союз¬
ником европейский пролетариат, учитывая, что, хотя этот пролетариат
гоже борется с капиталом, но борется только наполовину, только для
юго, чтобы международный капитал уступил ему часть барышей, кото¬
рые он наживает, эксплуатируя «нецивилизованные» страны, полная же
гибель международного капитала и прекращение его эксплуататорского
властвования над «нецивилизованными» или «полуцивилизованными»
странами, т.е. именно то, что должно быть целью России, для европей¬
ского пролетариата невыгодно и неприемлемо, совершенно так же, как
и для европейской буржуазии. Наоборот, в отношениях своих к странам
п пародам неевропейской цивилизации будущая Россия должна руко-
иодствоваться чувством солидарности, видя в них естественных союз¬
ников, одинаково заинтересованных в преодолении империализма ев¬
ропейской цивилизации. Россия должна остерегаться от всяких попы-263
ток присоединить к себе ту или иную страну, не входящую в географи¬
ческие пределы Евразии, помня, что такое присоединение уже раз по¬
вредило делу Чингисхана. Но в то же время с этими неевразийскими,
чисто азиатскими странами Россия должна поддерживать и культурное
общение, и самые оживленные торговые сношения, а сверх того, более
их умудренная опытом, должна организовывать их в противодействии
против европейской цивилизации, предостерегать их от проникновения
к ним духа европеизма в разных его проявлениях и помогать им творить
и развивать их собственные национальные культуры.Во внутренней своей жизни будущая Россия должна твердо по¬
мнить о прошлом. Это не значит восстанавливать прошлое. Прошлое
восстановить невозможно и не нужно. Но известные принципы, на ко¬
торых строилась жизнь в прошлом, при Чингисхане и в допетровской
московской Руси, могут быть поставлены в основу и будущего строи¬
тельства. Главный из этих принципов: теснейшая связь между частным
бытом, государственностью и религией. Безбожная и антирелигиозная
государственность есть специально европейское изобретение, находя¬
щееся в тесной зависимости от всего духа европейской цивилизации,
Правда, европейцы этим изобретением очень гордятся и считают его
признаком прогресса. Но так расценивают европейцы вообще все про¬
дукты своей культуры; они рассуждают упрощенно: все, что изобретено
европейцами и согласно с общим духом их культуры, —хорошо и «про¬
грессивно», а все, что изобретено неевропейцами, —хорошо только по¬
стольку, поскольку оно похоже на то или иное европейское изобрете¬
ние. Если же рассуждать объективно, не поддаваясь самовосхвалению
европейцев, то из того факта, что антирелигиозная государственность
придумана одними только европейцами и ни у одного другого неевро¬
пейского народа никогда не существовала, можно сделать только один
вывод, что такая государственность противоестественна и уродлива, что
она противоречит нормальной человеческой природе и что если евро¬
пейской природе она не противоречит, то только потому, что сама эта
европейская природа ненормальная, выродившаяся. Здоровый человек
всегда религиозен. И неправда, будто бы «религия — частное дело каж¬
дого»: в действительности религия всегда была, есть и будет делом но
только частного человека, но и народа. Народы Евразии всегда были
религиозны. Если отдельные представители их иногда отпадают от рс<
лигии, то только под уродующим влиянием европейской цивилизации
и европейских идей. Обрести свое подлинное лицо и стать самой собой
Россия-Евразия может, только вернувшись к религии и укрепив в себе
религиозную стихию. Это вовсе не значит, чтобы нужно было создать
опять тот внешний союз между государственной властью и официаль¬
ной церковью, который существовал в России до революции. Даже как
раз наоборот — этот союз, оказенивший православие, лишивший рус¬264
скую церковь способности развития и стремившийся превратить ее в
полицейское орудие государственной власти, более всего противоречит
духу подлинно религиозной государственности. Ни этот союз, сводя¬
щийся, по существу, к подчинению церковной организации государству
и к наложению государственной цензуры на свободные проявления ре¬
лигиозного духа, ни какие бы то ни было другие известные проявления
религиозного духа, ни какие бы то ни было другие известные в практике
европейских народов формы отношения государства и религии (отделе¬
ние церкви от государства, подчинение государства церковной органи¬
зации, договор государства с международной церковной организацией)
не соответствуют тому принципу связи между государственностью и ре¬
лигией, который лежит в основе всякого подлинно евразийского госу¬
дарственного строительства. Ибо все эти формы проникнуты духом ев¬
ропейской цивилизации, духом уродливым как раз в области религиоз-
иой. Все эти формы взаимоотношения между церковью и государством
предполагают представление о церкви и о государстве как о двух раз¬
личных организациях с разным личным составом. Между тем на деле и
церковь и государство состоят из живых людей, и притом из тех же лю¬
дей. Народ в церкви и народ в государстве не два разные существа, а
одно существо. В одном и том же человеке существует воля и совесть:
но -г- не разные существа, а разные свойства, разные способности од¬
ного и того же существа; в нормальном, разумном и хорошем человеке
между совестью и волей нет разлада, а есть известная согласованность:
го же самое должно быть между государственностью и религией. Казен¬
ная религиозность аналогична подчинению совести воле; борьба госу¬
дарства с религией аналогична борьбе воли с совестью; но подчинение
государства церковной организации не аналогично подчинению начала
моли началу совести, ибо при этом государство и церковная организация
мыслятся как два разные существа, так что получается подчинение воли
одного существа совести (а следовательно, и воле) другого. Проблема
изаимоотношения государственности и религии для России-Евразии яв¬
ляется проблемой основной, ибо, как сказано, Россия-Евразия только
югда может стать сама собой, когда будет религиозна. Решение этой
проблемы лежит не в законодательстве, а в быте. При Чингисхане не
ныло казенной религии, не было и подчинения государственной власти
какой-либо религиозной организации, а тем не менее государствен¬
ность Чингисхана была глубоко религиозна. Точно так же и в допетров¬
ской Руси вера была не казенной и государственная власть не была в
подчинении у власти церковной, а тем не менее старая московская го-
гударственность была религиозной. Решение вопроса и при Чингисха¬
не, и в допетровской Руси лежало не в области политики и законода-
и'льства, а в области быта и психологии. Каждый воин Чингисхана под¬
чинился не только своему начальнику (а через него — его начальнику265
и т.д. вплоть до самого верховного хана), но в то же время и прежде
всего высшему религиозному началу и знал, что тому же высшему ре¬
лигиозному началу подчиняется и его начальник, и начальник этого на¬
чальника и т.д., вплоть до самого Чингисхана. При этом подчинение
религиозному началу и у воина, и у начальника, и у Чингисхана было
не только официальное, не только в связи со службой, но и вне службы,
в самом быте. И жизнь внешней природы, и судьба человека, и быт чс
ловека мыслились как закономерное, неземным верховным существом
предустановленное течение вещей; и государственность представлялась
как часть этой естественной системы. Такое же отношение к делу на
блюдалось и в допетровской Руси, несмотря на то что между ней и ко¬
чевническим государством Чингисхана было громадное различие. И
если Россия-Евразия хочет опять стать самой собой, а не уродливым
отображением европейской цивилизации, ей предстоит создать опять
такое же положение дела. Пусть это новое положение будет внешне со
всем непохоже ни на допетровскую Русь, ни на царство Чингисхана —
самый принцип постройки должен быть тот же. Ибо это есть настоящий
принцип всякой подлинно евразийской государственности.Итак, путь к подлинно своему, к обретению своего настоящего
лица для России-Евразии предначертан ее прошлым. И тем не менее
это не есть путь назад, а путь вперед, к подлинно новому, к небывалому,
Предстоит создать совершенно новую культуру, свою собственную, не¬
похожую на европейскую цивилизацию. То, что сейчас делается в Рос
сии, только кажется новым и своеобразным. На самом же деле это раз¬
рушение, а не созидание, и разрушение это проникнуто тем же старым
духом, духом Петра I, Екатерины II и всей интеллигенции XIX века,
прельщенной заманчивым внешним видом европейской цивилизации и
европейских идей. Подлинное творческое созидание еще впереди. И
станет оно возможным лишь тогда, когда окончательно будут изжиты
увлечения европейской цивилизацией и придуманными в Европе иде¬
ологиями, когда Россия перестанет быть кривым зеркалом европейской
цивилизации, а обретет свое собственное историческое лицо и вноиь
станет сама собой — Россией-Евразией, сознательной носительницей
и преемницей великого наследия Чингисхана.
РЕЛИГИИ индии и ХРИСТИАНСТВОIКогда говоришь об исходе к Востоку, о повороте к Востоку, легко
Оыть неверно понятым. Может создаться впечатление призыва к усво¬
ению одной из «восточных» культур или по крайней мере части одной
in этих культур. А так как самое бросающееся в глаза отличие всякой■	посточной» культуры от «западной» лежит в сфере религиозной, то ча-
' го призыв к повороту на Восток понимается в смысле влечения к одной
in «восточных» религий. В наше переходное время, время разочарова¬
ний в казавшихся бесспорными ценностях европейской культуры,
/поди, сбитые с толку, чувствующие, что надо что-то изменить в корне,
по не понимающие, что именно, часто направляют свои взгляды имен¬
но в эту сторону. Думают произвести какой-то синтез между христиан-
' том и «религиями Востока». Направление это уже давно существует,
и иозникло оно на Западе, главным образом в англосаксонских странах,
где христианство без церковности, христианство без догматов давно уже
иыродилось в какое-то лицемерное ханжество. И увлечение теософией
пи уда проникло к нам, в среду русской интеллигенции, далекой от Цер-
I. ии, плохо знакомой с Православием, привыкшей искать удовлетворе¬
нии своих религиозных запросов где угодно, только не в Православии,
шранее объявленном несостоятельным.Национальные религии Дальнего Востока мало кого привлекают.
Религия Китая, основанная на почитании умерших предков, на культе
демонов и силе природы, слишком чужда нашей религиозной психоло¬
гии. Мы удивляемся спокойной уравновешенности китайцев, отсутст-
ИИЮ у них страха перед неизбежностью старости и смерти, их равно-
иушно-деловитому отношению к смерти, иногда даже завидуем этим
енойствам их религиозной психологии; но все это нам глубоко чуждо,
мы сознаем, что это есть продукт многотысячелетнего духовного разви-
| ии, не имеющего ничего общего с нами, и потому стать китайцем никто
не собирается.Приблизительно то же самое следует сказать и о мусульманстве.
Мы восхищаемся духовной дисциплиной мусульманского мира, его ве¬267
личавой сплоченностью, единым устремлением его мировоззрения, м
котором право, религия и быт сливаются в одно нераздельное целое. Но
когда мы читаем Коран с целью найти в нем удовлетворение своим ре
лигиозным запросам, мы испытываем разочарование. Догматика Исла
ма оказывается бедной, плоской и банальной; мораль — грубой и эле
ментарной, и стать ортодоксальным мусульманином никто из нас иск
ренне не может.Зато громадную притягательную силу имеет для каждого европеизм
рованного русского интеллигента так называемая «мистика Востока» -
религиозная, философская и мистическая системы Индии и суфизма,
Именно из этой мистики исходит теософия, стремящаяся синтезировать
ее, с одной стороны, с христианством, с другой — с кабалистикой и при
мыкающими к кабале магическо-мистическими учениями.Увлечение «мистикой Востока» в значительной мере покоится па
двух недоразумениях. Во-первых, с этой мистикой знакомятся по тео
софским трактатам агитационного, пропагандистского характера, напи
санными без всякого научного метода или, что еще хуже, по методу кии
зинаучному. А во-вторых, люди, изучающие эту мистику и желающие
синтезировать ее с христианством, представляют себе под именем хри
стианства нечто весьма неопределенное и расплывчатое, отрывая его от
исторического христианства, раскрывшегося в догматах Церкви. Отсут
ствие под ногами у этих людей твердой почвы христианского мирово.'!
зрения не позволяет им видеть глубокие различия между этим мирово,т
зрением и помянутыми мистическими или философскими системами
Востока и заставляет их переоценивать случайное и поверхностное
сходство в деталях, принимая это кажущееся сходство за внутреннее
тождество учений.И потому-то при рассмотрении «мистики Востока» необходимо, г
одной стороны, поставить эту мистику в план научно установленной ие
торической перспективы, а с другой — подойти к ее оценке с точки
зрения подлинно христианской догматики, раскрытой в творениях Си»
тых Отцов и Апостолов.IIАпостол Иоанн говорит: «Возлюбленные! Не всякому духу верьте,
но испытывайте духов, от Бога ли они, потому что много лжепророком
появилась в мире» (1-е поел. Иоан., 4: 1), Эту заповедь особенно над
лежит помнить. Из всех учений Православной Церкви хуже всего усни
ивается современными даже верующими образованными людьми уче
ние о сатане как о реальной личности, вожде целого сонма бесов. По
верив в то, что он существует, что он постоянно ищет соблазнить людей,268
подходя к ним для этого в самом привлекательном и обманчивом виде,
мы поймем, каким колоссальным опасностям подвергается всякий ми-
пик, не знающий о его существовании и ищущий откровения. Откро-
нспие может прийти от дьявола, и отличить его от откровения божест-
иепного не всегда легко.По учению Православной Церкви, первое время после смерти, ког-
ш| душа только что отделилась от тела, на нее набрасываются бесы в
|шшых образах, иногда весьма обманчивых, и только душа, защищенная
иг бесов дарами благодати, покаянием и молитвой при жизни, способна
пройти победоносно через эти опасности. Потому-то так важно умереть
| молитвой и покаянием, получить перед самой смертью дары благодати
через Таинства покаяния, причащения и соборования. Потому-то уста-
ноилена Церковью усиленная молитва об умершем в течение 40 дней
мосле смерти.Более или менее то же самое происходит с душой человека, когда
ими и при жизни настолько эмансипируется от телесной оболочки, что
| пшовится способной непосредственно общаться с потусторонними
мирами. На душу этого человека тоже в первую очередь набрасываются
месы под разными видами, и горе этому человеку, если он в минуту экс-
hi hi, в момент «выхода из себя» не устремился всем существом своим к
Ьогу, не поручил себя вполне Его покровительству и защите. Творения
| питых подвижников и их жизнеописания полны рассказами о ложных
нидеииях, о столкновении подвижников с бесами, появляющимися под
рп шыми видами и иной раз остающимися неузнанными.11сихофизические приемы приведения себя в экстаз у всех народов
Imiiiüc или менее одинаковы: с внешней стороны они у христианских
подвижников почти те же, что и у индусских отшельников. Но далеко
in (>е (различно, производится ли этот «выход из себя» как результат на-
ирнженного молитвенного устремления к Богу или —ради любопытст-
iiii и с целью приобрести магическую силу. В первом случае само мо-
'Мп иенное устремление является мощным орудием защиты против про-III	ков сатаны, нападающего на не защищенную телесной оболочкой
Iушу, и некоторой гарантией божественного источника испытываемых
гушой откровений и видений. Во втором — незащищенная душа почти
мниерпяка попадает в сети дьявола, и откровения, полученные ею, име¬
ни сатанинский, а не божественный источник.Таким образом, приходится признать, что значительная часть, дажеin	шинство мистических откровений, полученных религиозными>	I дими разных народов земного шара, имеют сатанинское происхож-
и пие, и, прежде чем пытаться синтезировать их с результатами мисти-
< • кого опыта христианских подвижников и с учениями Отцов Церкви,
и дует тщательно испытывать, по заповеди апостола Иоанна, «от Бога
‘III они».269
IIIМолиться человек может о чем угодно — о прощении грехов и о
наслании болезни на личного врага. И всякая молитва может быть услм
щана: весь вопрос — кем. Бог приемлет молитву, идущую из чисток»
сердца, из сердца, очищенного от гордости, себялюбия и злобы, молит
ву, проникнутую духом любви к Богу и ближнему. Сатана приемлет и
другие молитвы, если они направлены к нему или к его бесам и если,
исполнив их, он может таким образом овладеть душой человека.В морально-безразличном политеизме нет молитв дозволенных и
запретных. Политеист молится обо всем и относит свои молитвы ис
к одному объекту культа, а ко многим, ассоциируя каждую опредс
ленную категорию своих молитв с каким-нибудь определенным рели
гиозным образом; каждый образ получает свое особое название или
кличку, но все они безразлично именуются «богами». Психологически
каждый «бог» политеистического пантеона есть известный комплекс
ассоциаций, связанных с процессом молитв определенной категории,
возникающий в сознании молящегося лишь в этом процессе, и, таким
образом, функционально связанный с данной категорией молитв. (’
этой точки зрения пантеон в своем целом есть как бы символ общей
суммы потребностей, о которых считает нужным и возможным мо
литься данный народ.Но, подходя к тому же вопросу не с психологической точки зрении,
а с точки зрения христианской догматики, и рассматривая отдельных
«богов» не только как объекты молитв, но и как субъекты (потенциаль¬
ные или реальные) исполнения этих молитв, мы должны признать, что
большинство их является бесами. Только те «боги», к которым направ¬
ляются молитвы, связанные с нравственно ценными переживаниями,
могут рассматриваться как неясно осознанные элементы подлинно бо¬
жественного образа или образов ангельских.В процессе исторической эволюции образы «богов» политеистиче¬
ского пантеона постоянно изменяются. Границы между отдельными ка¬
тегориями молитв передвигаются. Близкие образы «богов» ассоцииру¬
ются друг с другом, влияют друг на друга или сливаются воедино. Вместе
с новыми потребностями появляются новые молитвы, которые либо со¬
здают для себя новых богов, либо, примкнув к одной из существующих
уже категорий молитв, вступают в функциональную связь с одним и:1
старых «богов», соответственно дополнив или изменив его образ.С точки зрения христианской оценки, эта эволюция представляется
в ином виде. Бес всегда так и остается бесом. Образ его может видоиз¬
мениться, из животного превратиться в человекообразный, из страшно¬
го в привлекательный. Но по существу сверхъестественное существо, о270
котором с самого начала было известно, что оно принимает и исполняет
молитвы, вызванные греховными побуждениями и связанные с грехов¬
ными переживаниями, всегда останется злым, а следовательно, и амо¬
ральным, потворствующим дурным инстинктам своих поклонников.IVПопробуем с этой точки зрения подойти к рассмотрению истори¬
ческого развития религии Индии.Древнейший период этого исторического развития принято назы-
иить «ведийским» или «ведическим», потому что памятниками этого пе¬
риода являются сборники религиозных произведений, которые имеются
исдами (vedäs) и из которых главными являются Rgveda и Atharvaveda.
1'слигию этого периода принято изображать как обоготворение явлений
природы. Это —совершенно неправильно. Гимны, посвященные обо¬
им иоренным явлениям природы (небу, земле, водам, солнцу, ветру), в
Kgved’e очень малочисленны, и ничто не указывает на то, чтобы эти яв¬
ления занимали сколько-нибудь выдающееся место в религиозном со-
шании. В традиционном перечне великих богов, призываемых при жер¬
твоприношении в честь «всех богов» (vigve deväs), эти обожествленные
пиления природы не упоминаются, за исключением утреннего ветра
(Vftyu), который, как самый быстрый из богов, первый прилетает к алта¬
рю и раздувает жертвенный огонь. В общем, явления и предметы приро-
1н,| воспеваются и обоготворяются лишь постольку, поскольку они явля¬
ются элементами й аксессуарами жертвоприношения: заря (Ushas) —
кик время и сигнал утреннего богослужения; ветер (Väyu) — как разду-
ишощий своим дуновением жертвенный огонь; сам огонь (Agni) — как
основной аксессуар жертвоприношения; наконец, Soma —растение, из
сока которого приготовляется опьяняющий напиток того же имени, слу¬
жащий главным предметом жертвоприношения. Но точно так же обоже-
( шляются и отвлеченные понятия, связанные с богослужением: само бо¬
гослужение (Brahman или Brhaspati, Brahmanaspati), молитва (Väc) и т.д.
Таким образом, пресловутый натурализм ведийской эпохи значительно
преувеличен. Он не имеет самостоятельного значения и является лишь
проявлением общей тенденции к обожествлению всего, что так или ина¬
че ассоциируется с богослужением, причем эта тенденция, по-видимому,
начала действовать уже очень давно, до создания древнейших гимнов
Uf’ved’bi, в так называемую «индоиранскую эпоху», когда индийцы и
иранцы говорили еще на одном общем языке: так, напр<имер>, культ
-(‘омы» (инд. Soma, иран. Наота) известен и в Индии и в Иране.По существу, религия Индии ведического периода была почитанием
исликих богов, которые мыслились как определенные сверхъестествен¬271
ные существа, ничем не связанные с тем или иным явлением видимой
природы. Й если некоторые европейские ученые и даже некоторые по:г
днейшие индусские толкователи Вед объявляют одних из этих богов во
площением солнца или луны, других — воплощением грозы и т. д., то у
европейцев это связано с предвзятыми и совершенно недоказуемыми то
ориями о происхождении религии из удивления первобытного человеки
перед проявлением силы природы1, а у индусов —с позднейшими умо
зрительными концепциями, весьма далекими от религиозной психоло
гии ведического периода.Среди богов ведийского пантеона наиболее выдвигаются две яр
кие фигуры, Varuna и Indra. Образы эти далеко не похожи друг мн
друга.Варуна рисуется в гимнах Рг-Веды как всемогущий, всеведущий и
всеблагой творец и промыслитель. Он создал небо, землю и отделяющее
их воздушное пространство, прорезал на земле пути для рек, на небе —
для светил и в воздухе —для ветров. Все в мире движется по установлен
ным им законам, он знает прошедшее, настоящее и будущее. Он устано ¬
вил законы не только для физической природы, но и для нравственной
жизни людей и требует от этих последних, чтобы они исполняли его за
коны. Преступающих его законы он сразу видит, обмануть его нельзя. Н
наказание за преступления он посылает на человека тяжелое душевноо
состояние, угрызения совести, болезненное сознание своей греховно
сти2. От этого тяжелого состояния нельзя откупиться жертвенными по
дачками, а можно избавиться лишь покаянием и горячей молитвой. Ва
руна — единственный бог, к которому обращаются с покаянными псал
мами. Псалмы эти полны сознания человеческой немощности и грехом-
ности и в то же время доверчивого убеждения в милосердии всеведущего
Варуны, знающего человеческие слабости и прощающего их при налич¬
ности искреннего раскаяния. И потому-то с Варуной у верующего уста¬
навливаются интимные личные отношения, несмотря на его всеобъем¬
лющее величие творца и промыслителя, которое, казалось бы, должно
было бы исключать интимность.1 К сожалению, большинство европейских ученых находятся совершенно во власти по
добных теорий. Даже такой прекрасный знаток ведийской мифологии, как A. Hillebrandl,
исходящий из совершенно правильной мысли, что образ бога жил в сознании верующих
главным образом в момент молитвы и богослужения, почему и следует изучать этот образ и
связи с богослужением, —даже A. Hillebrandt в конце концов изучает ритуал не для того,
чтобы определить функцию и характер данного бога (т.е. тот цикл прошений, который ему
направлялся, на те настроения, которые при этом переживались), а для того, чтобы из разных
подробностей ритуала выяснить, какое явление природы данный бог олицетворяет. Нечет
и говорить, что большею частью отождествление бога с тем или иным явлением природы
совершенно произвольно.2Только один гимн Рг-Веды (VII, 89) может быть истолкован в том смысле, что Варуин
в наказание насылает физическую болезнь (водянку?). Однако гимн этот принадлежит к чис¬
лу темных, и полной уверенности в правильности его перевода быть не может.272
Совершенно иной облик имеет бог Индра. В нем нашли себе отра¬
жение черты земных царей Индии. В ту древнюю эпоху, когда создава-
нись псалмы и молитвы ведического периода, эти цари еще не прояв¬
ит! и черт изнеженности позднейших властителей Индии, но в зачатке
н и черты уже существовали в виде необузданной жажды чувственных
наслаждений. Только чувственность эта была еще неутонченной, грубой
и соединялась с грубой воинственностью и любовью к спорту (особенно
I скачкам). Все эти черты воплотились в образе Индры. Из всех богов
недийского пантеона Индра наиболее жаден до опьяняющего напитка
i омы». Во время жертвоприношения «всем богам» ему, по-видимому,
полагалось давать двойную, по сравнению с другими богами, порцию
ного напитка: по крайней мере в формуле, сопровождающей это жер-
пюприношение, имя его призывается два раза, а остальные имена —
но одному. Когда он напивается допьяна, он становится способен на
псе и свою увесистой палицей «ваджьра» (Vajra) сокрушает всякого, кто
подвернется под руку. В пьяном виде он не жалел и своего отца
I vashtar’a, которого убил ударом палицы, когда тот отказал ему в пор-
мии «сомы». Никаких нравственных требований Индра к своим поклон¬
никам не предъявляет, ублажить его можно только «сомой». Кто напоит
' го, тому он поможет своей сверхчеловеческой богатырской силой; по¬
может в сражении, а после сражения опять потребует выпивки. В Рг-
Мсдс есть гимн Х.119, представляющий из себя монолог, вложенный в
VI га Индры. Пьяный «бог», отяжелевший от выпитой «сомы», возвра¬
щается после ряда воинственных похождений и тщетно старается вос-
| шповить в своем затуманенном сознании события, в которых он уча-
' топал. В бессвязной форме, воспоминая свои отдельные подвиги, он
и конце каждой строфы спрашивает себя: «Что это, разве я пьян...» В
ipvi их гимнах сохранились указания на самые предосудительные ро¬
мантические похождения Индры. Таков второй главный бог ведическо-
Н1 периода.Вокруг Варуны и вокруг Индры группируются их сателлиты —
ноги менее крупные. При Варуне состоят несколько так называемых
\<lilyäs, число которых неопределенно (от 5 до 12). Главный из них —
Mil га (собственно «друг»), другие носят имена с отвлеченным значени¬
ем Bliaga «Счастье», Aryaman «Дружелюбный» и т.д. ... Кроме того, во-
I руг небесного престола Варуны стоят и смотрят в разные стороны зор-
I не «соглядатаи» (spagas), доносящие Варуне о всем, что происходит в
мире. При Индре состоит отряд воинственных и беспокойных духов
Marut’oB и несколько второстепенных фигур, вроде бога-оборотня
Пишпу и оригинального пастушеского бога-следопыта Пушана, кото¬
рого в насмешку называли «кашеедом».Остальные боги ведийского пантеона по полному отсутствию мо¬
ральных требований к своим поклонникам, по жадности к жертвам,273
которыми можно купить их расположение, скорее напоминают Инд
ру. Из них следует упомянуть близнецов-всадников (agvinau) Насатьои
и жуткого лесного бога Рудру, интересных как контрастирующие с oft
разом Варуны. «Всадники» — А цвины (или Näsatyau) — специали
зировались на чудотворстве. Это — скорые помощники, с невероит
ной быстротой появляющиеся, когда их любимцы из среды людей но
падают в безвыходное положение, и спасающие их всегда каким-ни
будь чудом, нарушающим естественные законы природы. Чтобы стать
их любимцем, надо почаще приносить им жертвы. Таким образом,
если Варуна следит за незыблемостью и закономерностью установлен
ного им миропорядка, А цвины занимаются исключительно наруше
нием этого миропорядка, и если Варуна требует от людей исполнении
нравственных законов, то А цвины требуют от них только учащенных
жертвоприношений. Страшный бог Рудра, живущий в диких лесах и
повелевающий лесными зверями, отличается большой обидчивостью
за малейшую непочтительность или недостаточную аккуратность при
посвященном ему жертвоприношении он насылает на провинившсго
ся страхи и болезни (лихорадку), которые только он один может снять
за соответствующее количество жертвоприношений. Таким образом,
если грехом перед Варуной является нарушение нравственных зако
нов, то грех перед Рудрой заключается в хотя бы бессознательном ни
рушении какой-нибудь формальности богослужения, и если Вару ни
наказывает угрызениями совести, то Рудра карает чисто физическими
страданиями.VЕсли подойти к этой картине ведийского пантеона с изложенной
выше христианской точки зрения, то оценить его можно только в одном
смысле. Единственный образ, достойный предиката божественного,
есть образ Варуны. Его сателлиты более или менее соответствуют ангс
лам. Все прочие «боги» — несомненные бесы.Веды называют «богами» и Варуну, и Индру. Но совершенно ясно,
что такое положение дела не могло долго удержаться. Образ Варуны т
только занимает особое положение в пантеоне, но прямо противополо
жен образам всех других «богов», наиболее ярким из которых являете«
образ Индры. Все эти боги-силачи и боги-чудотворцы отличаются oi
людей только большей силой или способностью творить чудеса. Всех их
можно купить за жертвенные подачки, никаких нравственных требопи
ний они к людям не предъявляют, да и сами никакой высшей нрапст
венности не проявляют. Если бы человек совершил хоть сотую долю
всех тех предосудительных поступков, за которые прославляется Индра,274
i му пришлось бы долго каяться перед Варуной. Столь различные образы
не могли долго удерживаться в одном и том же религиозном сознании,
и перед религиозным сознанием индийских жрецов к концу ведическо-
П) периода с остротою должна была встать дилемма: Варуна или Индра.
Одно из двух. Или Варуна есть истинный Бог, и тогда всякий, кто на¬
рушает установленный им миропорядок (в том числе и подкупные чу-
/ютворцы вроде А цвинов) Или кто преступает его нравственные законы
(и том числе и Индра), является злодеем, демоном, бесом. Или истин-
имми богами являются все эти жадные до «сомы» ревнивые к своим
н оистическим интересам силачи и чудодеи, и тогда Варуна не нужен.Проблему эту стараются разрешить компромиссом. В Рг-Веде есть
шмны, посвященные одновременно и Варуне, и Индре с попыткой раз-
грапичить сферы действий обоих богов. Но компромиссы не удавались.
11лдо было произвести выбор, и к концу ведийской эпохи выбор был
произведен... в пользу Индры.Возможно, что этому способствовали особые исторические обсто-
н I ел ьства. Продвигаясь на юг из Пенджаба, индусам приходилось ве-I	ги непрерывную и упорную борьбу с темнокожими туземцами Ин-
иостана. Царь-завоеватель стал национальным героем, и молитвы все		 стали возноситься к мощному подателю побед на бранномпоме — Индре. Как бы то ни было, в позднейших частях Вед число
тмпов и молитв Индре значительно превышает число гимнов Варуне.
(И самой поздней части Рг-Веды, в так называемом «десятом манда-
чс", гимнов, посвященных одному Варуне, нет вовсе, гимнов же, по-
' иященных одному Индре, очень много.) Гимны Индре становятся
псе красочнее и восторженнее, а образ Варуны тускнеет. Наконец, в
Лгнрваведе (XX, 106) Варуна изображается как оказывающий покло¬
не пие Индре. В результате в следующий период развития индийской
религии, в так называемую эпоху «старого браманизма», Индра явля-
' ich царем богов, а Варуне отводится третьестепенная роль морского
Пот, то есть бога самого ненужного, так как мореплавание не играло
и го время значительной роли в жизни Индии.Факт победы Индры над Варуной недостаточно оценивается ис-1	недователями истории религии Индии. Между тем этот факт был чре-
iiiii последствиями и предопределил все дальнейшее развитие индий-
' кой религиозной мысли.VIСледующий период истории религии Индии принято называть пе¬
риодом старого браманизма. Этот период характеризуется усложнением
| VHI,га, вызывающим появление, с одной стороны, большой литерату¬275
ры, ритуальных руководств и комментариев к богослужению, а с дру
гой — касты профессиональных жрецов-брахманов. С внутренней сто
роны период этот является переходным от конца ведийского к началу
буддийского. Религиозная мысль несет первые последствия факта по
беды Индры над Варуной и подготавливает ту атмосферу, в которой за
родился буддизм.После того как из поля религиозного сознания был удален един
ственный бог — творец и вседержитель и вместе с тем единственный
божественный образ, связанный с представлением о моральном зако
не, картина мира должна была существенно измениться в глазах ип
дусов. Мир оказался поприщем несогласованной деятельности мно
гочисленных, эгоистически настроенных и друг с другом не связанных
богов — силачей и чудодеев, из которых каждый постоянно может
частично нарушить естественное течение жизни мира. Вместе с тем
никаких нравственных качеств ни один из этих богов не представляет,
Ни справедливости., ни разума в миропорядке нет, в нем царит лишь
физическая сила и магическая сноровка чудодеев. Тщательно выпол
няя требования ритуала по всем тонкостям ритуального искусстнн,
жрец может ублажить одного или нескольких из этих богов и заста
вить их в его интересах произвести то или иное чудо, вызвать то или
иное желательное для него событие. Отсюда — первенствующее зна¬
чение, которое в этот период придается жреческому искусству, зна
нию ритуальной и иной священной литературы.Мы видели выше, что уже с самых древних времен все, что связано
с жертвоприношением, стало олицетворяться и обоготворяться. Теперь,
при увеличившемся значении богослужения и при усложнении этого
последнего, такое обоготворение достигает апогея. Постепенно жерт
воприношение и особенно предшествующие ему подготовительные об
ряды поста, сосредоточение внимания, молчания и «нагревания» или
«накопления тепла» (tapas) начинают представляться как совершенно
самостоятельные и сами по себе ценные магические действия. В самом
деле, если боги нравственно ничем не выше людей, если не они творцы
мира, то ясно, что все, ими совершаемое, могло бы быть совершено и
человеком, если бы этому последнему удалось достигнуть такой же ма
гической силы. Откуда эта сила у богов? Простой человек, чтобы до
биться нужного ему чуда, идет к жрецу, дает ему плату, а тот, опять :ш
плату жертвоприношений, подкупает бога и заставляет его совершить
требуемое. Если человек жертвует другому человеку — жрецу, а жрец
жертвует богу, нравственно ничем не отличающемуся от человека, то
ясно, что и этот бог для совершения требуемого чуда тоже приносит
жертву. Создается представление о жертвоприношении как о средстпс
достижения чуда, притом не только для людей, но и для богов. Все боги
оказываются жрецами, которые непрестанно производят упражнении,276
фебуемые для успешного жертвоприношения, и только в силу этого и
t иособны совершать чудеса. Магическая сила (prabhava) богов состоит
и том, что они накопили энергию подготовительного аскеза в большем
| оничестве, чем нормальный жрец.Раз этот секрет найден, человек сразу получает новое задание: по-
| траться накопить энергию подготовительного аскеза в таком количе-
| im', чтобы творить чудеса непосредственно, без помощи богов, и таким
мира зом сравняться с богами. И отдельные личности с жаром принима-
|п и и за выполнение этой задачи.Мы подчеркиваем это логическое последствие вытеснения Индрой
нрриза Варуны из индийского религиозного сознания. Если в начале ве-
ничсского периода человек ставил себе задачей «ходить в путях Варуны»
н исполнять его законы, то после свержения Варуны задачей че-
нписка стало — сравняться с богами в отношении
нк магической силы. Оставшись без всеблагого творца-все-
и ржителя, человек пожелал стать богом.Мифы старого браманизма полны рассказами о великих аскетах,
юрдо вступивших на этот путь приобретения божеской магической
| мим. Многим из них не повезло. Боги, живущие в постоянном страхе11	гною недосягаемость, следят за тем, чтобы никто из смертных не на-
| мнил аскетической энергии (tapahprabhava) в количестве, достаточном■	<1н получения магической силы, равной божественной. Узнав, что в том
нин ином лесу живет и копит аскетическую силу какой-нибудь «muni»,■	чш сейчас же стараются помешать ему в этом, особенном подсылая к
миму красавиц-нимф (apsaras) для отвлечения его внимания. Иногда бо-
Iнм это удается, но не всегда. И тогда между гордым муни и богами
отпивается единоборство, состязание в магической силе. Часто муни
пииосит богам раны и повреждения. Большей частью побеждают боги,
пн кое-кого из смертных им все-таки пришлось принять в свою среду.Мифы эти глубоко характерны для эпохи старого браманизма. В
них (юги и люди выступают как существа, соревнующие<ся>
ipyr г другом. Унизительный страх богов перед возможностью умаления
hi престижа приводит к их нравственному развенчанию. На этой точке
|ц ипгия уже почти перестает быть религией. И религиозное сознание,
нииитио, на этом остановиться не могло. К тому же представление о
ui ре как о поле действия прихоти и произвола борющихся друг с другом
| но шорцев противоречило явному факту правильности течения явле¬
нии природы, общей стройности мироздания. Этот факт предполагает■	щгавование какого-то божественного субстрата мироздания, и ста¬
рин ираманизм думал найти его в идее Брахмы.('лово brahman (средн. р.), собственно, значит «богослужение». Мы11	юиорили о том, что богослужение обоготворялось в ведийскую эпо-
ирипимая иногда образ «бога» Brhaspati или Brahmanaspati, играю-277
щего роль божественного жреца и в этой роли конкурирующего с Апш
В эпоху старого браманизма, когда жертвоприношение и связанные i
ним аскетические упражнения получили значение самостоятельном'
космического фактора и источника магической силы людей и богов, ни
нятие Брахмы приобрело новое и особенно важное значение. Из истом
ника магической силы оно превращается в источник бытия, наконец, и
какой-то «резервуар бытия», в субстанцию, обладающую полнотой
бытия. Брахма смешивается с Атманом (ätman), т.е. с мировой душой
Предполагается, что все существующее в мире непременно заключает и
себе частицу этого Брахмы, вне которого никакого бытия нет. Все rv
шествующее преходяще; животные, люди, боги, весь мир то создают! и
то разрушаются, то вновь создаются. Возникновение мира с населяю
щими его зверями, людьми и богами подобно дню Брахмы, разрушена
всего этого — ночи Брахмы. Эти «дни» и «ночи» сменяют друг друга, и
Брахма остается. Его бытие не похоже на бытие других существ, ибо он
не имеет ни чувств, ни мыслей, он как бы спит без сновидений. Нель im
сказать, чтобы в эпоху старого браманизма идея Брахмы отличалнп
большой отчетливостью. Во всяком случае, в эту эпоху Брахма есть глин
ным образом отчетливое понятие («абсолютное бытие», «субстанции»!
а не антропоморфная или вообще разумная личность, хотя зачатки пер
сонификации и связанного с ней обоготворения уже замечаются.Идея Брахмы как общего источника бытия всего существующего, и
том числе и богов, притом источника, так сказать, пассивного, являет* м
доминирующей идеей браманизма. При нравственном развенчании
богов, поставленных на одну доску с людьми, Брахма явился суррогн
том абсолютного Бога, но именно суррогатом, ибо никакой нравствен
ной сущности идея Брахмы в себе не заключала, и Брахма есть «ж и з н с н
ное начало, а не живая личность».С идеей Брахмы и с нравственным развенчанием богов связан и
другой замечательный фактор этой эпохи —учение о переселении душ
Уничтожив принципиальную грань между богом и человеком, брамп
низм должен был, естественно, уничтожить и другую грань — между
человеком и животным. Учение о том, что все живущее в мире создано
из одного и того же материала, из субстанции Брахмы, еще облегчили
уничтожение этой грани. Корни учения о переселении душ лежат, мо
жет быть, в далеком прошлом, в пережитках анимизма и тотемизма. По
в Ведах нет никаких указаний на это учение, и как систематическое уме
ние оно вступает впервые в эпоху старого браманизма в связи с главно!!
новой идеей этой эпохи — с идеей Брахмы.Согласно этой идее, душа есть часть Брахмы. Она соединяется i
телом, оторвавшись от своего источника, но в конце концов должни
вернуться к этому источнику и вновь раствориться в Брахме. Но дни
этого ей надо пройти разные стадии развития, чтобы очиститься m278
мн ui с материей. Стадии развития души точно устанавливаются. Сна-I.IHH она живет в червях и других подобных животных, потом пересе-
шпеи в тела более почетных зверей, наконец, попадает в тело чело-
|н м низшей касты, после его смерти — в представителя следующей
| п im и т.д., вплоть до представления высшей касты жрецов (брахма-
iiiil, после смерти этого последнего происходит «освобождение»
linlksha) от связи с материей, и душа растворяется в Брахме. Так про-
Hi мшит дело при наилучшем стечении обстоятельств. Порядок, одна-
HI, нарушается, если душа во время одного из своих воплощений со-
||| |1шит преступление. Тогда ей придется вновь переселиться в одну
in низших стадий развития, тем более низкую, чем тяжелее было пре-■	Iунление. Эта способность всякого живого существа своим поведе-
иигм предопределять следующее воплощение своей души называется
ширмой. Может показаться, что учение о карме морально,
мн оно является стимулом добродетельной жизни. Это, однако, не
I имеем так. Для эпохи старого браманизма идея кармы есть не более
I и мистическое оправдание кастового строя. Те добродетели, кото-
Iи.н' требуются от человека для того, чтобы душа его после смерти
переселилась в высшее существо, заключаются главным образом в
ишжонии к старшим (по возрасту или по касте) и в строгом соблю-
ичпш всех обрядовых предписаний, из коих большинство требует уча-■	I пн брахмана, получающего за это достойную плату. Грехи, за кото¬
рые душа после смерти переселяется в низшие существа, состоят глав¬
ным образом в нарушении обрядовых предписаний, в оскорблении
| шрших, в скупости по отношению к жрецам и пр. Грехи характера
пннее морального расцениваются тоже с точки зрения того же касто-
1ИЦО строя. Так, например, за убийство человека высшей касты душаниНцы попадает в ад (Naraloka), откуда ей приходится начинать вос-
чпждение по ступеням совершенства с самого низа, начиная с червя.I	сии прибавить к этому, что один и тот же поступок, совершенный
и поиском высшей касты, влечет за собой менее тяжелую карму (ме¬
те низкое переселение), чем когда его совершает представитель более
низкой касты, то станет ясным, что о морали в нашем смысле слова
iMcei, говорить не приходится1.'Насколько сильна была роль учения о переселении душ в обосновании кастового
11рои, видно из того, что и сейчас кастовый строй не только продолжает покоиться на этом
гм'нии, но, к удивлению европейских наблюдателей, не может быть поколеблен никакой
н|1М1И11'андой. Для человека, убежденного в том, что его современное сословное положение
| и, прямое механическое следствие поступков, совершенных им в предшествующей его
ннждепию жизни, что от современных его поступков будет зависеть его социальное положе¬
нно и будущей жизни и что все это никем не установлено, а просто — закон природы, для
мим о человека социальная несправедливость не существует, а следовательно, не существует
н -с оциального вопроса».279
vnТаково в общих чертах мировоззрение старого браманизма. Все от
есть последствие исчезновения из религиозного сознания образа Вару
ны, единственного творца-вседержителя. Отсюда — нравственное рщ
венчание богов, лишение их подлинных атрибутов божественности \
отсюда в свою очередь, с одной стороны — стремление человека српн
няться с богом в отношении магической силы, а с другой — идея еле
пого рока, бессмысленного рокового круговорота мироздания, кругопи
рота, в котором участвуют и боги, и люди и из которого выйти нель мРелигиозные мыслители этой эпохи начинают пугаться той мрнч
ной бездны, перед которой оказалось религиозное сознание. Бессмьи
ленность круговорота мироздания с его переселениями душ, «ночами*
и «днями» Брахмы и вместе с тем роковая необходимость для всех су
ществ, не исключая и богов, участвовать в этом круговороте пугали, ми
вместе с тем и возмущали. Привыкшие сражаться с богами как с ран
ными, бунтовать против них, индусские мыслители теперь взбунтоип
лись против самого миропорядка, этого никем не установленного, ни
все же для всех обязательного закона, страшного своей неизбежностью
но возмутительного своей нелепостью. Религиозная мысль ставит ссГи
задачу: найти выход из круговорота бытия и выйти из этого круговорот»
конечно, своими силами, без помощи божией. Последнее вполне ли
гично: ведь боги сами участвуют в этом круговороте и не могут из нет
выйти, а Брахма (если вообще можно называть его богом) есть сам юн
бы олицетворение того же бессмысленного круговорота.Над проблемой выхода из круговорота бытия усиленно работает ре
лигиозная мысль конца эпохи старого браманизма. Появляется ш
сколько философских систем, в которых этот вопрос стоит всегда im
главном месте. Большею частью спасение видят в постижении, в позни
нии какой-то тайны. Что именно надо познать — зависит от характер»
системы. Есть системы монистические и дуалистические. Из первых
главная система «Веданта» (Vedanta, «завершение вед»), согласно коти
рой нет ничего, кроме единой, неделимой и неизменяемой духовной
субстанции (Brahman или Atman); всякий человек есть эта самая cyli
станция, именно: не видоизменение ее (раз она неизменяема), не чаш
(раз она неделима), а просто вся субстанция целиком; кажущееся мни
гообразие мира и весь космический круговорот переселения душ, унич
тожения и созидания и т.д. есть обман (шауа), вызванный незнанием
(avidyä); лишь только человек сознает свое полное тождество с абсолкп
ным духом, он немедленно выйдет из круговорота; видимость его тел И
еще просуществует некоторое время, как продолжает вертеться гончар
ный станок, с которого уже сняли сделанный горшок, но душа его уж!280
но имеет больше индивидуального существования, и после смерти она
инньше никуда не переселится, а заснет без сновидений.Дуалистической системой является учение философа Капилы, на-
н.шаемое «Санкхья», и примыкающее к нему в своей теоретической ча-
IH учение «Йога» философа Патаньджяли. Согласно этому учению,
| ишь получается в результате соединения двух субстанций, духовной
(l'tirusha, Atman) и материальной (Prakrti), которые совершенно разно¬
родны, но не сознают своей разнородности и притягиваются друг к дру-I	у (’ гоит душе человека ясно сознать всю отличность своей природы от
природы материи и глубоко проникнуться этим сознанием, как она
пгиободится от связи с телом и после смерти утратит способность при-
ии инаться материей: такая душа уже ни в кого больше не переселится,•	после смерти растворится в духовной субстанции. Всякое бытие есть
' градание, и потому выходить из круговорота бытия означенным спо-
HifioM рекомендуется всякому. Школа Йога выработала целый режим
in ихофизических упражнений, долженствующих способствовать эман-
| ипации души от тела и постижению разнородности духовной и мате-
ршшьной субстанций. Отчасти эти упражнения являются дальнейшим
V онершенствованием тех аскетических действий, которые раньше про-
н июдились с другой целью.Как видно из этого изложения, названные философские системы
находятся без идеи Божества, а также без понятий добра и нравствен¬
ности. Их адепты, однако, еще не решаются открыто порвать с «господ-■	I нующей религией». Каждая такая система, на словах по крайней мере,
признает все «Священное Писание», принимает весь установленный об-
рндокый канон, а также кастовый строй. Но логика требовала разрыва
' н ими пережитыми предрассудками, и разрыв этот действительно был
произведен Буддизмом.VIIIЬуддизм, основанный принцем Siddhartha по прозванию Cakyamuni
инн liuddha, представляет из себя самостоятельное учение, развившееся,
несомненно, на почве системы Samkbya-Yöga.Имеете с Капилой и Патаньджяли Будда признавал, что мир никем
in создан, а возникает автоматически, благодаря закону притяжения ду-
		 субстанции к материи; он тоже признавал всякое бытие страда¬
нием и причину этого страдания тоже видел в разнородности двух суб-
' нищий (материальной и духовной), из соединения которых происхо¬
ди исякое бытие. Но причину того, что душа, тем не менее, продолжает
| пгдиняться с материей, Будда видел не в том, что духовная субстанция•	и сознает своей коренной разнородности с субстанцией материальной,281
а в том, что душе присуща жажда или влечение (trshna) к жизни. Сопи
разно с этим, и путь к выходу из круговорота бытия Будца указывает
уничтожении влечения.Всякое возникновение живых существ основано на желании: с од
ной стороны, зарождение есть результат полового влечения, а с дру
гой — всякое родившееся существо, согласно учению о Карме, роди
лось таким именно потому, что в предшествующем своем воплощении
данная душа совершила разные поступки, вызванные влечениями и же
ланиями. Если бы удалось уничтожить влечение — жизнь, бытие ирг
кратились бы.По учению Будды, душа человека окружена некоторой оболочкой
(samskära), на которой откладываются отпечатки всех мыслей, желанно
и чувств, испытываемых человеком при жизни. Благодаря этой ободом
ке душа сознает себя индивидуумом (nämarüpa), а утверждение смоги
индивидуальности порождает волю к жизни. После смерти человеки
душа в силу этой воли к жизни непременно переселится в другое жишн
существо, которое, опять-таки благодаря той же воле к жизни, непрг
менно будет действовать и совершать разные поступки. Поступки со
провождаются мыслями, желаниями и чувствами, которые вновь оси
живаются вокруг души и образуют новую оболочку со всеми дальней
шими последствиями. Таким образом, при нормальном ходе дела перс
селение душ и круговорот бытия никогда не могут прекратиться.Для того чтобы пресечь это зло, надо устранить его первопричину
Человек должен уничтожить в себе всякий интерес и волю к жизни. ()м
должен жить так, чтобы не иметь ни чувств, ни желаний, ни впечатде
ний, которые могли бы отложиться оболочкой вокруг его души. Таким
образом, он препятствует образованию новой оболочки, а вместе с тем
убивая в себе сознание своей индивидуальности, разрушает и старую
оболочку души. Это состояние полного бесстрастия, пассивности и ран
нодушия и, в сущности, полного прекращения какой-либо психической
жизни, по буддийской терминологии, называется нирваной. Души
человека, достигшего нирваны, после смерти уже не воплощается в но
вом теле. Она «преодолевает без остатка рождение и смерть» игболыш
никогда уже не соединится с материальной субстанцией. Она уже боль
ше не существует, ибо существование, бытие есть соединение духовной
субстанции с материальной.Путь к достижению нирваны Будца указал двоякий. С одной сто
роны, психофизические упражнения самопогружения, сосредоточенной
медитации, задержки дыхания и проч., по приемам почти тождествен
ные с системой Йога. Но с другой — самопожертвование и любовь ко
всему существующему («metta»). Однако этот второй путь есть как бы
часть первого, особое психофизическое упражнение. Любовь, милосер
дие, сострадание — все это для буддиста не чувства, ибо ведь чувств у282
in го в душе остаться не должно, а <остается> лишь результат, следствие
минной утраты чувства своей индивидуальности и своих личных жела¬
нии: при таком психическом состоянии человеку ничего не стоит жер-
Iкопать собою для ближнего, ибо, не имея собственного желания, он,■	11 (хтвенно, ’ с легкостью исполняет желания других. Подавить свою
ншпо настолько, чтобы поступать исключительно по воле другого, ре¬
комендуется именно в виде упражнения. Всепрощение рассматривается
' и средство уничтожения чувства: равнодушие (upekkhä) находит свое
ииюршение, когда человек относится к врагу совершенно так же, как к
ipyi y, когда он равнодушен к радости и к боли, к чести и к бесчестию.11уть к нирване оказывается настолько трудным, что в течение од-
iiiiII человеческой жизни пройти его не представляется возможным. Но
in следует унывать, ибо часть пути, пройденная душой в течение одной
| и юн, после смерти и переселения души в другое тело засчитывается.
'Ii попек, находящийся на пути к нирване и имеющий достигнуть ни-
||Ц|Ц iv в одном из своих следующих земных воплощений, называется
MOilhisattva; человек, достигший нирваны, но при этом не сохранивший
' иособности учить других, называется Pratyekabuddha; наконец, чело-
IIII , достигший нирваны и помогающий другим идти по тому же пути,
мн н.шается Buddha. Это —три категории святых буддизма.1>удда-Сакьямуни был последователен. Он отверг авторитет «Свя-
мм иного Писания», лицемерно признававшийся другими школами, от-
т'рг и кастовый строй. Старых богов, не исключая Индры и Брахмы,
к'ндл-Сакьямуни не отрицал, но считал, что перед ними стоит та же
11|ю1)дсма выхода через нирвану из круговорота бытия, которая стоит и
in род людьми. А так как эти боги в нирвану не впали и продолжают		 круговороте бытия, то не только всякий полный будда или прать-*	I и будда, но и всякий кандидат в будду, «bodhisattva», стоит неизмери¬
мо выше богов. Здесь, таким образом, завершается низведение богов,
иичпншееся уже с эпохи старого браманизма.Если в начале эпохи старого браманизма люди стараются сравнять-
■I I (югами, то теперь появляются люди, которые считаются уже пре-
нюшедшими богов. И таких людей, в общем, немало: северные будди-
м.I полных будд считают десятками, а бодхисатв —тысячами.IXII	буддизме находит себе завершение цепь логических последст-
imiII происшедшей в конце ведийского периода победы Индры над Ва¬
рной. Отвергнув всеблагого бога, творца-вседержителя, человек не-
и пн'жпо должен прийти к мысли о самоубийстве. А так как вера в
переселение душ делает простое самоубийство нецелесообразным, m
для индуса оставался лишь путь духовного самоубийства, которым и
является нирвана. Буддизм, как «религия без бога» и как пропоисд!
духовного самоубийства, — прямое последствие отвержения Боги
творца-вседержителя, отвержения, совершившегося в конце ведийски
го периода. Между этими двумя моментами, причиной и следствием
лежат попытки избежать неизбежности следствия (то есть самоубиП
ства). Воля направляется к достижению магической силы и к уравпе
нию с богами. Мысль направляется к опытам постижения сверхинди
видуального бытия, к установлению тождества всего со всем и т.д.
Но все это было лишь отвлечением. Следствие осталось все-тик и
единственным неизбежным: нет выхода, кроме духовного самоубиП
ства. Единственное, что оставалось сделать, — это по возможности
скрасить мрачное положение. Духовное самоубийство получило no i
тическое имя нирвана (nir-väna, собственно, либо «безветрие
штиль», либо «погашение»). О сущности его, о том, есть ли это бытш
или небытие, Будда-Сакьямуни спрашивать не велел: когда врач дип
тебе лекарство с ручательством, что оно поможет, не надо спраши
вать, составлено ли это лекарство из растительных или из минерат.
ных веществ. Таким образом, самоубийство прямо не называется, н
вокруг «нирваны» создается поэтический ореол. Буддизм поражш'1
именно тем искусством, которым он умеет придать привлекательны и
вид своим отталкивающим мрачным учениям.«Когда на небе грозовая туча как бы бьет в барабан, а весь проме
жуток от неба до земли наполнен дождевыми потоками — тогда моиш
в пещере предается самопогружению, и нет для него большей радости
на цветущих берегах рек, увенчанных лесами, сидит он, предаваясь ем
мопогружению, и нет для него большей радости».Так поется в одной буддийской песенке. А ведь речь идет о рабой
по намеренному уничтожению своей психической жизни, то есть о со
знательном духовном самоубийстве...В этой поэтизации духовного самоубийства, в этом приближении
его к сознанию нормального человека и в облегчении такому челошч' \
вступления на этот путь ясно видна рука сатаны, который со времени
победы Индры над Варуной свил себе в религиозном сознании Индии
прочное гнездо. Печать сатаны видна и в гордыне буддизма, гордыт
неслыханной, превозносящей человека над богами и утверждающе II
что человек сам может распоряжаться своей судьбой, своей ролью в кш
мосе. Наконец, превращение самопожертвования, любви ко всему еу
шествующему и всепрощения в психофизические упражнения, нужш.п
для успешного выполнения духовного самоубийства, особенно ярки
свидетельствует о пропитанности буддизма духом сатаны.284
XЬуддизм есть последний этап по тому логическому пути, на кото¬
рый иступило религиозное сознание Индии в конце ведийского перио-
>iii Дальше по этому пути идти было некуда. Но путь этот вообще не
hi.ni создан для среднего человека. Только очень гордые и смелые люди
иетупали на него и шли до конца. Другие выбрали иной путь, путь не
логического, а психологического преодоления проблемы. Это путь, при-
недший к так называемому браманизму, или индуизму.Некоторые из прежних исследователей видели в буддизме, дейст-
мп'гсльно отрицавшем кастовый строй, главным образом социальное
учение и приписывали его успех сочувствию широких демократических
шпон населения. Это вряд ли верно. Для совсем простого народа буд-
лиИские теории были слишком отвлеченны и непонятны, притом и не¬
привычны, так как простой народ привык к богам. Судя по историче-
| ним свидетельствам, буддизм вначале распространялся в высших кас-
Iнч, и быстрому успеху его способствовали главным образом цари. Ру-I	омодствовались ли эти последние политическими соображениями
Шорьбой с засильем жреческого сословия, занимавшего в иерархии каст
полос высокое место, чем «царское») или действительно искренне при¬
выкали к учению Сакьямуни, сказать трудно. Во всяком случае, еще
Iii>н жизни Будды в его учение обратился царь Магадхы Бимбисара, а
поело его смерти цари Магадхы, потомки Бимбисары (из династии
| leiinaga), позднее цари из династии Маурья (потомки Чандрагупты) и,
	опец, царь Канишка, или Канерки (из индоскифов), ревностно рас¬
пространяли буддизм среди своих подданных и посылали особые мис-
| ни буддийской пропаганды даже за границу.Гак продержался буддизм в Индии в течение приблизительно 700
лег. Однако, несмотря на мощную поддержку правителей, буддизму не
, лилось вытеснить браманизма. Последний держался в касте брахманов,
поскольку отдельные представители этой касты не переходили в мод¬
ный и официально покровительствуемый буддизм; но держался брама-
им im, по-видимому, и в народных массах. Существуя в такой как бы
| крытой, подпочвенной форме, старый браманизм значительно видоиз-
меиился. Когда он всплыл на поверхность и открыто повел борьбу про-
1ИМ буддизма, он сам уже далеко не был похож на старый браманизм.
Но был новый браманизм, родившийся из старого в процессе сначала
шНпой, потом явной борьбы с буддизмом. Из этой борьбы новый бра-
шиизм вышел победителем, и в настоящее время он один господствует
и Индии, тогда как буддизм вытеснен в Цейлон и Кашмир и далее в
Индокитай, Тибет и Монголию.285
Новый браманизм отличается от старого главным образом стрем
лением дать верующим единого, абсолютного и вместе с тем личною
бога. В этом следует видеть реакцию против безбожного буддизм»
причем в реакции этой каста жрецов-брахманов сходилась с настрое¬
нием широких народных масс, никогда не понимавших «религии 6п
бога» и никогда не перестававших поклоняться богам. Но удовлетпо
рить эту потребность религиозного сознания одними средствами стп
рого браманизма было, разумеется, невозможно. Старые «великие
боги» все были слишком развенчаны. Среди них трудно было найти
кандидата на «абсолютного бога». Бог Брахма, выдвинувшийся за вре¬
мя периода старого браманизма, был слишком похож на филосое||
скую аллегорию, и почитание его, несомненно существовавшее в сре¬
де касты жрецов, в народные низы, по-видимому, так и не проникло
Зато в этих народных низах чтился целый ряд богов, богинь и но
лубожественных героев, не предусмотренных «Священным Писанием'
и отчасти неарийского происхождения. В разных местностях Индии
эти народные боги были различны и по своим образам, и по именам,
но в каждой местности имелся какой-нибудь один божественный e>li
раз, игравший в местном религиозном сознании роль главного бот
Чтобы вновь стать во главе национальной религиозной мысли, брах
манам необходимо было связать эти местные божества с какими-ни
будь фигурами старого пантеона и ввести стихийное стремление ни
рода к преклонению перед великим, недосягаемым и всемогущим бо
гом в русло хотя бы с виду ортодоксального браманизма.При отождествлении местных богов с богами старобраманскою
пантеона нужно было, конечно, выбрать в этом пантеоне фигуры паи
менее «скомпрометированные». Таких наиболее подходящих кандиди
тов оказалось два: Рудра, по прозванию Шива, и Вишну. В одних ме¬
стностях Индии условия оказались благоприятными для Шивы, в дру
гих — для Вишну. Таким образом, новый браманизм выступает и
виде двух течений, шиваизма и вишнуизма, смотря по тому, призпп
ется ли главным богом Шива или Вишну. Попытки слить эти два те'
чения воедино делались неоднократно, но обычно ни к чему не при
водили: единой религии в Индии так и нет. Многие новобраманскт
секты теоретически и исповедуют т<ак> н<азываемые> Тримурти, т,е
троицу Вишну—Брахма—Шива, как полноту божественной сущности
(Брахма — созидатель, Шива — разрушитель, Вишну — промысли
тель), но одни из этих сект считают, что в этой троице Брахма и
Шива порождены Вишну, а другие, наоборот, — что Вишну и Брахм»
порождены Шивой (брахмаитов, то есть принимающих главным ли
цом в Тримурти Брахму, нет).Кто же эти главные боги новобраманизма — Вишну и Шива?286
Вишну в Рг-Веде упоминается очень мало. Про него известно толь-
I и го, что он товарищ и сотрудник Индры и что он тремя шагами про¬
шен нею вселенную. В брахманах это миф рассказывается так. Когда
ними :шой демон похитил у богов всю вселенную, боги подослали к нему
Ишмну в образе карлика, прося уступить богам такое пространство, ко-
трое этот карлик может покрыть тремя шагами. Когда же демон согла-
| инея, Вишну моментально превратился в великана, первым шагом
пни пул через всю землю, вторым — через воздух, а третьим — через
пеОо, так что посрамленному демону пришлось отдать богам всю все-
'м иную, а самому уйти в преисподнюю.Таким образом, уже с самых древних времен с именем Вишну■	мн и.шалось представление о способности произвольно изменять свой
инешний вид. В народных низах о превращениях этого бога-оборотня
и шреиле ходили многочисленные фантастические рассказы. Будучи
ш рпоначально спутником и помощником Индры, Вишну возвысился
и нюху превознесения Индры над другими богами. Постоянное со-
| едство с царем богов давало ему возможность сиять отраженным све-
1ом, ныдвигаться с помощью Индры. Постепенно, однако, это герой
| юль многих мифов о превращениях становится в глазах народных
мисс популярнее самого Индры, на которого смотрят уже как на пат-I	ни ui касты воинов, а не как на настоящего всемогущего царя богов.II	поиобраманизм искусно использовал эту популярность в народных
llirmx бога-оборотня. Целый ряд чтимых героев и местных божеств
м0|.являются превращениями этого способного произвольно изменять
| НОЙ нид бога Вишну. Вобрав в себя эти разнообразные чтимые ми¬
фологические образы со всеми относящимися к ним мифами и пред-	шениями, образ Вишну разрастается до размеров самодержавногошнктителя вселенной. Остальные боги либо созданы им, либо явля-
мисн его превращениями (аватарами).Философствующая религиозная мысль брахманов не замедлила по-11	роить под этой бесформенной глыбой разнородных мифологических
представлений более систематический фундамент. Представление о
-иренращении» влечет за собой идею «эманации». Вишну оказывается
юсолютным мировым духом, боги и мир —его эманации. В мистиче-
| ной поэме Bagarad gita, входящей в состав эпоса Mahäbhärata, Вишну
шкрывает почитателю свой истинный вид, причем оказывается, что его
ieno бесконечно и состоит из соединения тел богов, демонов, полубо-
нш, героев и живых существ. Таким образом, идея превращения при-
иодит к пантеизму. Философская школа Веданты, продолжающая суще->	топать и в новом браманизме, особенно популярна среди вишнуитов.До народа эта философская обработка вишнуизма, конечно, не до¬
водила. Народу в вишнуизме нравились, конечно, не расплывчатые ми¬287
стические размышления над природой мира как эманации, а яркие крн
ски бесконечно разнообразных мифов, связанных с именем Вишну. I In
род чтил Вишну в его «воплощениях» — мифических героях старше
эпоса Кришне и Раме и в чудовищных, то полуживотных, то совсем жи
вотных образах. О каждом из воплощений Вишну существуют мною
численные мифы, по своему характеру не имеющие ничего общего i
теориями вишнуитов-мистиков. Вишну или его воплощения выступами
в этих мифах с вполне антропоморфными чертами, причем характерной
чертой для Вишну является необузданная похотливость.В других частях Индии главным богом сделался Шива. Настоящем
наидревнейшее имя этого бога было Рудра. Под этим именем он высгу
пает уже в Ведах в качестве жуткого и страшного повелителя диких зие
рей, живущего в лесах и горах и насылающего на людей болезни и стрн
хи. В эпоху старого браманизма жуткий характер этого бога-лешего они
усиливается. При жертвоприношении ему принимаются всевозможш.п
меры к тому, чтобы он, приняв жертву, не задерживался поблизости и
поскорее уходил. Имя его не рекомендуется призывать. Поэтому входи i
в обыкновение называть его разными прозвищами, большей частью :ж
фемическими: одно из таких прозвищ — £iva «милостивый, блат
склонный» — становится настолько обычным и употребительным, чти
скоро перестает сознаваться как иносказательное и превращается в соО
ственное имя бога, вытеснив старое имя Rudra. Рудра-Шива и в Ведах,
и в брахманах представляется как бог чрезвычайно обидчивый, мстящиИ
за каждое мельчайшее нарушение ритуала, в котором он усматривав!
умаление своего престижа.Две основные черты образа этого бога — его жизнь в диких пус
тынных местах и его щепетильность в вопросах ритуала — определили
его картеру в религиозном сознании Индии, в которой со времени ста
рого браманизма отшельник-аскет, тщательно соблюдающий ритуал и
предающийся в своем уединении аскетическим упражнениям, рассмат
ривался как существо высшее, находящееся на пути к достижению чу
десной власти над миром. Неизреченность имени Рудры-Шивы, непри
ступность его — все это тоже помогло ему занять место повелителя все
ленной. Возможно, наконец, что с его образом слился и образ какого-то
важного демона из пантеона неарийских жителей Индостана: это пред
положение объясняло бы, например, черный цвет лица, приписывав
мый Шиве новым браманизмом. Как бы то ни было, Шива сделален
главным богом в значительной части Индии.Философско-богословская обработка имеется и в шиваизме и в oft
щем привела здесь к тем же результатам, что и в вишнуизме, несмотря
на коренное различие представлений Вишну и Шивы. На философскую
мысль всего более действовал образ Шивы — великого подвижника288
анахорета. Так как чудодейственная сила ставилась всегда в связь с ас¬
кетическими упражнениями самососредоточенных отшельников, то
Шива оказался воплощением этой силы, самой этой силой, принципом
и источником бытия. Боги и мир оказались созданными его магической
| иной. Уклон в пантеизм и здесь не слабее, чем в вишнуизме.Но если в среде философов-богословов различие между вишнуиз¬
мом и шиваизмом мало ощутительно, то о народных массах того же ска¬
ти. нельзя. Шиваизм вылился во вполне своеобразные формы, совер¬
шенно отличные от вишнуизма. На севере Индии шиваизм отличается
пристрастием к магии и необычайном кровожадностью, доходившей до
человеческих жертвоприношений. На юге шиваизм связан с культом
«пинга» (фаллуса), являющегося символом самого Шивы. Вообще же,
и народном шиваизме прйобладает взгляд на Шиву как на жестокого,
| !ратного бога-разрушителя. Его изображают вооруженным трезубцем
и гетью, с луной на голове и с ожерельем из человеческих черепов.Кроме главного бога Вишну у вишнуитов и Шивы у шиваитов, но¬
мы ü браманизм признает и множество богов менее важных. Только не¬
которые из них, притом как раз наименее чтимые, восходят к старым
ногам ведийского пантеона. Большинство всплыло заново из народных
местных культов, может быть, даже неарийских. Особенно замечатель¬
ны образы богинь, в общем совершенно чуждые Ведам. Великие боги
имеют своих супруг. Супруга Вишну, богиня Лакшми, или Шри (пер-
иопачально две разные богини), является богиней красоты, богатства и
| частья. Она обладает такою же способностью бесчисленного перево-
ппощения, как и ее супруг, что дало возможность отождествить с ней
многих местных богинь и эпических героинь. Супругою Шивы является
|и и имя Дурса, или Парвати (также Кали), — самый жуткий образ из
m ех, созданных индусским воображением. Ее изображают осклабивше¬
юся и зловещей гримасе с массою рук, с ожерельем из человеческих че¬
репов. Ей приносились человеческие жертвоприношения (фанатики,! (шорят, приносят их и сейчас, но тайно, так как официально такие жер-
нишриношения запрещены английскими властями), и культ этой боги¬
ни был всегда связан с дикими оргиями. Кроме этих богинь, индуизм
ищет и массу новых богов, образы которых, иногда полуживотные, от¬
личаются причудливостью и чудовищностью; сверх богов поклонением
пользуются и священные змеи.В индуизме все поражает, все бьет по воображению. Архитектура
рммов величественна и причудлива, богослужение поражает пышно-
| н.м, статуи богов и богинь — чудовищной фантастикой. Так же
мрко фантастичны и причудливо запутанны мифы индуизма, напоми-
нпнмцие непроходимый тропический лес, весь заросший сетью пере-
(питающихся ползучих растений... Этими своими чертами индуизм и
победил буддизм: народному сознанию яркие краски и подавляюще¬289
чудовищные образы говорили больше, чем философствование будциИ
ских монахов, которые к тому же очень скоро превратились в самуи>
отвратительную породу лицемерных святош и ханжей.XIОкидывая взглядом всю эволюцию религиозной мысли Индии, мм
видим, что начиная с конца ведийского периода эта мысль движется ми
совершенно логически неизбежному пути.С того момента, как лишенный всякой нравственной идеи, жил
ный до опьянящего «сомы» бог Индра вытеснил из религиозного со
знания индусов всемогущего, всеведущего и всеблагого творца и про
мыслителя, — с этого момента представление о богах должно были
постепенно изменяться в сторону их развенчания. Параллельно чело
век должен был возноситься и возвеличиваться. Развенчанные бот
могли временно замениться некоторым суроггатом в виде отвлечем
ной идеи абсолютного бытия или мировой души, что и произошло и
старом браманизме (идея brahman). Но такая подмена живого боже
ства философской отвлеченностью не могла удовлетворять религии t
ного сознания. Идея мировой духовной субстанции не заполняла, и
лишь прикрывала собой пустоту, образовавшуюся в религиозном со
знании после исчезновения из него разумного вседержителя. Нади
было решиться открытыми глазами взглянуть на эту пустоту, и потому
логическим дальнейшим ходом была «религия без бога» с ее следе i
вием — возвеличением человека над богами, обожествлением челопе
ка. Все это мы и находим в буддизме. Но параллельно с небывалым
превозношением человека идет и развитие самого мрачного пессими'1
ма, которое тоже совершается в буддизме признанием, что высшем
целью человека является нирвана, самоубийство духа. Естественной
реакцией против этого безжалостно-последовательного направлении
явилась жажда настоящего великого бога. Этой жаждой вызван к но
вой жизни индуизм — простонародный браманизм, только впослсд
ствии получивший философскую обработку. Не устраняя тех проблем
размышление над которыми неизбежно приводило к буддизму, инду
изм должен был замаскировать эти проблемы нагромождением при
чудливой фантастики, порождающей и возбуждающей воображение
но вместе с тем усыпляющей и притупляющей глубокое религиозно!
чувство. Чтобы заполнить пробел в религиозном сознании и заменит!,
старых развенчанных богов, индуизм должен был создать новых вер
ховных богов-вседержителей, придав им характер абсолютности. Не
материалом для этих новых великих богов послужили все те же стар!,и290
(мн и — демоны, искони лишенные нравственной идеи (оборотень —
Иишну и леший — Шива) и лишь подновленные слиянием с разны¬
ми местными, частью неарийскими, популярными богами и мифиЧе-•	кими героями. Неудивительно поэтому, что эти новые боги в том
миде, в котором они предстали перед сознанием широких народных
мисс, отличались от прежних только лишь чудовищностью, подавля¬
ющей недосягаемостью и дикой, кричащей яркостью своих образов.
Философская же рефлексия не могла сделать из них ничего, как толь-
hi обесцветить и обезличить их, превратив их почти в отвлеченные
понятия и потонув сама в безбрежном море пантеизма.С точки зрения христианской вся история религиозного развития
Индии проходит под знаком непрерывного владычества сатаны. Это
инидычество начинается с того момента, когда существовавший в рели-
I по том сознании не вполне ясно, но все же уже определенно обозна-
чишнийся образ истинного Бога-Творца и Промыслителя был отодви¬
нут на задний план образами бесовскими. Затем, в эпоху старого бра¬
манизма, вслед за лицемерным поклонением этим порождающим страх,
но не вызывающим благоговения бесам появляется стремление срав¬
ниться с ними в отношении чудесной их силы, и отсюда — использо-
инние богослужения и аскеза для магических целей. Одновременно с
|щ шитием самоутверждающей гордыни человек, поставивший сам себя
чином к лицу с духом бездны, не может не содрогаться постоянно, вгля-
III,таясь в саму эту бездну. Лишенный разумного Бога и населенный
Пгелми мир бессмыслен и страшен. Появляется стремление куда-то
vll ш, убежать от кошмарно-бессмысленной закономерности этого мира■	н о бесконечными повторениями.И тут-то в учении буддизма сатана подсказывает человеку страш-
ную мысль о полном самоубийстве, об уничтожении своей духовной
I иши, с тем чтобы душа человека растворилась в бездне, превратив¬
шись в ничто, в пустоту. Эта ужасная мысль, поднесенная, однако, в
, iImom привлекательном виде, с лестным для человеческой гордости
превозношением человека выше всех «богов», надолго овладевает рели-
точным сознанием Индии. Затем появляется реакция, желание покло¬
ниться настоящему недосягаемому Богу. Но, когда человек, отвернув¬
шись от бездны, перед которой его поставил буддизм, поворачивается,| гем чтобы найти достойного поклонения Бога, он, сам не замечая
нио, вместо Бога опять обретает сатану. На этот раз сатана заставляет
н’/юнека простереться перед собой и так и держит его распростертым и
тщлнленным. Оскалившая зубы чудовищная десятирукая богиня Кали,
мнущая на колеснице, под тяжелыми колесами которой находят смерть
фниитики-шиваиты, — что это, как не символ полного торжества сата-
иынад человеком...291
XIIВернемся к тому вопросу, с которого мы начали. Может ли бы 11
произведен синтез между христианством и мистикой Индии? Может ли
христианство ужиться с религией Индии так, чтобы от этой совместно!!
жизни получилась какая-нибудь новая, для обеих сторон приемлемнм
«высшая» религия? Конечно, нет. Христианство, всегда подчеркиваю
шее существование метафизического зла, противоположного и прогни
ного Богу, и религиозная мысль Индии, никогда не знавшая проблемы
борьбы добра и зла, — это два совершенно несоединимые друг с другом
мировоззрения. Христианин во всех эпохах религиозного развития Ии
дии ясно чувствует дыхание сатаны. Только с первого взгляда можп
ввести в заблуждение внешнее сходство между некоторыми проявлен и
ями религиозной жизни Индии и подобными явлениями в христианстш
(умерщвление плоти, «умное делание» в браманизме, всепрощение и си
мопожертвование в буддизме). Но при ближайшем рассмотрении они
зывается, что все эти действия направлены в Индии к целям, сонср
шенно не похожим на христианские. И самый тот факт, что эти дей а
вия, проявляющиеся всегда и У индусов (и у христиан) на высших сту
пенях духовного развития, у индусов использованы для достижения с»
танинских целей (приобретения магической силы или духовного сами
убийства), только еще углубляет пропасть между индусской религией и
христианством и делает всякий компромисс между этими двумя рели
гиями невозможным. Не может быть компромисса или синтеза между
Богом и сатаной. А между тем, с христианской точки зрения, Индии
есть самая прочная цитадель сатаны. Благодаря крепко укоренившими!
в религиозном сознании Индии учениям о переселении душ и об «авн
тарах» (воплощениях) Вишну проповедь Евангелия в Индии психоло
гически невозможна, ибо представление о Сыне Божьем, пришедшем
во плоти, у всякого индуса немедленно вводится либо в ряд «других*
воплощений «бога» Вишну (среди каковых имеются и случаи воплоще
ния в тело животных —льва, рыбы и дикой свиньи), либо в естествен
ный круговорот переселения душ, и, таким образом, воплощение Сын»
Божия сразу перестает быть тем неповторяемым, единовременным акI	том космического значения, каким оно является для христианина. Сами
понятие «Богочеловек» в уме индуса принимает совершенно иное знн
чение в связи с тем, какое содержание этот ум привык влагать в понятж
«бог». Таким образом, воспринять христианство индус может только це
ною величайшего внутреннего усилия, произведя коренной переворш
во всей своей унаследованной от предков и впитанной с молоком мп
тери религиозной психологии, разрушив эту психологию до самого ос
нования, чтобы от нее не осталось и камня на камне. Неудивительна292
по'»тому, что случаи настоящего обращения в христианство среди ин-
мусов (которым к тому же приходится сталкиваться большею частью с
hoiматически наименее твердыми христианскими исповеданиями)
крайне редки. Но пока такое обращение не произойдет, христианин не
может смотреть на индуса иначе, как на поклонника сатаны, и всякую
мысль о синтезе или о компромиссе между христианством и одной из
рпшгий Индии следует решительно отвергнуть.Этим определяется наше отношение к теософии. Попытка соеди¬
нить Бога с дьяволом для христианина всегда останется кощунством. И
конечно, не к этому призываем мы, проповедуя «поворот к Востоку».
Мег, никакой новой веры России искать нечего. Восточное Правосла-
шн‘-, представляющее из себя самый чистый вид подлинного христиан-
| Гии, сумевшее уберечься как от сатанинского соблазна земного влады¬
чества, одолевшего католицизм, так и от поразившего протестантство
| оолазна гордости человеческого ума и бунта против авторитета, — это
ипотечное Православие всегда и должно остаться тем сокровищем, ко-
юрое мы должны беречь и за дарование которого вся Русская земля еже-
’i.u iio должна благодарить Всевышнего. Ни на какие иные религии, в
которых явно или скрыто веет дух сатаны, мы своей веры променять не
должны и не можем.Но если нам нечего учиться у народов нехристианского Востока их
|н'нигиям, нам все же есть что позаимствовать от них в области религи-
м нюй жизни, а именно — само их отношение к религии. Пусть эта ре-
нигия, с нашей точки зрения, есть сатанинское лжеучение. Важно то,
но адепты этого лжеучения проявляют к нему именно то отношение,
которое следует проявлять к истинной религии. Мы, христиане, знаем
и охотно повторяем, что жизнь земная преходяща, что блага жизни су-11	нм и что дела веры и спасения души важнее всех житейских забот.
| |цнако люди, делающие из этих слов для себя практические выводы и
пийствительно ставящие спасение души на первое место, среди нас яв-
нпотся редкими единицами, которым мы удивляемся. А в Индии во вре-
ми катастрофических неурожаев, периодически поражавших эту страну,
иглые деревни умирали с голоду, оставляя после себя стада коров, ко-
шрых ни один домохозяин не счел возможным зарезать, несмотря на
неминуемую голодную смерть: такую силу имело над этими умирающи¬
ми с голоду людьми предписание их религии, запрещающей есть мясо
номашних животных. Убеждение, что спасение души есть единственное
игйствительно важное, неизмеримо более ценное, чем все земные блага
н даже чем сама жизнь, — это убеждение, которое у нас остается либо
простой, механически повторяемой формулой, либо жизненным прави¬
лом лишь отдельных единиц, в Индии является всеобщим и потому ста-
нонится двигателем социальной жизни. Вот этому отношению к рели¬293
гии нам нужно учиться у них. Не изменяя ничего в догматической сути
нашей веры, восточного Православия, мы должны эту веру сделать та
ким же центром жизни, каким для индуса является его вера. Мы должны
научиться жить по своей вере и смотреть на нее не как на совокупное и
отвлеченных формул, а как на некоторый реальный и первостепенны!!
фактор нашей повседневной жизни. И только тогда, когда такое дейп
венное отношение к нашей русской вере станет уделом значительны!
части русских, можно надеяться на создание новой национальной руг
ской культуры, ибо великие культуры всегда религиозны, безрелигши
ные же культуры — упадочны. Но надо помнить, что сдвиг в облает
отношения к своей вере, о котором здесь идет речь, есть проблема лич
ной жизни каждого. Создание национальной религиозной культуры, та
ким образом, связывается с личным религиозным перевоспитанием
каждого. И в этом укреплении общего наличном, внешнего (культуры!
на внутреннем, может быть, заключается главное отличие «восточного-
способа разрешать жизненные проблемы от способа «западного»...
РУССКАЯ ПРОБЛЕМАI«Восстановление России» в том виде, как рисуют его себе русские
политические эмигранты, есть не что иное, как чудо. В одно прекрасное
\ фо мы проснемся и узнаем, что все, что, по нашему представлению,
I еИчас происходит в России, было только тяжелым сном или что все это
иируг по мановению волшебного жезла исчезло. Россия опять оказывает-
I I исликой державой, которую все боятся и уважают, которой наперерыв
предлагают самые заманчивые политические и экономические комбина¬
ции, которой остается только свободно избрать себе самую лучшую фор¬
му правления и зажить припеваючи на страх врагам и себе на славу. Что
ни, как не чудо?11ельзя отрицать, что чудеса бывали, бывают и будут. Но можно ли
in нодить из чуда при политических расчетах? Можно ли вводить чудо как
|'И*мент, притом необходимый, в реально-политическое построение?
Медь чудо по самому своему определению неожиданно и не поддается
нредиидению, предварительному вычислению. Когда настоящий реаль¬
ный политик строит планы на будущее, он должен учитывать только ре~
.uii.Hi.ie возможности. Если он верит в возможность чуда и хочет быть
ui иПс.нно осторожным, то самое большее, что он может сделать, —это
подумать на всякий случай, как поступить, если в тот или иной момент
ими то реально возможного вдруг произойдет чудо, -— и только. Но
мпипгик, совершенно не считающийся с реальными возможностями и
нппумывающий свой план исключительно только на случай чуда, врядли
пи п быть назван «реальным». Большой вопрос даже, приложимо ли
ипнПще к нему звание политика. А между тем наши политические эмиг-		и псе таковы. Реальные возможности их нисколько не интересуют.| 'ни их как будто даже не замечают. Чудесное восстановление России яв-
нп ich для них альфой и омегой, неизменной целью или отправной точ-
| ult т ех их планов, проектов и построений. Эта слепая уверенность в не-
н и и' ж пости чуда была бы понятна, если бы речь шла о каких-нибудь мис-
ииих. По ведь в данном случае речь идет о практических деятелях, на¬
ци ич ш ых позитивно. Что же это — слепота, не позволяющая видеть ре-•	н.ную действительность, или страх взглянуть этой действительности
нрнмо в лицо?..295
IIЕсть истины, признанные более или менее всеми. Война, револю
ция и большевистские экспериментаторы довели Россию до такой пол
нейшей экономической разрухи, из которой она может выбраться лини,
постепенно, в течение очень долгого срока и при непременном условии
самой деятельной и энергичной помощи иностранцев. Советский
власть, думающая прежде всего о самосохранении, сумела создать такоИ
режим, при котором голодное и обезоруженное население способно н
лучшем случае лишь к мелким местным бунтам, отчасти подавляемым
силою, отчасти пресекаемым «взрывом изнутри», благодаря искусной
системе пропаганды и провокаций. Сколько-нибудь крупное антибол!•
шевистское движение невозможно без деятельной и серьезно проведен
ной до конца иностранной поддержки. Добровольное ослабление соип
ского режима возможно лишь при том условии, если советская влас i1.
получит возможность гарантировать свою неприкосновенность каким
нибудь другим способом, например каким-нибудь прочным и надеж
ным соглашением с иностранцами, без помощи которых свержен in
этой власти все равно невозможно.Итак, установление в России сколько-нибудь сносных условии
жизни, обеспечение безопасности и материальных нужд населения воз
можны лишь при условии помощи иностранцев, иностранного вмети
тельства.Под именем «иностранцев» разумеются, конечно, те «великие дер
жавы», которые вели мировую войну. Кто они —мы теперь знаем. Вой
на смыла белила и румяна гуманной романо-германской цивилизации
и теперь потомки древних галлов и германцев показали миру свой ис
тинный лик — лик хищного зверя, жадно лязгающего зубами. Эт«|
зверь — настоящий «реальный политик». Он не таков, как наши «прел
ставители общественности». В чудо он не верит, над идеями смеетсн
Ему подавай добычи, пищи, и побольше, и повкусней. А если не по
дашь, он сам возьмет — на то у него техника, наука и культура, а глин
ное — пушки и броненосцы.Вот каковы те иностранцы, без содействия которых «восстаноило
ние России» невозможно. Они воевали между собой за мировое госпол
ство. Мир надо было поделить или целиком отдать одному победителю
Однако ни того, ни другого достигнуть не удалось. Огромная Россия, со
ставляющая шестую часть света, осталась «ничьей». Пока ее не поделю
или не отдадут одному из романо-германских зверей, мировую войт
нельзя считать законченной. В этом и состоит сущность «русской при
блемы» для романогерманцев. Эти последние смотрят на Россию как ни
возможную колонию. Огромные размеры России нисколько их не ему
щают. По количеству населения Индия больше России, а между тем ш и296
min захвачена Англией. Африка превосходит Россию и по величине, а
между тем вся она поделена между несколькими романо-германскими
пержавами. Так должно быть и с Россией. Россия есть территория, на ко-
трой произрастает то-то и то-то, в которой имеются такие-то ископае¬
мые. Что на этой территории есть население —это не важно: им займут-
' и пнографы; для политики интересна главным образом территория, аIV	п-иное население —лишь в качестве рабочей силы.Можно ли представить себе, что эти самые иностранцы, помогши
России «восстановиться» и стать на ноги, любезно поклонятся и отойдут
и I трону? В порядке чуда такую картину рисовать себе можно, но, если
I ншгь на точке зрения реальных возможностей и вероятностей, надо
при знать, что такой поворот дела определенно исключен. Те романо-гер-
мниские державы, которые окажут России помощь, точнее — будут ока-
И,шить России помощь, ибо помощь требуется продолжительная, сдела¬
но и о, конечно, не по филантропическим побуждениям и постараются
inн тмить дело так, чтобы в обмен на эту помощь получить Россию в ка-	io своей колонии. Пока трудно предвидеть, какая именно из романо-и рмпнских держав выступит в этой роли, будет ли это Англия, Германия,
\мерика или консорциум держав, который разделит Россию на «сферы
мимиия». С уверенностью можно сказать только то, что о полном инкор¬
порировании России к той или иной державе, о включении ее целиком в
н|ищиальный список колониальных владений какой-нибудь державы
|н чм 1>ыть не может, России будет предоставлена тень, видимость само-		ельности, в ней будет посажено какое-нибудь безусловно покорноеиностранцам правительство, которое будет пользоваться теми же права-
Н1, какими прежде пользовались правительства Бухарское, Сиамское
пни Клмбоджское. Безразлично, будет ли это правительство эсеровским,
| nli н ким, большевистским, октябристским или правым. Важно то, что
пи г»удет фиктивным.Нот та реально возможная перспектива, которая рисуется при бес¬
пристрастном взгляде на создавшееся положение. Восстановление Рос-
IMI нозможно только ценою утраты ее самостоятельности.IIIЬольшевики, как политики вполне реальные, не могут не учиты-
01. неизбежности иностранного ига. Вся политика иностранцев по от-
»HI пч и но к Советской России в общем сводится к тому, что иностранцы
. II in гея создать вышеупомянутое покорное русское правительство из■	и шепиков; большевики же то играют в поддавки, то выпускают ког-
н 1>1шгодаря этому процесс затягивается. Иностранцам, безусловно,
1 и | hiIюс «приручить» советскую власть, чем свергать ее и заменять ка¬297
кой-то новой, и к решительному свержению большевиков они присту
пят лишь тогда, когда убедятся, что «приручить» большевиков нешп
можно. Потому-то советская власть своей двусмысленной тактикой пм
игрывает время. Но как бы ни затягивался процесс, все же у советской
власти впереди лишь две перспективы —либо превратиться в покорит
иностранцам правительство, подобно правительству Камбоджи или Ьу
хары, либо уйти, предоставив свое место такому же покорному прапн
тельству, составленному из представителей других партий. Если 6ojii.
шевики тем не менее считают выгодным затягивать процессы, то чти
потому, что они надеются еще на одну «последнюю ставку», — на ripp
словутую всемирную революцию.Всемирная революция, коммунистический переворот во всех ромн
но-германских странах есть единственное, что может спасти русскуи>
советскую власть от гибели или от подчинения «буржуазным» прими
тельствам Запада. Трудно сказать, насколько основательны надежды пм
ших большевиков за эту всемирную революцию. Сейчас в романо-гер
манских странах как будто все обстоит благополучно, и рабочее движг
ние как будто входит в какое-то «безопасное» русло. Но совершении
неизвестно, насколько это положение прочно и не может ли оно сра п
измениться, особенно если напряженное международное положеит
опять разразится вооруженным конфликтом. Для решения этого вопри
са необходимо иметь в руках множество фактических данных, которм»
нет ни у кого, кроме тех же русских большевиков, сосредоточивших \
себя сведения о подготовке коммунистического переворота во всех стри
нах мира. Разумеется, что, когда эти самые большевики с уверенности"
предсказывают мировую революцию, к ним с безусловным доверием <и
носиться нельзя, ибо они могут в данном случае и просто утешать сами»
себя. Однако для опровержения их утверждения оснований тоже наДля нас важно решить вопросы, внесет ли мировая революции
существенное изменение в те перспективы, которые, как скатит
выше, рисуются перед Россией. Если большевики ждут от этой pcim
люции спасения, то это потому, что главную опасность со стороны
иностранцев они видят не в политическом и экономическом nopafm
щении России, а в том, что опека «буржуазных» романо-германски*
правительств помешает русской советской власти в полной мере oi у
ществить в России идеалы коммунистического строя. И действитспь
но, эта «опасность» всемирной революцией устраняется. Но для нш
некоммунистов, уничтожение коммунистического строя отнюдь не нм
ляется «опасностью», и потому нас может интересовать только вопршо	том, устраняется ли при условии всемирной революции опасное и
порабощения России иностранцами. И вот на этот-то вопрос прихи
дится ответить безусловно отрицательно.298
Социализм и коммунизм суть порождения романо-германской ци-
иилизации. Они предполагают определенные условия социального, эко¬
номического, политического и технического свойства, которые сущест-
HVIOT во всех романо-германских странах, но не существуют в странах
«отсталых», то есть не успевших вполне и во всем уподобиться романо-
крманским странам. Если коммунистический переворот произойдет во
тем мире, то, несомненно, наиболее совершенными, образцовыми
коммунистическими государствами окажутся те романо-германские
I граны, которые и сейчас стоят на «вершинах прогресса». Они будут
продолжать «задавать тон» и занимать господствующее положение. «От-
I гилая» Россия, растратившая последние силы на попытки осуществле¬
ния социализма при самых неблагоприятных условиях и при отсутствии
необходимых для этого социально-экономических и технических пред¬
посылок, окажется в полном подчинении у этих «передовых» коммуни-
' шческих государств и подвергнется со стороны их беззастенчивой экс¬
плуатации. Если и сейчас население России страдает и бедствует в зна¬
чительной мере потому, что громадная часть русских национальных бо-
ипств тратится на коммунистическую пропаганду за границей и на под-
нержку иностранного рабочего движения, то что же будет тогда, когда
потом и кровью русского рабочего и крестьянина будет укрепляться и
нолдерживаться благополучие образцовых коммунистических госу-
'шретв Европы и когда «спецы», руководящие эксплуатацией «отсталых»
и -малосознательных» «туземцев», будут представителями этих самых
пОрпзцовых коммунистических государств?Таким образом, всемирная революция, по существу, ничем не из¬
менит мрачных перспектив, стоящих перед Россией. Без этой револю¬
ции Россия будет колонией буржуазных романо-германских стран, а по-
I не »гой революции — колонией коммунистической Европы. Но коло¬
нией она будет во всяком случае при той или другой комбинации. Стра¬
ница истории, на которой написано «Россия — великая европейская
Ф'ржава», раз и навсегда перевернулась. Отныне Россия вступила в но-
мую нюху своей жизни, в эпоху утраты независимости. Будущая Рос-■	нн —■ колониальная страна, подобная Индии, Египту или Марокко..'Ото — единственная реальная возможность, существующая в бу-
iviiicM для России, и всякому реальному политику только с этой воз¬
можностью и следует считаться, если только не произойдет чуда.IVВступление России в семью колониальных стран происходит при
шиольно благоприятных ауспициях. Престиж романогерманцев в коло-
ниих за последнее время заметно падает. Презренные «туземцы» всюду299
постепенно начинают поднимать головы и относиться критически i
своим господам. Романогерманцы, конечно, сами в этом виноваты. Ни
время мировой войны они вели пропаганду в чужих колониях, дискрг
дитируя друг друга в глазах «туземцев». Они обучали этих туземцеп но
енному делу и заставляли их сражаться на фронте против других рома
ногерманцев, приучая туземцев к победе над «расой господ». Они рас
плодили среди туземцев сословие интеллигентов с европейским обра
зованием и вместе с тем показали этим интеллигентам истинный лш
европейской культуры, в котором нельзя было не разочароваться. Kai
бы то ни было, стремление к освобождению от романо-германского ига
теперь налицо во многих-колониальных странах, и, если в некоторые
из них стремление это проявляется в бессмысленных, легко подавлие
мых вооруженных восстаниях, в других наблюдаются признаки болп
серьезного и глубокого национального движения. В туманной дали кш
будто открываются перспективы грядущего освобождения угнетенною
человечества от ига романо-германских хищников. Чувствуется, что ро
мано-германский мир стареет и что его старые изъеденные зубы скоро
окажутся неспособными терзать и пережевывать лакомые куски пора
бощенных колоний.При таких условиях вступление в среду колониальных стран новой
колониальной страны, огромной России, привыкшей существовать си
мостоятельно и смотреть на романо-германские государства как на не
личины более или менее ей равные, может явиться решительным тол
чком в деле эмансипации колониального мира от романо-германскою
гнета. Россия может сразу стать во главе этого всемирного движения. И
надо признать, что большевики, которые своими экспериментами, не
сомненно, в конце концов привели Россию к неизбежности сделатьси
иностранной колонией, в то же время подготовили Россию и к ее номоИ
исторической роли вождя за освобождение колониального мира от ро
мано-германского ига.Ведя свою коммунистическую пропаганду среди «азиатов», боль
шевики с самого начала сталкивались с одним общим явлением. Чисто
коммунистические идеи за отсутствием в азиатских странах подходящи''
социально-бытовых условий всюду оказывались сравнительно малопо
пулярными. Зато необычайный успех имела проповедь, направленпан
против романогерманцев и романо-германской культуры. Коммунисти
ческая пропаганда воспринималась как национальная проповедь протии
европейцев и их приспешников. Под «буржуем» понимался либо евро
пейский купец, инженер, чиновник, эксплуатирующий туземцев, ли(>о
европеизированный туземец-интеллигент, воспринявший европейскую
культуру, надевший европейский костюм и утративший связь с родным
народом. Большевики были отчасти рады этому недоразумению, так кш
оно давало им возможность хотя бы обманным образом использовать и300
сиоих целях недовольство значительных масс населения Азии. Но все
же особенно поощрять такое «неправильное» понимание коммунисти¬
ческой пропаганды и дать ему вылиться в теоретически обоснованное
и серьезно продуманное национальное движение они, коммунисты и
интернационалисты, конечно, не могут. Потому-то в большинстве ази-
нтских стран дело сейчас не идет дальше именно этого недоразумения,
при котором элементы коммунизма и марксизма соединяются с элемен-
|пми мизонеизма, европофобии и национализма в причудливую и до-
иольно бесформенную смесь.И все же дело сделано. В сознании значительной части «азиатов»
большевики, а с ними вместе и Россия, прочно ассоциировались с иде-
нми национального освобождения, с протестом против романогерман-
цсв и европейской цивилизации. Так смотрят на Россию в Турции, в
11ерсии, в Афганистане и в Индии, отчасти в Китае и в некоторых дру-
I их странах Восточной Азии. И этот взгляд подготавливает будущую
роль России, России уже не великой европейской державы, а огромной
колониальной страны, стоящей во главе своих азиатских сестер в их со-
иместной борьбе против романогерманцев и европейской цивилизации.
И победоносном исходе этой борьбы —единственная надежда на спа-
еепие России. В прежнее время, когда Россия еще была великой евро¬
пейской державой, можно было говорить о том, что интересы России
сходятся или расходятся с интересами того или иного европейского го¬
сударства. Теперь такие разговоры бессмысленны. Отныне интересы
1'оссии неразрывно связаны с интересами Турции, Персии, Афганиста-
iiii, Индии, быть может, Китая и других стран Азии. «Азиатская ориен-
I цция» становится единственно возможной для настоящего русского на¬
ционалиста.VПо если сознание населения значительной части азиатских стран
подготовлено к тому, чтобы прйнять Россию в ее новой исторической
роли, то сознание самой России к этой роли отнюдь не подготовлено.
Гуеская интеллигенция в своей массе продолжает раболепно прекло-
	.ей перед европейской цивилизацией, смотреть на себя как на евро¬
пейскую нацию, тянуться за природными романогерманцами и мечтать
и юм, чтобы Россия в культурном отношении во всем была подобна
мнегоищим романо-германским странам. Сознательное желание отме-
питься от Европы есть удел лишь единичных личностей. Если у части
мпмшх беженцев и эмигрантов наблюдается разочарование во французах
и шиличанах, то в большинстве случаев это зависит от чисто личной
нииды против «союзников», от которых пришлось навидаться всяких301
оскорблений и унижений во время эвакуации и при жизни в беженски*
лагерях. Весьма часто это разочарование в «союзниках» сейчас же перс
ходит в преувеличенную идеализацию немцев; таким образом, русский
интеллигент все-таки остается в орбите поклонения романогерманцим
(не тем, так другим), и вопрос о критическом отношении к европейской
культуре в нем все-таки не поднимается.При таких условиях иностранное иго может оказаться для России
роковым. Значительная часть русской интеллигенции, превозносящим
романогерманцев и смотрящая на свою родину как на отсталую страну,
которой «многому надо поучиться» у Европы, без зазрения совести пой
дет на службу к иностранным поработителям и будет не за страх, а :ш
совесть помогать делу порабощения и угнетения России. Прибавим ни
всему этому и то, что первое время приход иностранцев будет связан i
некоторым улучшением материальных условий существования; далее,
что с внешней стороны независимость России будет оставаться как бул
то незатронутой и, наконец, что фиктивно самостоятельное, безусловно
покорное иностранцам русское правительство в то же время будет, не
сомненно, чрезвычайно либеральным и передовым. Все это до извест
ной степени, закрывая суть дела от некоторых частей обывательской
массы, будет облегчать самооправдание и сделки с совестью тех русски*
интеллигентов, которые отдадут себя на служение поработившим Рос
сию иностранцам. А по этому пути можно уйти далеко: сначала — со
вместная с иностранцами помощь голодающему населению, потом
служба (разумеется, на мелких ролях) в конторах иностранных концес
сионеров, в управлении иностранной «контрольной комиссии над рус
ским долгом», а там и в иностранной контрразведке и т.д. Эта служб»
иностранцам сама по себе еще не, так опасна и не так заслуживает осу ж
дения, тем более что во многих случаях она будет просто неизбежна
Самое вредное — это, разумеется, моральная поддержка иностранного
владычества. А между тем при современном направлении умов русской
интеллигенции приходится признать, что такая поддержка со стороны
большинства этой интеллигенции, несомненно, будет оказана. Вот это
и есть самое страшное. Если иностранное иго будет морально поддер
жано большинством русской интеллигенции, продолжающей прекло
няться перед европейской культурой и видеть в этой культуре безуслои
ный идеал и образец, которому надо следовать, то России никогда не
удастся сбросить с себя иностранное иго и осуществить свою новую ис
торическую миссию —- освобождение мира от власти романо-герман
ских хищников. Осуществление этих задач возможно лишь при том
условии, если в сознании всего русского общества произойдет резкий
перелом в сторону духовного отмежевания себя от Европы, утдверждс
ния своей национальной самобытности, стремления к самобытной на
циональной культуре и отвержения европейской культуры. Если такой не302
релом произойдет, — победа обеспечена и никакая служба иностран-
MIIM, никакое физическое подчинение романогерманцам не страшны.
I спи же этого не произойдет, — Россию ждет бесславная и окончатель-II,ш гибель.VIМы рассмотрели те перспективы, которые открываются перед Рос-
| ней. Что же должны делать в настоящее время русские люди, жажду¬
щие деятельности и стремящиеся хоть чем-нибудь помочь если не со¬
племенной, то хотя бы будущей России? Какие реальные задачи ставят-
сн перед ними?Всемерно способствовать свержению советской власти и экономи¬
ческому восстановлению России? — Но мы уже знаем, что и то и другое
тиможно лишь при условии иностранного порабощения России. Что
и-, ускорить этот неизбежный процесс? Сознательно привести ино-
| I ранцев в Россию? — Прежде всего на такое дело у многих даже ре-
ниьных политиков не поднимется рука. А во-вторых, что значит «при¬
мочи иностранцев»? Иностранцы пойдут в Россию тогда, когда они
иийдут это для себя выгодным и удобным, и сделают это именно так,IüK это им подскажет практический расчет. Мольбы русских эмигрантов
пела не ускорят, ибо иностранцы будут действовать не во имя челове-
н щюбия, а во имя своих интересов. Они придут в Россию только в том
| нучае, если сумеют обезопасить себя от возможных неприятных по-
I педствий этого шага: от международных осложнений на почве дележа
русского наследства» или от революционных вспышек в собственном
1ылу. Пока соответствующий безопасный способ вмешательства в рус-■	кис дела не будет найден, никакие старания русских эмигрантов ни к
чему не приведут. Когда же он будет найден настоящими реальными
политиками той или иной романо-германской державы, интервенция
произойдет без всякого давления со стороны русской эмиграции. Зна¬
чит, в этом вопросе русская эмиграция совершенно бессильна, и вся ее
мея гельность в этом направлении сводится к нецелесообразной суете.Готовить себя к участию в будущем правительственном аппарате
иосстановленной» и «освобожденной от советской власти» России? —
По мы знаем, какой это будет правительственный аппарат: с виду —
ппстоящая русская власть, а фактически — проводник иностранной ко¬
лониальной политики. Кому может улыбнуться работа в таком «аппа¬
рате»? Мелким честолюбцам, стремящимся к атрибутам власти, хотя бы
фиктивной? Или беспринципным авантюристам, мечтающим обеспе¬
чить личное благополучие, хотя бы ценою собственного позора и гибели
родины? Такие люди всегда были, есть и будут. Не для них, конечно,303
мы пишем все это. Пусть готовятся к своей будущей работе; помешан,
им в этом невозможно. Но пусть у других откроются на них глаза, пус 11.
знают все, что это — предатели! Впрочем, кроме предателей, могут най
тись и честные, идейные люди, которые захотят войти в будущее, угод
ное иностранцам русское правительство, с тем чтобы путем упорного
труда, соединенного с гибким макиавеллизмом, вывести Россию из-под
иностранного ига. Образ Ивана Калиты, упорно и методически творим
шего великое дело собирания России, в то же время покорно кланяясь
Орде, может встать перед этими идейными людьми как путеводная зшп
да. Но Иван Калита был самостоятельным князем, не зависящим ни о'|
какого коллективного органа и ни от каких коллег по управлению. Та
тары не сидели у него на шее в виде посланников или контрольных ко
миссий, а лишь изредка наезжали за быстро и исправно выплачиваемой
данью, предоставляя в остальное время своему даннику полную свободу
действия. Положение честного русского человека в правительстве буду
щей, порабощенной романогерманцами России будет гораздо труднее
Он будет делить власть с «кабинетом», состоящим преимущественно и i
упомянутых выше честолюбцев и проходимцев, из которых каждый <
большим удовольствием свергнет своего сослуживца, дискредитироиаи
его в глазах всесильных иностранцев. Сами эти иностранцы будут псу
сыпно и зорко следить за деятельностью правительства через своих офи
циальных представителей и шпионов. В такой обстановке деятельность
нового Ивана Калиты вряд ли окажется очень продуктивной. Но глан
ное, и это особенно следует подчеркнуть, без наличности в общеспи
морального отпора иностранцам деятельность эта заранее обречена на
полную неудачу.Остается подготовка к чисто технической работе по восстановле
нию транспорта, товарооборота, упорядочению финансов и проч., при
чем все это — при неизменной перспективе деятельности в обстановка
фактического иностранного господства. Эта перспектива делает всю эту
техническую работу глубоко одиозной. Ведь вся эта работа будет про
ходить в тесном сотрудничестве с иностранцами и непременно будет на
правляться на закрепление России в положении колониальной страны
Пока перспектива этой новой фазы существования России реально не
встает перед сознанием честных русских людей или пока от этой перс
пективы отмахиваются, мысль о технической работе по восстановлению
разных сторон русской жизни является естественной и не вызывай
внутреннего отпора, хотя в то же время она, будучи лишена связи с ре
альной перспективой, именно в силу этого превращается в какую-т
бесплодную мечту. Но когда ясно себе представишь, что работать при
дется не в чудесно восстановленной великодержавной России, а в ко304
момиальной стране, фактически порабощенной иностранцами, руки
опускаются, и о технической работе не хочется думать.VIIИтак, все виды политической деятельности и даже аполитической
работы по восстановлению разных сторон государственного быта Рос-
| пп для русской эмиграции закрыты как явно нецелесообразные. Из
ного, однако, отнюдь не следует, чтобы русские эмигранты могли со
нижойной совестью предаться «бездействию или всецело уйти в свои
личные дела, забыв о России. Наоборот, нарисованные выше перепек¬
шим будущей судьбы России таковы, что, осознав их, никто из русскихI	покойным оставаться не может. Но только деятельность русской ин-
и'плигенции, и в частности русской эмиграции, должна направиться по
| пиершенно иному руслу, чем то, по которому она протекала до сих пор.Мы уже указали выше, что будущее порабощенной иностранцами
1'оссии в значительной мере зависит от того, сумеет ли русская интелли-
м'пция оказать иностранному засилью надлежащий духовный отпор. Мы
\ I нчали и на то, что для этого отпора необходим радикальный переворот
и русском общественном сознании и настроении, так как современная
русская интеллигенция по своей психологии ни к какому духовному от¬
пору иностранцам не приспособлена. Этим сразу указывается и направ¬
ление деятельности для русской эмиграции. Центр тяжести из области
и хники государственного строительства и политической работы перено-
| и гея в область выработки миросозерцания, создания и укрепления са¬
мобытной национальной культуры. Мы должны привыкнуть к мысли,
'по романо-германский мир со своей культурой — наш злейший враг.
Мi.i должны безжалостно свергнуть и растоптать кумиры тех заимство-
ипнпых с Запада общественных идеалов и предрассудков, которыми на¬
правлялось до сих пор мышление нашей интеллигенции. Освободив свое
мышление и мироощущение от давящих его западных шор, мы должны
ииутри себя, в сокровищницах национально-русской духовной стихии
черпать элементы для создания нового мировоззрения. В этом духе мы
полжны воспитывать и подрастающее поколение. В то же время, вполне•	иободные от преклонения перед кумиром западной цивилизации, мы
иопжны всемерно работать на создании самобытной национальной куль-
ivpi.i, которая, сама вытекая из нового мировоззрения, в то же время
обосновала бы собой это мировоззрение. В этой огромной, всеобъемлю¬
щей работе есть дело для всех, не только для теоретиков, мыслителей, ху¬
дожников и ученых, но и для техников-специалистов, и для рядового
обывателя. Общим требованием, предъявляемым ко всем, является ради-
| ильный переворот в мировоззрении.305
Задача, о которой идет речь, жизненна и реальна для всей русской
интеллигенции. Без ее выполнения Россия никогда не освободится ш
рабства. В настоящее время работа по выполнению этой задачи уже про
изводится в отдельных умах, но этого мало, надо, чтобы она стала всеоО
щей. Разумеется, по самому своему существу работа эта должна произно
диться преимущественно в самой Советской России. По-видимому, они
там и производится. По крайней мере частные письма, идущие отгуди
часто содержат в себе свидетельства о глубочайших переворотах и огром
ных сдвигах в мировоззрении самых различных людей и о жажде к твор
честву, проникнутому совершенно новым духом. Но в то же время тс же
письма свидетельствуют о том, что вся эта работа загнана внутрь и при
душена. Большевики, хотящие во что бы го ни стало всем навязать смог
собственное, обветшавшее, грубо-элементарное и не могущее удовлетио
рить мыслящего человека миросозерцание, боятся всякого проявлении
свободного движения мысли, препятствуют проповеди идей, не уклады
вающихся в марксистские схемы, и тем самым тормозят умственное и
нравственное перерождение русской интеллигенции. Имея свое, весьмм
определенное понятие о том, чем должна быть культура всякого комму
нистического государства, они стараются в корне подавить всякие по
пытки национального культурного творчества.Эти-то неблагоприятные условия, существующие в Советской Рос
сии, и придают особое значение и важность работе русской эмиграции
Над нами, эмигрантами, не тяготит советская цензура, от нас не требу
ют, чтобы мы были обязательно марксистами. Мы можем думать, гомо
рить и писать что хотим, и, если в какой-нибудь стране, где мы времен
но обитаем, та или другая наша мысль вызвала бы против нас репрсс
сии, мы можем переменить место жительства. А потому наш долг со
стоит в выполнении той громадной культурной работы, которая там, и
России, сопряжена с часто непреодолимыми препятствиями. Эта задачи
неизмеримо значительнее всей той никчемной политической грызни и
сутолоки, которой предаются теперь наши общественные деятели. II
если русская эмиграция хочет действительно сыграть почетную роль и
истории России, ей нужно бросить всю эту недостойную игру в полити
ку и заняться работой по перестройке духовной культуры. В противном
случае будущий историк будет вправе заклеймить русскую эмиграцию
тяжким приговором.София, сентябрь 1921 г.
СОБЛАЗНЫ ЕДИНЕНИЯСуществование в мире нескольких христианских церквей, из кото-
I И.1Ч каждая называет себя единственной истинной Христовой Церковью
н не признает за остальными церквами прав на это название, является
тчшчайшиМ соблазном для всякого верующего христианина. Соблазн■	те увеличивается тем, что князь мира сего, враждебный христианству
| пциализм, в своем стремлении создать безбожное государство и отвра¬
ти, людей от религии старается использовать в своих интересах разде-
1НЧШС церквей. Всюду, где это только возможно, антихристианские, со-
пипмистические или полусоциалистические правительства в своей борь-
|ц г господствующей в данной стране церковью стараются опереться на
ФУгие христианские церкви, натравливая одну церковь на другую, со-
I пипю принципу «разделяй и властвуй». Естественно поэтому, что у
многих верующих христиан появляется сочувствие идее соединения
церквей. Эта идея на первый взгляд чрезвычайно набожна и проникнута
in Iкино христианским духом любви и примирения, что придает ей осо-
'.','|ц моральную силу и ставит ее приверженцев в выгодное положение
ми сравнению со сторонниками разделения, религиозного обособления,
нм которых как будто падает одиум узости, косности, религиозной ис-
| Iмнительности, фанатического мракобесия. Однако при ближайшем
Inn смотрении картина меняется. Стоит только ближе, конкретнее вду-
мни.ся в идею соединения церквей, чтобы понять, что ее набожность
. пммительна,- а ее с виду истинно христианский дух на самом деле
имошь и рядом только кажется таковым.Исли о соединении церквей ратует человек абсолютно «внешний»,
tu иерующий, то совершенно ясно, что ничего христианского, ничего
|н мигиозно ценного в его идее нет. Такому человеку соединение церк-II	нужно по соображениям, совершенно посторонним христианству,
ни соображениям политической или иной, во всяком случае земной, че-
тмечсской, преходящей целесообразности. Становясь на точку зрения
| и иго человека, можно согласиться с ним в том, что для целей реальной
мпмитики соединение церквей иногда было бы чрезвычайно желатель-
11" Человеку неверующему, но являющемуся убежденным противником
| пшшлизма или коммунизма, хотелось бы найти в лице христйанства
и шежного союзника в борьбе с общим врагом, и тот факт, что христи¬307
анство физически ослаблено внутренним разделением на отдельные
обособленные друг от друга церкви и вытекающей из этого разделении
неизбежностью междуцерковной борьбы, этому реальному политим
представляется чрезвычайно досадным. Естественно, что он, не вникни
в совершенно чуждый и неинтересный для него вопрос о сущности и
причинах непримиримой борьбы между церквами, считает очень желн
тельным прекращение этой внутренней борьбы и скорейшее объедипе
ние церквей. Для него, стоящего вне всякой церкви, вне христианами
а м<ожет> б<ыть>, и религии вообще, соединение церквей столь
желательно, как и пресловутое объединение всех «государственно мыс
лящих элементов общества», всех буржуазных партий, разделенные
внутренними раздорами и мелкой борьбой интересов и партийных про
грамм в такое время, когда всем следовало бы, позабыв частные проти
воречия, объединиться для образования «единого» «антисоциалистиче
ского» или «антибольшевистского» фронта против общего врага. Сопер
шенно так же может стремиться к соединению церквей и неверующи!!
стоящий вне какой-либо церкви, убежденный антисемит, которому
объединение всех христиан должно представиться мощным орудием дни
борьбы с всемирным еврейским засильем. Наконец, и многие нациопн
листы из породы таких народов, которые внутренне разделены вероие
поведными различиями, могут стремиться к соединению церквей im
имя укрепления национального единства родного народа и придачи это
му народу большей способности национального сопротивления, боль
шей силы в борьбе за национальные идеалы. Не подлежит никакому
сомнению, что, с точки зрения таких реальных политиков, с точки зре
ния житейской целесообразности, идея соединения церквей вполш
правомочна. Но не подлежит сомнению и то, что верующий христианин
в данном вопросе на такую точку зрения встать не может. Для верую
щего христианина Церковь не есть только один из факторов обществен
ной или политической жизни. Церковь для него прежде всего нечто веч
ное, непреходящее, и судьбу ее он не может ставить в зависимость oi
временных, преходящих интересов внешней политической, социально!!
или национальной борьбы. Ход и результаты этой борьбы для Церкви
конечно, не безразличны, но соотношения между интересами Церкви
и интересами названной борьбы верующему христианину представлн
ются в совершенно обратном виде, чем неверующему, внецерковному
реальному политику. Церковь не может не приветствовать, не благи
словлять установления такого строя внешней общественной жизни, при
котором она могла бы успешно и беспрепятственно выполнять свою :ш
дачу спасения душ, не может не радоваться отходу и отвращению умом
широких масс от безбожных и антирелигиозных учений и вождей. Но
она не может ради приобретения временного житейского благополучии
отказаться от своих догматов, от существенных особенностей своей ор308
ишизации, которые для нее являются не просто освященными тради¬
цией историческими пережитками, а Богом установленными основани-
мми церковного здания. Отказ от тех догматов и установлений, которые
тишая Церковь считает существенными, означал бы гибель Церкви,
прекращения ее истинности, а это,.разумеется, не могло бы компенси-
I и шиться никакими житейскими благами. К тому же верующий христи-
iiiinii имеет свою историософию, основанную на божественных откро-
иепиях и обетованиях, и с точки зрения этой историософии перипетии
' оциально-политической, национальной и расовой борьбы христиани¬
ну представляются в совершенно ином виде, чем реальному политику,
| тнщему вне церкви. Понятия «борьба», «поражение» и «победа» для
ченовека церковного совершенно иные, чем для внецерковного полити¬
ческого деятеля, а следовательно, и представления о целесообразности
| точки зрения этих ранних понятий борьбы не могут не быть глубоко
1>,ппичны. Говоря о соединении церквей, человек церковный и человек
иепсрующий говорят на совершенно различных языках и столковаться
круг с другом не могут. Соединить обе точки зрения в одну невозможно.
\ потому верующему христианину следует раз навсегда отказаться от
ннч), чтобы подходить к вопросу о соединении церквей с точки зрения
шшитической или какой-нибудь иной житейской, преходящей целесо¬
образности.Подходя к вопросу о соединении церквей с точки зрения верующе-
m христианина, мы прежде всего наталкиваемся на целый ряд непри¬
миримых внутренних противоречий. Ведь в самом деле, для того чтобы
"Осуждать этот вопрос, верующий христианин должен поставить себя		 всякой церкви и смотреть на себя как на судью над церквами. Такоеположение в корне противоречит основным принципам церковности.
Че попек церковный, признающий, что он есть ветвь, могущая прино-
| мн. плод, только будучи на лозе, что он имеет цену, лишь поскольку
■пишется членом Церкви, вдруг ставит свой разум выше мудрости Цер-
I ни. Пусть этот выход из Церкви только временный, условный, вооб¬
ражаемый; в нем все-таки содержится антицерковный, антихристиан-
| кий дух человеческой гордыни. Ведь найти путь к соединению церквей,
шпчит найти способ устранения расхождений между церквами, а уст¬
ранить эти расхождения можно, лишь признав те или другие из них за¬
рождениями. А где критерии такого признания? На чем основываться
при разбирательстве споров между церквами? На слове Божьем, на сво-
Пндко толкуемом Священном писании? Но тогда верующий ставит себя
и положение единоличного посреднического собеседника Божия, отме-
I in свою Церковь как ненужное средостение между собой и Богом. Если
попустить это в данном частном вопросе, почему не допускать этого и
и пругих вопросах? А тогда никакая Церковь вообще не нужна, вопрос
п I оединении церквей становится праздным или в лучшем случае под¬309
лежит рассмотрению только с точки зрения политической целесообра:г
ности. Каким казуистическим ни казалось бы это рассуждение, оно пег
же остается действительно существенным. Все попытки судить и рядитьо	соединении церквей с точки зрения «чистого», «внеконфессиональ
ного» христианства в корне противоречивы, ибо в своем подходе к во
просу уже заключают отрицание самого предмета вопроса — идеи Цср
кви. В то ж$ время эти попытки неизбежно проникнуты не только ап
тицерковным, но и антихристианским духом гордыни, самоутверждс
ния человеческого разума в вопросах веры. Этим духом веет от распро
страненных утверждений вроде того, что «перегородки церквей до неба
не доходят»1, и т.п. В таких утверждениях Церковь предполагается как
какое-то ненужное средостение («перегородка»), центр тяжести перено¬
сится на индивидуального верующего, который оказывается способным
судить об ошибках всех церквей и исправлять эти ошибки своим разу
мом. При таком взгляде на роль отдельного верующего естественно го
ворить не о соединении церквей, а скорее об упразднении всех церквей
как ненужного пережитка древности, вовлекающего людей в заблужде
ния. Если же стоящий на такой внеконфессиональной почве верующий
находит возможным все-таки говорить о желательности соединении
церквей и искать пути к такому соединению, то этим самым он как буд
то указывает на то, что хотя ему лично никакая церковь не нужна, но
другие, простые люди по слабости своей в церкви нуждаются, и ради
них-то нужно создать вместо многих существующих церквей одну цер
ковь, по возможности устранив из нее все недостатки и заблуждения,
допущенные отдельными церквами. Нечего и говорить, что в подобном
высокомерии ничего христианского нет.Однако «внеконфессиональность» иногда соединяется и с принци
пиальным признанием идеи Церкви. Такое соединение наблюдается у
тех верующих христиан, которые не признают самого факта разделения
церквей. Согласно этому мнению, разделения церквей никогда не было,
а произошла лишь ссора римского папы с цареградским патриархом на
почве уязвленного честолюбия и властолюбия. Никакой ереси ни в ка
толицизме, ни в православии нет, ибо ни одна из тех ересей, которые
обе стороны инкриминируют друг другу, формально не была осуждена
ни на каком правомочном Вселенском соборе, а потому все эти «ереси*
на самом деле являются лишь мнениями, в которых ничего запретного
нет. Единство Вселенской Церкви продолжается, и доказательством
этому служит признание действительности таинств, совершаемых ино1 Изречение это ошибочно приписывается Митр<ополиту> Филарету; на самом деле они
принадлежит не ему, а епископу Платону Киевскому и высказано им в виде «оправдании*,
когда епископ при, объезде своей епархии был поставлен в «неловкое» положение одним
католическим священником.310
i манными епископами и иереями, т.е., например, тот факт, что при пе¬
реходе католиков в православие их не перекрещивают, если они повен-
|ты, не перевенчивают, если они принадлежат к духовенству, не пере-
иоснищают и не перерукополагают. Поэтому, рассуждают сторонники
и ого взгляда, можно вполне быть христианином вообще, оставаясь в
поме Единой, Соборной, Апостольской Церкви и не причисляя себя вio	же время ни к православным, ни к католикам. С этим взглядом мож¬
но сморить и с исторической и с канонической точки зрения. Здесь же
мы хотим только указать его практическую или фактическую несосто-
июп.ность. Разделение церквей есть непререкаемый факт. Для суще-
| питания единой Церкви недостаточно одного умопостигаемого един-■	I на, нужна реальная общая жизнь. А этой общей жизни нет. Есть двеI	онершенно самостоятельные и обособленные жизни. Перед нами не
пне части одной Церкви, составляющие вместе одно целое, а два отдель¬
ных живых организма, из которых каждый именует себя Церковью,
щждый учит по-своему и живет по-своему. Постулируемый «христиа¬
нин вообще», принадлежащий к Церкви, но не к католической и не к
православной, — реально, фактически немыслим. Непринадлежность
шкого христианина ни к католичеству, ни к православию означала бы
| ю признание того и другого не истинной Церковью, а следовательно,
и признание, что истинной Церкви реально на земле не существует. А
'придание реального существования истинной Церкви равносильно вы-
юду из лона Церкви. Таким образом, «внеконфессиональная церков¬
ность» остается contradictio in adjecto1 и, как и следовало ожидать, не-
н Юежно приводит к кричащему внутреннему противоречию: начав с ут-
перждения неизменного существования Единой Церкви, оно приходитI	отрицанию существования истинной Церкви; начав со стремления к
пребыванию в лоне Вселенской Церкви, оно приходит к самоотлучению
щ всякой Церкви2.Таким образом, всякий внеконфессиональный подход к вопросу о
| оединении церквей таит в себе внутренние противоречия. Практически
но обстоятельство, конечно, неважно, ибо решать вопрос о соединении
меркней (если такое решение вообще возможно) будут не внеконфесси-
шшльиые христиане, а представители вероисповеданий, «церквей», со-
праншиеся на Соборе. Как же может смотреть на этот вопрос человек,•	Iнищий на конфессиональной точке зрения, т.е. действительно при-
паднежащий к данному вероисповеданию и искренне убежденный в1 1дссь: противоречием в определении (лат.). — Прим. ред.I (аилучшей иллюстрацией этого положения может служить напечатанная в журнале
1*ын(>е»> (если не изменяет память, в 1916 или 1917 г.) автобиография священника Толстого,
•ФИИ'О представителя разбираемого здесь взгляда на единство Церкви, который, желая пре-
Müium. п лоне Церкви, не примыкая вполне ни к католичеству, ни к православию, оказался
Ф'1Н шчсски вне всякой Церкви.311
том, что та церковь, к которой он принадлежит, есть единственная ие
тинная Христова Церковь? Совершенно очевидно, что такой христиа
нин во всяком другом христианском вероисповедании может видеть
только ересь или, во всяком случае, схизму, а потому соединение цср
квей может представлять себе только в виде обращения еретиков и схи:»
матиков и присоединения их к единственной истинной Церкви, к ко
торой он сам уже принадлежит. Но совершенно очевидно также и то,
что такой взгляд практически исключает возможность соединения, ибо
каждая церковь, считающая себя истинной, будет рассуждать совершен
но так же. Принять другой взгляд значило бы для Церкви усомниться м
своей истинности и непогрешимости. С еретиками Церковь может
встретиться на Соборе только для того, чтобы этих еретиков обличит!.,
принять от них покаяние и тогда присоединить их к себе. Но она не
может поучаться у еретиков. Это значило бы признать самое себя
ересью, что для Церкви невозможно. Все это отнюдь нельзя понимать
как проявление упрямства, самолюбивого охранения своего престижа,
Такие мерки были бы приложимы, если бы речь шла об отдельных лю ¬
дях, но не о Церкви. Отдельный человек, член Церкви, распространя ¬
ющий свое учение, может принести это свое учение на Собор той Цер¬
кви, к которой он считает себя принадлежащим, с тем чтобы подверг¬
нуть это учение суду Церкви. И если Церковь осудит его учение, он дол¬
жен отказаться от него, ибо тогда это учение станет лженаучным,
ересью, не отказавшись от которой нельзя продолжать быть членом
Церкви. Если бы такой человек, несмотря на осуждение Церкви, не за¬
хотел отказаться от своего учения, его действительно можно было бы
упрекать в упрямстве, в гордыне, в самолюбии и прежде всего в непо¬
виновении: отлучение явилось бы для него заслуженным наказанием.
Но дело совершенно меняется, когда речь идет не об отдельном члене
Церкви, а о самой Церкви. Ведь на предполагаемом Соборе Церковь
встретится с еретиками, с людьми для нее внешними. Их суд для Церкви
не может иметь никакой обязательной силы. И т<ак> к<ак> Церковь
отличается от частного человека непогрешимостью своих суждений и
правом судить (причем эти признаки для Церкви не случайны, а суще¬
ственны, и без них Церковь не Церковь), то к ней предикаты гордыни
или самолюбивого упрямства неприменимы. Отдавать свои учения на
суд еретиков Церковь не может. На Соборе она может только сама су¬
дить учения еретиков, принять из этих учений то, что окажется в согла¬
сии с ее собственными учениями, и отвергнуть остальное. Но для этого
прежде всего необходимо, чтобы сами эти еретики добровольно отдали
себя на суд Церкви, чтобы они признали право Церкви судить их. И вот
в этом-то обстоятельстве и заключается главное, непреодолимое пре¬
пятствие. На том Соборе, который мы должны себе представить как
путь к соединению церквей, каждая церковь будет претендовать на пра-
но судить другие, рассматриваемые ею как ереси, и ни одна не будет в
состоянии признать за другой права судить ее. В этом принципиальное
отличие этого воображаемого Собора от всякого другого. Во всяком дру¬
гом Соборе у всех членов есть общая отправная точка — авторитет той11,еркви, к которой все они себя сопричисляют. Представители двух про-
пшоположных учений спорят друг с другом, защищая каждый свои по¬
нижения, с тем чтобы сделать эти положения достоянием Церкви, а
Церковь в своем целом производит суд между ними и вырабатывает
| ною точку зрения, которая, раз будучи установлена, приобретает обя-
штельную силу для обеих сторон. В воображаемом же Соборе ничего
подобного не будет, ибо там сойдутся не члены одной Церкви, объеди¬
ненные повиновением единому авторитету общей для всех них Церкви,
н дне (или больше) самостоятельные церкви, считающиеся каждая лишь
го споим авторитетом и заранее признающие всех других членов Собора
отлученными от Церкви еретиками. Дело практически не изменится,
пли все члены Собора будут стоять на упомянутой выше точке зрения
in ^конфессиональной церковности. Мы ведь уже указали на то, что эта
um ка зрения приводит к отрицанию существования истинной Церкви,
I признанию всех церквей одинаково ложными, т.е. к добровольному
| .шоотлучению от Церкви. Вставши на такую точку зрения, все члены
| Обора должны были бы самих себя и друг друга признать одинаково
еретиками, а самый Собор —- сборищем еретиков. Практически это не
привело бы ни к чему, ибо главный момент, необходимый для успеха<	'обора,— признание единого авторитета — все-таки отсутствовал бы.Таким образом, оказывается, что Собор, созванный для соедине¬
нии церквей, мог бы привести к практическим результатам только либо
при полной капитуляции одной или нескольких церквей перед другой,
нибо при том условии, если бы церкви встретились друг с другом как
равноправные договаривающиеся стороны. И в том и в другом случае
иоображаемый Собор более походил бы на мирское сборище, на мир¬
ную конференцию, на конгресс враждующих организаций, на прими¬
рительную камеру и т.п. Первый случай, т.е. капитуляция одной из цер-
I-ней, в сущности, вполне даже немыслим. Он свелся бы к переходу из
| i/i ного существующего вероисповедания в другое; такой переход мыс-
пнм как акт персональный, но вряд ли мыслим как акт, упраздняющий
| уществование данного вероисповедания в его целом. Часто бывало, что
' пископ переходил в другое вероисповедание; за ним такой же переход
мш ни совершать и некоторые члены его паствы, но из этого отнюдь не■	нсдовало, чтобы вся его паства целиком перешла в другое вероиспове-
I нIпс. Совершенно таким же образом упомянутая выше капитуляция
исдстся к тому, что глава данной церкви, а с ним, м<ожет> б<ыть>, и
in 11. епископат, часть клира и мирян отрекутся от своей церкви и пе-
Iи Идут в другое вероисповедание; но если хоть малая горсточка членов313
данной церкви за ними не последует, данная церковь все-таки будп
продолжать существовать, и соединение церквей ни фор
мально, ни фактически не произойдет. Что касается до второго случим
то это есть та форма соединения церквей, которая людям внешним, не
церковным, кажется наиболее желательной и естественной, но которнм
церковно мыслящего христианина никак удовлетворить не может. Koi
да сходятся друг с другом для переговоров две борющиеся мирские ор
ганизации, две державы, рабочий союз и союз работодателей и т.п., ю
естественно, что они стараются прийти к соглашению путем взаимныv
уступок и компромиссов. Эти уступки и компромиссы диктуются СОО'1
ношением сил и материальными интересами данных организаций
принципы справедливости или морали играют при этом лишь самую
подсобную, второстепенную роль и привлекаются главным образом к;н
средства воздействия на общественное мнение, т.е. как орудие борьбы
Иначе и не может быть, ибо нет при этих переговорах верховного судьи
стоящего над обеими сторонами. Когда две державы в своих перегони
рах привлекают арбитраж третьей, то в этой третьей они не видят прим
ципиально высшее существо, а каждая из них смотрит на третью как мн
возможного союзника, следовательно, как на величину, в принцип*
равную себе, и только материальная незаинтересо
ванность этой третьей державы в данном вопросе делает возмож
ным привлечение ее в качестве «арбитра». Но и этот «арбитр» в свои*
суждениях будет руководствоваться не столько отвлеченными принци
пами, сколько взвешиванием соотношения сил и материальных инте
ресов спорящих держав. При этом, если спорящие державы не удовле
творяются решением арбитра, они вправе принять другие решения или
прервать переговоры. Совершенно таким же образом складываются oi
ношения рабочих и работодателей к правительству, когда они в своем
споре решают прибегнуть к арбитражу такого правительства. Если бы
христианские церкви решили сойтись друг с другом для переговоров о
соединении, принявши за основание взаимное признание равноправии
то они оказались бы именно в положении таких договаривающихся дру|
с другом враждующих мирских организаций, с тою разницей, что нр
битраж в данном случае оказался бы невозможным (не обращаться *i
за арбитражем к мусульманам, иудаистам или буддистам!). Взаимные ус
тупки и компромиссы диктовались бы соотношением и «интересами-
а т<ак> к<ак> дело при этом шло бы о существенных догматах веры, о
священных канонах и иерархических установлениях, то переговоры оО
ратились бы в недостойную торговлю принципами и священными пред
метами. Стоит только конкретно представить себе картину подобны*
компромиссных переговоров (вроде, напр<имер>, «мы уступаем ним
Filioque, а вы за это признайте непогрешимость папы» или «мы уступаем
непорочное зачатие, а вы — причастие под обоими видами» и т.д.), что314
<u.i понять, что ничего, кроме соблазна для неверующих, из таких пере-
ишоров выйти не может. Соединение церквей, достигнутое таким пу-
Н'м, будет равносильно моральной гибели всех церквей.Следует особенно отметить, что оба указанных возможных пути со-
| нинения церквей человеческими средствами —капитуляция и компро¬
миссы — предполагают особые исторические условия. Капитуляция
нп 1можна, разумеется, только в том случае, если одна из церквей (или все
церкви, кроме одной) окажется (или окажутся) в совершенно безвыход¬
ном положении благодаря ожесточенной борьбе, предпринятой против
шишой церкви безбожным правительством или правительством, состоя¬
щим в союзе с другой церковью. При компромиссных же переговорах те
•соотношения сил», которые будут определять весь ход и направление
переговоров, тоже будут отражением того или иного выгодного или не-
1Н,й одного политического положения отдельных церквей в разных стра-
нпх. Таким образом, при таких способах человеческого решения вопроса
н соединении церквей церквам придется встать в положение политиче-
I них факторов, поставить свою судьбу в зависимость от временных, пре-
юднщих условий политической жизни и тем самым отказаться от своей
ииеиременной, надземной роли. Всякий верующий, привыкший видеть
и сноей Церкви Невесту Христову, лестницу, соединяющую человека с
Ьогом, а не простой «фактор» политической или общественной жизни,
тнечно, не может согласиться с таким приземлением Церкви, не
может признать тех изменений в догматах, канонах и иерархии, которые
н ижутся продиктованными «соотношением сил» подобных обращен¬
ных и политические факторы «церквей». На тех своих иерархов, которые
мн иоображаемом соборе составят на основании компромиссов или ка¬
нн гуляции акт о соединении церквей, он будет смотреть как на частных
июлей, поддавшихся земным соблазнам и злоупотреблявших своею вла-
' и.ю, предав Церковь. И конечно, та якобы единая Церковь, которая
нинтся результатом действий этих иерархов, для верующего будет не ис¬
тиной Церковью, а плодом тяжкого грехопадения. Здесь мы подходим
| самому существенному моменту, который нельзя упускать из виду, го-
мори о соединении церквей. Соединение, произведенное в связи с ходом
импитических событий и неизбежно связанное либо с унижением одной
н I церквей, либо с вынужденными уступками в существенных пунктах,
hi мременно вызовет неудовольствие части членов данной церкви или
in скольких церквей и, во всяком случае, оставит многих христиан не-
поилетворенными. Эти неудовлетворенные христиане, конечно, не
и so гит признать совершившегося соединения и будут продолжать
читать себя членами старой, единственной истинной, по их мнению,
Церкви, считая приверженцев новой, якобы объединенной церкви,
in роотступниками. И как бы дипломатично ни было проведено соеди¬
нение, его компромиссный или капитуляционный, а следовательно, во315
всяком случае, человеческий, характер будет слишком ясен для того,
чтобы авторитет новой церкви, явившейся результатом соединения, moi
превозмочь отделенческие стремления сторонников старой, докомпро
миссной или докапитуляционной церкви. Как бы ни преследовала и ни
подвергала их анафеме новая, «объединенная» церковь, они останутсн
защитниками старой, не сдающейся, не идущей на компромиссы истии
ной Церкви, тогда как та церковь, которая явится результатом соедипе
ния, окажется в положении нового вероисповедания, основанного на со
глашательстве с еретиками или схизматиками. Таким образом, человечс
ское соединение церквей нисколько не упразднит прежнего многоцср
ковья, не уменьшит числа христианских церквей, претендующих на иск
лючительную истинность, а только прибавит ко всем этим уже существу
ющим церквам еще одну новую, униатскую, церковь, тоже претендую
щую на наименование единой, святой, соборной, апостольской, вселен
ской Церкви. Послужит ли это благу христианства, укрепит ли это его по
внешней борьбе с враждебными ему силами? Конечно, нет. Наобороч,
это только ослабит его и физически, и морально. Ведь даже если число
христиан, не примкнувших к новой, униатской, церкви и предпочитаю
щих остаться верными своей прежней церкви, будет незначительно, зим
чение их несогласия с новыми униатами не умалится, ибо в вопроси^
веры и истины число верующих не играет роли: ариан было тоже больше,
чем православных, и, однако, они были еретиками; вначале, да и сейчас,
язычников и атеистов больше, чем христиан, и, однако, они —язычники
и атеисты.Итак, всякое соединение церквей, произведенное человеческими
средствами — капитуляцией или компромиссами, — может привести
только к унии, т.е. к созданию нового вероисповедания, наряду с ко
торым старые церкви будут продолжать существовать. Создание такой
унии не уменьшает, а увеличивает многоцерковность, не усиливает, и
ослабляет (внешне и внутренне) христианство. С виду набожное и ни
правленное ко благу христианства стремление к такому соединению
церквей на деле приводит к последствиям, для христианства пагубным
Это противоречие между набожной внешностью и вредоносной сущно
стью идеи человеческого соединения церквей ясно указывай
на ее антихристианское происхождение. Недаром за нее так часто рагу
ют люди внешние, нецерковные. При внимательном рассмотрении и
ней чувствуются происки лукавого врага Христовой веры, сатаны, нале
вающего личину христианской набожности, чтобы прельстить, если
возможно, и верующих сынов Церкви. Если человеческое соединено*
церквей, о котором идет речь, когда-нибудь произойдет, то будет это и
царстве антихриста, и те, кто примкнут к этому соединению, будуi
именно тем малым стадом истинных христиан, о которых пророчествуеi
Писание.316
Истинное соединение церквей не может быть достигнуто одними •
человеческими средствами. Оно может совершиться только
божественным Промыслом, в порядке чуда. И мы верим и знаем, что
но чудесное истинное соединение всех христиан в единое стадо с еди¬
ным Пастырем действительно произойдет в последние дни, когда ис¬
полнится все пророчества, все сокровенное обнаружится и не будет ме-
| nt сомнениям. В какие конкретные формы выльется это чудесное ис¬
питое соединение церквей — мы не знаем и знать не можем1. Чудо
нспьзя конкретно предвидеть, и пути Господни неисповедимы. Но мы
книжны верить, что в последние дни чудесным образом совершится ис¬
питое соединение церквей, в корне отличное от устроенного челове¬
ческими руками под водительством антихриста ложного соединения.Какие же практические выводы должны мы вместе вывести для
( сОн из всех этих рассуждений? Прежде всего, каждый истинно верую¬
щий христианин, сознающий, что вне Церкви нет спасения, должен
in см существом своим принадлежать к той Церкви, которая открыта ему
| II'. истинная. Принадлежность к этой Церкви должна для него опре-
н'питься не тем случайным фактом, что к этой Церкви принадлежали
но родители, крестившие его в несознательном возрасте, а фактом
ммутреннего единения с нею. И выражаться принадлежность к Церкви
книжка не просто в пометке на паспорте, а в деятельном участии хри-•	истина в церковной жизни в меру его способностей и сил.Нели в области церковной жизни христианин усматривает недостат-
| н и «нестроения», он должен всеми силами стараться эти недостатки и
tici фоения устранить. На это христианину, в частности православному,
ниш полная возможность опять-таки в меру его сил и способностей: даже
ршмшой мирянин через участие в приходской жизни и в жизни епархии
щ м т в этом отношении оказывать влияние на устроение Церкви. При
циудиче в этом направлении верный сын Церкви отнюдь унывать не дол-
lui, помня, что узок и труден путь, ведущий ко спасению. Во всяком
куше, одно существование во внешней жизни Церкви недостатков и не-
|роений, точно так же как и личные недостатки и несовершенства слу-
| темей Церкви, отнюдь не должны вызывать в верующем сомнений в
и пшности самой Церкви и стремления искать пути ко спасению вне
Псркии. Это стремление и эти сомнения — от дьявола, хотящего через
Инн привести верующего к самоотлучению от Церкви и таким образом
' ж рыть ему единственный путь ко спасению, ввергнуть его в пучину по-
Шнчш. Видя, что, кроме той истинной Христовой Церкви, к которой он
im принадлежит, в мире есть много других «церквей», претендующих на
пинте единственной, вселенской, и что в этих «церквах», несомненно,1 Iикюпытным образчиком гаданий светских богословов на эту тему является известная
«нм п. Ил. Соловьева «Об Антихристе».317
много есть настоящих христиан, заблудших по неведению или в силу ш
торически сложившихся обстоятельств, — истинный христианин дон
жен всею душою скорбеть об этом и постоянно молиться о том, чтоП| i
Бог обратил этих заблудших христиан и привел их в лоно подлинном
Церкви. Но при этом надо твердо помнить, что такое соединение всех и<
тинных христиан в одной Святой, Соборной и Апостольской Церкви и
может быть совершено человеческими средствами, а совершится лини
руками Божиими, чудесным образом, в последние дни. Всякое же стрем
ление достигнуть соединения церквей только средствами человеческими
приведет лишь к ложному объединению, угодному врагу Христоиом
веры, — антихристу. А потому соблазну этого стремления христианин
поддаваться не должен как соблазну сатанинскому.Святая Православная Церковь всегда устремляла свой взор исклм
чительно к Богу, не оглядываясь по сторонам, не заботясь о своей гм
ной мощи, не подольщаясь к человеческому рассудку. От своих членом
она требует такого же отказа от упований на земную мощь и на сини
бренного ума. Если бы все церкви были проникнуты тем же духом см и
рения перед величием Божиим, любви и безраздельной преданности i
Богу, то все они вели бы верующих к единой цели, к Богу, и вели Ом
прямым путем, не растрачиваясь и не размениваясь на посторонние ш
дачи. А чем ближе к этой единой цели, тем ближе сходились бы дру| i
другом все христиане. Ибо только в любви к Богу сближаются люди
только на этой любви основывается и истинная христианская любош. г
ближнему. И только такое постепенное сближение через стремлен ие »
единой цели — к Богу, Только общая любовь к Богу, соединенная гм
смирением и с отказом от мирской суеты, может подготовить то полит
слияние воедино всех истинных христиан, которое в последние дни чу
десным образом осуществится по воле Божией. Ничего другого для до
стижения этой цели мы, немощные люди, своими средствами сделан
не можем, и ничего другого от нас и не требуется. Мы, православны!
знаем, что наша Церковь ведет нас именно по этому верному пути. До
веримся же ее водительству, проникнемся ее духом и пойдем с нею, ш
озираясь по сторонам, подавив в себе и соблазн земного могущестии
соблазн всеобъясняющего человеческого разума, и соблазн разрешении
судеб христианства человеческими средствами, смирившись и безри i
дельно отдав себя в благодатные руки Святой Православной Церкпи
познавшей истинный путь к Богу. А другие церкви пусть следуют i •
примеру. И тогда все они сольются с нею в единое целое чудесным по
разом, по воле Божией, в последние дни.
У ДВЕРЕЙ
РЕАКЦИЯ? РЕВОЛЮЦИЯ?И политической и общекультурной жизни «левый» и «правый» —
понятия относительные. Все зависит от исходной точки. Левый идеал
in i i да отталкивается от известного идеологического status quo, которое
пи отношению к данной левой идеологии является идеологией правой.•	ю изначальное идеологическое status quo может продолжать жить и
ши не того, как левый идеал одержит победу и воплотится в известную
форму социально-политического быта: соотношение между правым и
иным от этого не меняется, и правое, перейдя из роли охранителя в
jinilh оппозиции существующему строю, тем не менее остается правым,		ционным. Правое упирается, строго говоря, всегда на непосредст-	нос прошлое, а на современность —лишь постольку, поскольку этапирсменность является непосредственным продолжением прошлого.| Ию враждебно новизне, и не только в том случае, если эта новизна
ипн.ко преподносится в воображении «левых», но и в том случае, если	ювизна уже воплотилась в формах реальной жизни. Те из некогдапых идеалов, которые воплощаются в жизнь, остаются левыми, только
ника и поскольку они воспринимаются как нечто новое: только пока и
шм кольку такое ощущение новизны существует, защита этих идеалов•	п. дело левых, а борьба с ними как с новизной — дело правых. Но
ним т наступить момент, когда ощущение новизны данного идеала на-
| пни.ко выветрится и потускнеет, что защитники его из левых превра¬
тит и консерваторов, а противники данного идеала будут нападать на
in ю не как на новшество, а как на отжившее старое, которое надо за-•	ичиги, другим, более новым идеалом. Поскольку этот новый идеал неin I возвращением к непосредственно предшествовавшему
НИН', quo, защитники его окажутся левыми, а прежние левые —правы¬
ми, консерваторами.До сих пор в европейской жизни нарастание новых идеалов, отодви-		 старые идеалы в область отжившего status quo, шло, в общем, потой прямой линии. Термины «правый» и «левый» были поэтому в каж-
н т данный момент вполне удачны. Каждый новый идеал был действи-
н нмю «левее» непосредственно предыдущего, так как шел дальше его в319
том же направлении, уклоняясь еще больше от изначального status quo
так, в области политики «демократизм — социализм — коммунизм»
«конституционализм —парламентаризм —советизм», «конституции!i
ная монархия —демократическая республика —с. ф. с. р. [советская <|н
дерация социалистических республик]» — все это тройки идеалов, рис
положенных на прямой линии справа налево. Но можно представим,
себе такое прямолинейное движение, доведенное до своего предела, дм
тупика, из которого уже «дальше некуда идти». В этом случае новый иде
ал, отталкивающийся от непосредственно предшествующего идеолм
гического sratus quo, окажется не левее его — ибо «левее быть немо i
можно», —а просто где-то вне той прямой линии, на которой до си
пор помещались правые и левые идеалы. Все это применимо не толI.к.и
к социально-политическим учениям, но и к учениям, определяющим im
циональные отношения, религиозные убеждения и т.д....Всматриваясь в современную политическую, социальную и обще
культурную жизнь, с одной стороны, Европы, с другой — России, III
вольно приходишь к заключению, что те «левые» идеологии, которыми
до сих пор определялась эта жизнь, не только утратили свою свежесть, мм
прямо выветрились, обветшали, покрылись каким-то налетом косной и
и охранительного мракобесия. Это наблюдается не только в странах, уин
давно осуществивших «левые» политические идеалы и всегда считавшин
ся «передовыми», но и в молодых республиках, перешедших к «передо
вому» строю совсем недавно. Законы «об охране республики» и постоим
ные опасения «контрреволюции» — характерные явления современно
сти, свидетельствующие о том, насколько некогда левые идеологии и
перь утратили свою юношескую свежесть, придававшую им силу. В со
временной левизне есть какая-то косность, какая-то боязнь новизны
черты, характерные для идеологий консервативных и реакционных. Д<
визна отдает казенщиной, а главное —стариной. Человек, искренне не
рящий левым идеологиям, обычно либо уже стар, либо по всему споем'
духовному облику принадлежит к прошлому поколению. В устах подлип
но современного человека левые речи звучат как некоторая казепи.и
«высочайше утвержденная» ложь, в которую сам говорящий не вериг.Обветшание некогда левых идеологий должно было бы привести i
возникновению новых, еще более левых. Однако те крайние левые идеи, ;п<
которых люди додумались и которые отчасти воплощены, например, в IN и
сии, представляются уже именно тем пределом левизны, дальше когорт < • и
том же направлении идти некуда: ведь и так уже в них чувствуется какое i.
доведение до абсурда, приближение к той точке, где плюс-бесконечши и
переходит в минус-бесконечность. Неудивительно поэтому, что, ища пыхо
да из непроходимого тупика, современный человек обращает свои п:ю|и.
скорее направо, чем налево. Мы живем в такое странное время, копы
«дети» либо совсем беспринципны, либо правее «отцов».320
Однако простое поправение никак не может стать выходом из со¬
племенного положения. Не говоря уже о том, что история не знает дви-
| гния назад в чистом виде, нельзя упускать из виду и того обстоятель-■	uw, что то прежнее идеологическое, от которого отталкивались неког-
uii — левые ныне — омракобесившиеся идеологии, действительно
прочно изжито и утратило всякую жизнеспособность. Если теперь люди
и ишрились в тех «левых» идеалах, которые прежде казались столь за-
мпмчивыми, если от теоретического обоснования этих идеалов теперь
иге г затхлой казенщиной, избитым фразерством и пошлостью, — то в
| що большей мере все это относится к тем «правым» идеологиям, к ко-
mpuM обращают свои взоры пришедшие в отчаяние и изверившиеся в
щчшзне современные люди. Самый тот факт, что в свое время — при-
н im во время очень недавнее, когда общекультурная обстановка прин¬
ципиально мало отличалась от теперешней, — правые идеологии не су-
MI ни защитить себя, не сумели удовлетворить современников и поме-
tiiiin, им двинуться влево, свидетельствует о нежизнеспособности этих
ирнных идеологий. Нелепо ссылаться на слепоту «передового общества»,
нг сумевшего или не захотевшего оценить спасительной сущности пра-
iiiiix идеологий: если бы эти правые идеологии действительно были
' шп.пы и жизнеспособны, стихийное отвержение их было бы немысли-
чи Идеализировать недавнее прошлое могут только люди с слишком
г кроткой памятью, и так как человеческая память в среднем не так ко-
ршкн, то обманчивость этой идеализации очень быстро обнаруживает-I Факт остается фактом: когда правые идеологии управляли жизнью,■	нюгим жилось лучше, чем теперь, но все же большинство было не удов-торено не только жизнью, но — что в данном случае еще важнее —
|мыми этими идеологиями, и в искании новых, более удовлетвори-
и ui,пых идеологий большинство двинулось влево. Теперь и в этих левых
шнчшогиях все изверились и многим живется еще хуже, чем раньше. Из
им о следует, что путь, по которому двинулось большинство, был из-
|||ц||| неверно, но отнюдь не следует, чтобы надо было вернуться к тому
1ИГЦ0М0 неудовлетворительному положению, неудовлетворительность
пюрого в свое время и вызвала стремление к перемене идеологий и
фирм жизни. Возвращение к заведомо неудовлетворительному «право-
u идеологическому status quo мыслимо лишь как попытка «переиг-
I .т.", т.е., изведав уже неправильность «левого» пути, вернуться к от-
нрниной точке с тем, чтобы попытаться из нее пойти по другому на-
мриннепию. Но в таком случае правая идеология оказывается не «идеа-
нIM" и подлинном смысле слова, —а между тем, чтобы вывести людей
и' I уника, в который они попали, нужен именно идеал, а не голое при-
ч нше того, что они забрели в тупик.<	тихийное «поправение», инстинктивное стремление современно-
| человека вернуться назад «к доброму старому времени» есть лишь321
признак отчаяния. В этом умонастроении самую видную роль игрищ
соединение острого ощущения неудовлетворенности современным по
ложением с преувеличенно идеализированными по контрасту воспоми
наниями недавнего прошлого; подлинной идеологии, продуманной и
осознанной, в нем нет. Идеологическая бедность современного правого
движения поражает всякого беспристрастного наблюдателя. Мало тот,
теоретические понятия, лежащие в основе некоторых проявлений этою
правого движения, находятся в полном противоречии с самым духом
всякой подлинной правой идеологии. «Правые» так долго терлись о л г
вые идеологии и о левое мировоззрение, что сами словно заразили» i
тем умонастроением, которое лежит в основе всех левых идеологий. 5)то
приходится наблюдать на каждом шагу. Русские эмигранты-монархисты
исполнены такой же веры в магическую спасительность юридически*
формул, какою всегда отличались все левые идеологи: разница только
в том, что левые верили в немедленное водворение всеообщего счастьн
при помощи демократической республики, всеобщего избирательною
права и т.д., а правые такое же немедленное и автоматическое водворг
ние всеобщего благополучия ждут от восстановления монархии. А т<нк
к<ак> монархия представляется правым именно как известный коми
леке юридических норм, имеющих сами по себе магическую спаситель
ную силу независимо от времени, места и живых личностей, то ест ■
венно, что монархизм превращается в легитимизм. И в этом-то и про
является идейная противоречивость всего подхода к проблеме. Взглии
на главу государства как на сумму известных юридических прав на ирг
столонаследие превращает монарха из живой личности, концентрирую
щей в себе национальную волю, в какой-то алгебраический знак. ТакоИ
взгляд был бы естествен в уме республиканца или последовательно! и
«народоправца»-парламентариста, для которого глава государства не По
лее как подписывательная машина, случайно имеющая человеческий
образ, но с подлинным монархическим духом соединить такую мехами
зацию монархии трудно. В том механическом юридизме, который при
никает <в> мышление руководителей современного правого движении
как нельзя более сказывается идеологическая беспомощность, идейно»
бессилие реакции как чистого движения н а з а д: в идейном баги*'
руководителей этого движения ничего, кроме преувеличенно идеал и1 ш
рованного воспоминания о недавно пережитом «добром старом врем!
ни», не заключается. Естественно поэтому, что руководителями двиии
ния являются главным образом те, кому особенно легко идеализиропии
недавнее прошлое, т.е. те, кто прежде жили особенно хорошо и тспс|и
особенно много потеряли; а при таких условиях весьма естественно ни
же и то, что те, кто к идеализации недавнего прошлого мало склоним
(по остроте ли памяти или потому, что в прошлом ничего особенно хм322
IKiniero не испытали), сторонятся от правого движения, воспринимая
I го как движение чисто «шкурное».И все же несмотря на идейную бессодержательность и бесплод¬
ность тех форм, в которые выливается правое движение у его руково-
иигелей, в самом факте поправения молодых поколений, мало задумы-
инкпцихся над теоретическим обоснованием своего умонастроения, есть
'im то здоровое и подлинное. Это стихийное поправение таит в себе
не сознательное, инстинктивное предчувствие истинно новой идеоло-
! ни, которая одна способна вывести из левого тупика. Те отнюдь не но-
MI.IC реакционные идеологии и формулы, которые при этом фактически
мыгказываются, являются лишь суррогатом невысказанной и неосоз-
ннпиой грядущей подлинно новой идеологии. Происходит это по инер-
нии, по неспособности отвлечься от привычной плоскости политиче-
' кого мышления, в котором правизна и реакция противопоставляются
шчипне и «прогрессивности». Инстинкт подсказывает, что бессозна-
inibiio искомая идеология лежит где-то очень далеко от крайне левого
и ища цепи возможных социально-политических и социально-этиче-
' них идеологий; а т<ак> к<ак> в готовом виде существует только эта
КПП. идеологий, то взоры невольно обращаются к ее правому, даже
цшйне правому концу. Но это — ошибка, вызванная исключительно
привычностью той цепи или прямой линии, на которой до сих пор рас-
иошиались-справа налево все высказываемые идеологии и формулы,
иоижснствующие нормировать социально-политическую жизнь, культу¬
ру и быт. По существу стихийное поправение молодежи есть плод инс-
(нпктивного, подсознательного стремления к новому, а не к старо¬
му, и люди старого закала, живущие лишь воспоминаниями недавнего
прошлого, органически неспособны понять это движение и руководить
мм Новая идеология —та, которой принадлежит будущее, лежит не на
мой привычной прямой линии. Может быть, если проецировать ее на
ну пинию, точка проекции и окажется где-то в правых частях линии —
им объясняется оптический обман тех, которые привыкли смотреть
""о.ко на эту привычную линию. Но суть новой идеологии, то, что де-
' и I ее подлинно новой, жизнеспособной и движущей, заключается не
м юм, что проекция ее правее крайне левой точки изжитой идеологи-
"' кой цепи, а в том, что сама эта идеология лежит в другом
и ii и н е. Именно поэтому она не реакционна, не знаменует*	' шращения вспять к недавнему прошлому, а зовет к резкому повороту,| прыжку в другой, совершенно новый план. Фраза, что полного воз-
"|И1 тн к недавнему прошлому быть не может, сделалась ходячей. Ее по-
ннцинот люди всех направлений, как левые, так и правые. Но в устах
мин пюдей, привыкших мыслить только в ограниченных пределах ста-
||м(1, ныне пройденной до конца и безнадежно изжитой идеологической
н им. фраза эта приобретает щемяще банальное содержание: желатель¬323
ное будущее представляется им как какой-то компромисс между разпы
ми старыми идеологиями, как новая комбинация из элементов разные
старых «программ» и направлений, — и нечего и говорить, что эта ком
бинация лежит в пределах все той же изжитой идеологической линии
Совершенно другое: значение получает убеждение в немыслимости iio’i
врата к недавнему прошлому у тех, кто отвергает всю изжитую идеоло
гическую линию в ее целом: только при этом условии будущее рисуете и
как подлинно новый уклад жизни. И ясно, что, только идя таким путем
можно надеяться найти выход из тупика современности. Все старое и'(
жито, изведано и безнадежно скомпрометировано. Нужно подлинно но
вое, не новая комбинация из старых элементов, а введение элементом
существенно новых.Абсолютно нового в истории никогда не бывает. Исторически*
развитие немыслимо без исторической памяти, и именно в этой пи
мяти черпаются и образцы, и вдохновения для всякого нового тнор
чества. Но выход из пройденной до конца линии старых «правых» и
«левых» идеологий вовсе и не знаменует собой отказа от исторической
памяти. Как раз наоборот, именно те, кто до сих пор топчется в ирг
делах все тех же старых идеологий, заслуживают упрека в недостачи!
памяти: воспоминания их не идут раньше начала названной идеоло
гической линии, у нас в России — не дальше XVIII века. Во всяком
радикальном новаторстве, во всякой переворотной («революционной*
в подлинном смысле) идеологии есть всегда примыкание к очень пи
рому историческому воспоминанию. Существенно то, что воспомипи
ние это является именно очень старым, что оно относите и
ко временам, давно минувшим, а не к тому сравнительно недавнему
прошлому, к которому обращаются идеологии консервативные, «р»
акционные» в подлинном смысле —т.е. тянущие назад. Французские
революция, этот классический образ переворота, вся была проникнут
живым воспоминанием о Римской республике. Новаторство не н oi
казе от прошлого, а в отталкивании от непосредственного, недавнем'
прошлого, в перескакивании через него и в идеологическом примы
кании к эпохам более отдаленным. Эти очень древнш
элементы, почерпнутые из глубин исторической памяти, оказывании*
новыми и революционными именно благодаря пересадке в нош,in
контекст. Здесь не может быть простой реставрации, простого шн
произведения отдаленного прошлого именно потому, что это пропни и
слишком старо. Элементы отдаленного прошлого, вырванные из in
торической перспективы и пересаженные в новый для них конгем,
современности, начинают жить совершенно новой жизнью и етшш
вятся способны вдохновлять к подлинно новому творчеству. Следу •
отличать старое от древнего. Смотря на банальную сентиментальную
иконопись прошлого столетия, современный художник воспринимж >324
ги как ветошь, как «überwundener Standrunkt»1, но, взглянув на древ¬
нерусскую икону, он может загореться огнем подлинного вдохновения
н создать нечто подлинно новое, причем это новое отнюдь не должно
пить обязательно реставрацией или даже стилизацией. Рисовать со-
исршенно так же, как древнерусский мастер, современный художник
(настоящий художник, не копиист-реставратор) никогда не будет: и
не столько потому, что он — человек другой культуры, но уже по
идиому тому, что, смотря на древнерусскую иконопись, восторгаясь и
идохновляясь ею, он в то же время отталкивается от живописи XIX
пека, что у древнерусского мастера быть не могло и что ведет к со-
мершенно йному, существенно новому восприятию и переживанию
иреннерусской иконописи. Сходные психологические процессы воз¬
можны и в других областях творчества, и в области идеологий. Новая
идеология, отталкиваясь от длинного ряда непосредственно предше-■	топавших идеологий, может почерпнуть вдохновение в далеких глу¬
бинах исторической памяти и остаться тем не менее существенно но-
iioll, ибо элементы древности предстанут в ней в совершенно новом
(пусть исторически неверном, но ценном с точки зрения современно-
| ш) аспекте. «Революция» (в смысле переворота в миросозерцании)
ппплкивается от непосредственного прошлого, она
in может быть «реставрацией», но не только может, а зачастую и
| фемится быть «возрождением» глубокой древности.Итак, те идеалы, которые способны вывести нас из современного ту¬
пика, лежат вне той плоскости, на которой располагались до сих пор «пра-
iii.io и «левые» идеи. Ощущение того, что эти идеалы находятся где-то пра-
III с известных нам левых идей, основано на оптическом обмане, на при¬
тачке все проецировать на одну прямую линию. Инстинктивное стремле¬
ние двинуться назад — плод недоразумения: в недавнем прошлом спасе¬
нии пет, через него можно лишь перескочить, с тем чтобы почерпнуть в
шдиленном прошлом вдохновение для создания подлинно нового. Нужна
in реакция, а революция в подлинном смысле, т.е. переворот в сознании.Европейская идеологическая дорога, прямая линия справа налево,
пройдена до конца: не только вся она приводит в тупик, но и нет на
(и II пи одной точки, на которой можно было бы остановиться. Ее надо
просить всю, целиком, окончательно —и искать новую. Мы, русские,
иппжмы прежде всего отказаться от европейских форм политического
мышления, перестать поклоняться идолу (к тому же чужому) «формы
приипсния», перестать верить в возможность идеального законодатель-
| щи, механически и автоматически гарантирующего всеобщее благопо¬
лучие, словом, должны оставить взгляд на человеческое общество как' Устаревшая точка зрения (нем.). — Прим. ред.%325
на бездушный механизм, —взгляд, на котором основаны все современ
ные социально-политические идеологии. Не в совершенном законода
тельстве, а в духе, создающем и укрепляющем государство через быт и
устойчивую идеологию, следует искать грядущий идеал. Задача соврс
менности — не в юридической спекуляции, а в создании устойчивой
духовной базы и в бытовом ее воплощении.Жажда нового, спасительного идеала томительна и напряженна. До
вольствоваться суррогатом в виде изжитых формул реакции — нево i
можно и вредно. Надо ясно сознать, что это — не то, и сосредоточенно
напрячь слух, всем существом насторожиться, чтобы расслышать ноши
слово. Это слово должно быть сказано и будет сказано. Коллективное
предчувствие не обманывает, а коллективное напряжение с Божьей по
мощью способно творить чудеса.Мы стоим у дверей. Толците, и отверзется вам.
ВАВИЛОНСКАЯ БАШНЯ И
СМЕШЕНИЕ ЯЗЫКОВКроме наказания за первое грехопадение человечества в лице Ада-
ми и Евы, Священное Писание упоминает еще второе наказание за кол-
ипа ивное грехопадение всего человечества, именно —смешение язы-*	<т. последовавшее в виде кары за вавилонское столпотворение.«Смешение языков», т.е. установление множественности языков и
нуш.гур, рисуется в Священном Писании именно как кара, как Прокля¬
ни- Ьожие, аналогичное проклятию «труда в поте лица», наложенному
н гное время на человечество в лице Адама. И то и другое проклятие
имражается в установлении естественного закона, против которого че-
иниечество бессильно. Физиологическая природа человека и всего окру-
| тощего мира устроена так, что добыча пропитания связана с затратой
физического труда. Законы эволюции народов устроены так, что неми¬
нуемо влекут за собой возникновение и сохранение национальных от-
щчий в области языка и культуры. Сколько бы человек ни изобретал
мипшн, чтобы уменьшить применение своего физического труда, со-
HI ем упразднить этот труд никогда не удастся. И сколько бы люди ни■	фгмились противоборствовать факту множественности национальных
ни шичий, эти различия всегда будут существовать. Но мало того, физи-
lei кий труд настолько связан с нормальным функционированием чело-
III ческого организма, что полное его отсутствие вредно для здоровья и
•im люди, не обязанные физически трудиться для добывания хлеба на-
УШИОГО, принуждены искусственно заменять целесообразный ручной
tиуд гимнастикой, спортом, моционом для поддержания здоровья. Точ¬
ки гак же диалектическое дробление языка и культуры настолько орга¬
нически связано с самой сущностью социального организма, что по¬
пы I ка уничтожить национальное многообразие привела бы к культур-
нпму оскудению и гибели.(’ам по себе в чистом виде труд никогда не бывает приятен. При-
иными бывают только сопутствующие труду чувства и настроения, со-
шциис своей силы и ловкости, интерес к непосредственному результату
Ингины, чувство соревнования, предвкушение отдыха и т.д. Чем меньше327
этих привходящих чувств и настроений, тем яснее выступает подлинник
природа труда как страдания. Известно, что там, где труд надо превра
тить в наказание, его стараются прежде всего лишить всего, что могли
бы его скрасить, и скрыть от трудящегося подлинную природу труда
каторга есть труд в чистом виде. В виде особой милости Бог дарует от
дельным людям физическую силу или преуспевание в работе. Но и эти
Божие дары скрашивают труд лишь в том случае, если трудящийся со
знает их как дары и радуется им, самый же труд остается трудом, т,г
страданием.Итак, труд сам по себе есть всегда страдание, и закон необходимо
сти труда остается как вечное проклятие, кара Божия за грехопадепш
человека. Наоборот, закон диалектического дробления и неизбежно!!
множественности национальных культур сам по себе ни с каким стра
данием не связан. Этот закон служит препятствием для осуществлении
многих человеческих намерений и «идеалов», влечет за собой часто вой
ны, национальную вражду, притеснения одних народов другими, но сам
по себе в чистом виде не связан со страданием. И это отличие закона
дробления и множественности национальных культур от закона обяза
тельности физического труда стоит в связи с тем, что, в то время к:п
последний есть просто кара, наложенная на человечество за его перши
грехопадение, закон дробления, по Библии, есть не столько кара, сколь
ко ответ Бога на столпотворение вавилонское, божественное устанои
ление, имеющее цель предотвратить и в будущем попытки, аналогичные
постройке вавилонской башни.Совершенно отвлекаясь от вопроса об исторической подкладю
библейского повествования о вавилонском столпотворении, следуп
признать за этим повествованием глубокий внутренний смысл. В этом
повествовании Священное Писание рисует нам человечество, говори
щее на одном языке, т.е. лингвистически и культурно вполне однород
ное. И оказывается, что эта единая, общечеловеческая, лишенная вся
кого индивидуального, национального признака культура чрезвычайно
односторонняя: при громадном развитии науки и техники (на что ука
зывает самая возможность замысла стройки!) полная духовная бессодер
жательность и нравственное одичание. А вследствие этих свойств куль
туры — непомерное развитие самодовольства и гордыни, воплощением
чего является безбожный и в то же время бессмысленный замысел по
стройки вавилонской башни. Вавилонская башня — чудо техники, ни
не только без религиозного содержания, а с прямым антирелигиозным,
кощунственным назначением. И Бог, желая воспрепятствовать осущс
ствлению этого замысла и положить предел кощунственному самопрс
вознесению человечества, смешивает языки, т.е. устанавливает на веч
ные времена закон национального дробления и множественности на
циональных языков и культур. В этом акте божественного Промысли328
шключается, с одной стороны, признание того, что безбожная самопре-
шппосящаяся техника, ярко выразившаяся в замысле постройки вави-
иопской башни, есть не случайное, а неизбежное и естественное след-
11пие самого факта единообразной, национально недифференцирован¬
ной общечеловеческой культуры, с другой стороны — указание на то,
'im только национально ограниченные культуры могут быть свободны¬
ми отдуха пустой человеческой гордыни и вести человечество по путям,
угодным Богу.Внутренняя связь между столпотворенчеством и понятием одно¬
родной общечеловеческой культуры ясна. Всякая культура есть истори¬
чески непрерывно меняющийся продукт коллективного творчества про¬
мни,ix и современных поколений данной социальной среды, причем
ниждая отдельная культурная ценность имеет целью удовлетворение
определенных (материальных или духовных) потребностей всего данно-
ю социального целого или входящих в его состав индивидов. Поэтому
иснкая культура производит в пределах данного социального целого ни-
ипшровку индивидуальных различий его членов. В культурных ценно-
' Iих, получающих признание, стушевываются отпечатки слишком ин-
ШИШДуальных черт их творцов и слишком индивидуальный тон потреб¬
ное гей и вкусов отдельных членов данного социально-культурного ор-
иншзма. Происходит это естественным образом, в силу взаимной ней-
1р1шизации полярных, т.е. максимально противоположных, индивиду-
iimi.iii.ix различий. В результате на всей культуре лежит отпечаток неко-
трого среднего для членов данной социальной среды психического
ппш. Чем больше индивидуальные различия членов социально-культур¬
ною целого, тем расплывчатей и неопределеннее, «безличнее» средний
I и 11, воплощающийся в культуре. Если представить себе культуру, твор¬
цом и носителем которой является все человечество, то ясно, что без-
мнчность и расплывчатость в такой культуре должны быть максималь¬
ными. В этой культуре должны воплощаться лишь те психические эле¬
менты, которые общи всем людям. Вкусы и убеждения у всех людей
рмшичны, индивидуальные колебания в этой области чрезвычайно
| (пилы — но логика у всех одна, и материальные потребности в пита¬
нии, экономии труда и т.д. тоже у всех более или менее одинаковы. По-
нпму ясно, что в однородной общечеловеческой культуре логика, ра¬
ционалистическая наука и материальная техника всегда будут преобла-<	н|. пад религией, этикой и эстетикой, что в этой культуре интенсивное
инучно-техническое развитие неизбежно будет связано с духовно-нрав-
I пгпным одичанием. Не облагороженная духовным углублением логи-•	| п материальная техника, «высушивая» духовно одичавшего человека,
м ю же время не только не облегчают, но затрудняют ему путь к истин¬
ному самопознанию и укрепляют в нем гордыню. И, таким образом,329
однородная общечеловеческая культура неизбежно становится безбож
ной, богоборческой, столпотворенческой.Напротив, в культуре национально ограниченной всему тому, в чем
проявляются интимные духовные потребности и предрасположения. :и
тетические вкусы, нравственные стремления — словом, весь своеобрн i
ный моральный и духовный облик данного народа, — отводится поче i
ное место. Вся духовная часть такой культуры, проникнутая своеобрн >
ной национальной психикой, интимно и органически близка ее носи
телям. Воплощение в культуре духовного облика и духовного опыта пи
хожих и родственных натур облегчает отдельным членам данного наци
онального организма работу личного самопознания1. И поэтому имении
только в пределах такой культуры могут возникать морально положи
тельные, духовно возвышающие человека ценности.Понимая положительные стороны национальной культуры, следу
ет, однако, отнестись отрицательно к национальному дроблению, пере
ходящему за известный органический предел. Нужно всячески подчер
кнуть, что национальное дробление отнюдь не равнозначно анархичс
скому распылению национально-культурных сил, что дробление в дин
ном случае не есть беспредельное измельчание. Что это именно так, оси
бенно живо чувствуется при рассмотрении теневых сторон национал!,
ного дробления.Закон многообразия национальных культур ограничивает человеки
человеческое мышление оказывается ограниченным не только особиИ
природой самого мышления, неспособностью выхода из пространстин,
времени и «категорий», неспособностью преодолеть вполне шоры чуй
ственного опыта, но и тем, что всякий человек способен вполне ши
принять только создания той культуры, к которой сам принадлежит, или
культур, ближайших к этой культуре (что сказывается с особою силой,
когда дробление культур перерождается в измельчание их). Благодари
закону многообразия национальных культур общение между предстапп
телями разных народов затрудняется, а при известной степени различим
между культурами даже становится совсем невозможным. Но наряду i
этими отрицательными последствиями закон многообразия национал!,
ных культур — поскольку национально-культурное дробление не пере
ходит известного органически необходимого предела — имеет для 'ii
ловечества и благотворные, положительные последствия, ибо, как яш
твует из предыдущего, только благодаря ему становится возможным
возникновение у разных народов культурных ценностей, морально ни
ложительных и духовно возвышающих человека. Сознавая это, люли
должны мириться с отрицательными последствиями этого закона и бг i*	См. нашу статью «Об истинном и ложном национализме» в сборнике «Исход к Ilm
току». [См. в наст, издании цикл статей «К проблеме русского самопознания». — Ред.|330
ропотно и сознательно переносить свою национальную ограничен¬
ность.Если стремление людей облегчить себе физический труд и умень¬
шить применение человеческого труда не заключает в себе ничего по су¬
ществу греховного и является вполне естественным, то стремление к
уничтожению многообразия национальных культур, к созданию единой
общечеловеческой культуры практически всегда греховно. Оно ведет к
установлению того состояния человечества, которое Священное Писа¬
ние изображает как непосредственно предшествовавшее вавилонскому
столпотворению, и это состояние неминуемо должно привести лишь к
новой попытке постройки вавилонской башни. Всякий интернационал
не случайно, а по существу безбожен, антирелигиозен и полон духом че¬
ловеческой гордыни.В этом главный и основной грех современной европейской циви¬
лизации. Она стремится во всем мире нивелировать и упразднить все
индивидуальные национальные различия, ввести повсюду единообраз¬
ные формы быта, общественно-государственного устройства и одина-
итые понятия. Ломая своеобразные духовные устои жизни и культуры
киждого отдельного народа, она не заменяет и не может заменить их
никакими другими духовными устоями и насаждает только внешние
формы быта, покоящиеся лишь на материально-утилитарных или раци¬
оналистических основаниях. Благодаря этому европейская цивилизация
производит небывалое опустошение в душах европезированных наро-
»011, делая их в отношении духовного творчества бесплодными, в отно¬
шении нравственном — безразличными или одичавшими. В то же вре¬
мя непомерное пробуждение жадности к земным благам и греховной
юрдыни является верным спутником этой цивилизации. Она с немину¬
емой последовательностью идет к новому вавилонскому столпотворе¬
нию. С того момента, как романо-германская культура начала стремить¬
ся стать общечеловеческой цивилизацией, материальная техника, чисто
риционалистическая наука и эгоистически утилитарное мировоззрение
получили в ней решительный перевес над всем остальным, и такое со-
oiношение элементов культуры с течением времени только увеличива-
| ген. Да ничего другого и не может быть: японец и немец могут сойтись
юлько на логике, технике и материальном интересе, а благодаря этому
псе прочие элементы и движущие пружины культуры постепенно дол¬
ин.! атрофироваться. Но ошибочно думать, будто благодаря этой ниве-
лизации культур, достигаемой простым упразднением духовной сторо¬
ны их, упраздняются перегородки и облегчается общение между людь¬
ми «Братство народов», купленное ценой духовного обезличения всех
ниродов, — гнусный подлог. Никакое братство и неосуществимо вовсе,
югда во главу угла ставятся эгоистические материальные интересы, ког-
ли техника сама собой вносит мотив международной конкуренции и ми¬331
литаризма, а самая идея интернациональной цивилизации порождав
замыслы империализма и мирового господства. Упразднение или низ
ведение на второстепенное место духовной стороны культуры веда
только к моральному одичанию людей и развитию личных эгоизмом
что не только не упраздняет, но, наоборот, увеличивает трудности об
щения между людьми и углубляет вражду между отдельными социаль
ными группами даже в пределах одного и того же народа. Все это
неизбежные следствия стремления к интернациональной, общечеломе
ческой цивилизации, и эти следствия явно доказывают, что само стрем
ление это богопротивно и греховно.Многообразие национальных культур и языков есть следствие зи
кона дробления. Действие этого закона яснее всего выступает в области
языка. Каждый язык распадается на наречия, наречия —на говоры, го
воры — на подговоры и т.д. При этом каждый говор, кроме черт, свой
ственных ему одному, имеет некоторые черты, общие всем говорам того
же наречия, и, кроме черт, объединяющих его с одним из соседних го
воров, другие черты, общие с другим соседним говором, и т.д.... Между
соседними наречиями имеются переходные говоры, соединяющие м
себе черты того и другого наречия. Таким образом, язык есть непрерым
ная цепь говоров, постепенно и незаметно переходящих один в другой
Языки в свою очередь объединяются друг с другом в «семейства», внугри
которых можно различать «ветви», «подветви», и т.д. В пределах каждой
такой единицы деления отдельные языки располагаются так же, как го
воры в пределах языка, т.е. каждый язык данной ветви, кроме черт, хн
рактерных для него одного, и черт, характерных для всей ветви, имен
и черты, сближающие его специально с одним из других языков этой
ветви, другие черты, сближающие его с другим языком той же ветви и
т.д., причем очень часто между родственными языками существую! иг
реходные говоры. Так же, как язык в пределах ветви, относятся друг г
другу и отдельные ветви в пределах семейства. Между понятиями
«ветвь», «язык», «наречие», «говор» принципиального различия не су
ществует. Когда все единицы деления данного языкового целого ни
столько близки друг к другу, что носители их понимают друг друга спи
бодно, не прибегая к помощи переводчика, эти единицы называют ги
ворами, их группы — наречиями и самоё языковое целое (т.е. их сони
купность) —языком. Но когда представители отдельных говоров пере
стают свободно понимать друг друга, говоры переименовываются в язи
ки, их группы становятся ветвями, а совокупность ветвей — семейп
вом. Поэтому часто возможны споры о том, является ли данная единиц >
деления языком или наречием, а также споры о том, к какому из дмуч
соседних родственных языков относится данная группа пограничный
переходных говоров, причем одними средствами лингвистической нау
ки эти споры большею частью разрешены быть не могут. Так склады
ишотся отношения языковых единиц, объединяющихся генетически,
[с. восходящих исторически к диалектам некогда единого «праязыка»
нипной генетической группы (семейства, ветви, подветви и т.д.). Но
I роме такой генетической группировки, географически соседящие друг
I другом языки часто группируются и независимо от своего происхож-
цемия. Случается, что несколько языков одной и той же географической
и культурно-исторической области обнаруживают черты специального
I ходства, несмотря на то что сходство это не обусловлено общим про¬
исхождением, а только продолжительным соседством и параллельным
ри шитием. Для таких групп, основанных не на генетическом принципе,
мы предлагаем название «языковых союзов»1. Такие «языковые союзы»
I уществуют не только между отдельными языками, но и между языко-
1И.1МИ семействами, т.е. случается, что несколько семейств, генетически
мруг с другом не родственных, но распространенных в одной географи¬
ческой и культурно-исторической зоне, целым рядом общих черт объ¬
единяются в «союз языковых семейств». Так, семейства угро-финско-
I дмоедское (иначе «уральское»), тюркское, монгольское и маньчжур-
| кос целым рядом общих черт объединяются в один «союз урало-алтай-
I к их языковых семейств», несмотря на то что генетическое родство
между всеми этими семействами современная наука отрицает. Деление
I ущсствительных на грамматические роды и способность корня при об-
риювании форм изменять, вставлять и выбрасывать корневую гласную0	'.меру — собрать — собирать — собор) объединяют семейства индоев¬
ропейское, семитическое, хамитическое и северокавказское в «союз
| редиземноморских языковых семейств», к которому, вероятно, при¬
надлежали и некоторые вымершие языки бассейна Средиземного моря.1	икие «союзы» генетически, по-видимому, друг с другом неродственных
нипгвистических семейств имеются по всему земному шару. При этом
чисто бывает, что одно и то же семейство или одиноко стоящий язык
при надлежит сразу к двум союзам или колеблется между двумя сосед¬
ними союзами, играя, таким образом, ту же роль, что переходные гово¬
ры п генетической классификации2. — Таким образом, принимая во
шшмание обе возможные группировки языков, генетическую (по се-*	Ярким примером «языкового союза» в Европе являются балканские языки —болгар->	Nllü, румынский, абланский и новогреческий: принадлежа к совершенно разным ветвям
инши'иропейской семьи, они тем не менее объединяются друг с другом целым рядом общих
и [II и детальных совпадений в области грамматического строения.■’ Гак, индоевропейское семейство, принадлежа, в общем, к союзу средиземноморскому,
|| никоторых пунктах (например, в отсутствии префиксов) сближается с союзом урало-алтай-
Iим и, в частности, в некоторых отдельных случаях представляет разительное сходство с
<111.1 «ими уральскими (угрофинско-самоедскими). Одиноко стоящие языки Восточной Си-
П|||Н1 (енисейско-остяцкий, гиляцкий, юкагирский и т<ак> н<азываемые> камчатские, т.е.
| инидальский, чукотский и корякский) являются как бы переходным звеном между урало-
шнийским и североамериканским (эскимосско-алеутским) союзами и т.д.333
мействам) и негенетическую (по союзам), можно сказать, что все языки
земного шара представляют некоторую непрерывную сеть взаимно пг
реходящих друг в друга звеньев, как бы радужную. И именно в силу иг
прерывности этой языковой радужной сети и в силу постепенности п<
реходов от одного ее сегмента к другому общая система языков земного
шара при всем своем пестром многообразии представляет все же неко
торое, правда, только умопостигаемое, единое целое. Таким образом, и
области языка действие закона дробления приводит не к анархическому
распылению, а к стройной гармоничной системе, в которой всякий
часть, вплоть до мельчайших, сохраняет свою яркую, но повторяемую
индивидуальность, и единство целого достигается не обезличением чи
стей, а непрерывностью самой радужной языковой сети.Распределение и взаимное соотношение культур не совпадает t
группировкой языков. Носители языков не только одного и того же с г
мейства, но одной и той же ветви могут принадлежать к разным типнм
культур: примером, иллюстрирующим это положение, является народ
венгерский (или мадьярский); ближайшими родичами мадьярского язы
ка являются языки вогульский и остяцкий (в северо-западной Сибири),
между тем культура венгров и культура вогульско-остяцкая не имени
между собой решительно ничего общего. И все же распределение и в:ш
имные соотношения культур основаны, в общем, на тех же принципах
что и соотношения языков, с тою лишь разницей, что то, что в культур»
соответствует «семействам», имеет гораздо меньше значения, чем то, что
соответствует «союзам». Культуры отдельных соседних друг с другом мн
родов представляют всегда целый ряд черт, сходных между собой. БЛ1
годаря этому среди этих культур обозначаются известные культурно-ж
торические «зоны» — напр<имер>, в Азии зона мусульманской, индо
станской, китайской, тихоокеанской, степной, арктической и т.д. куль
тур. Границы всех этих зон взаимно перекрещиваются, так что образу
ются культуры смешанного или переходного типа. Отдельные народы и
части народов специализируют данный культурный тип, внося в нею
свои специфические индивидуальные особенности. В результате по
лучается та же радужная сеть, единая и гармоничная в силу своей нг
прерывности и в то же время бесконечно многообразная в силу свосИ
дифференцированности.Таковы результаты действия закона дробления. При кажущейш
анархической пестроте отдельные национальные культуры, сохраним
каждая свое неповторяемое индивидуальное своеобразие; представляю!
в своей совокупности некоторое непрерывное гармоническое единстно
целого. Их нельзя синтезировать, отвлекаясь от их индивидуальном'
своеобразия, ибо именно в сосуществовании этих ярко индивидуальны',
культурно-исторических единиц и заключается основание единства це
лого. Как все естественное, природное, вытекающее из Богом устанон334
псиных законов жизни и развития, эта картина величественна в своей
непостижимой и необъятной сложности и вместе с тем сложной гармо¬
ничности. И попытка человеческими руками разрушить ее, заменить
естественное органическое единство живых ярко индивидуальных куль-
Ivp механическим единством безличной общечеловеческой культуры,
не оставляющей места проявлениям индивидуальности и убогой в своей
аострактной отвлеченности, явно противоестественна, богопротивна и
кощунственна.Против такого резкого и безусловного осуждения попыток культур¬
ного объединения человечества и создания однородной общечеловече¬
ской культуры как попыток богопротивных как будто говорит факт об¬
щечеловеческой значимости христианства.Для тех, кто в христианстве видит лишь одну из многих религий
icмного шара, продукт определенных историко-культурных условий,
проблема эта, конечно, вовсе и не ставится. При таком взгляде христи¬
анство как продукт определенной культуры тем самым ставится на одну
доску с другими продуктами определенных культур и вводится как эле¬
мент в общую схему многообразных культурных проявлений человече-
| I па. Никакой общечеловеческой значительности за ним в таком случае
признавать нельзя.Но для тех, кто в Христе признает пришедшего во плоти Сына Бо-
кия и в христианстве —единственную истинную религию, слова Хри-
| г»: «Шедше научите вся народы, крестяще я во имя Отца и Сына и<	иягаго Духа» (Матф. 28: 19) — являются как бы опровержением того
положения, будто культурное объединение человечества есть дело бого¬
противное. Однако противоречие здесь на самом деле мнимое. Ведь
признавая христианство абсолютной истиной, покоящейся на божест-
нснпом откровении и преподанной людям при помощи непосредствен¬
ного вмешательства Бога в исторический процесс, мы тем самым уже
отказываемся от взгляда на христианство как на продукт и как на эле¬
мент определенной культуры. Проповедь христианства не есть введение
и культуру какого-то нового элемента культуры. В противоположность
юдаизму, связанному с определенной расой, мусульманству, связанно¬
му с определенной культурой, и буддизму, в принципе враждебному
цепкому культурному деланию, христианство выше рас и культур, но не
упраздняет ни многообразия, ни своеобразия рас и культур. Принятие
нристианства влечет за собой отказ от целого ряда элементов нацио¬
нальной языческой культуры и преобразование этой последней. Но кон¬
кретные формы этого преобразования могут быть очень различны в за-
нисимости от той культурно-исторической почвы, на которую христи¬
анство попадает, и единообразие в этой области не только не обязатель¬
но, но и невозможно. Христианство есть «закваска», которая может
ныть положена в самые различные виды теста, и результат «брожения»335
будет совершенно различен в зависимости от состава теста. А потому ш
радужно-многообразная сеть неповторяемо-индивидуальных нации
нальных культур земного шара, о которой мы говорили выше, должип
была бы сохранить свою конструкцию даже в том случае, если бы ш i
народы мира восприняли христианство.Никакой нивелировки национально-культурных различий, ники
кого создания однородной общечеловеческой культуры христианство in
требует. Христианство как установление божественное неизменно. II
историческом процессе христианские догматы не изменяются, а только
раскрываются. Культура же есть; по существу, дело рук чело
веческих. Она подлежит историческим изменениям, законам эволюции,
и прежде всего закону дробления. Единая христианская культура ееи.
contradictio in adjecto1. Христианских культур не только может, но и дол
жно быть несколько. Каждый народ, воспринявший христианство, дол
жен преобразовать свою культуру так, чтобы ее элементы не проти
ворёчили христианству, и так, чтобы в этой культуре веял не один пн
циональный, но и христианский дух. И таким образом, христианство ш
упраздняет своеобразного национального культурного творчества, а, пн
оборот, стимулирует это творчество, давая ему новые задания. Всем хри
стианским народам дано задание согласовать культуру с догматами, эти
кой и канонами истинной Христовой Церкви, создать храмы, формы
богослужения и принадлежности его, способные вызывать в молящихся
представителях данного народа определенные христианские настрое
ния, — и каждый народ не только Может, но и должен разрешать эти
задания по-своему, для того чтобы христианство оказалось восприми
тым органически и интимно слилось с данной национальной психикойРазумеется, это нисколько не исключает влияния одной христиаи
ской культуры на другую. Такие влияния наблюдаются и между культу
рами нехристианскими; влияния эти связаны с самим существом pa i
вития культур и при естественном ходе этого развития нисколько ш
ведут к нивелировке национальных различий. Важно только, чтобы вли
яние одной культуры на другую не было подавляющим, чтобы культур
ные заимствования органически перерабатывались и чтобы из своих и
чужих элементов создавалось новое единое целое, плотно пригнанти
к своеобразной национальной психике данного народа. Церковь Хри
стова едина. Единство ее предполагает живое общение между отдел ь
ными поместными церквами. Но это общение возможно и без культур
ного единства. Единство Церкви выражается в общности Священного
Писания, Священного Предания, догматов и канонов, но вовсе не в тех
конкретных бытовых, художественных и правовых формах, которыми1 Здесь: внутреннее противоречие (лат.). — Прим. ред.336
uni маты, каноны, предания и писания приспособляются к жизни каж-
тн о данного народа. Попытки зафиксировать эти формы и уничтожить
м ной области различия между народами, принадлежащими к одной
11< |>кии, но не совсем к одной и той же культуре, основаны на суеверии
и обрядоверии и не ведут к добру. Мы, русские, жестоко пострадали от
подобной попытки, предпринятой при патриархе Никоне и приведшей
и области церковной к расколу, а в области житейской — к тому ослаб¬
ит ию сопротивляемости русского культурно-национального организ-
ми, которое подготовило петровский разгром.Итак, для христианина христианство не связано с какой-нибудь од¬
ной определенной культурой. Оно не есть элемент определенной
культуры, а фермент, привносимый в самые разнообразные куль-
iVpi.i. Культура Абиссинии и культура средневековой Европы совершен¬
но непохожи друг на друга, несмотря на то что обе они христианские.Нели мы всмотримся в историю распространения христианства, то
уПедимся в том, что распространение это шло успешно именно там, где
риетианство воспринималось как фермент, а не как элемент уже гото-
нпй иностранной культуры. Органически и плодотворно воспринятым,
привившимся оказывалось христианство лишь там, где оно'переработа¬
но национальную культуру, не упразднив ее своеобразия. И наоборот,
Н1ШИМ из самых сильных тормозов распространения христианства всег-
м Ьыло ошибочное отождествление христианства с какой-нибудь опре¬
сненной для данного народа иностранной культурой.Пели во многих случаях неприятие данным народом христианства
имело и имеет свои глубокие, быть может, мистическо-провиденциаль-
III,к- причины, то в целом ряде случаев, быть может даже в большинстве,
причина лежит в том, что миссионеры распространяли не христианство
| пк таковое, а определенную христианскую культуру. Этим грешили и
нрниославные миссионеры: ни для кого не тайна, что зачастую мисси¬
онерство внутри России было орудием русификации, а за пределами
1'оееии —орудием распространения русского политического влияния.I In п еще большей мере это относится к миссионерству неправославно¬
му — католическому, протестантскому, англиканскому. Романо-гер-
мипекие миссионеры сами на себя смотрят прежде всего как на куль-
ivprpcrepoB. Вся их миссионерская деятельность связана со «сферами
нминпия», с колонизацией, европеизацией, с концессиями, фактория-
|||, плантациями и т.п. Миссионеры являются не посланными от Бога
нрпповедниками богооткровенных истин, а агентами колониальной
пиитики или представителями «интересов» той или иной державы.
Проповедуя не христианство, а католичество, протестантизм или анг-
•IMMIHCTBO, т.е. те виды уклонения от христианства, которые укорени-
iiii I, н условиях романо-германской культуры и тесно связаны с ней,
миссионеры фактически проповедуют просто саму эту культуру. Успех337
их проповеди, естественно, ставится в зависимость от степени способ
ности данного народа «приобщиться к европейской цивилизации», Л
так как в этой цивилизации христианство давно уже отодвинуто на зал
ний план и заглушено столпотворенческими тенденциями, то естеа
венно, что новообращенные «туземцы», воспринимающие христианстип
в перспективе европейской цивилизации и как элемент, притом совсем
не самый важный этой цивилизации, оказываются очень плохими и, по
всяком случае, творчески совершенно бесплодными христианами. При
таком способе миссионерства обращаются в христианство не целые ни
роды, способные органически переработать свою национальную куль
туру в христианском духе, а лишь отдельные индивидуумы, которые сн
мим фактом своего обращения отсекаются от родного националы к i
культурного ствола и становятся агентами-сотрудниками при провел«'
нии экономических и политических замыслов иностранной державыТаким образом, заповедь Христа научить все народы, крестя и»
во имя Отца и Сына и Святого Духа, по существу, остается невыпол
ненной. И не выполнена она в значительной мере именно потому
что миссионерство было обращено в орудие европеизации, в среда ми
к установлению однородной общечеловеческой культуры, богопротин
ную сущность которого мы постарались раскрыть в предшествующем
изложении.Стремление к нивелировке национальных различий не можс i
оправдываться ссылками на необходимость христианского миссионер
ства, ибо, как раз наоборот, это миссионерство оказывается бесплод
ным и неудачным именно благодаря своему союзу с нивелирующим
культуртрегерством, по существу антихристианским.
НАШ ОТВЕТЗа последнее время в известной части эмигрантской прессы уси¬
ленно распространяются всякие клеветы по адресу евразийства. Одним
и 1 таких наиболее ходячих клеветнических утверждений является утвер¬
ждение о том, что будто бы евразийство «отрицательно относится» к бе¬
лому движению — или даже «отвергает» и «поносит» его.На этом утверждении следует остановиться, ибо оно чрезвычайно ха¬
рактерно для психологии и полемических приемов врагов евразийства.В писаниях этих врагов евразийства термин «белое движение» бе¬
регся, так сказать, в нерасчлененном виде. Между тем понятие «белое
ипижение» — сложное.Когда кто-нибудь говорит, что «приемлет» или «отвергает» белое
/шижение, надо определить, какое именно содержание вкладывается в
н от термин.Белое движение в первоначальном смысле этого выражения роди¬
ной. из патриотического порыва лучших представителей русской армии.
Ни люди не рассуждали, не выдумывали. Они ясно почувствовали, что0	|дать Россию без боя на растерзание коммунизму недопустимо, что
иучше умереть, но исполнить свой долг до конца. Эта была не «идеоло-1	нм», а живое всепроникающее чувство, непоколебимая воленаправлен-
ность. И носители этой «белой стихии» оказались способными на по¬
пиши совершенно исключительного героизма.Но для того чтобы белое движение стало подлинно организующим
ничплом русской жизни, необходимо было создание известной идеоло-
1Ш1, установление известных принципов строения, управления и по¬
литики. Все это надо было выработать, выдумать. Тем, кто с винтовкой
и руках сражались против превосходящего своей численностью непри-
ми'ля, или тем, кто своим стратегическим талантом и боевым опытом
руководили этой героической борьбой, конечно, некогда и невозможно
ныло заниматься всем этим. К тому же русская военная сила была вос-
нптйна вне политики и не была подготовлена к решению тех сложных
Н1ДИЧ, которые выдвигала жизнь. Поэтому необходимо было обратитьсяI	кнким-то другим, невоенным людям, специалистам по этим вопро-
| im — публицистам, общественным и государственным деятелям. Пе¬
рец ними невоенными людьми стояла задача создать и оформить иде¬339
ологию, которая по своей действенной силе соответствовала бы силе
патриотического порыва бойцов на фронте, по своему размаху не усту
пала бы противопоставленной ей идеологии коммунизма, органически
вошла бы в русскую жизнь и способна была бы послужить фундамен том
для нового строительства русской жизни.И вот этой-то поставленной перед невоенными участниками белого
движения задачи выполнить не удалось. Среди этих людей не оказалось
ни одного даровитого идеолога, ни одного государственного ума круп
ного масштаба. Все, что они придумывали и высказывали, было рж
плывчато, неопределенно и идейно бессодержательно. Во всей их идс
ологической установке проявлялась какая-то беспомощность и робость
Получалась поразительная, бросающаяся в глаза картина полного несо
ответствия между беззаветной храбростью бойцов, сражавшихся пи
фронте, и идеологической робостью идейных руководителей движения
Там, на фронте, не боялись сражаться против неприятеля, в несколько
раз более сильного по численности, и не только совершали чудеса хра(>
рости, но и выполняли порой блестящие стратегические операции. Л
тут, в редакциях, канцеляриях, совещаниях, во-первых, боялись всего,
боялись сказать новое слово, боялись выдвинуть сколько-нибудь опрс
деленное положение, а во-вторых, и не умели ничего сделать, не умели
наладить жизнь, установить правильную, целесообразную линию по
литики. Храбрость и стратегическое искусство военных соединялись i
идеологической робостью и практической беспомощностью невоенных
участников белого движения.Это не могло не повести к катастрофе. В поражении белого дни
жения повинна бездарность невоенных участников этого движении
Пусть они не ссылаются на то, что высшая власть и право назначении
находились в руках военных, генералов: фактически эти генералы по
всех вопросах невоенного характера советовались с признанными ан
торитетами русской публицистики и общественности, а по мере вон
можности и высшей бюрократии, — и ответственность за неудачную
внутреннюю и внешнюю политику военных вождей лежит именно нн
этих советниках.Таким образом, вопрос об отношении к белому движению следуп
расчленить. Мы признаем, что белое движение не удалось. Признаем,
что виною этой неудачи были невоенные участники движения, — и к
этим невоенным участникам белого движения, не сумевшим дать ему
достойной его идеологии и организации управления, мы относимся рс i
ко отрицательно. Но тот благородный патриотический порыв, которыН
породил белое движение и которым жили лучшие представители этою
движения, для нас бесконечно дорог. Даже более того, именно сознание
того, что этот порыв не привел к желаемой цели, что героические уси
лия и жертвы бойцов белого движения оказались напрасными благодари340
идеологической и практической беспомощности его невоенных участ¬
ников, — это сознание и вызвало к жизни евразийство как стремление*	о дать новую идеологию, более соответствующую по своему масштабу
мишкой задаче преодоления коммунизма.Говорить после этого, что евразийство осуждает белое движение,
можно только при том условии, если под термином «белое движение»
понимать исключительно деятельность невоенных участников этого
нинжения. Такое смещение понятий выгодно, разумеется, только для
пик самых невоенных участников белого движения. Когда их осуждают,
когда констатируют их бездарность и несостоятельность, они прячутся
щ шины военных героев и стараются представить дело так, будто бы
ui уждение касается всего белого движения. Это — сознательная пере-
исржка. Во всей евразийской литературе нельзя найти ни одного места,
пм одной фразы, где высказывалось бы осуждение благородному поры-
uv, окрылявшему военных участников белого движения и породившему
| |мо это движение. Осуждается в этой литературе только идейное убо-
мчтпо и практическая бездарность тех невоенных участников белого
нннжения, которые не сумели выполнить поставленную перед ними за-		 и провалили все дело. Да, их мы осуждаем и будем осуждать. ОниIм уждены не только нами, но и историей. Их попытки поставить знак
|i шснства между собой и военными героями белого движения и таким
| иособом либо приписать себе подвиги этих героев, либо навязать этим11	роим ответственность за свою бездарность не приведут к желаемой для
них цели. Ибо, по существу, этого знака равенства нет, и всякий бес¬
пристрастный наблюдатель ясно видит глубокое различие и даже про-
шиоположность между этими двумя сторонами белого движения.Другим не менее клеветническим наветом упомянутых выше врагов■	иртийства является утверждение, что евразийство есть особая формаI	мсновеховства и соглашательства. Утверждение это явно рассчитано на
in, что подавляющее большинство читателей эмигрантских газет знако¬
мо с евразийцами и их писаниями только понаслышке. В самом деле,
и чем заключается сущность сменовеховства? Сменовеховцы — это
щоди, которые прежде боролись с коммунистами, но потом, когда ком¬
мунисты одержали верх над белыми армиями и путем сыска и террора
подивили и раскрыли в России все антибольшевистские заговоры, ре-
ннши идти к коммунистам «в Каноссу», т.е. попросить у коммунистов
прощения за свои прежние «грехи» и лояльно служить им, повинуясь
нм мо всем и не позволяя себе не только мечтать о свержении комму-
ми 1ма, но даже и критиковать политику коммунистов. А как возникло
| иршийство? После крушения белого движения евразийцы поняли, что
исуднчи этого движения коренились главным образом в том, что преж¬
ние его идеологи выступили в походе с негодным и недостаточным
идейным багажом, что эта проявившаяся на опыте негодность идейного341
багажа была следствием прежнего, дореволюционного уклона развит"
русской мысли и что, следовательно, для продолжения и успешного защ
шения борьбы с коммунизмом необходимо пересмотреть прежние идеалы
русской интеллигенции и заменить их новыми. Таким образом, и см«'
новеховцы и евразийцы увидали факт поражения белых армий комму
нистами; но, в то время как сменовеховцы из этого факта сделали при*
тический вывод, что надо безоговорочно сдаться и прекратить всякую
борьбу с коммунистами, евразийцы, наоборот, стали искать новых, Он
лее действительных путей борьбы с ними. Теоретики сменовеховстин
указывают на то, что коммунистическая идеология является логическим
выводом из того направления умов, которое в русской интеллигенции
было господствующим, и приводят этот факт как аргумент в пользу ком
мунизма, как доказательство того, что русский интеллигент должен при
нять коммунизм. Евразийство тоже признает органическую и логине
скую связь коммунистической идеологии с господствовавшим до репо
люции умонастроением русской интеллигенции, но из этого факта Д(
лает как раз обратный вывод, а именно вывод, что все это дореволюци
онное умонастроение русской интеллигенции было в корне порочным
что его следует безоговорочно и окончательно откинуть: ибо коммунизм
есть зло, а все, органически приводящее к злу, —тоже есть зло. Из веет
этого явствует, что смешивать евразийство со сменовеховством могу >
только те, кто застыл на дореволюционном умонастроении русской им
теллигенции и считает это умонастроение вполне правильным и бич
опасным. Для таких людей факт поражения белых армий есть только
результат случайных чисто военных неудач: с идеологической стороны
в белом движении все обстояло благополучно, и тот идейный багаж, ко
торый выработался при дореволюционном умонастроении русской ип
теллигенции и имелся в распоряжении невоенных участников белою
движения, ни в каком пересмотре и изменении не нуждается. Люди
стоящие на этой точке зрения, —упрямые слепцы. Они не хотят виден
фактов, того простого факта, что упомянутый идейный багаж не годен
для преодоления большевизма. И всех, кто этот факт видит и консти
тирует, они относят в одну группу, смешивают воедино, какой бы вывод
из этого констатирования ни делался. Потому-то и евразийцы, выводи
щие из факта негодности прежней идеологии необходимость создании
новой для решительного преодоления коммунизма, и сменовеховцы,
выводящие из того же факта требование прекращения всякой борьбы и
безоговорочного преклонения перед коммунизмом, в глазах упрямын
слепцов попадают в одну и ту же рубрику.Упреки евразийству в «соглашательстве» менее всего определен
ны. Термином «соглашательство», по-видимому, хотят намекнуть пн
то, что та идеология, которую евразийство предлагает взамен старо!!
заключает в себе какие-то элементы, похожие на коммунизм. ВсякиИ342
(мепристрастный читатель, несомненно, должен признать, что между•	мразийством, отвергающим социализм и утверждающим религию и
национальную индивидуальность, и коммунизмом, по существу без-
Пожпым и интернационалистическим, существует такое глубокое, ко¬
ренное различие, при котором о соглашении в сколько-нибудь суще-
( темных пунктах речи быть не может. Если известной категории вра-
кт евразийства могло показаться, что между евразийством и комму¬
низмом есть что-то общее, то основано это, конечно, на глубоком не¬
доразумении или, лучше сказать, на целом ряде недоразумений. Во-
перных, для большинства этих врагов евразийства существует только
одно противоположение: противоположение большевизму дореволю¬
ционного status quo (положения вещей). Часть этих врагов евразийст-
im считают положительным идеалом фактический дореволюционный
iliilns quo, т.е. тот строй (политический, социальный и культурный),
который существовал в России до революции; другая часть признает
ыким идеалом не фактический, а идейный status quo, т.е. те мечты и
идеологии, которыми жило русское образованное общество до рево-
нюции. Но, так или иначе, и те и другие противопоставляют комму¬
низму именно дореволюционный status quo. А так как евразийство
именно этот status quo отвергает, видя в нем причину революции, то
иди людей, стоящих на почве дореволюционного status quo, евразий-
( ню оказывается «похожим на большевизм». Нечего и говорить, что
сходство это основано на отрицательном признаке (на отвержении до-
реиолюционного status quo) и что подобная оценка евразийства есть
м под совершенно неправильной дилеммы: «или дореволюционный
'diitus quo, или коммунизм». Во-вторых, в связи все с той же своей
психологией упомянутая категория врагов евразийства видит в боль¬
шевизме не стадию русской истории, а лишь перерыв в русской ис-
юрии: для них все, что происходит с Россией в период большевизма,
происходит как бы вне русской истории; естественная жизнь России
н|к бы прекратилась с момента большевистского переворота и возоб-
Iмшится только в том случае, если после свержения большевизма Рос- '
сии вернется к дореволюционному status quo. Между тем евразийство
признает, что, несмотря на всю искусственность доктрин коммуниз-
м», большевистскому правительству тем не менее силою вещей при¬
водится осуществлять в целом ряде вопросов ту политику, которая яв-
нистся для России естественной, и приходится осуществлять эту по¬
тнику именно потому, что Россия не умерла, что как историческая
личность она продолжает жить и сейчас, несмотря на иго коммуниз¬
ма Конечно, эту политику коммунисты осуществляют плохо, портят
со сочетанием со своими нелепыми и чуждыми России коммунисти¬
ческими доктринами, но тем не менее сама эта политика естественная
и диктуется не коммунистическими доктринами, а естественной жиз-343
нью России как исторического субъекта. Так, в том, что в лице Крш
ной Армии большевики независимо от своего желания .заложили фуи
даменты будущей русской национальной армии и что в отношении
с народами Востока большевики отказались от высокомерного тони
европейской империалистической страны, «цивилизующей» каких о»
«варваров», что они стараются внушить этим народам сознание саг
ственной культурной солидарности России и Востока, — в этих фин
тах большевикам выпало на долю осуществить политику, естестпон
ную и для живой, исторической России. Что коммунисты осущепи
ляют эту политику неправильно, что они портят ее сочетанием гм
своей коммунистической пропагандой, этого евразийцы не отрицанн
ибо вообще всегда и везде подчеркивали, что вполне правильная ру*
ская политика и настоящее строительство русской жизни станут not
можными только после свержения коммунизма. Но тем не менее см
разийцы считают, что азиофильская ориентация русской внешнем
политики есть единственная естественная для России ориентации
Между тем для наших противников одного того факта, что в дорепи
люционной России эта ориентация не существовала, а начала суще
ствовать только со временем большевизма, — одного этого факта до
статочно, чтобы признать эту ориентацию «пагубной» для России, и
евразийцев, стоящих на почве этой ориентации, — изменниками н
«соглашателями». Третьим источником недоразумений, питающим лс
генду о «соглашательстве» евразийцев, является отношение к перс
менам, происшедшим в России за время революции. Упомянутая ки
тегория врагов евразийства исходит во всех своих построениях из до
революционного status quo: к этому status quo нужно вернуться, а по
том уже реформировать его в том или ином направлении; поэтому ип
изменения, происшедшие в России во время господства большевизма
должны быть просто упразднены. Этот взгляд, естественно, вытекай
как из идеализации дореволюционного status quo, так и из признании
того, что с момента воцарения большевизма всякая естественна»!
жизнь исторической России прекратилась, а осталась только жи:ии.
призрачная, искусственная. Евразийство не разделяет идеализации до
революционного прошлого и, решительно отвергая атеистические, ма
териалистические и социалистические доктрины большевизма, тем ш
менее старается, сквозь накинутую на Россию красную мантию ком
мунизма, прощупать биение живого сердца России, проследить измс
нения живого организма России. Эти изменения евразийство считан
естественными и, поскольку они не патологичны, не подлежащими
безоговорочному упразднению. И вот это-то учитывание фактов, это
прислушивание к жизни подлинной России сквозь ее коммунистичс
ский покров, это признание органичности и, следовательно, rteynpa i
днимости некоторых изменений русского человека и русской жизни344
пип большевизмом кажутся нашим врагам особенно ярким доказа-
м iiiiCTBOM нашего «соглашательства». Но, несмотря на все эти пере-
v/tiii и толки, евразийцы будут продолжать твердо стоять на занятой
ими позиции, ибо для них важно выработать новую национальную
иппологию, а не прислушиваться к тому, «что будет говорить княгиня
Мирья Алексевна».Подводя итоги всему сказанному выше, мы получаем совершенно
п нос представление о сущности тех врагов, которые за последнее
и|1гмя подняли против евразийства газетную травлю. Это — те нево-
. иные участники белого движения, которые в свое время оказались
им пособными создать идеологическую базу, достаточно прочную и
ni'flci венно-сильную, чтобы обеспечить успех и победу белому движе¬
нию. В неуспехе белого движения повинны именно они, но не одни
ним, ибо в их лице провалилась на этом историческом экзамене вся
шрсполюционная русская интеллигенция. Этот провал совершенно
нчгииден для всех живых, наблюдательных русских людей, и, если та-I	не русские люди не хотят складывать оружия, перед ними с неумо¬
лимой ясностью становится задача коренной реформы идейных уста-
ншюк русской интеллигенции и создания совершенно новой нацио-
н нп.иой идеологии. Совершенно естественно при этом, что сознание
ин ой необходимости реформы национальной идеологии особенно■	Hin.no у сравнительно молодых поколений, тогда как поколения бо-
'н с старые, выросшие в атмосфере прежних дореволюционных идео¬
логических установок, оказываются неспособными отрешиться от это-
in своего прошлого и плодотворно искать новых путей. Этим объяс-	гея, что евразийство, ставящее своей целью выработку новой на-ипопальной идеологии, пользуется успехом именно в среде сравни-
irin.no молодых поколений. Разумеется, это не может не раздражать
представителей старой, дореволюционной идеологической установки
русской интеллигенции. В самом деле, самый факт появления евра-
шИства свидетельствует о том, что кое-кто из среды национально на-
. I роенной интеллигенции увидал несостоятельность прежней идеоло-
шчсской установки и признал, что прежние водители русской обще-II	ценности не сумели дать этой общественности и России того, что
пыпо нужно. Таким образом, самое существование евразийства есть
I iK бы живой упрек прежним идейным руководителям интеллиген¬
ции. Пока евразийство было направлением, объединяющим лишь не-
пнщ.июе число писателей-публицистов и ученых, прежние представи-
н ни дореволюционных идеологических установок могли еще отно-
чш.ся к этому явлению сравнительно спокойно. Но когда они уви-
мпи, что евразийство начинает иметь успех, и притом в среде как раз
Н'х самых молодых поколений, которые прошли через белое движение
и качестве военных его участников, они поняли, что разочарование в345
прежних идеологических установках и в прежних идейных руководи
телях и искание новой национальной идеологии есть явление горами
более крупное, чем это могло показаться сначала, и что это явление
охватывает широкие слои молодых поколений национально настроен
ной интеллигенции. С этого момента они уже не могли относиться i
евразийству спокойно, ибо ясно стало, что нарождается новая наци
ональная идеология, идущая на смену старой, и что в случае дальней
шего роста и успеха этой новой идеологии прежние идейные рукопо
дители русской интеллигенции окажутся «сданными в архив». Таким
образом, в интересах самосохранения они вынуждены со всей силой
обрушиться на евразийство, с тем чтобы пока не поздно подавить пн
молодое движение и не дать ему развиться1.Борьба ведется с необычной страстью. В ход пущены все среда
ва, вплоть до сознательной клеветы и инсинуации. Стараются пред
ставить дело так, будто между белым движением, с одной стороны, и
прежней идеологической установкой русской интеллигенции — i
другой, существует знак равенства и будто бы констатирование неси
стоятельности этой идеологической установки и стремление к замет
ее новой, национальной идеологией равносильно отвержению белою
движения и оскорблению памяти погибших бойцов этого движении
Путем передержек и искусственного подбора цитат стараются доки
зать — вернее, инсинуировать, — что евразийство есть скрытое емс
новеховство и соглашательство. Вся эта тактика рассчитана прежж
всего на то, что те газеты, в которых печатаются все эти клеветничс
ские упражнения, имеют в эмиграции гораздо более широкий Kpyi
читателей, чем евразийская литература, и что благодаря этому 6ojii.
шинство читающей публики познакомится с евразийством именно im
этим тенденциозным и клеветническим пересказам и, отшатнувшип
от этого искаженного образа евразийства, не пожелает уже и слушан
настоящих евразийцев. Есть расчет и на то, что среди самих евразий
цев могут оказаться малодушные люди, которые испугаются предпри1 Следует подчеркнуть, что решающим моментом здесь является чувство самосохрнир
ния, страх утратить свое руководящее положение, а вовсе не принципиальные соображении
Именно потому все эти господа выступили со страстной полемикой против евразийспш н>
тогда, когда евразийство начиналось, а только тогда, когда обозначился его успех среди ни
ционально настроенной молодежи. Почему все эти теперешние враги евразийства прежде н>
только молчали, но даже поддерживали с руководителями евразийства самые лучшие личные
отношения? Правда, для того чтобы оправдать перемену своего поведения, они создают и
перь легенду о том, будто бы евразийство сильно эволюционировало и будто № 4 «Евразии
ского Временника» заключает в себе нечто принципиально отличное от того, что были и
прежних евразийских писаниях. Но это —-неправда. В частности, в качестве наиболее яркни
доказательства в пользу мнимого евразийского «соглашательства» с большевиками припиши
отношение евразийцев к азиофильской русской внешней политике: но это отношение М|И>
всего выражено не в 4-м, а во 2-м евразийском сборнике «На Путях» (ср. в этом сбориии
ст<атью> кн. Н.С. Трубецкого «Русская Проблема» [наст., издание, с. 295. —Ред.]).346
(иного против евразийства натиска и уйдут из евразийства. Наконец,
|mi считывают еще и на то, что сами руководители евразийства сму-
»ч 1*-я и, чтобы «оправдать себя» от возводимых на них обвинений,
Iпнут делать уступки прежней, ходячей идеологической установке,
и фннять всякую резкость в постановке вопросов и, таким образом,
ими себя приведут к повиновению прежним руководителям русской
интеллигенции. При всем этом забывается, однако, одна из сущест-
игпиых особенностей евразийства: в отличие от других течений евра-
щйство гонится не за количеством, а за качеством своих привержен^
nt н, Если поднятая газетная травля помешает широким массам эмиг-
римтов-обывателей, по существу зараженных старой идеологической
VI шповкой, вступить в евразийство и засорить его ряды, если эта же
фпиля вытянет из рядов евразийцев тех малодушных, кто способен
н< пугаться злобного шипения и пересудов эмигрантских кумушек, то
| и|ш 1ийство от этого не проиграет, а выиграет. Идейных же позиций
' нойх евразийство никогда не сдаст, а будет всегда продолжать разви-
|| | п, свою национальную идеологию, твердо веря, что рано или поз-
н но )та идеология победит и вытеснит старые идеологические уста-
НОМКИ.Псе вышеизложенное позволяет ответить на один вопрос, многих
пущающий и часто задаваемый руководителям евразийства, а именно
im вопрос, почему эти руководители не выступают с печатной отпо-
тчп.ю своим врагам и не отвечают в печати на возводимые на них
мгистнические поклепы. Из предшествующего изложения совершен¬
ии ясно, кто именно ополчился на евразийство и почему ополчился,
h обвинения, которые эти люди возводят на евразийство, —ложны.
Мотивы, побуждающие этих людей возводить ложные обвинения, мо-I	у * 1>ыть различны. Одни знают и понимают, что обвинения эти лож¬
ны, но тем не Менее высказывают их, т.е. сознательно клевещут и лгут■	Hi тактических соображений» потому, что это им выгодно. Другие,
может быть, и могли бы понять правду, но не хотят ее понять, зажи-
hiiiot глаза и уши и исступленно кричат, что евразийство есть смено-
нмновство и соглашательство и что нет спасения вне прежних идеоло-
шческих установок. Наконец, третьи так сжились с прежними доре-
монюционными идеологическими установками «национально настро-•	иной» интеллигенции, что просто органически неспособны понять
ничего нового, ничего такого, что в рамки этой установки не укла-
•и ищется, и совершенно искренно воспринимают все это как чужое,
нриждебное национальному делу. Ясно, что ни с теми, ни с другими,
ни с третьими евразийцам разговаривать не стоит: все равно переубе-
HI и. их невозможно, а тратить попусту время было бы глупо. Всякая
нппемика должна иметь какой-нибудь практический смысл. А какой
нриктический смысл имела бы полемика против прежних идейных ру¬347
ководителей провалившейся русской интеллигенции? С покойниками
и привидениями не спорят. Можно не соглашаться с идеями братм и
Гракхов или с внутренней политикой фараона Тутанхамона, но стри
стно полемизировать против этих давно умерших деятелей глубоким
древности было бы глупо и смешно. Те противники, которые сейчи.
травят евразийство на страницах своих газет, по существу, являюпм
мертвецами: физически они еще живут, но как политики и идеолот
они давно умерли. Они провалились в прошлом, провалятся и в fiy
дущем, если им доведется еще раз «переиграть», как они об этом меч
тают. Это бывшие люди, они живут всецело в прошлом, а настоящей
их ничему не научило. Когда две современные эмигрантские газет
переругиваются между собой и доходят до спора о том, кто из шн
правильнее понимает Огюста Конта, это есть спор между двумя пи
койниками. Нам, живым, при этом делать нечего. У нас есть дени
поважнее. Мы должны сосредоточить все свои усилия для борьбы <
главным своим врагом, живым и сильным; этот враг — коммунизм
сосредоточивший в себе яд безбожной европейской цивилизации н
стремящийся этим ядом пропитать и отравить здоровый оргапп im
России-Евразии. Мы знаем, что преодолеть этого страшного нршм
можно, только очистившись от всяких ядов ,и соблазнов европеизма
что для этого необходима коренная перестройка миросозерцания и
создание совершенно новой национальной идеологии, обнимающей
все стороны жизни. Работа эта настолько велика и трудна, что р(|(
трачивать свои силы на борьбу с мелкими противниками, ополчит
щимися на нас, в конце концов, только за то, что мы, а не они и i
брали единственно правильный путь для преодоления коммунизм»
было бы безумием. Мы должны продолжать идти по своему правит,
но избранному пути, не останавливаясь и не тратя времени на борЫц
с теми, кто все равно на этот путь встать неспособен.Итак, газетным клеветникам предоставляется возводить на емрн
зийство какие угодно поклепы. До газетной полемики против этой три и
ли евразийство не унизится. Но для того, чтобы люди, сочувствуюшт
евразийству, знали, как смотрят евразийцы на всю эту клеветническую
травлю, издается настоящий документ. Он издается в ограниченном ки
личестве экземпляров —соответственно основному принципу евразиП
ской пропаганды, гонящейся не за количеством, а за качеством спои»
приверженцев, — и распространяется в евразийской среде.Париж, сентябрь 1925 г.
МЫ И ДРУГИЕIЕвразийство как идейное движение впервые явственно заявило о
| ноем существовании и стало кристаллизоваться в условиях и в среде
русской эмиграции. Русская эмиграция есть явление политическое,
непосредственное следствие политических событий. Как бы ни стара-
нись русские эмигранты уйти от политики, они не в состоянии сде-
it. это, не перестав быть эмигрантами. Сущность беженства
определяется наступившей вследствие известных политических собы-I	нй паникой: как только причины, вызвавшие эту панику, перестанут•	уществовать, беженец — поскольку он только беженец — может
игрнуться на родину. Сущность эмиграции определяется обо-■	фмншимся до крайних пределов непримиримым разногласием между
убеждениями одной части общества и убеждениями правящих кругов:
пока это разногласие в убеждениях не кончится, эмигрант не может
иериуться на родину, хотя бы там по части причин, вызывающих па¬
нику (террор, голод и пр.), все стало благополучно. А т<ак> к<ак>
иериуться на родину составляет заветную мечту каждого, то беженцы
ж егда испытующе расспрашивают друг друга, не прошло ли то, что
im них нагнало панику, и когда считать, что больше уже не страшно;
и »мигранты испытывают друг друга вопросами о том, при каком ха¬
рактере правительства их принципиальные разногласия можно начать■	читать несущественными. Потому-то политические вопросы не схо¬
дит с уст, не выходят из головы русских эмигрантов. Потому-то эмиг¬
ранты при всем желании вполне от политики отмахнуться не могут.II	потому-то, в частности, к каждому идейному направлению в эмиг-
рпции подходят с точки зрения его политического содержания. С той
+ е точки зрения подходят, разумеется, и к евразийству.Евразийцам предъявляют вопросы: кто вы — правые, левые или
I редкие? монархисты или республиканцы? демократы или аристократы?Iинституционалисты или абсолютисты? социалисты или сторонники
иуржуазного строя? А когда на эти вопросы прямых ответов не получают,
m либо заподозривают какие-то глубоко скрытые тайные козни, либо с
пренебрежением пожимают плечами, объявляя все это «движение» чисто
штературным направлением и простым оригинальничаньем.349
IIПричина всего этого недоразумения, всего этого ненахождения об
щего языка заключается в том, что в евразийстве проблема взаимоотпо
шений между политикой и культурой поставлена совершенно иначе, чем
к тому привыкла русская интеллигенция.Со времени Петра Великого в сознании всякого русского интелл и
гента (в самом широком смысле слова, понимая под интеллигентом вен
кого «образованного») живут, между прочим, две идеи или, точнее, дни
комплекса идей: «Россия как великая европейская держава» и «европей
ская цивилизация». «Направление» человека в значительной мере опре
делялось отношением его к этим двум идеям. Было два резко протипо
положных типа. Для одних дороже всего была Россия как великая си
ропейская держава; они говорили: какой бы то ни было ценой, хотя бы
ценой полного порабощения народа и общества, полного отказа от про
светительных и гуманистических традиций европейской цивилизации,
подавайте нам Россию как могущественную великую европейскую дер
жаву. Это были представители правительственной реакции. Для других
дороже всего были «прогрессивные» идеи европейской цивилизации,
они говорили: какой угодно ценой, хотя бы ценой отказа от государеi
венной мощи, от русской великодержавности, подайте нам осущестп
ление у нас в России идеалов европейской цивилизации (т.е., по мне
нию одних —демократии, по мнению других — социализма и т.д.) и
сделайте Россию прогрессивным европейским государством. Это были
представители радикально-прогрессивного общества.Трагедия заключалась в том, что ни то, ни другое направление по
условиям русской жизни не могло быть проведено до конца. Кажднн
сторона замечала внутреннюю противоречивость и несостоятельное! i.
другой, но не видела, что сама заражена теми же недостатками. Рен к
ционеры прекрасно понимали, что, выпустив на волю русскую демо
кратию, т.е. полудикую (с европейской точки зрения) мужицкую сти
хию, прогрессисты тем самым нанесут непоправимый удар самому еу
шествованию в России европейской цивилизации. Прогрессисты со
своей стороны правильно указывали на то, что для сохранения за Рос
сией ее места в «концерте великих европейских держав» ей необходимо
и во внутренней политике подтянуться к уровню остальных европей
ских государств. Но своей собственной утопичности и внутренней не
состоятельности, разумеется, ни реакционеры, ни радикал-прогресеи
сты не понимали. Были, конечно, и представители «золотой середины»
«разумного консерватизма», «умеренного либерализма», сочетавшие не
ликодержавный патриотизм с требованием либеральной внутренней
политики. Но, в конце концов, и эта часть русского образованного обще350
i i Mil жила утопией. Обе основные идеи, которые в разных комбинациях
«руг с другом создавали все разновидности русских политических на-
мрммлений, — идея русской великодержавности и идея осуществления
im русской почве идеалов европейской цивилизации — были в самом
| in 1см корне искусственны. Обе они явились порождением реформ Пет-
IM Неликого. Петр вводил свои реформы насильственно, не спрашивая,
1'ншет ли их русский народ, и потому обе идеи, порожденные его ре¬
формами, остались органически чуждыми русскому народу. Ни Россия
кик великая европейская держава, ни идеалы европейского прогресса
русскому народу ничего не говорили. Европейская великодержавность
Гогсии, с одной стороны, и европейское просвещение верхов русской
шщии — с другой, могли продержаться довольно долгое время над рус-
| кой почвой при условии искусственной бессловесности и пассивности
ииродных масс. Но и то и другое неминуемо должно было дать трещину
и начать разваливаться, как только зашевелилась самая народная масса,■	оставляющая природный фундамент всего здания России. Споры меж-
HV русскими «направлениями», являвшимися по существу разными ком¬
бинациями идеи европейской великодержавности России и идеалов ев¬
ропейского прогресса, именно поэтому были бесплодны и праздны. На
подмостках, не ими выстроенных, инженеры возвели стены здания и
шеиорили о том, какую лучше сделать крышу, совершенно забыв ис-■	цедовать, как и для чего были сооружены самые подмостки, на которых
пеней весь спор; подмостки оказались живыми, зашевелились, стены
шиния треснули, повалились, похоронив под собой часть инженеров,■	пор о крыше потерял всякий смысл.Совершенно естественно, что как только вся эта картина открывает-
п сознанию, так оказывается необходимым совершенно переменить
hi и. подход к тем политическим вопросам, которые до сих пор волновали
русское общество. Все эти вопросы обсуждались при предпосылке изве-•	пи,ix культурно-исторических понятий, вошедших в умы образованно-
Н1 русского общества в послепетровскую эпоху, но оставшихся органи¬
чески чуждыми русскому народу. Осознав это и не веруя в универсаль¬
но! и, и безотносительную ценность европейской культуры и не призна¬
нии общеобязательности «законов мирового прогресса», надо прежде
in его искать д ля политических вопросов новую культурно-историческую
ini iy. На этом-то и основаны все недоразумения, возникающие у пред-
| ишигелей старых русских «направлений» при встрече с евразийством.
I мразийство отвергает не то или иное политическое убеждение старых
н.шравленцев, а тот культурно-исторический контекст, с которым это
убеждение сопряжено в сознании старых направленцев. Правые, левые и
умеренные, консерваторы, революционеры и либералы, —все вращают-■	и исключительно в сфере представлений о послепетровской России и о•	нропейской культуре. Когда они говорят о той или иной форме правле¬351
ния, они мыслят эту форму правления именно в контексте европейской
культуры или европеизированной послепетровской России; изменении и
реформы, которые они считают необходимым внести в политически!!
строй или политические идеи, касаются только этого строя и этих идсИ
но не самого культурного контекста. Между тем для евразийства самым
важным является именно изменение культуры; изменение же политичс
ского строя или политических идей без изменения культуры евразийп
вом отметается как несущественное и нецелесообразное.IIIКультура всякого народа, живущего государственным бытом, не
пременно должна заключать в себе как один из своих элементов и по
литические идеи или учения. Поэтому призыв к созданию новой культу
ры заключает в себе, межцу прочим, также и призыв к выработке ноны*
политических идеологий. Таким образом, упреки в том, будто бы еири
зийство проповедует политический индифферентизм, равнодушие ►
политическим вопросам, основаны на недоразумении. Но не меньшую
ошибку представляет из себя и встречающееся часто отождествление си
разийства с каким-либо старым идейно-политическим направлением.Евразийство отвергает безапелляционный авторитет европейской
культуры. А т<ак> к<ак> с понятием европейской культуры принято
связывать «прогрессивность», то многим кажется, что евразийство ei n.
течение реакционное. Евразийство выставляет требование национал!,
ной культуры и определенно заявляет, что русская национальная куль
тура немыслима без православия. Это опять-таки по привычной ассо
циации у многих вызывает воспоминание о пресловутой формуле «си
модержавие, православие и народность» и еще сильнее укрепляет у беж
дение, будто евразийство есть новая форма старой идеологии русски1,
реакционеров. Этой иллюзии поддаются не только левые, но и очоНЬ
многие правые, которые спешат объявить евразийство «своим». Это
глубокое недоразумение. В устах русских правых формула «самодержи
вие, православие и народность» приобрела совершенно определенно!
значение. Строго говоря, вся эта формула свободно могла быть замене
на одним только словом — «самодержавие». Еще граф Уваров опреде
лял «народность» как соединение самодержавия с православием. Что ж>
касается «православия», то под этим термином представители праии
тельственной реакции разумели (а бессознательно разумеют и теперь)
синодально-обер-прокурорское православие. Весь «русский дух» руе
ских реакционеров не идет дальше фальшивого, поддельно народною
фразерства, высочайше утвержденного «дю-рюсс с петушками», дурною
quasi-русского лубка XIX века, из-под которого так и сквозит мундир352
прусского образца и плац-парадная муштровка; все их «православие» не
мнет дальше торжественного архиерейского молебна в табельный день*	провозглашением многолетия высочайшим особам. И православие, и
породность для них — не более как эффектный и ставший традицион¬
ным аксессуар самодержавия1. И только самодержавие является ценно-
' и.ю безотносительной. Подыскивая идеал в русском прошлом, эти ре¬
акционеры находят его в царствовании Александра III или Николая I.
Ili с »то, разумеется, не только не имеет ничего общего с евразийством,
но прямо противоположно этому последнему. Провозглашая своим ло-
lynroM национальную русскую культуру, евразийство идейно отталки-
мшч'ся от всего послепетровского, санкт-петербургского, императорско-
иПгр прокурорского периода русской истории. Не императорское само-
щ ржание этого периода, а то глубое всенародное православно-религи-
п нюс чувство, которое силою своего горения переплавило татарское иго
ми пласть православного русского царями превратило улус Батыя в пра-
моспивное Московское государство, является, в глазах евразийцев, глав¬
но!! ценностью русской истории. Евразийство смотрит на император-■	нос самодержавие как на вырождение допетровской (дело идет, конеч¬
но об этом самодержавии как духовной сущности, а не внешнеполити-
и I к их его достижениях, которые в некоторых отраслях были громадны)
нмлиннно национальной монархии: оторвавшись от того «бытового ис-
нонсдпичества», которое в Древней Руси было идейной опорой царской
»жсги и в то же время находило в лице царя самого горячего своего
I" ниителя, императорское самодержавие естественно и неизбежно дол¬
ит было опереться на рабство и милитаризм. Евразийство не может
шригься с превращением православия в простой аксессуар самодержа-
п1|н и с обращением «народности» в казенную декламацию. Оно требует
hhii.ii и иного православия, оправославления быта, подлинной, нацио-
•ыщ.пой культуры на основе «бытового Исповедничества» и признает
иипй (своим идеалом) только такую монархию, которая бы явилась ор-
- шическим следствием национальной культуры.IVНедвусмысленно проявляемое евразийством отрицательное отно-
Mt iiiic к императорской России и подчеркивание ценности подлинно
нродной самобытности могут породить и другое недоразумение,' Что это действительно так, видно хотя бы из того, что сейчас как раз в правых кругах		го распространяются о современном положении русской Церкви, что как раз в этихIHHI1 учисгились случаи перехода в католичество и раздаются голоса о необходимости ценой
мп.щ уступок приобрести союзника для монархии в лице католичества.353
именно — отождествление евразийства с революционным на'родни'н
ством. Однако от этого народничества евразийство резко отличаем н
Как бы то ни было, русское революционное народничество всегда ни
лялось и является разновидностью социализма. Социализм же о н
порождение романо-германской культуры, духовно совершенно чу*
дое евразийству. Если в умеренных течениях народничества элсмгш
социализма выступает в ослабленном виде, то в принципе дело im
этого не меняется. Отношение народников к т<ак> наз<ываемоИ
«русской самобытности» в корне отлично от отношения евразийспм
к той же самобытности. Из народного быта, из народных чаяний И
идеологий народничество искусственно отобрало только некоторьи
элементы: общинное хозяйство, сельские сходы, «артельное начало»
идею о том, что «земля — Божия», рационалистическое сектантами
затаенную ненависть к «барам», разбойничьи песни и т.д. — все и и
элементы быта, мировоззрения и умонастроения вырывались из и
исторического контекста, идеализировались и объявлялись единспшн
но существенными и подлинно народными, а все прочее отметажн i
Отбор производился, конечно, по признаку пригодности к социшш i
му. Все, что в быте и мировоззрении народа было с этой точки зрении
непригодно, относилось на долю «отсталости» и «темноты народим
масс», объявлялось подлежащим преодолению через школу и прими
ганду. Школа и пропаганда должны были также привить народу и
черты, которых ему «недостает», но которые присущи «демократии
передовых стран Запада». Будущая Россия мыслилась народникам ► и
образцовая демократическая республика с парламентаризмом, с пени
вало широким, распространяющимся чуть ли не на подростков обоии
пола, пропорциональным избирательным правом, с отделением Црр
кви от государства, с полной секуляризацией не только государстж'н
ной, но и семейной жизни и т.д. и т.д. В этом идеале, целиком и
имствованном у романо-германских идеологов, роль русской сами
бытности сводится только к тому, что земля мыслится распределим
ной на правах трудового пользования, причем даже это распредели
ние, проведенное в государственном масштабе, лишь отдаленно пши
минает русский сельский «мир». Таким образом, самобытность ди><
народников играет роль лишь трамплина для прыжка в объятии ми
велирующей европеизации. «Хождение в народ», в конце концом, ни
ляется лишь особой тактикой, особым приемом для достижении i и
ропеизации и водворения в России известных идеалов романо и |<
манской цивилизации. Парадоксальное и внутренне противоречии'
сочетание внешнего самобытничания с определенно западнически»
внутренним содержанием всегда и было ахиллесовой пятой русский
революционного народничества.354
Именно благодаря своей социалистической и западнической сущ¬
ности революционное народничество совершенно неприемлемо для ев-
(Щ шйства. Евразийство подходит к национальной русской культуре без
плиния заменить ее какими-либо романо-германскими формами жиз¬
ни (уже осуществленными в Европе или только преподносящимися во-
нЩмжению европейских публицистов), а, наоборот, с желанием осво-
ппдить ее от романо-Германского влияния и вывести ее на путь подлин¬
но самостоятельного национального развития. Разумеется, и евразийст-
мн пс принимает без разбору всего, что есть или было в русском народе
имобытного, и тоже производит выбор между ценным и вредным или
ни (различным. Но при этом выборе евразийство руководствуется не тем,
пригодно ли данное явление русской культуры или народного быта к
" ущсствлению того или иного заимствованного у европейцев идеала
ьопиализма, демократической республики и т.п.), а исключительно
ииугренней ценностью данного явления в общей связи русской нацио-
щщ.пой культуры. С этой точки зрения приходится делать различие
hi'жду явлениями случайными, преходящими, и явлениями глубинны¬
ми, с непреходящим значением, далее — между явлениями творчески¬
ми, созидательными, и явлениями разрушительными. Так, общинное
«шийство, на котором особенно настаивают народники, есть преходя¬
щий, исторически возникшая и в процессе истории обреченная на ис-
н шонение форма хозяйства: разрушение общины и переход к индиви-
П’ииыюй земельной собственности есть исторически неизбежное явле¬
ние, которое нельзя задержать никакими искусственными мероприяти-
Iми А поскольку общинное землевладение тормозит развитие произ-
нипсльности крестьянского хозяйства, его следует признать даже яв-
н'иисм культурно вредным, разрушительным и процессу его замены
i|iyi ими формами хозяйства следует помогать. Евразийство, проповедуя
и I скую самобытность, как раз общинное хозяйство не включает в чис-
"| существенных признаков этой самобытности. Наблюдая народное
нфоиоззрение и его проявления в народном творчестве, народники об-
Н1ИПИ молчанием или относили на долю «темноты» народную покор-		 иоле Божией, идеализацию царской власти, духовные стихи, на-н + ность, обрядовое исповедничество, между тем как именно все эти
<> |И1.|, сообщающие народному фундаменту устойчивость, с точки зре-
1ин национальной культуры как раз наиболее ценны. Наоборот, все
'И'нпшения бунтарства как в умонастроении, так и в народном творче-
ц||, ненависть народа к «барам», песни и предания, идеализирующие
| пюйииков, сказки с насмешками над «попами» особенно ценились
|.||Н)дпиками, хотя ясно, что эти чисто отрицательные антикультурные
ннпсоциальные проявления не заключают в себе никаких культурно-
мнрчсских потенций. Мало того, и в этих отрицательных элементах на-
щоЙ психологии народники умели ценить только самую их отрица¬355
тельную сторону: ненависть к «барам» ценилась постольку, поскольку
она была «социальной», между тем как именно в этой своей форме они
разрушая национальное единство, безусловно вредна, а положительном
она может быть до известной степени, только поскольку «барин» рт
сматривается как человек иной, ненациональной культуры.Но основательнее всего расходится евразийство с народничестинм
в отношении к религии. Народники как социалисты являются в боль
шинстве своем атеистами или в крайнем случае отвлеченными деиста
ми. Из религиозной жизни народа они умели «понимать» и ценить толь
ко рационалистическое сектантство. Евразийство стоит на почве При
вославия, исповедуя его как единственную подлинную форму Христи
анства, и признает, что именно в качестве единственной истинной поры
Православие и могло сыграть в русской истории роль творческого сти
мула. Стоя на почве Православия, нельзя не видеть, что протестантами
и рационалистическое сектантство являются плодами религиозного m
домыслия, дегенерации религиозного чувства и упадочными формами
религии. Существование и некоторый успех в народе штундизма, film
тизма и других рационалистических сект есть прискорбное последстши
двух веков европеизации, во время которой верхи и низы нации были
отделены друг от друга пропастью. Интеллигенция и полуинтеллиггм
ция, закрывая глаза на духовные богатства Православия, смотрели ни
него как на мужицкую веру и заражалась упадочными формами запил
ного христианства, а правительство, заморозив и оказенив русскую I Iqi
ковь и лишив ее всякой инициативы и свободы действия, не принимнип
никаких мер мер ни для поднятия уровня духовенства, ни к pacnpoi 1
ранению подлинно православного просвещения. Если народ в эти in
желые века русской истории часто уходил от Церкви, не находя в ш и
того подлинно православного духа, которого он бессознательно жажди и
и поддавался соблазнам дешевого рационализма, проникавшего к нгм,
через сбитую с пути истинного интеллигенцию и полуинтеллигентна
то в этом печальном явлении можно видеть только симптом болезни
Правительство, боровшееся с этим симптомом (и притом полицейски
ми мерами), было, разумеется, не право, ибо лечить надо было симуи
болезнь. Но народники, которые в этих симптомах усматривали почт
здоровое, были еще более не правы. Ни с какой точки зрения рационн
листическое сектантство нельзя считать явлением положительным
точки зрения религиозной это есть дегенерация, с точки зрения куш
турно-национальной это есть микроб, разлагающий националы'"
единство и тормозящий дружную работу всей нации на ниве духошыи
культуры.Для христианина Христианство не есть элемент какой-нибудь пн
ределенной национальной культуры, но есть фермент, могущий мой'и
в разные культуры и стимулировать их развитие в определенном наприи356
пении, не упраздняя их самобытности и своеобразия. Вынуть из русско¬
го национального сознания Христианство или заменить в нем подлин¬
ное Христианство (Православие) упадочно-рационалистической под¬
пел кой — значит обесплодить русскую культуру и направить ее по пути
разложения. Потому-то расхождения евразийства с народничеством как
pin в религиозном вопросе исключают возможность какого бы то ни
Iii.ijio сближения обоих направлений.Следует подчеркнуть, что сущность расхождения лежит именно в
области религиозной и в вытекающей отсюда положительной или отри¬
цательной оценке тех элементов народной психики, на которых имеет
быть построена национальная культура. Расхождение политическое ме¬
тче существенно. Революционное народничество настаивает на своем
республиканстве. Если представить себе такую православную русскую
республику, в которой каждый избираемый на срок президент («посад¬
ник») смотрел бы на себя как на ответственного представителя народа
перед Богом и как на защитника Православия, и если бы выборы пре-
IHлента и депутатов в этой республике не ставились в зависимость от
игры на народных страстях и ненавистях, то евразийство ничего не име¬
ни бы против такой республики и, во всяком случае, предпочло бы ее
европейски просвещенной» монархии, насаждающей сверху европеи-
шцию и держащей в кабале Церковь. Но независимо от вопроса о том,
шпможна ли вообще такая республика, можно усомниться в том, чтобы
пни удовлетворила революционное народничество.VНаконец, следует осветить еще один вопрос — вопрос о взаимоот¬
ношении между евразийством и большевизмом. Любители якобы «мет-
| их» словечек иногда пытаются охарактеризовать евразийство как «пра-
иоелавный большевизм» или «плод незаконной связи славянофильства
и (юльшевизма». Хотя для всякого должна быть ясна парадоксальность
них contradictio in adjecto1 («православный большевизм» есть «белая
чернота»), тем не менее вопрос о пунктах соприкосновения и расхож¬
ие! шя между евразийством и большевизмом заслуживает более внима-
и'ш.пого рассмотрения.Евразийство сходится с большевизмом в отвержении не только тех
нип иных политических форм, но всей той культуры, которая сущест-
иоинла в России непосредственно до революции и продолжает сущест-
HI шить в странах романо-германского Запада, и в требовании коренной1 1дссь: противоречий в определении (лат.). — Прим. ред.357
перестройки всей этой культуры. Евразийство сходится с большевизмом
и в призыве к освобождению народов Азии и Африки, порабощенных
колониальными державами.Но все это сходство только внешнее, формальное. Внутренние дви
жущие мотивы большевизма и евразийства диаметрально противопо
ложны. Ту культуру, которая подлежит отмене, большевики именуют
«буржуазной», а евразийцы — «романо-германской»; и ту культуру, ко
торая должна встать на ее место, большевики мыслят как «пролетар
скую», а евразийцы — как «национальную» (в отношении России
евразийскую). Большевики исходят из марксистского представления о
том, что культура создается определенным классом, евразийцы же рас
сматривают культуру как плод деятельности определенных этнических
единиц, нации или группы наций. Поэтому для евразийцев понятия
«буржуазной» и «пролетарской» культуры, в том смысле, как их упо
требляют большевики, являются совершенно мнимыми. Во всякой со
циально дифференцированной нации культура верхов несколько отли
чается от культуры низов. В нормальном, здоровом национальном ор
ганизме различие это сводится к различию степеней одной и той
же культуры. Если при этом верхи называть «буржуазией», а низы
«пролетариатом», то замена буржуазной культуры пролетарской сведи
ся к снижению уровня культуры, к опрощению, одичанию, которое вряд
ли можно выставлять как идеал. В нациях нездоровых, зараженных не
дугом европеизации, культура верхов отличается от культуры низов ж
столько количественно (степенями), сколько качественно: т.е. нты
продолжают жить обломками культуры, некогда служившей нижней
степенью, фундаментом туземной национальной культуры, а верхи жи
вут верхними степенями другой, иноземной, романо-германской куль
туры; в промежутке между низами и верхами помещается слой людей
без всякой культуры, отставших от низов и не приставших к верхам
именно в силу качественной разнородности обеих культур, сопряжен
ных в данной нации. Вот применительно к таким нациям (к числу ко
торых принадлежала и послепетровская дореволюционная России)
можно говорить о желательности замены культуры верхов культурой ни
зов, но и то лишь метафорически. На деле при этом должен мыслиты и
не переход верхов к культуре низов, неизбежно элементарной, а к со
зданию верхами новой культуры с таким расчетом, чтобы между ней и
культурой низов различие было не качественное, а в степенях. Только
при этом условии упразднится бескультурность средних слоев нации и пи
циональный организм станет культурно цельным, здоровым и способным
к дальнейшему развитию в целом — как в своих верхах, так и в низах. 5)т
именно то, что проповедует евразийство. Но ясно, что при этом речь идг i
об изменении не классовой, а этнической природы культуры.358
Находясь всецело во власти марксистских схем и подходя к про¬
блеме культуры исключительно с точки зрения этих схем, большевики,
естественно, оказываются совершенно неспособными выполнить то,
что они затеяли, т.е. создать на месте старой культуры какую-то новую.
Их «пролетарская культура» выражается либо в одичании, либо в какой-
m пародии на старую, якобы буржуазную культуру. И в том и другом
случае дело сводится к простому разрушению без всякого созидания.
11оной культуры никак не получается, и это есть лучшее доказательство
цожности самих теоретических предпосылок большевизма и невыпол¬
нимости самого задания «пролетаризации культуры». Понятие проле-
ырской культуры неизбежно бессодержательно, ибо самое понятие про¬
летариата, как чисто экономическое, лишено всяких других признаков
конкретной культуры, кроме признаков экономических. Совершенно
иначе обстоит дело с понятием национальной культуры, ибо всякая на¬
ции, являясь фактической или потенциальной носительницей и созда-
н'цьницей определенной, конкретной культуры, заключает в самом сво¬
ем понятии конкретные признаки элементов и направлений культурно-
|п строительства. Поэтому новая культура может быть создана только
кик культура особой нации, до сих пор не имевшей самостоятельной
культуры или находившейся под подавляющим влиянием иностранной
культуры. И противопоставиться может эта новая культура только куль-
I урс иной нации или иных наций.Из всего этого вытекает, что если общими задачами большевизма
и евразийства являются отвержение старой и создание новой культуры,
in большевизм может выполнить только первую из этих двух задач, а
к горой выполнить не может. Но выполнение одной задачи разрушения
Не I одновременного созидания, разумеется, не может привести к благим
результатам. Прежде всего, разрушитель, имеющий неясное или пре-
нрмтное представление о том, что на месте разрушенного должно быть
шпдвигнуто, непременно разрушит или постарается разрушить то, что
Iполежало бы сохранить. А кроме того, когда темп разрушения значи-
ieiH.no быстрее созидания или когда за разрушением никакого подлин¬
ного созидания не следует, нация оказывается на долгое время в состо-
имии бескультурности, которое не может не отражаться на ней губи-
ieiii.no. Таким образом, даже несмотря на то, что разрушительная работа
Ниш.шевиков часто направлена именно на те стороны привитой к Рос-
| ни европейской культуры, которые и евразийцы считают подлежащи¬
ми искоренению, евразийство все же не может приветствовать этой раз¬
рушительной работы. Что же касается большевистских попыток твор-
411 гиа, то эти попытки вызывают в евразийстве самое отрицательное
ц|ношение, т<ак> к<ак> они либо проникнуты марксистским утопиз¬
мом, либо направлены к пересадке на русскую почву еще новых эле¬
ментов романо-германской цивилизации, притом большею частью эле¬359
ментов, наименее для евразийства приемлемых и носящих явные при
знаки вырождения и упадка романо-германской цивилизации1.Из всего только что сказанного явствует, что и в вопросах об отно
шениях России к народам неромано-германского мира сходство между
большевизмом и евразийством является только внешним. Евразийстио
призывает все народы мира освободиться от влияния романо-гермап
ской культуры и вновь вступить на путь выработки своих национальных
культур. При этом евразийство признает, что влияние романо-гермаи
ской культуры особенно усиливается благодаря экономическому гос
подству т<ак> наз<ываемых> «цивилизованных» <народов> над «коло
ниальными» народами, и потому призывает к борьбе за освобождение
и от этого экономического господства. Но эта экономическая эманси
пация не представляется евразийству как самоцель, а лишь как одно из
непременных условий освобождения от романо-германской культуры,
освобождения, которое немыслимо без одновременного укрепления ос¬
нов национальной культуры и дальнейшего самостоятельного развитии
этой последней. Большевики во всех этих вопросах преследуют прями
противоположные цели. Они только играют на националистических на
строениях и самолюбиях азиатских народов и рассматривают эти чуп
ства лишь как средства для поднятия в Азии социальной революции,
которая должна не столько упразднить экономическое засилье «циви
лизованных» держав, сколько способствовать водворению коммуниста
ческого строя с той особой «пролетарской» культурой, которая по су
ществу антинациональна и построена на самых отрицательных элемеп
тах той же европейской цивилизации, доведенных до карикатурно!!
крайности. Под личиной поощрения азиатского национализма в боль
шевизме скрыто то же нивелирующее «цивилизаторское» культуртре
герство, и притом в гораздо более радикальной форме, чем у романо
германских колониальных империалистов. Не к созиданию подлинно
национальных культур, преемственно связанных с историческим про
шлым, а к национальному обезличению и разрушению всяких нацио
нальных основ хотят большевики привести все народы Азии и РоссиюРезюмируя, можно сказать, что большевизм есть движение разру
шительное, а евразийство — созидательное. Оба движения полярно
противоположны, и никакое сотрудничество между ними немыслимо
Эта противоположность между большевизмом и евразийством не слу
чайна, а коренится в глубинной сущности обоих движений. Больше1 Единственная область творчества, которая для большевиков как партии является си
вершенно необходимой, есть область управления. Т<ак> к<ак> вызванный предвзятыми угн
пическими теориями неудачный шаг в этой области мог бы повлечь за собой падение и*
власти, большевики как раз в области управления менее всего руководствуются своими и
ориями и стараются быть только практиками. Кое-какие изобретения их в этой области m
сомненно удачны и имеют виды на будущее.360
Mii iM — движение богоборческое, евразийство — движение религиоз¬
ное, богоутверждающее. Есть глубокая внутренняя связь между воинст-
иующим отрицанием Творца и неспособностью к подлинному, положи-
к'льному творчеству, между кощунственным отвержением божествен¬
ного Логоса и рационалистическим утопизмом, противоречащим есте-
I I пенной природе жизни. Но природа не допускает чистого разрушения.
Она властно требует творчества, и все, неспособное к положительному
I порчеству, рано или поздно обречено на гибель. Большевизму, как вся¬
кому порождению духа отрицания, присуща ловкость в разруше¬
нии, но не дана мудрость в творчестве. А потому он должен по-
шбнуть и смениться силой противоположной, богоутверждающей и со-
шдательной. Будет ли этой силой евразийство — покажет будущее. Но,
но всяком случае, ни реставрационная идеология, подменивающая
пюрчество починкой и восстановлением разрушенного в его старом
ииде, ни народничество, столь же слепое, как и большевизм, к Богом
установленным положительным задачам культурного строительства и
| голь же зараженное упадочными идеологиями вырождающиейся евро¬
пейской цивилизации, признаками подлинного положительного твор¬
чества не обладают.Положительное значение большевизма, может быть, в том, что,*	пип маску и показав всем сатану в его неприкрытом виде, он многих
через уверенность в реальность сатаны привел к вере в Бога. Но, помимо
ного, большевизм своим бессмысленным (вследствие неспособности к
I порчеству) ковырянием жизни глубоко перепахал русскую целину, вы-
иернул на поверхность пласты, лежавшие внизу, а вниз пласты, прежде
пожавшие на поверхности. И быть может, когда для созидания новой
опциональной культуры понадобятся новые люди, такие люди найдутся
именно в тех слоях, которые большевизм случайно поднял на поверх¬
ность русской жизни. Во всяком случае, степень пригодности к делу со-
шдапия национальной культуры и связь с положительными духовными
основами, заложенными в русском прошлом, послужат естественным
признаком отбора новых людей. Те, созданные большевизмом, новые
нюди, которые этим признаком не обладают, окажутся нежизнеспособ¬
ными и, естественно, погибнут вместе с породившим их большевизмом,
иогибнут не от какой-нибудь интервенции, а от того, что природа не
н рпит не только пустот, но и чистого разрушения и отрицания и тре-
мугг созидания, творчества, а истинное, положительное творчество воз¬
можно только при утверждении начала национального и при ощущении
репигиозной связи человека и нации с Творцом вселенной.
К УКРАИНСКОЙ ПРОБЛЕМЕIПетровская реформа составляет резкую грань между двумя эпохами
истории русской культуры. С первого взгляда кажется, что при Петре
произошел полный перерыв традиции и что культура послепетровской
России не имеет ничего общего с допетровской, ничем с ней не связанн
Но такие впечатления обычно бывают ошибочны: там, где с первою
взгляда существуют такие резкие перерывы традиции в истории какого
нибудь народа, ближайшее рассмотрение большею частью обнаруживает!
призрачность этого перерыва и наличие с первого взгляда незаметных
связей между двумя эпохами. Так обстоит дело и с отношением послепст
ровской культуры к допетровской. Как известно, историки русской куль
туры постоянно указывают на целый ряд явлений, связующих послепст
ровский период русской культуры с допетровским и позволяющих утвер
ждать, что петровская реформа была подготовлена определенными тече¬
ниями допетровской культуры. Если окинуть взглядом все эти указывав
мые историками связующие нити между допетровской и послепетроп
ской культурой, то получается картина, которую можно описать так: о
резком и полном перерыве традиции можно говорить только в том ел у
чае, если под «русской культурой» разуметь только ее великорусскую рнч
новидность; в культуре же западнорусской (в частности, украинской)
при Петре резкого перерыва традиции не произошло, а поскольку эта ук
раинская культура и до Петра начала проникать в Москву, порождая там
определенные сочувственные ей течения, можно считать, что культурник
реформа Петра была подготовлена и в Великороссии.В течение XV, XVI и первой половины XVII века культура Западной
Руси и культура Руси Московской развивались настолько разными ну
тями, что к половине XVII века различие между этими двумя культурами
стало чрезвычайно глубоким. Но в то же время живое сознание обще
русского единства и общности византийского культурного преемства nt
позволяло рассматривать обе культуры как вполне независимые друг oi
друга и заставляло смотреть на эти две культуры как на две разные ре
дакции (разные индивидуации) одной и той же общерусской культуры
После присоединения Украины на очерець стал вопрос о слиянии обей к
этих редакций русской культуры воедино. При этом, однако, вопрш
ставился в форме, довольно обидной как для великорусского, так и дли362
малорусского1 национального самолюбия: думали не столько о слиянии
обеих редакций русской культуры, сколько об упразднении одной из
них как редакции «испорченной» и сохранении другой как единствен¬
ной «вольной» и подлинной. Украинцы считали московскую редакцию
русской культуры испорченной благодаря безграмотности москвичей,
попрекали москвичей отсутствием школ и кичились пред ними поста¬
новкой школьного дела. Москвичи же считали украинскую (вообще за¬
паднорусскую) редакцию русской культуры испорченной благодаря ере¬
тическому латинско-польскому влиянию. Может быть, благоразумные
люди понимали, что в этом споре каждая из сторон была одновременно
и права и не права, что великороссам надо было заводить школы, а укра¬
инцам — избавиться от многих черт, позаимствованных у поляков. Но
(шагоразумных было мало, а большинство и с той и с другой стороны
шпимало непримиримую позицию. Поэтому практически вопрос сво-
дился к тому, какую из двух редакций русской культуры следует цели¬
ком принять и какую целиком отвергнуть. Решать должно было прави¬
тельство, т.е. в конечном счете — царь. Правительство встало на сторо¬
ну украинцев, что с точки зрения политической было совершенно пра-
иильно: неизбежное недовольство великороссов могло привести разве
голько к бунтам чисто местного характера, тогда как неудовольствие
украинцев могло значительно затруднить и даже сделать невозможным
настоящее воссоединение Украины. Но, вставши на сторону украинцев,
московское правительство сделало в направлении признания «правиль¬
ности» украинской редакции русской культуры только первые шаги.11равда, это были самые ответственные шаги —«исправление» богослу¬
жебных книг (т.е. замена московской редакции этих книг редакцией
украинской) и вся реформа Никона. В этой области была проведена
полная унификация, причем великорусское было заменено украинским.
Мо в остальных областях культуры и жизни такой унифицикации до
Негра проведено не было: в Украине царила чистая западнорусская ре-
/шкция культуры без всякой великорусской примеси, в Великорос-
I ии — смесь московской культуры с западнорусской, причем в этом
подмешивании западнорусских элементов к великорусской культуре
одни представители высшего гласса (тогдашние «западники») шли до-
иольно далеко, другие же (тогдашние московские националисты), нао¬
борот, старались соблюдать чистоту великорусской традиции.Царь Петр поставил себе целью европеизировать русскую культу¬
ру, Ясно, что для выполнения этой задачи могла быть пригодна толь¬
ко западнорусская, украинская редакция русской культуры, уже впи-
мшиая в себя некоторые элементы европейской культуры (в польской1 Говорим «малорусский», «украинский», хотя во всех этих случаях правильнее было бы
ншорить «западнорусский»; в названную эпоху в верхних (в культурном отношении) слоях
нишлнорусского общества различия между малороссами и белорусами не делалось.363
ЕВРАЗИЙСКИЙ
ВРЕМЕННИКнепериодическое издание
под редакцией
ПЕТРА САВИЦКОГО, П. П. СУВЧИНСКОГО
И КН. Н. С. ТРУБЕЦКОГОКНИГА ПЯТАЯЕВРАЗИЙСКОЕ
КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО
ПАРИЖ
1 927Титульный лист пятой книги альманаха «Евразийский Временник»,
где была опубликована статья Н.С. Трубецкого «К украинской проблеме»
редакции этой последней) и проявлявшая тенденцию к дальнейшей
жолюции в том же направлении. Наоборот, великорусская редакция
русской культуры, благодаря своему подчеркнутому европофобству и
и'мденции к самодовлению, была не только непригодна для целей
Истра, но даже прямо мешала осуществлению этих целей. Поэтому
Петр эту великорусскую редакцию русской культуры постарался со-
пссм искоренить и изничтожить и единственной редакцией русской
культуры, служащей отправной точкой для дальнейшего развития,
I делал украинскую редакцию.Таким образом, старая великорусская, московская культура при
I Icrpe умерла; та культура, которая со времен Петра живет и развивается
и России, является органическим и непосредственным продолжением не
московской, а к и е в с к ой, украинской кул ьтур ы. Это можно
проследить по всем отраслям культуры. Возьмем, например, литературу.
Литературным языком, применяемым в изящной, в религиоз-
цп(1 и в научной литературе как в Московской, так и в Западной Руси,
Пыл язык церковнославянский. Но редакции этого языка в Киеве и в
Москве до XVII века были не совсем одинаковы как в отношении словар¬
ного состава, так и в отношении синтаксиса и стилистики. Уже при Ни-
кппе киевская редакция церковнославянского языка вытеснила москов-■	к у ю в богослужебных книгах. Позднее то же вытеснение московской ре-
иикции редакцией киевской наблюдается и в других видах литературы,Iнк что тот церковнославянский язык, который послужит основанием
н ни «славяно-российского» литературного языка петровской и послепет-
|ишекой эпохи, есть именно церковнославянский язык киевской редак¬
ции. В Московской Руси существовала богатая поэтическая
(г I и х о т в о р н а я) традиция, но традиция эта была преимущест-
ШЧ1Н0 устная; писаных поэтических произведений до нас дошло немно-
III, по по тем, которые дошли (напр<имер>, «Повесть о Горе-Злочастьи
| 1посчастье]»), мы можем составить себе отчетливое представление об
особенностях этой поэтической традиции: язык ее был довольно чистый,
по пикорусский, с небольшой примесью церковнославянского элемента и
утащенный некоторой традиционной поэтической условностью, сти¬
хосложение было не силлабическое и не тоническое, а покоилось на тех
I с принципах, как стихосложение великорусской народной песни. Меж¬
ду тем в Западной Руси сложилась иная, чисто книжная поэтическая тра¬
диция, примыкающая к польской и потому основанная на силлабиче-■	ком стихосложении и на употреблении рифм. Писались эти «вирши» в
Ыипдной Руси как на том русско- (точнее, белорусско-) польском жар-
I пне, который в Западной Руси служил разговорным и деловым языком
иысших классов русского общества, так и на языке церковнославянском.
И Неликороссию такие западнорусские стихотворения (притом, разуме-
| ich, на церковнославянском —т.е. общерусском, литературном языке
ни « времени) проникали уже и до Петра: популярны были, напр<имер>,
подобные стихотворения Симеона Полоцкого. Завелись в Москве даже и365
местные подражатели этому роду поэзии: назовем хотя бы известит'
Сильверста Медведева. Со времен Петра русская поэзия старого велиьп
русского типа окончательно ушла «в народ»: для высших (в культурном
смысле) слоев общества отныне стала существовать только поэтическим
традиция, ведущая свое начало от западнорусских силлабических вирш
на церковнославянском языке. Прозаическая повествопн
тельная литература существовала как в Московской, так и n tu
падной Руси, но в этой последней подавляющее польское влияние не пи
зволяло развиться самостоятельному творчеству, так что повествователь
ная литература была почти всецело переводная; в Московской же Рут
существовала и своя самостоятельная традиция прозаической повеет
которая как раз в XVII веке стала особенно крепнуть и подавать надежды
на успешное дальнейшее развитие (ср., напр<имер>, «Повесть о Смит
Грудцыне»). В то же время в течение всего XVII века западнорусская ш
реводная повесть широким потоком вливается в Московскую Русь. Pyi
ская повествовательная прозаическая литература послепетровского иг
риода примыкает именно к этой западнорусской традиции переводим
повестей: туземная московская традиция погибла, так и не успев вполп>
развиться. Ораторское искусство, по всей вероятности, суше
ствовало и в Московской Руси: стиль произведений протопопа Аввику
ма — определенно ораторский и, несмотря на свою кажущуюся безыс
кусственность, предполагает старую устную традицию проповедничее i
ва. Но эта традиция не имеет ничего общего с традицией схоластически!!
риторики, насажденной в Западной Руси братскими школами и Моги
лянской академией. Москва познакомилась с этой украинской проно
веднической традицией задолго до Петра. При Петре не знаменитые ори
торы-украинцы, Феофан Прокопович и Стефан Яворский, окончатсль
но закрепили эту традицию. Вся русская риторика послепетровского ш
риода, как церковная, так и светская, восходит именно к этой украии
ской традиции, а не к традиции московской, которая так и погибла окон
чательно, не оставив о себе других свидетельств, кроме указаний, изшп
каемых из произведений расколоучителей вроде Аввакума. Наконец
литература драматическая в допетровскую эпоху имелш i
только в Западной Руси. В Москве своей самостоятельной традиции дри
матической литературы не было: при дворе ставились, и то очень редко
драматические произведения украинских авторов (напр<имер>, Симсп
на Полоцкого). Русская драматическая литература послепетровского не
риода генетически связана именно с украинской школьной драмой. I к
ким образом, мы видим, что во всех своих отраслях послепетровская pyi
ская литература является прямым продолжением западнорусской, укри
инской литературной традиции.Ту же картину мы наблюдаем и в других видах искусства — в оП
ласти музыки, как вокальной (преимущественно церковной), так и ио
струментальной, в области живописи (где великорусская традиция про
должала жить только у старообрядцев, а вся послепетровская русским366
иконопись и портретопись восходит к традиции западнорусской) и в об-
|>и гн церковной архитектуры (т.е. того единственного вида архитекту¬
ры, и котором за «русским стилем» признавались известные права1). Но
>т же примыкание к западнорусским традициям и отвержение москов->	к их традиций наблюдается не только в искусствах, но и во всех прочих>	тронах духовной культуры послепетровской России. Отношение к ре-
>нм ии и направление развития церковной и богословской мысли, есте->	Iценно, должны были примкнуть именно к западнорусской традиции,
piii западнорусская редакция русского богослужения еще при Никоне
щ,щи признана единственно правильной, раз Могилянская академия•	ища общерусским рассадником высшего духовного просвещения и раз
Пн/и.шинство русских иерархов долгое время были именно питомцами
ной академии. Западнорусской являлась и традиция послепетровской
русской школы, методов духа и состава преподавания. Наконец, харак-
н рно, что и самый взгляд на старую великорусскую культуру, усвоен¬
ный н послепетровскую эпоху, был по происхождению своему западно¬
русский: о культуре допетровской Московской Руси было принято (да,
можно сказать, и сейчас еще принято) высказывать те же суждения, ко-
inpiiic в XVII веке высказывали «ученые» украинцы...IIТаким образом, на рубеже XVII и XVIII веков произошла
украинизация великорусской духовной к у л ь-
I у р ы. Различие между западнорусской и московской редакциями рус-
| кой культуры было упразднено путем искоренения московской редак¬
ции, и русская культура стала едина.Эта единая русская культура послепетровского периода была запад¬
норусской — украинской по своему происхождению, но русская госу-
Miipcviценность была по своему происхождению великорусской, а потому
и центр культуры должен был переместиться из Украины в Великорос-
| то. В результате и получилось, что эта культура стала не специфиче->	1,п неликорусской, не специфически украинской, а общерус-
I к о й. Все дальнейшее развитие этой культуры в значительной мере
пнределялось именно этим ее переходом от ограниченного, местного, к
in еобъемлющему, общенациональному. Западнорусская редакция рус-■	кой культуры сложилась в эпоху, когда Украина была провинцией
Польши, Польша же была в культурном отношении провинцией (при-
нim глухой провинцией) романо-германской Европы; но со времени1 О западнорусской традиции в русском зодчестве, живописи и ваянии послепетров->	пн» периода ср. замечания П.Н. Савицкого в статье «Великороссия и Украина в русской
| уиктуре» в журнале «Родное Слово», 1926, № 8.367
Петра эта западнорусская редакция русской культуры, став единой <>(■
щерусской, тем самым сделалась для России столичной, России
же сама к тому времени стала претендовать на то, чтобы быть одной и i
важнейших частей «Европы». Таким образом, украинская культура кик
бы переехала из захудалого уездного городка в столицу. Сообразно ■
этим ей пришлось существенно изменить свою дотоле сильно пропин
циальную внешность. Она стремится освободиться от всего специфичс
ски польского и заменить все это соответствующими элементами ки
ренных, романо-германских культур (немецкой, французской и т.д )
Таким образом, украинизация оказывается мостом к европеизации. И
то же время меняется языковая база культуры. Прежде в Западной Руси
наряду с книжным литературным церковнославянским языком сущеп
вовал особый русско-польский жаргон, служивший разговорнымм и др
ловым языком высших классов общества. Но после того как украинский
редакция русской культуры стала общерусской, этот русско-польский
жаргон, символизировавший собой польское иго и провинциализм, ри
зумеется, не мог продолжать существовать. Господствовавший в Вели
короссии, выработавшийся в среде московских приказных великорус
ский разговорный деловой язык испытывал на себе чрезвычайно СИЛ1.
ное влияние этого русско-польского жаргона, но в конце концов псе
таки победил, вытеснил его и сделался единственным деловым и разго
ворным языком высших классов, притом не только Великороссии, но
и Украины. Между этим языком и языком церковнославянским, про
должавшим играть роль литературного, завязались тесные отношении
как бы некоего осмоса (взаимопросачивания): русский разговорны!!
язык высших классов сильно «оцерковнославянился», литературным
церковнославянский язык сильно «обрусел», и в результате оба совпали
в одном современном русском языке, который одновременно являем и
и литературным, и разговорно-деловым языком всех образованных pyi
ских, т.е. языковой базой русской культуры.Таким образом, культурная украинизация Великороссии и преира
щение украинской культуры в культуру общерусскую совершенно естг
ственно привели к тому, что эта культура утратила свой специфически
украинский провинциальный характер. Специфически же великорус
ского характера она приобрести не могла уже в силу того, что, как см
зано выше, преемственность специфически великорусской культурной
традиции была окончательно и бесповоротно пресечена и сохраняли! i
разве только преемственность канцелярского языка московских прики i
ных. Отсюда — отвлеченно общерусский характер всей послепетрои
ской «петербургской» культуры.Но подчеркивание отвлеченно общерусского вело практически >
отвержению конкретно русского, т.е. к национальному самоотрицании!
А такое самоотрицание, естественно, должно было вызвать против ссОи
реакцию здорового национального чувства.368
Положение, при котором во имя величия России практически пре-
I педовалось и искоренялось все самобытно русское, — это положение
iii.iJio слишком нелепым, чтобы не породить против себя протеста. Неу-
иипительно поэтому, что в русском обществе появились течения, направ¬
ленные к утверждению самобытности и выявлению русского националь¬
ного лица. Но поскольку эти течения направлены были именно против
отвлеченности общерусской культуры и стремились заменить ее конк¬
ретностью, они неминуемо должны были принять определенно област¬
нический характер: при всякой попытке придать русской культуре более
I опкретно-национальное обличье неизбежно приходилось выбирать
одну из индивидуаций русского народа —великорусскую, малорусскую
пни белорусскую, ибо конкретно существуют великороссы, малороссы и
Пглорусы, а «общерусы» являются лишь продуктом абстракции. И дейст-
иитсльно, мы видим, что течения в пользу конкретно-национальной рус-
I кой культуры протекают параллельно в двух руслах — великорусском и
мииорусском1. Замечателен именно строгий параллелизм этих двух русел.
11п|>аллелизм этот приходится наблюдать во всех проявлениях упомяну-
loro течения. Так, в области литературы мы видим, начиная с конца
Will века, целый ряд произведений нарочито простонародных по языку
н по стилю; произведения эти образуют две строго параллельные линии
шолюции —великорусскую и малорусскую; в обеих наблюдается снача-
пп пародийно-юмористическое направление (в великорусской —«Бога-
ппрь Елисей» В. Майкова, в малорусской —«Энеида» Котляровского),
которое затем сменяется романтическо-сентиментальным направлением
I упором на народно-песенную стилистику (кульминационный пункт в
иеникорусской — Кольцов, в малорусской — Шевченко), а это направ¬
ление в свою очередь в половине XIX века переходит в направление
фажданской скорби» (явившегося своеобразным русским выражением
■мировой скорби») и обличительства. Романтическая идеализация до¬
не фовскай старины, нашедшая себе выражение и в литературе, и в исто¬
риографии, и в археологии и порожденная тоже тою же потребностью к
ишкретно-национальному, выступает тоже одновременно и параллель¬
но псе в тех же двух главных руслах, великорусском и украинском. То же
I недует сказать и о народничестве, и о разных видах «хождения в народ».
Цепкий народник (поскольку он устанавливал свое сознание на реаль¬
ный, конкретный «народ») непременно становился до известной степени
и “краевиком», и пламенным поборником определенных специфически
иеиикорусских или специфически украинских2 простонародных черт или
Шитовых форм.1 белорусское русло тоже всегда существовало, но всегда было развито слабее.Для краткости мы всюду говорили только о двух наиболее крупных частях русского
ШИ'МСМИ или территории. Но аналогичные явления возникали (хотя и с меньшей интенсив-
Н'н iiiio) и в других, более дробных частях —в Белоруссии, в разных казачьих областях, в
| пГЫри и т.д.369
Таким образом, несмотря на то что влечение к конкретно-нацио
нальному в санкт-петербургский период принимало формы областничс
ства или установки на какую-нибудь одну определенную индивидуцит
русского племени (великорусскую, украинскую и т.д.), самое это явлв
ние было общерусским. Ибо общерусскими были самые причины этою
явления: отличительный для России послепетровского периода отри»
верхов русской культуры от конкретного народного фундамента и мы
званные этим отрывом специфическая отчужденность между интелли
генцией и народом и тоска по воссоединению народа с интеллигенцией
А потому общерусской является и проблема реформы культуры, или по
строения нового здания культуры, в которой верхние этажи органически
вырастали бы из народного фундамента. Проблема эта стоит и сейчас не
ред всеми частями русского племени, перед великорусами так же, как иг
ред украинцами и белорусами.IIIВ связи с проблемой реформы русской культуры в указанном выпи
направлении возникает вопрос: должна ли эта новая, реформировании'!
культура быть общерусской или же общерусская культура вовсе суще¬
ствовать не должна, а должны быть созданы новые, реформирован и i.ii
культуры для каждой отдельной разновидности русского племени?Вопрос этот с особой остротой ставится именно перед украинцами
Он сильно осложнен вмешательством политических факторов и сооО
ражений и обычно соединяется с вопросом о том, должна ли Украиин
быть совершенно самостоятельным государством, или полноправным
членом русской федерации, или автономной частью России? Однако
связь между политическим и культурным вопросами в данном случш
вовсе не обязательна. Мы знаем, что существует общенемецкая культу
ра, несмотря на то что все части немецкого племени не объединены и
одном государстве, знаем, с другой стороны, что индусы имеют спою
вполне самостоятельную культуру, несмотря на то что давно лишены
государственной независимости. Поэтому и вопрос об украинской и оО
щерусской культуре можно и должно рассматривать вне связи с вопри
сом о характере политических и государственно-правовых взаимоотио
шений между Украиной и Великороссией.Мы видели выше, что общерусская культура послепетровского пг
риода имела некоторые крупные недостатки, породившие влечение к i <
реформе в конкретно-национальном направлении. Некоторые побор
ники украинского культурного сепаратизма стараются представить дгим
так, будто та культура, которая существовала в России до сих пор, бынн
вовсе не общерусской, а только великорусской. Но это фактически ш
верно: мы уже видели выше, что началом создания общерусской куль370
I уры послепетровского периода послужила духовная украинизация Ве¬
ликороссии, что эта общерусская культура преемственно связана только
с западнорусской, украинской культурой допетровского периода, а не
го старой великорусской культурой, традиция которой оборвалась в
конце XVII века. Нельзя отрицать и того совершенно очевидного факта,
что не только в создании, но и в развитии этой общерусской культуры
наряду с великорусами принимали активное участие и украинцы, при-
1ом именно как таковые, не отбрасывая своей принадлежности к укра¬
инскому племени, а, наоборот, утверждая эту свою принадлежность:
нельзя выкинуть из русской литературы Гоголя, из русской историогра¬
фии — Костомарова, из русской филологии — Потебни и т.д. Словом,
ч го русская культура послепетровского периода является общерусской
и что для украинцев она не чужая, а своя —этого отрицать невозможно.
Таким образом, если эта культура воспринималась некоторыми украин¬
цами как не вполне своя и если при сопоставлении ее с духовным и
пытоным укладом украинского простонародья несоответствие между
культурным верхом и народным фундаментом бросалось в глаза, то это
наблюдалось не только на Украине, но и в Великороссии и, следова¬
нии,но, было вызвано не тем, что культура была якобы великорусской,
и гопсем иными причинами.Каждая культура должна иметь, между прочим, две стороны:
одну —обращенную к конкретному этнографическому народному фун-
инмепту, другую — обращенную к вершинам духовной и умственной
шиши. Для прочности и здоровья культуры необходимо, во-первых,
чтбы между этими двумя сторонами существовала органическая связь,
а но-вторых, чтобы каждая из этих сторон действительно отвечала.сво¬
ему назначению, т.е. чтобы сторона, обращенная к народным корням,I	нотнетствовала индивидуальным чертам данного конкретного этногра¬
фического фундамента, а сторона, обращенная к духовным вершинам,
но сноему развитию соответствовала духовным потребностям избран¬
ных, выдающихся представителей нации.В общерусской культуре послепетровского периода эти две сторо¬
ны, или «этажи», культуры развиты были неодинаково. «Нижний
наж»1, обращенный к народным корням, был очень мало приспособлен1 По избежание недоразумений спешим оговориться, что в выражения «верхний» и•	нижний этаж» мы не вкладываем никакого элемента оценки. Мы не только не хотим решать
пн'П, иопроса о том, который из этих этажей «ценнее», но просто отрицаем даже самую пра-
iiiiMi'piiocTb постановки такого вопроса. Образы верхнего и нижнего этажей здесь изобража-
iiii не разные степени совершенства или ценности культуры, а лишь две разные функции
купмурм, ценность же и совершенство зависят не от этих функций, а от одаренности творца,
ими'ршенно независимо оттого, работает ли он в верхнем или в нижнем этаже. Поэзия Коль-
НН1Ш эстетически гораздо ценнее, чем поэзия Бенедиктова; вместе с тем Кольцов был в «ниж-
инм», а Бенедиктов — в «верхнем» этаже культуры...371
к конкретным чертам русского этнологического типа и потому плохи
выполнял свое назначение; вследствие этого человек «из народа» moi
приобщиться к культуре, только вполне (или в лучшем случае — почти
вполне) обезличившись, подавив в себе и утратив некоторые сущеа
венные именно для «народа» черты. Наоборот, «верхний этаж» обще
русской культуры, обращенный к высшей духовной и умственной жи'1
ни, развит был настолько, что, во всяком случае, вполне удовлетворим
духовные потребности русской интеллигенции.Представим себе теперь, что должно произойти, если всю эту oft
щерусскую культуру на территории Украины заменить новосозданноИ
специально украинской культурой, не имеющей ничего общего с прсж
ней, общерусской. Населению Украины придется «оптировать» за и
или за другую культуру. Если новой украинской культуре удастся при
способить свой нижний этаж к конкретному этнографическому фундн
менту, то народные низы, разумеется, будут оптировать именно за и у
новую украинскую культуру, ибо, как сказано выше, в прежней, обще
русской культуре эта обращенная к народным корням сторона разит н
была очень плохо и к индивидуальным чертам народа совсем не были
приспособлена. Но для того, чтобы за эту новую украинскую культуру
оптировали не только народные низы, но и квалифицированные верни
(т.е. наиболее качественная интеллигенция), нужно, чтобы и верхний
этаж этой культуры соответствовал высшим духовным запросам квали
фицированной интеллигенции Украины еще в большей мере, чем cooi
ветствующая сторона прежней, общерусской, культуры. В противном
случае интеллигенция (притом именно качественная, квалифицирован
ная, наиболее ценная с точки зрения культурного творчества интелли
генция) Украины в своем подавляющем большинстве будет оптирован
за общерусскую культуру, а самостоятельная украинская культура, ли
шенная сотрудничества этой наиболее ценной части украинского наро
да, будет обречена на вырождение и смерть.Беспристрастно взвешивая шансы, приходим к заключению, что нм
сколько вероятно и правдоподобно, что новая украинская культура удом
летворительно разрешит задачу приспособления нижнего этажа культур
ного здания к народным корням, настолько же совершенно невероятии
чтобы эта культура сколько-нибудь удовлетворительно могла разрешим
другую задачу —создания нового «верхнего этажа», способного удовлс
творить высшим запросам интеллигенции в большей мере, чем соотмп
ствующий верхний этаж прежней, общерусской культуры. Успешно коп
курировать с общерусской культурой в удовлетворении высших духом
ных запросов новая украинская культура не будет в состоянии. Прежш
всего она не будет обладать той богатой культурной традицией, которой
обладает общерусская культура, а примыкание к такой традиции и ис
хождение из нее значительно облегчают работу творцам высших духом
ных ценностей —даже в том случае, когда дело идет о создании принци
пиально совершенно новых ценностей. Далее, для создания высшие372
•	, пмурных ценностей громадное значение имеет качественный отбор
торцов. Поэтому для успешного развития этой стороны культуры необ-
пдимо, чтобы объем того этнического целого, в котором данная культу-нн развивается, был как можно больше: чем многочисленнее носители
шиной культуры, тем больше (при прочих равных условиях) будет и аб-■	шиотное число рождающихся среди этих носителей культуры талантли-
н|,ix людей, тем, во-первых, интенсивнее развитие «высшего этажа» куль-
| vpiii, а во-вторых, тем сильнее конкуренция; конкуренция же повышает
пмое качество культурного строительства. Таким образом, даже припрочих равных условиях «верхний этаж» единой культуры крупной этно-
101 оческой единицы будет всегда качественно совершеннее и количест-
|н оно богаче, чем у тех культур, которые могли бы выработать отдельные
инти той же этнологической единицы, работая каждая за себя, незави-
имо от других частей. Каждый непредубежденный представитель данно-
01 u i юлогического целого не может не сознавать этого и потому, естест-
iii'iiiio, при полной свободе выбора будет «оптировать» за культуру этно-
101 оческого целого (в нашем случае —за культуру общерусскую), а не за
| VMi.rypy части этого целого (в нашем случае —за украинскую культуру),
"ui ировать за украинскую культуру может, следовательно, только либо
1Ш10НСК, определенным образом предубежденный, либо человек, свобо-
щ н 1,1 бора коего стеснена. При этом все сказанное относится как к твор-
н im нысших культурных ценностей, так и к «потребителям», т.е. цените-
ц|М »тих ценностей: по самому существу дела всякий творец высших■	уньтурных ценностей (если только он действительно талантлив и созна-11	ною силу) стремится к тому, чтобы продукты его творчества стали до-
| уппы и были оценены возможно большим числом настоящих цените -
н И а каждый настоящий ценитель («потребитель») таких культурных
щчитстей высшего порядка в свою очередь стремится к тому, чтобы
ионизоваться продуктами творчества возможно большего числа творцов;
ншчит — обе стороны заинтересованы в расширении, а не в сужении
шиш данной культуры. Ограничение этого поля может быть желательно
нпо,ко, с одной стороны, для бездарных или посредственных творцов,
м шнощих охранить себя против конкуренции (настоящий талант кон-
I у|н иции не боится!), а с другой стороны —для узких и фанатичных кра-III,ix шовинистов, не доросших до чистого ценения высшей культурыi	iuii нее самой и способных ценить тот или иной продукт культурного
отечества лишь постольку, поскольку он включен в рамки данной кра-
IIIHl разновидности культуры. Такие люди и будут главным образом оп-
щроиать против общерусской культуры и за вполне самостоятельнуюI	|и|И11скую культуру. Они сделаются главными адептами и руководите-
i'iMii этой новой культуры и наложат на нее свою печать —печать мел-•	ui о провинциального тщеславия, торжествующей посредственности,
ч'пфнретности, мракобесия, и, сверх того, дух постоянной подозритель-
HHI io, вечного страха перед конкуренцией. Эти же люди, конечно, по-шрнются всячески стеснить или вовсе упразднить саму возможность373
свободного выбора между общерусской и самостоятельно украинский
культурой: постараются запретить украинцам знание русского литсрч
турного языка, чтение русских книг, знакомство с русской культурой 11
и этого окажется недостаточно: придется еще внушить всему населении
Украины острую и пламенную ненависть ко всему русскому и постоями
поддерживать эту ненависть всеми средствами школы, печати, литерки
ры, искусства, хотя бы ценой лжи, клеветы, отказа от собственного иг и
рического прошлого и попрания собственных национальных святьми
Ибо если украинцы не будут ненавидеть все русское, то всегда м>
танется возможность оптирования в пользу общерусской культуры. (>к
нако нетрудно понять, что украинская культура, создаваемая в только чм
описанной обстановке, будет из рук вон плоха. Она окажется не сими
целью, а лишь орудием политики, и притом плохой, злобно-шовинигт
ческой и задорно-крикливой политики. И главными двигателями »hüi
культуры будут не настоящие творцы культурных ценностей, а мамин
кальные фанатики, политиканы, загипнотизированные навязчивыми
идеями. Поэтому в этой культуре все — наука, литература, искусен,
философия и т.д. — не будет самоценно, а будет тенденциозно. Это ш
кроет широкую дорогу бездарностям, пожинающим дешевые лавры Пин
годаря подчинению тенденциозному трафарету, —но зажмет рот ншчм
ящим талантам, не могущим ограничивать себя узкими шорами этих три
фаретов. Но главное, можно очень сомневаться в том, что эта кул 1.1 VP1
будет действительно национальна. Полно воплощать в культурш -
ценностях дух национальной личности могут только настоящие талам i > t
работающие вовсе не д л я каких-то побочных политических ц е я г н
а лишь в силу иррационального внутреннего влечения. Таким талин
там в описанной выше злобно-шовинистической обстановке не окажш
ся места. Политиканам же нужно будет главным образом одно ни
можно скорей создать свою украинскую культуру, все равно какую, ним
ко чтобы не была похожа на русскую. Это неминуемо поведет к лихпр >
дочной подражательной работе: чем создавать заново, не приш¬
ли взять готовое из-за границы (только бы не из России!), наскоро про¬
думав для импортированных таким образом культурных ценностей упри
инские названия! И в результате созданная при таких условиях «укрнин
ская культура» не будет органическим выражением индивццуалммш
природы украинской национальной личности и мало чем будет они-
чаться от тех «культур», которые наспех создаются разными «молодыми
•народами» — статистами Лиги Наций. В этой культуре демагогичп и
подчеркивание некоторых отдельных, случайно выбранных и, в общем, мм
лосущественных элементов простонародного быта будет сочетаться с мрм
тическим отрицанием самых глубинных основ этого быта, а механи'К -1
перенятые и неуклюже применяемые «последние слова» европейской цини
лизации будут жить бок о бок с признаками самой вопиющей провинцшин
ной ветоши и культурной отсталости; и все это — при внутренней дум¬
ной пустоте, прикрываемой кичливым самовосхвалением, криклинин374
l" i' намой, громкими фразами о национальной культуре, самобытности и
проч. Словом, это будет жалкий суррогат, не культура, а карикатура...Гаковы те неприглядные перспективы, которые ожидают украин-
| v к > культуру в том случае, если она пожелает заменить об¬
щерусскую, вытеснить общерусскую, вообще если она всту-
IIIH на путь конкуренции с общерусской культурой. Поло¬
сине, при котором каждому культурному украинцу придется решать,■	I пнет ли он быть русским или украинцем, — это положение не-
ннюжпо повлечет за собой крайне невыгодный с точки зрения разви-
|мн украинской культуры отбор культурных работников. Ставя вопрос
"О украинской и общерусской культурах в форме дилеммы
I >1ши—или»), украинцы обрекают свою будущую культуру на то не-
имннчивое состояние, которое мы обрисовали выше. Из этого следу-
«i, что такая постановка вопроса для украинцев, по существу, невы-
ишна. Во избежание вышеобрисованного плачевного будущего укра¬
инская культура должна быть построена так, чтобы не конкурировать
общерусской, а дополнять собой общерусскую, другими словами,
украинская культура должна стать инди¬
виду а ц и е й культуры общерусской.Выше мы уже указали на то, что «нижний», т.е. обращенный к на¬
родному фундаменту, этаж культурного здания должен быть построен
нжшо и что в этой постройке украинская культура, вполне естественно,
может и должна проявить свою индивидуальность; с другой стороны,
мы указали и на то, что в верхем этаже культуры, включающем в себя
ныешие культурные ценности, украинской культуре невозможно кон-
i урировать с общерусской. Таким образом, здесь намечается некоторое
ne I венное разграничение сферы общерусской и украинской культу¬
ры Разграничение это, конечно, еще не исчерпывается вышеизложен¬
ным, т<ак> к<ак> ведь, кроме упомянутых нами «нижнего» и «верхне¬
му пажей, культура должна иметь еще и этажи «средние», промежуточ¬
ные Но все же самый принцип разграничения этим указан.IVТе же принципы и соображения должны быть положены в основу
рнираничения сфер общерусской и белорусской, великорусской и т.д.
чШшстных культур. Ведь, как сказано выше, неприлаженность нижне-
HI мажа культурного здания к конкретному народному фундаменту
пипа в послепетровской русской культуре явлением повсеместным. В
Пудущем предстоит исправить этот недостаток, согласовать с конкрет¬
ной национальной индивидуальностью русского народа ту сторону
русской культуры, которая обращена к народным корням, другими■	попами — плотнее пригнать культуру к народу и тем обеспечить по-
нншное участие «людей из народа» в культурном строительстве. При375
этом естественно, что, поскольку культура в упомянутой своей сгори
не будет приспособляться к конкретным индивидуальным
чертам русского народа, вся эта работа должна быть сильно ди<|и|м
ренцирована по отдельным краевым и племенным районам: ведь «pyi
ский народ вообще» есть абстракция, конкретно же существует пели
корус (со своими разновидностями — северный великорус, южным
великорус, помор, волгарь, сибиряк, казак и т.д.), белорус, малору»
украинец (тоже со своими разновидностями), и приспособляться ни i
ний этаж культуры в каждом данном краю должен именно к данном
конкретной индивидуальной разновидности русского народа (к дни
ной краевой индивидуации русской национальной личности). Блшн
даря этому русская культура в будущем должна внешне сильно диф
ференцироваться по отдельным краям и областям, и вместо прежт и
отвлеченной мундирно-безличной однородности должна появиты и
радуга ярко выраженных местных оттенков.Однако величайшей ошибкой было бы видеть в развитии этих ме
стных разновидностей единственную или главную цель культурной ри
боты. Не следует забывать, что, кроме стороны, обращенной к нарол
ным корням, у всякой культуры должна быть и другая сторона — он
ращенная к духовным вершинам. И горе той культуре, в которой и
сторона развита недостаточно, вследствие чего культурные верхи нации
вынуждены удовлетворять свои высшие духовные потребности ценно
стями не своей родной, а иноземной культуры! Поэтому одновременна
с разработкой и развитием тех сторон культуры, которые обращены i
народным корням, должна идти интенсивная работа в области «мер*
них» культурных ценностей. И если работа над «нижним» этажом зли
ния русской культуры, как указано выше, по самой природе своей ipr<
бует дифференциации применительно к отдельным русским племсинм
и краям, то, наоборот, работа над «верхним этажом» русской куш.и
ры — опять-таки по самой своей природе — требует сотрудничать
всех русских племен. Насколько в области работы над «нижним этажом
краевые перегородки естественны и необходимы для достижения мш-
симальной пригнанности культуры к конкретному этнографическом
фундаменту, настолько в работе над верхним этажом эти перегоролн*
искусственны, излишни и вредны. Самое существо этой стороны куш
туры требует максимальной широты диапазона, и всякое ограничена
этого диапазона рамками краевых перегородок будет ощущаться как ш
нужная помеха и творцами культурных ценностей, и потребителями
этих ценностей. Воздвижения краевых перегородок в этой области кущ
туры могут желать только посредственные, боящиеся конкуренции
творцы да маниакально-фанатичные краевые шовинисты. Но если ■
угоду посредственным творцам и недоразвитым ценителям культурны
ценностей краевые перегородки будут утверждены не только в нижнем
но и в верхнем этаже культурного здания, то в отдельных частях страны
создастся такая удушливая атмосфера провинциального застоя и тор*'376
■	шукмцей второстепенности, что все действительно одаренные и духов-	нпросшие люди будут бежать из провинции в столицу, а на местах» и hi це концов не окажется и тех культурных работников, которые не-
шиодимы для вышеупомянутой работы в нижних этажах культурного
ншния.Итак, краевая и племенная дифференциация русской культуры от-
iiiiiiti' не должна доходить до самого верха культурного здания, до цен¬
ностей высшего порядка. В «верхнем этаже» будущей русской культуры
шн мепных и краевых перегородок быть не должно; этим он будет от-
ш'шться от «нижнего этажа», в котором племенные и краевые перего¬
родки должны быть сильно развиты и отчетливо выражены. Резкой гра¬
мм между этими двумя этажами, конечно, быть не должно: один должен
иттепенно и незаметно переходить в другой, иначе культура не будетпииой с и с т е м о й, т. е. не будет культурой в истинном смысле
'ниш. Поэтому и краевые перегородки, ярко выраженные в нижней ча-
| io культурного здания, будут постепенно стушевываться, чем выше и
м м дальше от народного фундамента, а на самой вершине культурного
| пиши этих перегородок и вовсе заметно не будет. Важно, чтобы между
in ||1мипой и низом культурного здания существовало постоянно взаи¬
модействие — чтобы вновь создаваемые ценности верхнего запаса оп-
I" пеняли собой направление дифференцированного и индивидуализи-
роиипного в краевом отношении творчества ценностей нижнего запаса
м пиоборот, чтобы культурные творения краевых индивидуаций Рос-■	мм, суммируясь друг с другом, нейтрализуя друг в друге специфически
■и I шые, частные черты, но подчеркивая общие, определяли собой дух•	vщ.турной работы верхнего этажа. Этим требованием постоянного вза¬
имодействия между верхом и низом культурного здания должны опре-
и нип.ся роль, форма и размеры краевых перегородок: эти перегородки
имнкнм обеспечивать правильную краевую индивидуализацию культу-
I м, по отнюдь не должны мешать взаимодействию верха и низа куль-
|\||||ого здания. Ясно, что точно регламентировать все это невозможно:
и I пком-нибудь одном частном вопросе данная краевая перегородка бу-
пм иыше, в другом — ниже; важно только, чтобы смысл этих перего-
|1мдок понимался правильно и чтобы их не превращали в самоцель.Для того чтобы русская культура, несмотря на краевую и племен¬
ную дифференциацию в нижней своей части, все же была единой сис-■	мой, необходимо одно главное условие: в основе как единого верхнего
нижи, так и всех краевых вариантов нижнего этажа здания русской■	ш.туры должен быть положен один и тот же организующий принцип.I м мм принципом, одинаково родным для каждой племенной индиви-
1 ними русского народа, заложенным в глубине народной души и в то■	I иремя способным стать основой и для ценностей верхнего запаса,
г п I читанных на квалифицированных носителей высшей общерусскойш.туры, является Православная Вера. Некогда именно этот принцип
ими жизненным нервом всей русской культуры, и именно благодаря ему377
западнорусская и московская индивидуации русской культуры окпш
лись способными вновь воссоединиться. Позднее характерное для пи
слепетровского периода слепое увлечение секуляризованной, o6e:ifto
женной и безбожной, антихристианской европейской культурой1 » ihm
чительной мере подорвало и разрушило в культурных верхах русской
нации этот завещанный от предков устой русской жизни, не заменим
его ничем; поскольку умонастроение этой отвергнувшей правосланш.»
устои интеллигенции проникло в народные массы, оно породило в ни*
массах полное духовное опустошение. Но лучшие представители к in-
простого народа, так и интеллигенции болезненно ощущали эту духом
ную пустоту, и потому религиозные искания, часто принимающие < и
мые парадоксальные формы, являются характерной чертой жизни pvi
ского народа и интеллигенции всего послепетровского периода. Эти pi
лигиозные искания не могли найти себе удовлетворения, пока русским
культура была по существу внерелигиозна, а Церковь, поставленная m
сударством в подчиненное положение, стояла вне культуры (во всяким
случае, вне основного русла высшей общерусской культуры). Поэтом,
религиозные искатели шли вразброд, и только случайно некоторые н •
них в своих исканиях «открывали» Православие. После переживаемом
ныне эпохи владычества коммунизма, когда духовная опустошенно! и
безрелигиозной (а потому и антирелигиозной) культуры предстали и
своем обнаженном виде и дошла до кульминационной точки, несом
ненно, должна (уповая на помощь Господню) наступить решителыы"
реакция. Будущая русская культура должна стать в идеале оцерконлгн
ной сверху донизу. Православие должно проникнуть не только в парим
ный быт, но и во все части здания русской культуры, вплоть до высши
вершин этого здания. Только тогда каждый отдельный русский челот i
будет находить в русской культуре полное успокоение и удовлетворен!»
для всех самых глубинных потребностей своего духа, и только тогда р\м
ская культура будет сверху донизу единой системой, несмотря на пнпм
нюю свою краевую и племенную дифференцированность.VВ настоящее время мы присутствуем при увлечении краевой диф
ференциацией русской культуры. В частности, на Украине преоблщы
ют прямо-таки стремления к полному культурному сепаратизму I'
значительной мере объясняется это политикой советской власти, пи1	Христианской в своем целом эта европейская культура была (или по крайнем м> i
хотела быть) лишь в средние века; со времени т<ак> н<азываемого> «возрождения» он» ни
противопоставлять себя христианству, и именно эта ее форма, противопоставленная Цгри ■
а в конце концов и всякой религии вообще, и усваивалась европеизированной Россией пт
Петра.378
пшрствующей культурному сепаратизму для того, чтобы этим обезо-
1'уиить сепаратизм политический, далее — устранением большинства
наиболее квалифицированной интеллигенции Украины от решающей
{••щи п культурной работе и, с другой стороны, наплывом галиций-
кой интеллигенции, национальное самосознание которой совершен¬
ии изуродовано как многовековым приобщением к духу католицизма,
in и польским рабством и той атмосферой провинциально-сепарати-
ц кой национальной (точнее, языковой) борьбы, которая всегда была
шк характерна для прежней Австро-Венгрии. Что касается до населе¬
нии Украины, то известные слои этого населения сочувствуют не
I мни.ко тем конкретным формам, которые принимает украинизация,
I онько тому, что это движение с виду направлено к отделению от
Москвы, — от Москвы коммунистической: таким образом, культур-
III,III сепаратизм на Украине питается антикоммунистическими («мел-
| 'буржуазными», по советской терминологии) настроениями извест¬
ных кругов населения; настроения же эти сами по себе вовсе не свя-
iitii.i логически с культурным сепаратизмом и, напр<имер>, при ста¬
вим режиме служили, как раз наоборот, опорой централизма. Ко все¬
му пому присоединяется и то обстоятельство, что творчество в верх¬
ний этаже культуры, в котором общерусское единство сильнее всего■	nI.ксг и должно проявляться, сейчас затруднено и искусственно огра¬
ничено благодаря политическому господству коммунизма, который не
| п г другим создавать культурных ценностей и в то же время сам не-
| нпсобен создать высших ценностей, отвечающих сколько-нибудь раз¬
имым духовным потребностям. Но главным образом увлечение укра¬
инизацией объясняется, конечно, прелестью новизны и тем, что укра-
нноманам, долгое время подавлявшимся и загнанным в подполье,
п-фуг предоставили полную свободу действия. Как бы то ни было, в
null области в настоящее время несомненно наблюдается много урод-
шиого. Украинизация обращается в какую-то самоцель и порождает
и ^миомную и нецелесообразную растрату национальных сил. В бу-
iviiicm жизнь внесет, разумеется, свои поправки и очистит украинское
шижение от того элемента карикатурности, который внесли в это
шижение маниакальные фанатики культурного сепаратизма. Многое
ui loio, что создано и создается этими ретивыми националистами,
'Пречсно на гибель и забвение. Но самая правомерность создания
■шПой украинской культуры, не совпадающей с великорусской, уже
м. подлежит отрицанию, а правильное развитие национального само-
нишпия укажет будущим творцам этой культуры как ее естественные
in целы, так и ее истинную сущность и истинную задачу — быть
' I и б о й украинской индивидуацией обще-
|| V е с к о й культуры. Только тогда культурная работа на
Чфниие приобретет такой характер, при котором в ней получат воз¬
ни, пость принять участие (притом не за страх, а за совесть) дейст-
иннчп.но лучшие элементы украинского народа.379
Это случится тогда, когда в основу народной жизни Украины (и
также и других областей России-Евразии) будет полагаться не потиор
ство эгоистическим инстинктам и голому самоутверждению биологи
ческой особи, а примат культуры и как личное, так и
национальное самопознание. К. борьбе за эти идеалы гм
разийство и призывает всех русских — как великорусов, так и бели
русов и украинцев.проф. Д.И. Дортшш'«К УКРАИНСКОЙ ПРОБЛЕМЕ»По поводу статьи кн. Н.С.ТрубецкогоСреди литературы, посвященной с русской стороны украинской проблем!статья проф. кн. Трубецкого очень выгодно отличается своим спокойным 		к вопросу, при обсуждении которого представителями обеих сторон — и русский
и украинской — обыкновенно редко выдерживается академическое спокойстшн и
научная беспристрастность. Очень может быть, что такой подход кн. Трубецкит ►
данному вопросу находится в связи с тем, что кн. Трубецкой совершенно преминь
но, на наш взгляд, не касается политической стороны вопроса, считая, что «спн м
между политическим и культурным вопросом в данном случае вовсе не обязатпм
на...». «Мы знаем, — говорит он, — что существует общенемецкая культура, нг
смотря на то что все части немецкого племени не объединены в одном госуда|Н' i ш
знаем, с другой стороны, что индусы имеют свою совершенно самостоятельную
культуру, несмотря на то что давно лишены государственной независимости. Ии
тому и вопрос об украинской и общерусской культуре можно и должно рассматрм
вать вне связи с вопросом о характере политических и государственно-прампнм'
взаимоотношений между Украиной и Великороссией» (с. 370) .Совершено верно: стремление Украины к независимому государстве!шпм
существованию диктуется в гораздо большей степени интересами политическими
и социально-экономическими, чем национально-культурными, и мы полапм • i
что это стремление появилось бы даже и в том случае, если бы украинцы и pyi
ские говорили совершенно на одном языке и если бы не существовало никаким
отдельной украинской литературы. Различие в языке и культуре, обусловлешип
конечно, различием исторического развития, не говоря уже о некотором ритм
чии антропологического типа и психики, только способствует политическому 11
паратизму Украины от России (так же как и от Польши), но не является сами м>
себе его причиной.Итак, кн. Трубецкой желает рассматривать «украинскую проблему» вне ним
итики, сводя эту проблему, в сущности, к желательности и целесообразное! и и
интересах как русских, так и самих украинцев) дальнейшего развития укрннн
ского языка, украинской литературы и украинской науки2. Мы полагаем, 'и1	Здесь и далее страницы указаны по наст, изданию. -— Прим. ред.2	Кн. Трубецкой объединяет все эти три понятия одним, несколько суженным попит
украинской культуры.380
miiipoc, поднимаемый уважаемым автором статьи, уже разрешен самой жизнию
и положительном смысле, так что спорить, пожалуй, уже несколько поздно. Од-
иико мы признаем немалое значение и за теоретической постановкой этого воп-
|ioi:a, тем более в такой спокойной и академической форме, как это мы видим у
| и Трубецкого. Принимая некоторые положения автора в его историческом из-
иожении вопроса, хотя и с известными оговорками, но не соглашаясь с его выво¬
дили, мы хотели бы внести в его статью некоторые фактические поправки. Надо
«(Метить, что вообще изложение у кн. Трубецкого несколько догматическое, сжа-
ию; может быть, введение фактических примеров нарушило бы его, так сказать,
ишденсированность. Но мы думаем, что все-таки надо обратить больше внима¬
нии на фактическую сторону дела, ибо, по нашему мнению, факты не всегда го-
норит в пользу положений и выводов уважаемого автора.В своем рассуждении автор исходит из утверждения, что до эпохи Петра I
п г, до начала XVIII ст.) существовало «две редакции, две индивидуации» одной
| il н нерусской» культуры: украинская и великорусская. В течение XV, XVI и первой
шшоиины XVII в. культура Украины и культура Московии развивались на столько
|||Пиыми путями, что к половине XVII в. различие между этими двумя культурами
Н ино чрезвычайно глубоким. Культура Украины уже впитала в себя некоторые эле-
меиты культуры европейской (в польской редакции этой последней) и проявляла тен-
цгч шию к дальнейшей эволюции в том же направлении; культура же Московии носила
подчеркнутый характер европофобии и проявляла тенденцию к самодовдению. ЦарьI	li-rp, поставив себе целью европеизировать русскую культуру (т.е. культуру Моско-
ини), постарался совсем искоренить и изничтожить великорусскую редакцию русской
► У'ИУгуры и «единственной редакцией русской культуры, служащей отправной точкой
пни дальнейшего развития, сделал украинскую редакцию» (с.365).Таким образом, старая московская культура при Петре умерла; та же куль-
IVItu, которая со времени Петра живет и развивается в России, является органи-
|| жим и непосредственным продолжением не московской, а киевской,
украинской культуры (разрядка автора). И затем кн. Трубецкой
hi гпппвливается на явлениях из области литературы и искусства, доказывающих,
ни его мнению, что русская литература XVIII и XIX ст. является рецепцией иI	ю шитием не старой московской культуры, а украинской.Прежде чем перейти к выводам, которые делает автор из этих утверждений
ппи дальнейшего, остановимся немного на самих утверждениях. Нам кажется,
чю, говоря о различии двух редакций «общерусской культуры», начало этого раз-
иичия надо было бы отнести не к XV в., а по крайней мере на два столетия рань-
IIH', т.е. к ст. XIII, когда на севере, между верховьями Волги и Оки, начала фор-
инроиаться великорусская народность. Не отрицая общности происхождения
южнорусской (украинской) и северорусской (великорусской) народности, не от-
1И1Н1Ш того, что Киевский период, по меньшей мере до половины XII ст., был,
Iнк сказать, общим, хотя уже и существовали известные отличия в языке и в бы-
н том укладе между севером и югом, нельзя не признать, что новый центр госу-
нпргтаенной и культурной жизни на севере был вначале колонией по отношению
| К иеву, колонией, очень скоро заявившей претензии на значение политической
Mi I рополии; нельзя не признать, что великорусская народность, формируясь, на-
|Мду с основным элементом — новгородской Русью и Вятичами, из южнорус -
| них колонистов и известной примеси финского элемента (подобно примеси эле-
н'поп тюркского на юге), очень скоро появила отчетливые отличия от южнорус-
Miü (украинской) не только в области политической жизни, бытового уклада,
ни также и в области культуры. Может быть, при единстве княжеского рода и381
политической системы эти различия в дальнейшем и не пошли бы дальше обли
стных различий, но татарский погром 1237—1240 гг. с его непосредственными
политическими последствиями положил резкую грань между обеими народ! ю
стями в смысле дальнейшего развития культуры. Русь северная, позже объеди
ненная Москвою, осталась при своем старом византийском наследии и развивало
свою культуру, испытывая более влияния со стороны Востока, чем Запада (ноль
зя, конечно, отрицать и последнего, особенно имея в виду северные республики
Новгород и Псков). Эта культура была далеко не такой бедной по своему содгр
жанию, как долго думали: например, что касается до искусства, то после Стасопн
и Кондакова никто не будет отрицать богатства и своеобразной красоты старой иг
ликорусской живописи и архитектуры. Но эта культура была очень отлична от куль
туры Руси юго-западной, т.е. Украины; Украина сначала (при галицко-волынски*
а потом при литовских князьях) непосредственно, а с XVI в. через Польшу продол
жала поддерживать общение с Западом, отражая у себя и Ренессанс и Реформацию,
посылая своих сыновей в немецкие и итальянские университеты, организуя у ccfm
школьное дело по западному образцу и отстаивая свое православие против латино
иезуитского натиска оружием, у него же заимствованным.Различие двух «редакций» культуры началось, следовательно, не только
раньше, чем это отмечает кн. Трубецкой, но оно к половине XVII в., т.е. к мо
менту, кода начался политический симбиоз Украины с Московией, охватывали
гораздо шире все стороны жизни, чем это видит кн. Трубецкой, говоря о лите
ратуре и искусстве. И быть может, гораздо важнее и значительнее, чем различии
в области литературного языка, музыки и живописи, которые так подчеркивай
кн. Трубецкой, было различие общего духа культуры не только в правящих нер
хах, но и в народных массах. Уважаемому автору известны, конечно, те поступи
ты, которые выставлялись украинскимстаршиной при заключении политически*
трактатов; я напоминаю, например, пункты в гадяцком трактате с Польшею
1658 г. об открытии на Украине двух университетов, о введении свободы препо
давания, свободы исследования, свободы печати —даже в области церкопш.и
дел; те же самые требования мы видим в инструкции гетмана Дорошенко своим
послам для переговоров с поляками в 1670 г., где говорится об основании гим
назии для украинской молодежи и той же свободе печати и научного исследоип
ния. Далее я припомню, что в то время, как Петру приходилось силой заставлял•
юных московитов ехать в иноземные страны для обучения, на Украине не только
дети старшин, но и простых мещан и казаков давно уже совершенно добровольно
устремлялись в чужие края для науки; Гёттинген, Бреславль, Кёнигсберг, Галле,
Лейпциг, Аугсбург, Штутгарт, Берлин, Киль, Страсбург, Париж, Лейден, Рим
вот места, где мы встречаем с конца XVII в. украинскую молодежь в качеетш
студентов тамошних университетов, коллегий, академий и других школ. Если н
добавлю к только что сказанному, что ревизия 1748 г. зарегистрировала на тер
ритории только семи полков1 Гетманщины 866 народных школ (1 школа прихо
дилась на 746 душ населения), что на территории гораздо реже населенной Сло
бодской Украины (позднейшей Харьковской губернии) в 1732 г. зарегистрироип
но 124 школы (т.е. 1 школа на 2500 душ населения), если вспомню введенное и
половине XVIII в. обязательное поголовное обучение казацких ле1 Гетманщина, как известно, делилась на 10 полков-округов, охватывающих территории!
всего двух позднейших губерний — Черниговской и Полтавской. Статистические данные
найденные А.М. Лазаревским, касаются лишь семи полков.382
lull грамоте и «воинской экзерциции», если укажу, что в это время даже в самой
Миорожской Сечи имелась школа на 150 душ мальчиков, то, думаю, получится
пипольно определенная картина народного образования в казацкой Украине как
иииой из сторон украинской культуры. Но эта картина далеко не напоминает
| пОою того, что мы видим за это же время в Московии и даже в империи Петра I.
I' пждому, кто хоть сколько-нибудь подробнее изучал внутренний уклад жизни
Мисковии и Украины во второй половине XVII в., ясно видно громадное разли¬
чие и области правовых понятий и судебной практики, в бытовом укладе, в сфереI	емойных отношений, в положении женщины в семье — между обеими сторо¬
нами. Там, в Московии, мы видим господство пытки и кнута, «правеж» —тяже-
/н>е наследие татарщины, —ставшую классической судебную волокиту, холоп-
' кос уничижение и равенство всех перед царем во всеобщем бесправии, фанати¬
ческую приверженность к букве и к обряду, крепостную неволю, замкнутостьII	пнцшы. Как все это не похоже на Украину, где народный гласный суд избегает
нппагать полагающиеся по Литовскому статусу тяжелые наказания и ограничи-
ннстся штрафом и церковным покаянием1, где господствует ужас и отвращение
h суровости московских судов2, где перешедшие из протестантства в провославие
немцы Гизель и Зерников занимают высокие посты в духовной иерархии и об-
|ш юнание, полученное в Иезуитской академии в Риме, не служит препятствиемI	получению кафедры в Академии Киевской, где женщина — полноправный
чмец семьи и общества, где гетманша в отсутствие мужа выдает универсалы, а
полковница выдает проезжим охранные грамоты и наряжает для них конвой; сот¬
ни пошедших до нас духовных завещаний свидетельствуют, как украинская жен¬
щина XVII в., распоряжаясь своим имуществом, почти никогда не забывала куль-
IVIHIMX и благотворительных целей. И может, ничто не оттеняет так ярко разли¬
чии двух «вариантов» культуры, как бесхитростные воспоминания сирийского ар-
иШИакона Павла Алеппского, который, посетив сначала Украину в 1654 г. и про-
Гн.ш в Москве целых два года, при возвращении домой опять через Украину в
KiSft г. записывает в своем дневнике: «...Мы приехали к берегу Днепра и дали оII	Ос песть в Киев... Как только вступили мы на эту цветущую землю, радость
мнила наши души, сердца наши расширились и мы возблагодарили Бога. В те¬
чение двух лет, проведенных нами в Московии, словно замок висел у нас на сер-
пне Мысли наши были бесконечно подавлены, ибо в Московской земле никто
не чувствует себя свободным и веселым, кроме тамошних обитателей. Каждый
и I нас, если бы ему отдали всю ту страну, не был бы счастлив и сердце его не
перестало бы тосковать. Напротив — в казацкой земле (на Украине) мы чувст-
IIIниши себя как дома, ибо люди в этой стране приветливы и ласковы с нами, как
н мпики». Мы советуем кн. Трубецкому перечитать записки Павла Алеппского,
пню несомненного почитателя Москвы, обласканного ее царем и патриархом,
чтобы удостовериться, что даже совершенно постороннему наблюдателю броса-
iniei, н глаза резкая разница между культурой Московии и Украины, —разница,
in,ходившая далеко за пределы литературного языка, музыки и живописи.1 См. интересные «Очерки народной жизни Малороссии во второй половине XVII в.»
|| Пеиицкого в «Киевской Старине» 1901 г., где автор дает картины из судебной практики
Мнитншцины в конце XVII в.1	Известный Ф. Орлик сам сознавался, что, узнав впервые о замысле гетмана Мазепы и
шипюмленный неожиданностью, он сначала подумал было, не открыть ли сразу замысел
инмпна московскому правительству, но устрашился «жесточи» московских порядков, при
, щорых доносителю дается первый кнут.
Смею утверждать, что эта украинская культура не была пересажемм
Петром на великорусскую почву; он заимствовал из нее только отдельные, т<нк
ск<азать> формальные, стороны, точно так, как и с Запада он брал не внутрешнч
содержание европейской цивилизации, а ее внешние практические достиженииPiotr zaprowadzi) Ьфпу i bagnety,Postawii turmy, urz^dzit kadety,Kazal na dworze tariczyc menuety,I do towarzystw gwattem wwiodt kobiety, —I na granicach poosadzat straze
I tancucharni pozamykat porty;Utworzyt senat, szpiegi, dygnitarze;Odkupy wödek, czyny i paszporty;Ogolit, umyi, i ustroit chtopa,Daf mu brori w r^ce, kieszeri narubliowat,I zadziwiona krzyknqta Europa:Car Piotr RosyjQ uciwilizowai!Пусть в этих словах Мицкевича очень много желчи и злой иронии, ми
«украинизация» Петром великорусской жизни очень напоминала собою ее «си
ропеизацию», т.е. опять-таки были использованы украинские силы (все архи
ерейские кафедры в Великороссии, кроме одной, были замещены украинцами),
были приняты украинские учебники, заимствовано кое-что из литературном!
обихода — но и только. Для самой Украины этот отлив культурных сил ми
север наряду с запретительными мерами по отношению к украинской культур*
(стеснение типографского дела и запрещение в 1720 г. печатать на украинском
языке всякие книги), конечно, имел только отрицательные последствия. Укри
ина постепенно урезается в своих политических правах, систематически пли
номерно истощается физически (копание каналов на севере и устройство ук
репленных линий, изнурительные каспийские походы, тягостный для населении
постой русской армии на Украине), происходило разрушение экономической
самостоятельности края, подрыв его торговли и т.д. — все эти меры русскою
правительства в первой половине XVIII в. вели к тому, что Украина дейстпи'Здесь приводится цитата из поэмы А. Мицкевича «Дзяды» (отрывок части III, щ
«Смотр войска»):Кадетский корпус дал дворянам он,Дал штык ружью, настроил тюрем новых,Ввел менуэт на празднествах дворцовых.Согнал на асамблеи дев и жен.На всех границах насажал дозорных,Цепями запер гавани страны.Ввел откуп винный, целый штат придворных,Сенат, шпионов, паспорта, чины.Умыл, побрил, одел в мундир холопа,Снабдил его ружьем, намуштровал —И в удивленье ахнула Европа:«Царь Петр Россию цивилизовал!»(Перевод В.Левика.) — Прим. ред.384
и Mi.ito становилась «глухой провинцией», а ее культура теряла способность кон-
| фировать с теми достижениями, которые начала приобретать новая русская
| \ п i.i ура, развивавшаяся на севере при помощи украинских же сил.Однако как не произошло «культурной украинизации Великороссии»
н ihm широком смысле, который имеет в виду кн. Трубецкой, как не слу-
IIIиось «превращения украинской культуры в культуру общерусскую» (с.
'iiK), так точно не произошло, по крайней мере до половины XIX в., утраты
I рпииской интеллигенцией создания своей культурной особенности от ве-
шмфусов. Можно было, разумеется, для украинцев XVIII в. занимать на
имперской службе высокие посты вплоть до канцлера, можно было делать в
Пигорбурге служебную и литературную карьеру, но в то же время редкий из
инк тбывал «отечество малороссийкое» и свою принадлежность к «нации
минороссийской». А что при этом можно было сохранять не только отчет-
ишок сознание своей особенности, но и чувство культурного превосходства
| риипцев над великорусами, об этом очень ярко свидетельствует «История
l'vroii», написанная, как теперь можно утверждать почти наверное, инспек-
1н|Н)М Морского шляхетского корпуса в Петербурге и членом законосове-
ипиельной Екатерининской комиссии, полтавским дворянином Григорием
Пиитикою.11роф. Трубецкой проводит параллель между возрождением украинской ли-
|(п 1 уры с конца XVIII в. и некоторым народным, если так можно выразиться,
и пением в литературе великорусской того же времени. Нам кажется, что сход¬
ню |десь очень отдаленное и чисто формальное: «Богатырь Елисей» Майкова,
in1 к торя уже об «Энеиде» Осипова и Котельницкого, имеет своим источником
фшгко не те идеи и настроения, как «Энеида» Котляревского с ее гражданскими,
и пнюиальными и сатирическими мотивами. Что касается до дальнейшего «па-
|ш н мелизма» в эволюции как русской, так и украинской литературы, то, если
и и п. в виду направление «гражданской скорби» в обеих литературах, прихо¬
ти н отметить, что русская литература эволюционировала в этом направлении
•и иг Майкова, а от Радищева; украинская же литература в лице Шевченко■	п наиболее яркого выразителя оппозиционности ее направления смело мо¬
им считать своими предтечами не только Котляревского и Гулак-Артемов-
. нио (его сатира на крепостное право «Пан и собака»), но и В. Капниста с
| in -Одой на рабство» (1787). Но дело в том, что движущим нервом украинской
нпсритуры были не одни только социальные мотивы, т.е. то, что давало по
преимуществу пищу для русской «гражданской скорби»: само литературное воз-
гпШ'.ние украинское было одним из проявлений живучести украинской наци-
нинн.ной и государственной традиции, т.е. того, что впоследствии со стороны
эн ских получило наименование украинского сепаратизма (или же в более дра-
мшческой форме — «мазепинства»), а украинцами мыслится как стремление
национальной и государственной независимости. Нельзя все суживать до по¬
мни о языке: украинская литература — это не только все то, что писалось•	I<1 нпродном украинском языке, который постепенно преобразовался в лите-I	нурпый язык; русский язык в первой половине XIX ст. еще в большей степени,
и м м'1ЫК украинский, служит орудием для распространения идей украинского
мнпратизма. Офицер русской службы А. Мартос, размышлявший при гробе
Мшены в Галаце в 1810 г. о самостоятельности Украины, записал свои мечты
инпшике на русском языке. Конечно, по-русски беседовали между собой пол-
щи кие помещики 20 — 30-х годов, о которых русский мемуарист Михай¬385
лов-Данилевский1 и немецкий путешественник Коль2 записали, что они пылили
ненавистью к «москалям» и мечтали о самостоятельности Украины. «Общерус1
ский» писатель Гоголь в минуту откровенности писал земляку Максимович',
«Туда, туда в наш Киев! ведь он не их, он наш!»Все это я припоминаю только для того, чтобы показать, что корни и истопи
этого «областничества», о котором говорит кн. Трубецкой (с. 369—370) как о ни
лении, параллельном не только на Украине и Великороссии, но даже и в Ьели
руссии, были для Украины и для Великороссии (а так же точно и для Белоруссии i
не совсем так однородны. А потому и проблему «реформы культуры и построении
нового здания культуры, в котором верхние этажи органически вырастали бы и i
народного фундамента», проблему, которая, по мнению кн. Трубецкого, одиип
ково стоит сейчас как перед великороссами, так и перед украинцами и белору
сами, приходится ставить далеко не в одной и той же плоскости.Но прежде чем перейти к этой проблеме как к самой существенной, по пи
шему мнению, части всей статьи кн. Трубецкого, необходимо сделать еще одни
очень важное фактическое замечание. Дело в том, что кн. Трубецкой, говори ш i
время о взаимоотношениях культур украинской и великорусской, не обрамши
надлежащего внимания на то обстоятельство, что, в сущности, в половине XII и
вступили между собою в политическую связь и близкое культурное общение in
вся Украина и Московия, а только часть Украины: левый берег Днепра, г ш
наз<ываемая> Гетманщина, т.е. позднейшие Полтавская и Черниговская ryfiep
нии, рядом с которыми пребывала в связи с Москвой еще Слободская Украиин
т.е. Харьковская губерния. Что касается до всего правого берега Днепра, т.е. К и
евщины, Волыни, Подолии, то ведь они остались под властью Польши до снмот
упадка Речи Посполитой, т.е. до 1793 г.; Холмщина была присоединена к России
вместе с Царством Польским в 1815 г., а Галиция так никогда в состав России и
не вошла. Во всех этих землях, составляющих большую часть украинской тсрри
тории, господствовали совсем иные культурные отношения, чем на левом 6cpi i
Днепра; здесь господствовала польская культура, которая с переходом край ihm
власть России только усилила свою интенсивность, ибо только после раздела ein
рой Речи Посполитой проявилось во всей силе национальное польское движем in
с экспансией как на украинские, так и белорусские земли. И тут теория кн. I р
бецкого об эндосмосе и экзосмосе украинского и великорусского «вариант
одной «общерусской» культуры еще менее приложима, чем для Украины лепи
бережной. Во всяком случае, с точки зрения этой теории необъяснимы такие ни
ления, как возрождение украинского национального самосознания среди потом
ков ополяченной шляхты украинской на правобережье: Антонович, ПознансмШ
Рыльский, Михальчук и др. в 60-х годах и их позднейшие последователи. Точт
так же и белорусское национальное возрождение в лице Борщевского, Чечни
Дунин-Марцинкевича и др. не укладывается в схему кн. Трубецкого. Все это нии»
иметь в виду, следя за дальнейшим развитием мысли нашего автора.Итак, основываясь на своей теории о трансформации прежней украиш i
культуры в общерусскую и о дальнейшем ее развитии уже в качестве «обтер'1
ской» на Украине и в Великороссии, кн. Трубецкой ставит вопрос: должно и1	Из воспоминаний Михайлова-Данилевского (1824 г.). —«Вестник Европы», |Чпм
кн. 10, с. 212.2	К о h 1 I.G. Reisen im Innern von Russland. Die Ukraine. Dresden und Leipzig, IHM
S. 298 — 299.386
и н культура после соответствующей реформы продолжать оставаться общерус -
| кой или же общерусская культура вовсе существовать не должна, а должны быть
' с планы новые, реформированные культуры для каждой отдельной разновидно-11	и русского племени?Чтобы сделать свой ответ на поставленный им вопрос более ясным, кн. Тру-
Нецкой замечает, что в каждой культуре необходимо должны быть две стороны:
ними, обращенная к конкретному народному этнографическому фундаменту,
нрупш, обращенная к вершинам духовной и умственной жизни, — или, как он
мпрм'шо выражает свою мысль, должны существовать два «этажа» культуры —
нижний и верхний'. Нижний этаж должен быть приспособлен к конкретным чер-
I мм русского этнологического типа, следовательно тут отводится место и для ук¬
раинского языка, и для украинской литературы, поскольку они смогут помочь
и поению более элементарных культурных понятий и облегчить переход в вы-
11и 11й этаж культуры, обращенный непосредственно к верхам общечеловеческой
HiiVKn и культуры. Иными словами, кн. Трубецкой повторяет уже много раз пре-
нпшюсившийся украинцам рецепт «литературы для домашнего обихода»: пусть
ml украинском языке учат в народной школе, пусть создается популярно-научная
нппратура на украинском языке, пусть, наконец, развивается и изящная укра¬
инская литература, в особенности поэзия, но по преимуществу из народной жиз-
нп, и псе то, что стоит выше народной школы, и все, что должно обслуживать
имешие запросы образованного человека, не говоря уже о науке, —все это поль-
|угн:н «общерусским» языком. Такая теория литературы для домашнего обихода
hi.iiiu пыдвинута даже одним из корифеев украинского национального возрожде¬
нии — Костомаровым, выдвинута в 1880 — 1881 гг., т.е. в момент наибольших
I» ирсссий против украинского слова со стороны российского правительства (пе-
ммыюй памяти указ 18 мая 1876 г., запрещавший украинскую литературу вплоть
hi 1екста к нотам народных песен) и наибольшего упадка духа среди украинской
шшиоиальной интеллигенции. Но надо сказать, что советы Костомарова были
шшодушно отвергнуты: украинские писатели ответили на предложение Косто-
Н1|Н1Ш1 сузить свою деятельность до пределов простонародных песенок и расска-
"II переводами на украинский язык Шекспира, Байрона, Гёте и других клас-
. нм in, созданием украинской научной прозы и печатанием на украинском языке
и ных монографий, конечно, вне пределов досягаемости российской цензу¬
ры н Австрии и Швейцарии. Ни преследованиям со стороны русского прави-
м иы'тпа, ни убеждениям со стороны известной части русских писателей и пуб-
нншетов (преимущественно из лагеря «Московских Ведомостей», «Нового Вре-
41 ми» и «Киевлянина») — вперемежку с травлей и издевательствами —не уда-
н и I, отвратить украинцев от создания своей совершенно самостоятельной лите-
|niiV|)i.i и развития собственной национальной культуры. Революция 1905 г. по-
iv кнни первой отдушиной для этих усилий с украинской стороны: достаточно
ниши первого дуновения политической свободы, чтобы возникли в пределах Рос-
IH! украинская пресса, крупные украинские книгоиздательства, культурно-про-IIII тельные и научные общества. Еще в начале революционного 1905 г. кате-
щрмчески высказались за отмену всяких ограничений, тяготевших над украин-■	инм еловом, Петербургская академия наук и университеты Киевский и Харь¬I Кн. Трубецкой оговаривается, что в выражения «верхний» и «нижний» он не вклады-
I никакого элемента оценки, считая, что оба этажа означают лишь две разные функцииtHI'iypiil.387
ковский. Мало того: на страницах возникших в Киеве научных украинских и i
даний мы видим появление на украинской языке трудов таких pv
ских ученых, как пок<ойный> академик A.A. Шахматов, покСойиыП
акад. Ф. Корш, акад. В. Перетц, проф. Григ. Ильинский, не говоря уже об ум(
ных-украинцах, таких, как пок<ойный> проф. Н. Сумцов, проф. Гр. Павдуцкии
проф. В. Данилевич и целый ряд других.Когда же в 1918 г. возникла Украинская Держава, то организатором Укршш
ской академии наук явился член Петербургской академии наук В.И. Вернадским
а в числе первых академиков, равно как и в числе профессоров украинских пи-
дарственных университетов, мы видим такие имена, как проф. М. Туган-Барпимм
ский, проф. Д.И. Багалий, проф. Н.И. Петров, проф. М.Ф. Кащенко
проф. С.П. Тимошенко, проф. Ф. Тарановский, проф. В.А. КосинскнИ
проф. В.В. Зеньковский и длинный ряд других профессоров и ученых. Не етри
и насилие привели их в украинские научные учреждения, ибо никакого насини«
над русской культурой гетманское правительство 1918 г. не производило (укрн
инские националисты упрекали его, наоборот, в русофильстве и из-за этого мин
няли даже восстание против гетмана); все они добровольно «оптировали» в нош
зу украинской культуры как культуры «ветхнего этажа».Достаточно кинуть хоть самый беглый взгляд на развитие украинской ниуьн
под советским режимом, на издания хотя бы одной только Украинской академии
наук, посмотреть на состав ее членов и сотрудников, чтобы убедиться, что стоит i
в данный момент вопрос об «оптации» со стороны образованного украинским
общества в пользу «общерусской» или украинской культуры, как это делни
кн. Трубецкой, — значит ставить вопрос совершенно академический; для той*
чтобы решить его фактически в отрицательном смысле, нужно вымер*
нуть из истории несколько десятков лет и вернуться к указу 18 мая 1876 г.Население Украины уже оптировало в пользу украинской культуры, и im
культура, как видно, умеет приспособить свой нижний этаж к конкретному о
нографическому фундаменту. Кн. Трубецкой высказывает опасение, что верхним
этаж этой культуры не соответствует высшим запросам квалифицированной им
теллигенции Украины и потому эта интеллигенция —наиболее ценная с точки
зрения культурного творчества — не захочет в своем подавляющем большиш im
оптировать за самостоятельную украинскую культуру. Пусть будет так, пущ
большинство современной квалифицированной интеллигенции в думи(ибо фактически советская власть, проводя политику украинизации, застит	эту интеллигенцию говорить, писать, преподавать, печатать по-украински) не m
чувствует украинской культуре и верует в свои прежние общерусские идеалы; он»
воспиталась в прежних понятиях и взглядах, и переделать себя ей трудно; но in in
на смену ей нарождается и занимает места новая интеллигенция, прошедшин
украинскую школу от низшего народного училища до университета, интеллии и
ция, вышедшая из народа, иначе не мыслящая и не представляющая сама сгИк
как людьми украинской культуры. Через одно-два поколения эта новая укрпкн
ская интеллигенция, естественно, займет место прежней интеллигенции oliim
русского толка, и вопрос разрешится сам собой.Кн. Трубецкой опасается, что в случае победы украинской культуры пони
зится вообще уровень культуры на Украине; во-первых, он не верит в во.чми*
ность создания сносного «верхнего этажа» в здании самостоятельной украинекон
культуры: эта культура не будет обладать такой богатой традицией, как кулни и
общерусская. На это могу заметить, что украинская культура строится не ни ПУ<
том месте. Она восходит ко временам Владимира и Ярослава, она, по собстипн388
миму признанию кн. Н.С. Трубецкого, в XVII ст. была воспринята Московией и
продолжала развиваться в роли общерусской культуры; украинцы прекрасно со-
нниот, какой обширный вклад внесли они в течение хотя бы одного XIX ст. в
ну "общерусскую» культуру и сколько способствовали выработке ее традиций,
н но думают отказываться от своей доли: Д. Велланский, Лесевич, Остроградский,
Костомаров, Потебня, Антонович, Кистяковский, М. Ковалевский, К. Ушин-
I iill, М. Туган-Барановский, Овсянико-Куликовский —все те украинцы, кото¬
рых ки. Трубецкой мог бы причислить к лику русских ученых (как бы в проти-
пнипс украинской культуре) лишь на том основании, что они писали свои труды
«и русском языке1 — это ведь продукт творчества украинского гения, украин-
| т о духа, и мы не думаем от них отказываться, как не отказывались и они сами■	ii моей украинской национальности. Развивающаяся теперь с большей свобо-
нп11 - а отнюдь не созидаемая наново — украинская культура имеет в них до-■	нпочио надежную традицию.Во-вторых, по мнению кн. Трубецкого, «оптировать за украинскую культуру
чнжгт только человек, определенным образом предубежденный, или человек,■	нпГюда выбора коего стеснена». Из людей, добровольно приемлющих украин-■	I уи> культуру, могут стоять за нее лишь бездарные или посредственные культур¬
ные торцы, желающие оградить себя от общерусской конкуренции, да «узкие и
фанатичные краевые шовинисты, не доросшие до чистого ценения высшей куль-■	v pi.i ради нее самой и способные ценить тот или другой продукт культурногоI	нпрчсства лишь постольку, поскольку он включен в рамки данной краевой раз-
нииидности культуры» (с. 373). Эти опасения кн. Трубецкого заставляют нас сде-
| | и. шмечания по существу той самой украинской культуры, которая внушает
| му гпкое недоверие и такие опасения. Можно было бы, правда, просто указать,
пн имена упомянутых нами выше участников украинского культурного творче-■	пт принадлежат сплошь лицам, которых трудно упрекнуть в бездарности или
им im краевом шовинизме, но вопрос о существе новой украинской культуры такшигрисен и так важен сам по себе, что стоит на нем специально остановиться.11режде всего, откуда берет наш уважаемый автор свое утверждение о том,■	: пт «повосозданная специально» украинская культура «не имеет ничего общего
прежней общерусской»? Опять-таки, что он разумеет под «культурой» — ис-| мочительно ли область языка, литературы и искусства, как он высказывается
<11 н ом в начале своей статьи? Если так, то не впадает ли он в противоречие сам
mdoio: ведь если прежняя общерусская культура является эманацией старой
■ рпипской культуры и в то же время культурой Украины до самого последнего
примени (кн. Трубецкой к тому же допускает законность существования нижнего
1И1ЖП общерусской культуры с украинским вариантом), то как же может новая,I•• формированная (а вся реформа, по кн. Трубецкому, сводится к переложению
и переводу на украинский язык) украинская культура «не иметь ничего общего»■	куш,турой общерусской? Даже если бы украинцы и поставили себе такую стран-•	IVю цель — искусственно отмежевать себя в области культуры от всего русского, —
н I но достичь было бы совершенно невозможно, ибо узы общности происхождения,
I« пиши, векового сожительства дают и всегда будут давать себя чувствовать. Но
! ||нмс того, такое отмежевание было бы равносильно отречению от всего запаса■	1 натурных ценностей, накопленных при участии украинских сил и относящихся1 Костомаров, Потебня, Антонович и Кистяковский писали также и на украинском язы-■	и Исссвич и Туган-Барановский издавали свои труды по-украински.
к украинской же истории, филологии, этнографии и т.д. Ведь всего не перст
дешь на украинский язык из того, что писали Максимович, Костомаров, ПотсГши
Антонович и бесконечное число прочих украиноведов на русском языке.Но и помимо этих внешних и, так сказать, практических соображений, спи
в большей степени действуют соображения и мотивы внутреннего характера. Укрй
инская культура творилась и развивалась вовсе не из вражды и не из противодеН
ствия культуре русской; она преследовала самостоятельные положительные задачи
посредством национального перейти к общечеловеческому; и то, что было лучшем >
в русской культуре, прежде всего заимствовалось и усваивалось украинцами • и
не только в силу принуждения: не по принуждению отстаивали украинцы пером
российской цензурой право издавать украинские переводы из Пушкина, Лермом
това, Некрасова; не их вина, что в юбилейный, 1899 г. русская цензура не дозволшы
издать сборник переводов из Пушкина, составленный целым рядом украинских пи
сателей; не их вина, что только за границей могли появиться украинские переполи
целого ряда романов и повестей Тургенева, Толстого, Гончарова, Короленко, Чр
хова, Горького, Мачтета, Гаршина и т.д. и т.п. Никто так много не способствошш
насаждению знакомства с русским языком и литературой в Галиции, как Драгами
нов. Тот же Драгоманов всегда самым решительным образом выступал протин им
пыток со стороны отдельных украинских писателей перенести раздражение пропш
русского правительства, русского режима на русское общество, на русскую литерм
туру и русскую культуру. Нечего и говорить, что идеи Драгоманова о мирном см
жительстве двух языков, двух литератур, двух близких культур -г-при условии сим
боды развития одинаково для обеих —легли в основу взглядов всего образованном'
украинского общества на этот вопрос.И вот когда настала полная свобода для развития украинской культуры и
самостоятельной Украинской Державе, когда украинский язык сделался языком
государственным, когда перед украинской культурой открылись широкие гори
зонты, украинская власть вовсе не преследовала и не стесняла ни русского ячьи м
ни русской культуры: она не закрывала старых университетов с русским языком
преподавания, не преобразовала русских гимназий в украинские, она открытии!
новые украинские университеты и новые украинские гимназии; само собой рн
зумеется, что в русских университетах и других высших школах на территории
Украины были основаны кафедры украинского языка, литературы, права и ш
тории, а в гимназиях было введено обязательное обучение этим предметам.Повторяю, слишком много общих уз соединяет на культурном поле укрм
инцев и русских, для того чтобы украинская культура могла отрешиться от всякий
связи с русской и не иметь с нею «ничего общего». Параллельное развитие рцпии
с русской культурой родственной и близкой ей культуры украинской так же мннм
угрожает каким-либо ущербом культуре русской, как мало наносит вреда, п и
жем, культуре испанской существование бок о бок с ней культуры португальский
или же культуре шведской —существование норвежской и т.д. Русская культура
завоевавшая уже себе мировое положение в области науки, литературы и иску»
ства, не имеет основания для подобных опасений. Изучение русского языка и
литературы будет совершенно естественным явлением в свободной Украине, рн i
вивающей свободно свою собственную национальную культуру. От культур
н о г о влияния России не будет Украина отгораживаться так, как отгоражиим
лась и старается отгородиться от подавления ее свободы, от эксплуатации ер до
стояния и живых сил, от насильственного навязывания ей не свойственных i *
народу форм политического и социально-экономического уклада. Конечно, мм*
но предполагать, что и русская культура не станет чуждаться Украины, а буд( i390
yi паивать себе все то, что из творимых украинцами культурных ценностей будет
	ходить за пределы местного значения.В одном месте своей статьи, увещевая украинцев отказаться от затеи разви-
пп I I. спок/собственную, отдельную от русской культуру, кн. Трубецкой приводит
hi пюбражение, что для успешного развития высшей культуры (т<ак> наз<ыва-■	мого> верхнего этажа) играет большую роль объем этнического целого, в кото¬
ром данная культура развивается: чем многочисленнее носители данной культу¬
ры, гсм больше будет и абсолютное число рождающихся среди носителей этой
йуш.туры талантливых людей (с. 373). Признаемся, этот аргумент ставит нас не-•	колько в тупик: ведь насколько известно, многочисленность известного народа
пипсе не обусловливала собою большого количества талантливых людей из его
| реды, так же и наоборот. Я думаю, нет надобности приводить примеры. Скажу
iiiiii.Ko, что ведь в данном случае речь идет не о маленьких народах, а о двух
народах, из которых один насчитывает 75 миллионов, а другой — 351. Что тогда
| мгтть о датчанах, шведах, норвежцах, голландцах, португальцах, чехах, хорва-
пи, словенцах и других маленьких культурных народах?Разумеется, в интересах самой Украины и ее культурного развития, чтобы
ошснами положения в ней не сделались «узкие и фанатичные краевые шовини-11	ы». Совершенно согласен с почтенным автором, что такие люди в качестве ру-
мжодителей страны действительно могут наложить на украинскую культуру свою
печать, — «печать мелкого провинциального тщеславия, торжествующей посред-
11ценности, трафаретности, мракобесия... дух постоянной подозрительности,
печного страха перед конкуренцией». Такие люди действительно могут стараться
ннумшть «всему населению Украины острую и пламенную ненависть ко всему
русскому и постоянно поддерживать эту ненависть всеми средствами школы,' пе-
ы1н, литературы, искусства...» и т.д. —все те малопривлекательные перспекти-
иы, которые рисует кн. Трубецкой (с. 373—374). Я должен признать, что моменты
vi ро и,I попыток осуществления такой именно «культурной программы» были со
| троны определенных украинских кругов и, к сожалению, находятся и теперь
1ЦИДИ с такими устремлениями. Но против них выступали и выступают со всею
|К пштельностью другие группы и другие люди, высказывающие более здравые
н и и иды. Они утверждают, что украинская культура не может быть культурой вто-
|1ош сорта; а потому не может питаться провинциальной исключительностью и
1 ним краевым национализмом. Украинский народ, заселяющий территорию с
I ыенчелетнею культурою и сам живущий культурной жизнью уже тысячу лет, на¬
род, имеющий великие заслуги перед цивилизованным миром в своей многове-
инюй борьбе с азиатской степью, сумевший сохранить свое обличье и против
| iiiiim-польского натиска, и против московско-российского централизма, имеет	данные для того, чтобы и в дальнейшем его культура развивалась органиче-t hi, полно и широко, а не по побуждениям только быть непохожим на,кого-либо.II,	объективно говоря, присматриваясь к той культурной украинской работе, ко-
шрни ведется в суровых условиях советского коммунистического режима, среди■	нч нений и недоброжелательства польских властей и общества на западноукра-
нигких землях, наконец, в эмиграции, мы нигде не видим стремления к замкну-
ннти и самодовлению, нигде не замечаем недружелюбия к русской литературе и
ihiVKc, а, наоборот, все лучшее и действительно культурно ценное приемлется| ршшцами из русской культуры, в особенности охотно потому, что эта культура1 Статья Д.И. Дорошенко написана в 1928 г. — Прим. ред.391
из всех других им наиболее понятна и близка. То же самое можно сказать да* i
об украинцах галицких, для которых русская культура всегда была далекой и
внешней (в силу известных исторических условий) и которых кн. Трубецкой сп
вершенно напрасно попрекает в «изуродованности национального самосо.иш
ния». Если бы он поближе и беспристрастнее присмотрелся к галицким отноин
ниям, то он должен был бы признать, что «уродовало» национальное самосо шп
ние галицких украинцев (так же как и украинцев угорских и буковинских) ни
саждение среди них «москвофильства»: деморализуя их, оно в то же время ослпП
ляло их внутреннюю силу сопротивляемости полонизму; факт общеизвестный
что и теперь поляки поддерживают в Галиции москвофилов (или «старо^усинои-1
в противовес национальному украинскому настроению большинства Hact.
Расчет правильный: сила национального сопротивления украинцев этим ослни
ляется, а москвофильское меньшинство представляет из себя наиболее податли
вый элемент для ополячения. Примеров этого очень много.Но, видимо, кн. Трубецкой сам не очень-то уверен в том, что дальнейин >
культурное строительство на Украине будет производиться в желательном дни
него направлении, т.е. что будет многоэтажная постройка (кн. Трубецкой ирги
полагает кроме верхнего и нижнего еще промежуточные, «средние» этажи, гм
с. 375), в которой нижний этаж представлял бы украинскую индивидуацию оП
щерусской культуры, средние этажи представляли бы, очевидно, нечто перехин
ное, а верхний этаж был бы безраздельно отведен для господства культуры нО
щерусской. В конце статьи, посылая упрек «украиноманам» в легкомысленном
увлечении украинизацией как новинкой, долгое время бывшей под запретом, кн
Трубецкой признает, что «самая правомерность создания особой украинский
культуры, не совпадающей с великорусской, уже не подлежит отрицанию»; пн
только надеется, что правильное развитие национального самосознания укриин
цев укажет этой культуре ее естественные пределы, ее сущность и задачи: «fii.ni
особой украинской индивидуацией общерусской культуры» (с. 379).Трудно решить, что, собственно, понимает кн. Трубецкой под «правильным
развитием национального самосознания и почему такое именно развитие примет i
к самоограничению в культурном творчестве (подразумевается, что «неправильно! •
не ставило бы никаких препон для созидания самостоятельной украинской куш.
туры). Как уложатся отношения в будущем — еще труднее предугадать. Г1о*и
вем —увидим. Но пока украинцы предпочитают возведению многоэтажной и |ш i
ноликой культурной храмины труд над построением одноэтажного здания нации
нальной украинской культуры, которое одинаково бы удовлетворяло различным И
просам духовной жизни народа, как интересам просвещения народных масс, тик и
высшим запросам образованных верхов. Украинцы слишком много и долго стрн
дали от культурного разобщения своих верхов и низов, чтобы и для будущего mm
вить себе перспективу из узаконенного культурного отчуждения. Пусть даже iqu
менно понизятся отдельные верхушки, зато подымется общий средний уровеш.. ((и
скоро пустит из себя новые ростки, которые взойдут еще выше прежних.
ОТВЕТ Д.И. ДОРОШЕНКОНапечатанная в пятой книге «Евразийского Временника» моя
| штья «К проблеме украинской культуры» вызвала, как и следовало
"■кидать, довольно резкую полемику украинской печати. Полемика
щ.пш придирчивая, несправедливая и темпераментная, что и естест-	но, т<ак> к<ак> велась она профессиональными журналистами. Впротивоположность этой крикливой газетной полемике напечатанная
ш.иис статья проф. Д.И. Дорошенко выдержана в спокойном акаде¬
мическом тоне, в общем, скорее даже благожелательной критики. И
Iим не менее критика Д.И. Дорошенко не свободна от некоторых не-
им'Гатков, свойственных всем украинским отзывам на мою упомяну¬
то выше статью. Первый из этих недостатков тот, что статью мою
I И, Дорошенко выхватывает из общего контекста других евразий-
| них писаний (и, в частности, моих) и рассматривает ее вне этого ес-
M I тонного контекста. Это ведет к целому ряду недоразумений. Та¬
енным недоразумением является одна из последних фраз статьи
I II Дорошенко, в которой он инкриминирует мне желание воздвиг¬
ну п. какое-то средостение между украинской интеллигенцией и укра¬
инскими народными массами. Всякий, кто сколько-нибудь знаком с
иртийством, не может не знать, что требование устранения средо-
н иия и пропасти между интеллигенцией и народными массами яв¬
ится одним из главных лозунгов всего евразийского движения. Ведь■	I пи евразийцы отрицательно относятся к предпринятой Петром I
юмкс русской культуры, если они осуждают прежние поколения рус-•	Mill интеллигенции за слепое европоклонство, то главным образом
именно потому, что европеизация вырыла пропасть между «верхами»
н низами» русской культуры, отторгла интеллигенцию от народных
| н I и, таким образом, уничтожила прежнее культурное единство рус-•	ого национального целого. Если бы Д.И. Дорошенко принял во
■нимппие этот общеевразийский контекст, то, вероятно, правильнее
пиния бы все то, что я в своей статье говорю об этажах культуры.
Инодом такого же игнорирования общего контекста евразийского уче¬
нии являются некоторые типично «западнические» ходы мысли ува-
ин'мого критика, которые были бы уместны и попадали бы в цель393
при разговоре с западниками, но положительно «бьют мимо цели»
при разговоре с евразийцами, подвергающими сомнению самые оснои
ные предпосылки западничества. Так, напр<имер>, проф. Д.И. Доро
шенко говорит, что украинцы —«народ, имеющий великие заслуги не
ред цивилизованным миром в своей многовековой борьбе с азиатски»
степью». При этом, очевидно, под «цивилизованным миром» разуме
ется мир романо-германский. Для нас, евразийцев, «азиатская стам,
есть тоже «цивилизованный мир», правда, мир с совсем иной цини
лизацией, чем мир романо-германский. Основную историческую ш
слугу украинского народа перед «цивилизованным миром» мы, еврн
зийцы, видим не столько в овладении пригодной для земледелия ча
стью евразийской степи (ибо ведь в конечном счете овладение :>ти
произошло лишь благодаря совместному усилию всего русского нлр
мени, а не одних украинцев), а в мужественной обороне Правослаиим
против натиска латинского Запада. А потому и украинская культура
XV—XVII вв. ценна для нас вовсе не своим «европеизмом» (ибо
скажем откровенно — европеизм этот был очень относительный, глу
боко провинциальный и непервосортный), вовсе не воспринятыми и
ней элементами гуманизма и реформации, с одной, и католический
схоластики — с другой стороны, а тем, что, несмотря на ип
эти вынужденные и исторически неизбежные уступки Западу, культу
ра эта все-таки сохранила верность Православию и сумела исполыю
вав орудия врагов, облечь Православие в защитную броню1.Плодотворно разговаривать о великорусско-украинских культур
ных взаимоотношениях в прошлом и в настоящем можно, вставит па
совершенно беспристрастную точку зрения, отрешившись от вемкм
связанных с национальным самолюбием предрассудков и постиран
шись проявить друг к другу максимальную доброжелательность, при
том не только в вопросах настоящего, но и в оценке прошлого. Имен
но этого я и старался достигнуть в своей статье. Любя и высоко цепи
допетровскую московскую культуру, предпочитая ее польско-западиО
'русской культуре того же времени, я постарался подавить в себе им
личные симпатии, выключить всякий элемент оценки и ограничите и
одним констатированием фактов. К сожалению, западникам горним
труднее отрешиться от своих привычных оценок — м<ожет> б<ып.
потому, что эти оценки за время европеизации России успели стам
общепринятыми, трафаретными общими местами. Это сказалось п а
суждениях проф. Д.И. Дорошенко об обеих допетровских редакции
русской культуры. Правда, наш уважаемый оппонент не отрицает к«н
каких достижений Московской Руси в области искусства — но и1А потому ту часть украинского народа, которая не удержалась в Православии, мы i ча
таем культурно и духовно изуродованной.394
mni.KO. В остальном он высказывает о Московской Руси обычные за-
мидиические суждения: господство пытки и кнута, судебная волокита,
р.шсиство всех в общем бесправии, фанатическая приверженность к
пукие и обряду и т.д. Наоборот, Украина того же времени представ-
мнстся проф. Д.И. Дорошенко как какой-то земной рай, царство сво¬
боды и просвещения... Такой подход к проблеме кажется нам чрез¬
мерно упрощенным и довольно бесплодным, т<ак> к<ак> решения
шрииее предопределены. Не подлежит сомнению, что между обеими
редакциями (западной и восточной) русской культуры существовали
нонольно глубокие различия, порождавшие как притяжения, так и от-
iiiнкивания. Для украинцев государственность большого стиля была
чем-то чужим и внешним, ибо она ассоциировалась для них с госу-
инретвом польским, от которого им приходилось обороняться; разви¬
тии:!. в постоянном отмежевывании от давления государств, они ес-
Iг« I пенно были склонны к известному государственному минимализ¬
му, граничащему с анархией. Напротив, великорусы выросли и раз¬
минись в государственном строительстве, в сознании колоссальных
тмможностей и миссии государственного объединения, государствен¬
ность большого стиля была для них своим национальным делом, на¬
циональной миссией, и потому естественным для них являлся изве-
| II11.1 й этатизм, государственный максимализм, по необходимости свя¬
тимый с некоторой жестокостью государственной власти. Это резкое
рашичие между обеими редакциями русской культуры по вопросу об		 к государственности порождало некоторое отталкивание:москвичам украинцы казались анархистами, украинцам же москвичи
могли казаться мрачно-жестокими. Но в то же время это же различие
порождало и притяжение: московский государственный максимализм
и пафос сильного государства большого стиля, хотя бы и с жестокой
им ударственной властью, производили сильное впечатление, действо-
iiiinii заразительно, и, конечно, именно это побудило государственных
июдей Украины присоединиться к Москве, и не только присоеди¬
ни и,си, но принять и самое активное участие (не за страх, а за со-
	I.!) в общерусском государственном строительстве. Такие притяже¬
нии и отталкивания существовали и в других сферах культуры. Если
Москва отталкивала и в то же время притягивала украинцев своим
пафосом государственности, то Украина точно так же одновременно
и отталкивала, и притягивала москвичей пафосом внешне вылощен-
iioll учености западного образца. Что тут было и притяжение, и от-
ншкииание — это несомненно, но несомненно также, что и это при¬
менение, и это отталкивание имели известные основания. Проф.I	II Дорошенко склонен весь пафос московского государственного
максимализма сводить к трафаретной западнической формуле «гос¬
подства кнута», т.е. принимать во внимание только силу отталкива¬
нии, а не силу притяжения Москвы. Можно бы таким же образом395
поступить и с пафосом украинской учености XVII в., т.е. остананлп
ваться только на тех ее внешних чертах, которые могли отталкиваТ!
да и фактически отталкивали москвичей: ведь в самом деле, говоря и
количестве школ на Украине, нельзя забывать, что эти украинскш
бурсы были очень далеки от идеала, и, говоря об украинском проспи
щении, надо помнить, что оно носило чрезвычайно односторонниП
схоластический характер, стояло далеко от жизни, что показная сто
рона в нем преобладала над внутренней, наконец, что при этой сие
теме просвещения внешний лоск и умственная тренировка слишком
часто не находились в соответствии с нравственным воспитанием, пи
что особенно часто указывали московские противники украинские
«ученых» XVII в. Все это так. Если старую московскую культуру сип
дить к пытке, кнуту и невежеству, то и украинскую культуру можно
свести к кичливой бурсацкой схоластике и сечевому анархизму. Пи
плодотворен ли будет такой подход к проблеме? Предоставив писаши
сатир и идиллий поэтам, а составление памфлетов и панегириков
публицистам, объективный историк должен прежде всего стремиться
к максимальному чувствованию и «имманентности», т.е. принципи
ально должен стараться встать на точку зрения изучаемой им истори
ческой личности (частночеловеческой или многочеловеческой, т.е. <п
дельного человека, класса, народа, культуросубъекта и т.д.), как Г>ы
поставить себя на место этой личности; когда же речь идет о дну»
исторических личностях и о их взаимоотношениях, беспристрастныII
историк должен постараться вчувствоваться как в ту, так и в другую
В данном случае в вопросе о взаимоотношениях двух редакций pyi
ской культуры в XVII в. приходится констатировать, что существоипли
и отталкивания, и притяжения, но притяжения превозмогли. И прг
возмогли они потому, что существовало сознание общерусского един
ства и общности национальных задач. Как для москвичей, так и дни
украинцев национальная проблема была прежде всего религиозной и
основной национальной задачей представлялось сохранение чистоты
русского Православия. Украинцы (точнее, руководящие украински!
круги) полагали, что для сохранения своего Православия и своей pv<
скости и для обороны их против натиска Польши им недостает roll
крепкой государственности большого стиля, которым так сильна бы нм
Москва. Московские же руководящие круги считали, что для сохрп
нения чистоты Православия москвичам недостает учености, коториИ
так славилась Украина1. Так обе части русского племени, обе реднк
ции русской культуры должны были опереться друг на друга, допои1 Насколько те и другие при этом были правы иди не правы — этого мы касатки Н>
будем, точно так же, как не касаемся и политических соображений, игравших роль ки»
украинских, так и у московских руководящих кругов: ведь нас здесь интересует только ш
торико-культурная сторона вопроса.396
пин. друг друга, преодолев силы отталкивания во имя осуществления
которых общерусских задач.Это сознание существования общерусских задач, а следовательно,
н пЫцерусского единства есть исторический факт огромной важности.
Иг подлежит сомнению, что наряду с этим сознанием существовало
и сознание своеобразности и особенности обеих разновидностей рус-■	кого племени. Но именно сопряжение того и другого (т.е. сознание
нмпства целого и сознание своеобразия его частей) и позволяет нам
шпорить о двух индивидуациях единой национальной личности, о
шух редакциях русской культуры. Проф. Д.И. Дорошенко напрасно
ншин ает, будто я недооцениваю глубины различия между этими двумя
И нмкциями и свожу его к различию в языке и в литературе: моя11	т.и не дает оснований для такого утверждения1, а если я останав-
'ипшюсь в ней несколько подробнее на вопросе о литературе, то толь-
|п потому, что мне как филологу именно эта сторона культуры
иниже всего близка и знакома. Неправильно также, будто и я от¬
ниму возникновение различия между двумя редакциями русской
иш.туры к XV в.: различие возникло, конечно, гораздо раньше,
•ii по обозначилось уже во второй половине XII в. Но з н а ч и-
I с л ь н ы м это различие стало только со времени усиления
нпньского влияния в Западной Руси, с одной стороны, и оконча-
и ш.пого объединения всей Восточной Руси под властью Моск-
им - с другой стороны, именно в этом смысле и следует понимать
мою фразу: «В течение XV, XVI и первой половины XVII века
IVHI,тура Западной Руси и культура Руси Московской развивались
mir только разными путями, что к половине XVII века различие
между этими двумя культурами стало чрезвычайно глубоким»,
и 162).Проф. Д.И. Дорошенко не согласен с моим утверждением, что
•Ни рубеже XVII и XVIII вв. произошла украинизация ве¬
ликорусской духовной культуры» (с. 367). По мне¬
нию проф. Д.И. Дорошенко, о такой украинизации говорить не при-
мщится, ибо не был воспринят ни самых «дух» украинской культуры,
нн административный и политический строй Украины. Однако на это■	чгдует прежде всего ответить, что при перенимании чужой культуры
чух» никогда не перенимается (см. об этом мою книжку «Европа иЧеновечество»), поскольку же этот «дух» находит себе конкретное вы¬
ражение в перенимаемых чужих культурных ценностях, отдельные•	чементы его перенимаются и входят в соединение с элементами ту-
и'миого «духа», создают некий новый «дух». Иначе и не может быть,1 Даже наоборот, на с. 362 у меня прямо сказано, что различие это было «чрезвычайно
муОоким» [страницы указываются по настоящему изданию. — Ред.].397
и при украинизации великорусской духовной культуры, разумеет! и
так и было. Что же касается административного и политического у
тройства Украины, то, конечно, эта сторона украинской культуры и«
могла быть перенята. Ибо, отказываясь от старой московской кулму
ры, объявляя ее отжившей и ненужной, Россия не могла отказаты и
от своей установки на «государственность большого стиля». И диил
более того, эта установка на государственный максимализм, на гое у
дарственную мощь после реформы Петра должна была стать еще |и
шительнее, чем раньше, когда она умерялась идеей религиозной мт
сии, ставившей государственную мощь в положение, подчиненное ш
лям. А потому усвоение украинского государственного минимали зм
было немыслимо. Конечно, это обстоятельство многим украинцам ш
нравилось, и <оно> немало способствовало сепаратистским течении м
нашедшим себе выражение в политике Мазепы. Но следует признан,
что другая часть украинцев, наоборот, сама заразилась великорусским
пафосом государственного максимализма и приняла самое актишин
участие в общерусском государственном строительстве. Таким обрп
зом, я не считаю возможным отказаться от своей формулы — «укри
инизации великорусской духовной культуры». Общерусскпп
культура петровской и послепетровской эпохи была компромисс!im
между украинской и московской редакцией допетровской русский
культуры; как всегда при таких компромиссах, каждая из сторон дон
жна была пожертвовать частью своего национального достоянии, и
частью очень дорогой: великорусы отказались от ряда традиции
своей духовной культуры в пользу традиций украинских, а украим
цы должны были отказаться от своего государственного минимн
лизма в пользу московского по своему происхождению, но еще усу
губившегося благодаря частичной секуляризации культуры госудпр
ственного максимализма1.1Я оставляю здесь в стороне все то, что проф. Д.И. Дорошенко говорит о европеиэвини
России при Петре. Что результаты этой европеизации были нехороши — это нам, еврЫНП
цам, известно лучше, чем кому бы то ни было. Причину этого мы видим, во-первых, и ihm
что та европейская культура, которую Петр пересаживал в Россию, сама страдала крушшми
недостатками, а во-вторых, в том, что самый процесс европеизации всегда и везде протоки*!
так, как протекал при Петре, и неминуемо ведет к духовному и нравственному одичании.
Европеизация есть как бы кривое зеркало европейской цивилизации. Зеркало, в котором ш i
недостатки этой цивилизации особенно ясно видны. И конечно, «нечего на зеркало пенни
коли рожа крива»... Итак, если результаты европеизации были плохи, то иных результант и
быть не могло. А следовательно, нельзя из этого делать вывод, будто европеизации :цич i
никакой не было. Нет, европеизация была, и притом именно такая, какая только и возможш
Возможно, что нежелание проф. Д.И. Дорошенко признать факт преемственной связи нП
щерусской духовной культуры XVII века основано тоже на некотором нежелании заглинун
в зеркало: допетровская эпоха (как в Москве, так и на Украине) подернута для нас некоторнИ
романтической дымкой, и ее можно идеализировать (как Д.И. Дорошенко это делает по (Н
ношению к Украине), XVIII же век — эпоха неромантическая...398
11ереходя от вопросов истории к вопросам современности, я должен
прежде всего отметить, что проф. Д.И. Дорошенко не совсем уловил ос-
нониую мысль моей статьи. Виной тому м<ожет> б<ыть> некоторая не-
•II иость моей формулировки, и особенно того образа «верхнего» и «ниж-
нно» «этажей культурного здания», которым я оперирую. Несмотря на
ui ч го в примечании (с. 371) я старался разъяснить этот образ и предосте¬
речь читателей от возможных недоразумений, эти недоразумения все¬
ми, и произошли, и проф. Д.И. Дорошенко (также как и ряд других укра-
HIII ких критиков моей статьи) воспринял мой образ так, как будто я же¬
ню установить между украинской и великорусской культурами какое-то
иерархическое соотношение, сделать украинскую культуру культурой
ип ниих классов, а великорусскую — культурой высших слоев общества.
Imvi, — двойное недоразумение: во-первых, потому, что «нижний» и
-иерхний» «этажи культурного здания», в том значении, в котором я
уши реблял эти термины, не заключают в себе никакого момента оценки
пин иерархической классификации; а во-вторых, потому, что термин
иЫцсрусский» для меня отнюдь не равнозначен с термином «великорус-•	кий». Проф. Д.И. Дорошенко считает, что положительной задачей
11i;iIIнекой (как и всякой другой?) культуры является «посредством на¬
ционального перейти к общечеловеческому». Здесь, м<ожет> б<ыть>,
мы говорили на несколько разных языках. Я отрицаю возможность об¬
щечеловеческой культуры (см. мою книжку «Европа и Человечество», а
ми, же статью «Вавилонская башня и смешение языков» в «Евраз<ийс-
1ом> Врем<еннике>», III). В то же время я считаю, что, как отдельный
ичюнек (частночеловеческая личность) всегда является членом и «инди-
мнлуацией» какой-нибудь более широкой этнической, национальной
нимпости («многочеловеческой личности»), имеющей свои культурные
цшдиции и потенции, так точно и эта национальная личность, этот на¬
ции и свою очередь является членом более широкой (но все же не совпа-I	пищей с «человечеством») «многонародной личностью», которая тоже
нинндает своими культурными традициями и потенциями (см. предисло-
нне к моей книжке «К проблеме русского самопознания»). При культур¬
ном творчестве всякий крупноодаренный творец (будь то отдельный че-
чииск, часть народа или целый народ) стремится создавать культурные
непиости для возможно более значительного «культуросубъекта», т.е. для
||ци()ольшей из тех многочеловеческих личностей, индивидуацией кото¬
рых данный творец является. Стремление это можно условно (неточно и
и порядке гиперболы) назвать стремлением к «общечеловечности», па-
мнтуя, однако, что это есть не более чем гипербола1. Если понимать вы¬1 Гак, напр<имер>, фраза, будто появление Шекспира было знаменательным событием
и in гории человечества, есть простая гипербола, ибо реальное человечество в подавляющем
| in и м большинстве состоит из негров, китайцев и разных других представителей таких куль-
|Ц|, для которых Шекспир не играл и не играет никакой роли.399
ражение «стремление к общечеловечности» именно в этом смысле, о>
ясно, что это стремление должно привести к некоторому восхождению ш
небольшой и замкнутой культурной единицы к более широкой, включи
ющей в себя и данную, и другие подобные ей культурные единицы, при
чем это восхождение бывает постепенным, поскольку между самой гп
большой и самой большой культурной единицей находится еще ряддру
гих «средних», концентрически включенных одна в другую. В примет
нии к вопросу об украинской культуре это означает, что путь «от нации
нального к общечеловеческому» для украинской культуры (точно так № >
как и для великорусской), во всяком случае, ведет через культуру обпи
русскую. Со времен Петра I общерусская культура (понимаемая на»
культурно-историческая совокупность всех русских, т.е. восточнос.нп
вянских, племен) включалась в культуру европейскую и «общечеловеч!
ским» для русского интеллигента являлось все европейское. Для тот
чтобы стать «общечеловеческою» в этом смысле слова, всякая культурна и
ценность, созданная украинцем, великорусом или белорусом, должна
была, следовательно, прежде всего стать общерусской: так, Гоголь аан
«европейским» писателем потому, что вошел в общерусскую литературу
Мы, евразийцы, предвидим и чаем, что в будущем русская культура н<
рестанет быть одной из европейских культур, а включится в особую ofl
щеевразийскую культуру, индивидуациями которой, кроме русской, Оу
дут и культуры других народов Евразии. Но и тогда путь от украинской
культуры к общей культуре уже не европейского, а евразийского «человече
ства» будет пролегать через общерусскую культуру. Словом, общерусском
культуры украинцам, желающим выйти на большую дорогу, так или ина'и
не миновать. И тем украинцам, которые действительно желают перейти он
национального к «общечеловеческому» (т.е. наднациональному, макси
мально расширенно-национальному), надо помнить, что первым шагом дин
этого является переход от украинского к общерусскому. Кто боится одела 11
этот шаг, тот никогда не выйдет за пределы узконационального.Боязнь «общерусской» культуры у многих украинцев является ско
рее боязнью слова. В самом деле, к чему сводится требование общеру!
ской культуры? К тому, чтобы национальные культуры т<ак> наз<ыиа
емых> восточных славян были друг к другу ближе, чем к каким бы m
ни было иным культурам; чтобы близость эта была особенно велика и
тех культурных ценностях и отраслях культуры, которые менее псп о
связаны со специфически местными, краевыми обстоятельствами и
условиями; наконец, чтобы близость в названных, наиболее независи
мых от специфически краевых обстоятельств отраслях культуры не тор
мозилась созиданием лишних перегородок между культурами отдельны'
«восточнославянских племен». Все это, совершенно естественно, прями
вытекает из самой природы восточных славян...Проф. Д.И. Дорошенко не отрицает того, что «русская» (т.е. иг
ликорусская) и украинская культуры должны быть друг к другу ближе400
и м к какой бы то ни было иной, но боится объединить эти две мак-
. нмпльно близкие друг другу культуры под одним именем. Он при-
и шгг, что современная украинская культура должна унаследовать тра-
ищии послепетровской общерусской культуры, но ограничивает это
иигпедие только теми ценностями общерусской культуры, которые
"шш созданы уроженцами Украины. Он как будто не замечает всю
игш.и'одность этого положения, при котором великорусы получают
in ред украинцами громадный «гандикап». Ведь великорусы никогда
in откажутся от всего наследия общерусской культуры XVIII и XIX
ми , пс только от того, что внесли в эту культуру они сами, но и от
и и о, что внесли украинцы, они не откажутся не только от Пушкина
и Толстого, но и от Гоголя, не только от Менделеева и Шахматова,
ни п от Потебни и Костомарова. И, поступая так, великорусы будут
мнюршенно правы, ибо, во-первых, названные украинские творцы
| ущ.турных ценностей неотделимы от общего контекста русской куль-
щи.!, органически входят в этот контекст, принадлежат■	му, а во-вторых, не отказываясь от своего украинства, все они в то11	нремя не отказывались и от своей русскости и творили не для од¬
ни н украинцев, но для всех русских. Но если великорусы с полным
нрнном считают Гоголя, Потебню, Костомарова и т.д. не чужими, а
' моими, то ведь и украинцы имеют такое же право считать своими, а
hi чужими таких общерусских творцов, как Пушкин, Толстой, Досто->	некой, Менделеев, Шахматов и т.д.; ибо, во-первых, тот общий кон-
ичч I русской культуры, без которого эти творцы были би невозмож¬
ны, создавался при деятельном участии украинцев, а во-вторых, все
ui шорцы творили культурные ценности не для одних великорусов,
и ния всех русских, считая таковыми и украинцев. Между тем укра-	нм теперь предлагается отказаться от этой доли наследия обще-ругской культуры XIX в., им внушают, что они на эту долю не имеют
нрпоа!..Отказ от общего контекста русской культуры равносилен отказу
.и имхода на большую дорогу (на путь к «общечеловеческому» в вы¬
шеуказанном смысле). Это есть страшное самоограничение, почти са-
чпоекопление. В своей статье я утверждал, что действительно круп¬
ные творцы культурных ценностей на такой «режим» пойдут только
ни принуждению и долго его не выдержат. Проф. Д.И. Дорошенко
приводит целый ряд имен, доказывающих якобы обратное. С одной
' троны, это такие ученые, как Костомаров, Потебня, Максим Кова-
■м некий, Овсянико-Куликовский, Туган-Барановский и проч., кото¬
рые и при старом режиме не отказывались от своего украинства. С
другой, это такие ученые, как В.И. Вернадский, В.А. Косинский,
ФФ. Тарановский, В.В. Зеньковский и др., которые во время немец-
м111 оккупации Украины приняли участие в основании Украинской
^ишемии наук и тем самым «оптировали за украинскую культуру как401
за культуру верхнего этажа». Однако моим утверждениям эти фт и
нисколько не противоречат: ни та, ни другая группа ученых, утиер'
дая свое украинство, в то же время не думала отказываться от шит
общерусскости и продолжала творить на поприще общерусской куш
туры. В частности, на вторую из упомянутых выше групп ученых цм
обще лучше не ссылаться, т<ак> к<ак> обстоятельства, при котори
они «оптировали», были не совсем нормальны1.Одним из главных аргументов проф. Д.И. Дорошенко явлжч«
ссылка на то, что спор уже фактически разрешен, что новое подрш и
ющее поколение украинской интеллигенции, учившееся на украинец,-
языке от народной школы до университета, иначе и не мыслит себя, i
«людьми украинской культуры», и что через одно-два поколении ж
прежней украинской интеллигенции «общерусского толка» не остапс и
и следа... В ответ на это можно только напомнить историю борьбы im
революционного русского правительства с украинским националы» ш
движением. Авторы указа 1876 г., вероятно, тоже думали, что «чг|»одно-два поколения», прошедшие через русскую школу и не имен	возможности читать по-украински, украинский вопрос «разрешите!! ып
собой», в том смысле, что украинские интеллигенты не будут мыеннп
себя иначе как людьми общерусской культуры и забудут о своем уцм
инстве. А между тем не прошло и пятидесяти лет со времени этого п|»
словутого указа, и на территории Украины стали появляться указы мр>
тивоположные, воспрещающие печатание объявлений на русском и н.н
и т.п. ... Могли ли это предвидеть авторы указа 1876 г.? Конечно, да
если бы они были мудрее и предусмотрительнее! Заставляя украппн, ■
забыть, что они не только русские, но и украинки
дореволюционное русское правительство насиловало природу, а пп<н
насилие удасться не могло — ибо «гони природу в дверь, она влепи •
окно». Теперь совершается обратная ошибка: современное украинок,
правительство в согласии с крайними украинскими националист himm
принуждает украинцев забыть, что они не только украинцы
но и русские. Это есть тоже насилие над природой, которое ни
удасться не может; рано или поздно природа возьмет свое. Украшк iнациональное самосознание непременно должно заключать в себе	элемента — общерусский и специфический — украинский. Иску' i
венное подавление одного из этих элементов (все равно какого!) шмн1 Оставляя в стороне всю политическую сторону дела и характеристику той обстииш» •
при которой состоялось основании Украинской академии наук, укажем только на то, чш
окончании гражданской войны и по упразднении государственной границы между Укримн
и РСФСР акад. В.И. Вернадский переехал в Ленинград, где и продолжает быть (кик и
революции) активным членом Общерусской (ныне Всесоюзной) академии наук, а проф I
синский, Тарановский и Зеньковский эмигрировали за границу, где оказались в с|мчк
«украинской», а «русской» эмиграции...402
I ^осознанию изуродованному и ущербленному1. Настоящая культур¬
ой работа начнется только тогда, когда это уродование и ущербление
и|ч кратится и когда украинец получит наконец возможность познать
того себя и стать самим собой, т.е. не только украинцем, но и русским
и мс только русским, но и украинцем. Тогда существование украинской■	штопальной личности как общерусского, так и специфически укра-
41 н кого лика должно будет найти себе адекватное воплощение и в куль-
| vpc И т<ак> к<ак> сознание общерусскости у нормального украинцамПенно сильно именно в тех частях и сферах культуры, которые я от¬
ниму к «верхнему этажу», то естественно, что общерусский лик
припиской национальной личности особенно отчетливо выявится*	п ппо в этой стране культуры...('ознание принадлежности украинцев к общерусскому националь¬
ному целому должно прежде всего выразиться в устранении ненужных
перегородок» между частями этого целого, причем опять-таки естест-■	■ Uno, чтобы таких перегородок было особенно мало именно в верхнем
ниже, культуры. Отсюда вовсе еще не значит, что украинцы должны
щщп итаться исключительно общерусским языком для целей науки,
Финософии и «большой литературы». Языковое различие как различиенм тпенное может пронизывать и все пласты культуры (хотя это
пне не обязательно). Но при естественном развитии все же должен
.»щучиться некоторый параллелизм между дифференциацией языка и
н|ффсренциацией соответствующих сторон культуры. Языковые систе-
III, применяемые в верхнем этаже культурного здания, должны быть
im дифференцированы и по разновидностям данного национального■	и нот, чем языковые системы, применяемые в нижнем этаже, —при-
>■ 11 '»то относится главным образом к лексической стороне языка, к его
шиарному составу, в меньшей мере — к стилистике и синтаксису ит е нсего — к морфологии и фонетике. А между тем в настоящее вре-
и получается нечто как раз обратное: украинские литературные про-
н пиления с установкой на специфически украинский этнографический■	ширит, рассказы из народной жизни или стихотворения в народном
ним- великорусскому интеллигенту читать и понимать очень легко, а
' чпые сочинения на украинском языке понимать чрезвычайно труд¬
но гораздо труднее, чем если бы они были написаны по-болгарски■	hi даже по-польски! Происходит это оттого, что научная терминоло¬1 Гнкое изуродованное самосознание характерно для галицийской интеллигенции, ко-
■|1.|ц и силу исторических причин не только не сознает общерусского единства, но просто
■ !!■ inner России или, что еще хуже, имеет о ней превратное представление (последнее от-
ни н, м<ожет> б<ыть>, даже к некоторым «москвофилам», однако вряд ли ко всем!). И
Никак не возможно трагедию галицкой истории вменять «москвофильству», как это в
пишет, делает Д.И. Дорошенко. В т<ак> наз<ываемой> «Великой Украине» сознание об¬
ей скости было до сих пор присуще огромному большинству интеллигенции, но зато у■	in многих ущерблено было сознание специфического украинства...403
гия и слова для обозначения отвлеченных и «высококультурных» пони
тий — словом, все те части словаря, которые создаются не всем нарол
ным коллективом, а лишь сравнительно небольшой «интеллектуал:.т.и
верхушкой» народа, — в украинском языке создавались и создают!.
сознательной целью — как можно резче отмежеваться от общерусской
языка. Что бы ни говорил проф. Д.И. Дорошенко, но украинский ни
учный и высоколитературный язык до сих пор являлся главным обрл ии
орудием отмежевания от общерусской культуры. Усвоенный интелл! i
туальной верхушкой украинского движения способ созидания и вмри
ботки научной терминологии, абстрактного и специфически высокоин
тературного словаря не может быть оправдан никакими соображен и ими
внутренней целесообразности, кроме стремления во что бы то ни сини
отмежеваться от русской культуры, как можно более затруднить обми
ние и взаимное ознакомление между образованными украинцами и ш
ликороссами. При естественном развитии, ставящем себе целью не оОн
собление ради обособления, а максимальную экономию национальны*
сил и максимальное использование уже созданных культурных цепки
стей, украинский научно-литературный язык должен бы развиваться < н
вершенно иначе, а именно: сочетая «верхнеэтажные» части словаря pvi
ского научно-литературного языка (конечно, фонетически и грамма i и
чески украинизованные) с основным массивом чисто украинского, ни
родного словарного запаса при определенно украинской фонетик! ■
грамматике1. Надо надеяться, что когда-нибудь та интеллектуал!.im
верхушка украинского народа, от которой в конце концов зависит им
работка и канонизация «верхнеэтажных» частей словаря украинской
научно-литературного языка, выступит на этот естественный путь и ни
да украинский научно-литературный язык перестанет быть тем орудт
узконационального самоограничения и обособления и тем опытным п
лем для упражнений провинциальных словотворцев, каким он являем
в настоящее время, а станет орудием созидания действительна
большой культуры — украинской индивидуации, общерусским
культуры, индивидуации действительно равноправной и равноценно»
великорусской.В заключение мне хотелось бы разъяснить два недоразумении
Проф. Д.И. Дорошенко становится в тупик перед моим тезисом о i
шествовании прямой пропорциональности между численностью нарт
и числом рождающихся в этом народе талантов. По словам Д.И. Дорн
шенко, «насколько известно, многочисленность известного народи мн
все не обусловливала собою большого количества талантливых лкнш1 Иначе говоря, украинцам всего естественнее использовать русский научно-литершп
ный язык так, как в свое время великорусы использовали язык церковнославянский. (i м|.
имуществах такого метода см. мою статью «Общеславянский элемент в русской культу!«
моей книжке «К проблеме русского самопознания»).404
hi по среды; также и наоборот». В такой форме я этого никогда и не
ни рждал. В моей статье говорится (с. 373): «Чем многочисленнее но-
мнши данной культуры, тем больше (при прочих равных•	и о в и я х) будет и абсолютное число рождающихся среди этих но¬
тной культуры талантливых людей». Подчеркнутые здесь слова, «при
Фп'шх равных условиях», имеют весьма существенное значение. Без
ми слов моя формула была бы неточна, с ними же она бесспорна. В
юном же случае формула моя вполне применима, т<ак> к<ак> дело
н I именно о сокращении численности данного народа — носителя
■п.гуры при сохранении без изменений «всех прочих условий» (т.е. ан-
	юлогических предрасположений и проч.).Другое недоумение проф. Д.И. Дорошенко выражено им в двух
iniiix: во-первых, «трудно решить, что, собственно, понимает
и 1рубецкой под правильным развитием самопознания» и,
юорых, «почему такое именно развитие приведет к самограниче-
ми и культурном творчестве». На первое отвечаю, что из статьи
■■"II, кажется, достаточно ясно вытекает, какую именно форму само-
ипмииия я признаю правильной: для украинцев это прежде всего со¬
мите того, что они не только украинцы, но и русские и не только
и кие, но и украинцы, что «русского» вне «украинского» — нет,■	и русская нация-личность реально существует не вне, а только
моих индивидуациях — великорусской, украинской, белорусской и1 Мм иторое же недоумение отвечаю, что ни о каком самоограни-
мнп я не говорил и что то самопознание, которое я считаю пра¬
йм,m,im, именно не приведет к самоограничению: ибо тог-
нкий украинец будет, с одной стороны, иметь возможность сво-	о июрить, не озираясь на то, попадает ли продукт его творчества■	и ронищницу общерусской или украинской культуры, а с другой сто¬
пи. будет и пользоваться творчеством всякого другого творца, не■	|||||||||иясь по его формуляру или паспорту, где этот творец родилсяlli ннкороссии или на Украине?) и от каких родителей и писал ли
м кроме как на русском языке, еще и на украинском и т.д. ...
О	ГОСУДАРСТВЕННОМ СТРОЕ
И ФОРМЕ ПРАВЛЕНИЯIВопрос о форме правления до сих пор является, в глазах многа*
русских людей, центральным политическим вопросом. Партии дел мм
на «монархические» и «республиканские». И это не только в эмиграции
но и в тех кругах СССР, которые духовно не подчинились коммунист
ческой власти, не стали равнодушными к политическим вопросам
Многие сознают, что решение вопроса «монархия или республика» п и
час «несвоевременно», а главное, что это решение почему-то даже три
ретически стало теперь особенно трудным. Осознав это, стараюм
пока об этом вопросе не думать, отложить его в сторону. Но все- ьн
даже и для таких людей вопрос этот не утрачивает своей центрально! i иМежду тем такое отношение к вопросу о форме правления соаги
шенно неправильно. Оно лишь отчасти оправдывается тем, что с иле i
«монархии» и с идеей «республики» ассоциируются у каждого ра аш
комплексы эмоций, лично-биографические воспоминания о разных ш
реживаниях, не только религиозных, эстетических или бытовых, и
даже почти физиологических: так, для многих — особенно военных
с монархией связаны воспоминания о параде в высочайшем присуи
вии, в этих воспоминаниях патриотический подъем и чисто эстети'а
ское ценение красоты зрелища перемешаны с ощущением физиолша
ческого напряженного волнения, сердцебиения, захвата дыхания и i
Эти-то субъективные комплексы воспоминаний и ассоциаций и прии
ют идеям «монархии» и «республики» их особую эмоциональную окри
ску, превращают эти идеи в эмоциональные центры или узлы, пори
настолько мощные, что у иных импульсивных, мало размышлякнин*
но сильно чувствующих людей именно эти эмоциональные центры
управляют всем политическим сознанием. Конечно, всякий полним
должен учитывать роль и значение эмоциональных факторов — и и
тому-то каждая власть, каждый «режим» стремится путем всевозмонон
торжеств, парадов и проч. создавать в сознании граждан ярко эмпии
нальные комплексы воспоминаний, ассоциированных с данным «pi < >•
мом». Но все же значение этого фактора не следует переоценивай406
при пыработке системы политических воззрений ко всем вопросам, в
mim числе и к вопросу о форме правления, следует подходить «трезво»,
м по возможности выключив всякий привходящий эмоциональныйи|вмснт.Нели подойти к вопросу о монархии и республике именно «трезво»,
i >моциональности, то сразу становится ясным, что вопрос этот от-
ншщ. не является центральным. В самом деле, так как существовала не-
| и на (в Польше до раздела, напр<имер>) выборная монархия, а с дру-
п||| стороны, существуют и такие республики, в которых президент мо-
н I переизбираться неограниченное число раз (напр<имер>, Чехосло-
" Н ИН), то разница между монархией и республикой практически сво-
ihicii, строго говоря, лишь к тому, что в монархии функции главы го-
мрства бессрочные, тогда как в республике эти функции присущи
мииому лицу только в течение определенного срока, по истечении ко-■	ирпю они могут (но не непременно должны) перейти и к другому лицу.
' ииершенно ясно, что это различие не настолько существенно, чтобы■	I no было класть его в основу деления политических систем. И тео-
I тчески и практически важно не то, срочны ли или бессрочны обя-
чпности и функции главы государства, а то, каковы именно эти обя-
(иимости и функции. Да и этот вопрос, в конце концов, не самый су-
ни I тленный.1!ойна и революция (сначала —русская, потом и другие) поставили
рсд миром целый ряд новых проблем. Жизнь взвихрена и перевернута
hi основания. И по сравнению с глубиной и радикальностью тех про-
н м, которые стоят на очереди, вопрос о монархии и республике ока-
н.ншется малосущественным. А главное — вопрос этот лишен
имостоятельного значения. Решение его зависит отI	ии иии других вопросов. Это надо твердо сознать: форма правления
и. производное других факторов, и решению подлежит не
шрос о форме правления, а целый ряд других, гораздо более основных
н.тросов.IIII	иляд на государственно организованное человеческое общество
I ii* пн живое органическое единство предполагает существование в этом
ни г ine особого правящего слоя, т.е. совокупности людей,
н тчески определяющих и направляющих политическую, экономи-
| ум», социальную и культурную жизнь общественно-государственно-
ш'пого. А в среде этого правящего слоя в свою очередь можно всегда
- ип иыделить некоторый государственный (прави-407
тельственный) актив. Как правящий слой вообще, так и го
сударственный актив отбираются из общей массы данной обществен
но-государственной среды по какому-нибудь определенному признаку
но признак этот не во всех государствах один и тот же; в одних ЭТ0’1
признак — имущественный, в других — генеалогический и т.д. В<н
этот-то признак, по которому в данном государстве отбирается прайм
щий слой и правительственный актив, и является наиболее существен
ным и основным для характеристики данного государства. Ибо этш
признак определяет собой не только политическую, экономическую и
социальную, но и культурную физиономию данного государства. Та*
строй геронтократический («геронтократия» — прашю
ние стариков), т.е. такой, при котором правящий слой и правители i
венный актив отбирают исключительно по возрастному признаку, прел
полагает совершенно определенный тип политической, экономически!!
и культурной физиономии общественно-государственного целого: при
другом типе культуры, политики и экономики геронтократичеекпи
строй был бы немыслим. Точно так же обстоит дело и с другими типами
отбора правящего слоя: каждому из этих типов соответствует опрсдо
ленный тип политического, экономического, социального и культур!m
го уклада, и с переменой принципа отбора правящего слоя соотвсп i
венно меняется и вся политическая, экономическая, социальная и куль
турная физиономия государства1.Именно типы отбора правящего слоя, а вовсе не типы формы прим
ления существенно важны для характеристики государства. Аристокр.1
тическая республика более похожа на аристократическую монархии
чем на республику демократическую; точно так же и демократически'!
монархия ближе к демократической республике, чем к монархии ;ipnстократической. Существенно важно во всех этих случаях не разли	между монархией и республикой, а различие между аристократический
и демократическим строем, т.е. между двумя типами правящего слонОднако, несмотря на то что с одним и тем же типом отбора прими
щего слоя могут сочетаться разные формы правления, тем не мет-
между типом отбора, с одной стороны, и формой правления —сдругпИ
существует известная функциональная связь. Каждый тип отбора при
вящего слоя предполагает особую форму правления, которая для пси
является наиболее нормальной и естественной: это не исключает nt и1 Со строго научной точки зрения можно только констатировать наличие ын
функциональной связи между определенным типом отбора правящего с мин
определенным типом культуры, хозяйства, политического устройства и т.д. Обуслошич)
данный тип отбора данным типом культуры или, наоборот, данный тип культуры обусжи. ■
данным типом отбора — это вопрос, который со строго научной точки зрения рафии
быть не может.408
чи нности сочетания и с другими формами правления, но все же пред-
'мнмгает постоянное тяготение к одной определенной форме правле-	 ' )та нормальная форма правления, к которой данное государство(нттеет или которую оно уже осуществило, является, таким образом,
*ишсимой, производной отданного типа отбора правящего слоя.П1I	фактически в пределах мира европейской цивилизации приходит-
' иметь дело сдвумя основными типами отбора правящего слоя —ари-
п к ритическим (военно-аристократическим и бюрократическо-ари-
шкратическим) и демократическим (плутократическо-демократиче-I	им). При аристократическом строе правящий слой отбирается по при-
ч11ичv генеалогическому, по знатности происхождения. Строю этому со-
инн'нпвуют определенные типичные формы социального уклада
||ни1р<имер>, хозяйственная автономность и политическая бесправ-	ii. нсех сословий, кроме аристократического, и т.д.), особый типщ.гуры, но, конечно, и определенный тип политического устройства.
Iм кIк) сказать, что нормальной и естественной формой правления при
-Iчнтократическом строе является монархия. Естественностью и нор¬
ии. постью сочетания аристократического строя с монархией объясня-
м и н то, что оба эти фактора друг друга взаимно поддерживают и допол¬
ни i Только при этом сочетании оказываются в наиболее полной форме
нкч гпимыми все характерные для аристократического строя культур-
п и особенности. Ибо существенно важным признаком аристократиче-
| и монархического государства является, с одной стороны, изящество
. нппимий блеск культуры, с другой —то, что эта культура нормируется
и и иространяется сверху и из центра: естественным центральным оча-■	I культуры является двор монарха: туда сходятся, туда тянутся творцы
мыуры, и там, получив признание, культурные ценности через при-
прмую среду, через столичную и провинциальную аристократию рас¬
ти im по всей стране.Демократический строй представляет совсем иной тип отбора пра-
щи ю слоя. Формально отбор этот производится по признаку отраже-•	н| общественного мнения и получения общественного доверия: т.е. к
шшцему слою принадлежит всякий, кому известное (сравнительно
и .и штильное) число лиц данной местности при помощи голосования
" рнет отражать мнения этой группы лиц. Но фактически дело обсто-I	оиечно, иначе. Правящий слой при демократическом строе состоит
ноней, профессия которых состоит не столько в улавливании и от-■	ими фактического общественного мнения разных групп граждан,
	.ко и том, чтобы внушать этим группам граждан разные мысли и409
желания под видом мнения самих этих граждан. Сюда, следователем,
входят активные члены партий, руководители разных профессионал!
ных организаций, журналисты, профессиональные ораторы и, наконец
столь же профессиональные депутаты. Весь этот слой представляет и >
себя нечто довольно однородное (несмотря на обязательную, вызнан
ную самой техникой политической жизни многопартийность), так чн
всякий новый человек, вступивший в эту среду, либо ею ассимилиру
ется, либо извергается вон. Демократический строй, обычно соединит
щийся с плутократическим, предполагает не только особый эконом»
ческий строй и целый ряд специфических политических институтом, и.
также и известные особенности культуры. Характерным для этого сцн..
является государственный минимализм, т.е. невмешательство госудир
ства в большинство отраслей культуры и быта, откуда — кажущаяся im
зависимость и автономность всех этих отраслей (напр<имер>, своСмни
науки, свобода искусства, свобода производства и т.д. и т.д.)1. Не ним
лежит сомнению, что наиболее естественной и Нормальной формнм
правления при демократическом строе является республика, при ком.
рой демократический строй оказывается наиболее последовательно mi >
раженным в сфере политической и культурно-политической.IVВ современных странах европейской (романо-германской) цммп
лизации безраздельно господствует демократический (б<олыис1|
ч<астью> плутократическо-демократический) строй. И потому еекч i
венной формой правления для всех этих стран является республт
В тех странах, в которых еще имеется монархия, она держится t •
простой пережиток прошлого, по существу бессмысленный и нону •
ный, но в то же время безобидный, никому не мешающий, а погни
до поры до времени неупраздняемый. Можно сказать, что в сом|«
менных европейских монархиях монархи только терпятся. II
фактически ни в одной из этих стран не имеют ни настоящей влш hi
ни настоящего престижа. Последнее особенно характерно и особомi
бросается в глаза. Именно благодаря отсутствию настоящего преем ш
монарх и его двор утратили способность влиять хотя бы только и' Независимость и автономность здесь, конечно, только призрачные, ибо все стн|	жизни национального целого неразрывно связаны друг с другом и взаимно друг друга ...
словливают. Кроме того, культура сама требует того, чтобы ее организовали в систему I >
где государство не выполняет этого требования, роль организатора системы культуры И.f.
на себя какой-нибудь иной фактор: в демократическом строе (обычно соединяющемси i и
тократическим) такими факторами являются частный капитал и пресса.410
"Нгмшие формы быта и культуры и вынуждены плестись в хвосте у
■иншлизации во всех отношениях. Прежде все старались причесывать-
н и одеваться так, как это было принято при дворе, или даже так,
и по делают члены царствующего дома. Теперь как раз наоборот,
i'M'MM царствующего дома стараются в отношении моды «не отста-III.’ от «всех», равняются «по большинству»: королевы и принцессы
пн ui стриженые волосы, потому что теперь «все так носят». Короли
принцы одеваются так, как предписано модным журналом. В быте,
обращений с людьми, в своих вкусах, убеждениях и интересах мо-
м.фки и их родичи стараются ничем не отличаться от массы: они бо-и	оказаться слишком старомодными, а за фактической невозмож-«III п.ю (следствие отсутствия престижа) создавать новую моду и за¬
пит, тон они вынуждены подчиняться чужой моде. Все это, конеч-■	м1, и совершенно естественно при демократическом строе, но в то же
| |ц ми глубоко противоестественно для монархии как таковой: двор|||||чивает не только политическое, но и культурное значение и, сле-			становится просто ненужным. Таким образом, в совре-< ином мире европейской (романо-германской) цивилизации монар-II	I иережила себя. И конечно, причиной этого является то, что ари-
пн ритический строй сменился демократическим или плутократиче-
||| теократическим, для которого естественной формой правления■	и шгтся не монархия, а республика. Однако отнюдь не следует ду-■	нь, будто республика в современном «цивилизованном мире» была,
противоположность монархии, вполне жизненной и современной! ирмой правления. Дело в том, что демократический строй, явивший-■	н.I смену аристократическому, сам уже проявляет, хотя еще и не
!■■ юду, признаки обветшания и разложения. «Кризис парламента¬
ми imii» и «кризис демократии» — факты, не подлежащие сомнению,и нм ни закрывали на них глаза ветераны либерализма. Для дейст-
		 современного человека вся демократическая фразеология яв-■	■II ich таким же пережитком старины, как и традиции аристократи-■	1о бюрократического государства. В народных массах престиж де-■	I рнгического строя все более подрывается, а местами уже подорван
мпп.ше, чем престиж монархии. Таким образом, ни аристократи-■	I ий строй, ни строй демократический с его разновидностью, плу-
ч' пическо-демократическим строем, не являются вполне живыми:
in юкратический строй умер, сохраняется только в виде пережитка,
и мократический если не вполне умер, то близок к смерти. Мы жи-
н и нюху создания нового типа отбора правящего слоя, а следова¬
нно, и в эпоху создания нового типа государства с совершенно но-•	||| политическим, экономическим, социальным, культурным и бы-
н|,im укладом.411
VТот новый тип отбора правящего слоя, который ныне выкоимин
ется жизнью и призван прийти на смену как аристократии, так и ж*
мократии, может быть обозначен как идеократия, идеокрапии
ский строй. При этом строе правящий слой состоит из людей, объели
ненных миросозерцанием1.Строй этот в странах европейской цивилизации до самого пост м
него времени не был известен. Но тем не менее можно с уверенное н м
сказать, что это строй ближайшего будущего. Жизнь сама подсказы иш i
его, идет к нему. Самая крупная революция послевоенного времени
революция русская — и гораздо менее крупная, но все же наиболее пи
чительная из всех собственно европейских послевоенных революции
революция итальянская, — обе привели к созданию идеократичесым*
строя, хотя и очень несовершенного. При этом ошибочно было бы счи
тать это результатом случайности или отражением определенной синитреволюции. Правда, захват власти группой фактических приверже	какой-нибудь идеи является почти необходимым моментом всикии
крупной революции. Но в революциях русской и итальянской харпкк
рен не этот захват власти, а тот факт, что все государственное строп
тельство стихийно направляется в сторону создания особых полити'и
ских форм, соответствующих принципу идеократии и долженствуюшм*
укрепить идеократический строй (независимо от содержания самим
«идеи-правительницы»): «единая и единственная партия» становий ■
государственным учреждением, официально или неофициально вислом
ным в конституцию, и без этого учреждения государственный мехами
уже не может действовать.Характерным для настоящего момента — момента преддверия tu
длинной идеократии — является то обстоятельство, что силы, сошны
ющие формы для грядущего идеократического строя, поступают в М"отношении почти бессознательно и, во всяком случае, не отдают	ясного отчета в существе происходящего. В Италии сущность идет с
тии заслонена культом личности Муссолини и голым организациоии t1 Следует оговориться, что при идеократическом строе общность миросозерцании пн
ется основным и первичным признаком, по которому производится отбор правящею t ф
При других типах отбора общность миросозерцания тоже наличествует (например, при «|
стократическом строе члены правящего слоя всегда имеют общее миросозерцание, и пи
при демократическом строе члены правящего слоя, несмотря на свою существенную рщн
партийность, в каких-то элементах миросозерцания друг с другом сходятся), но являем н
основным, а вторичным и производным признаком.412
mim; благодаря этому фашизм не создает стройной миросозерцательной
истомы, даже как будто боится создавать ее, оправдываясь тем, что ис¬
пит не из «теории», и из «фактов», и в результате основная идея фа-
нипма становится мало содержательной, сводится почти исключитель¬
но к обожествлению итальянской нации, к голому самоутверждению
ной нации как биологической особи; таким образом, здесь трудно го-
морить об общности миросозерцания, объединяющей членов государст-
ж иного актива, а скорее приходится говорить об общности эмоций. ВI	ССР общность миросозерцания у государственного актива (коммуни->	юн) имеется, но, тем не менее, положение оказывается прямо-таки па-
I' шоксальным: партия, фактически выполняющая функции идеократи-
|| 1 кого отбора, теоретически отрицает автономность идейного начала,II	иодовательно, и самую возможность идеократии и потому вынуждена
■н-т. и притворяться, будто правящим слоем является вовсе не она, апролетариат»; фактически будучи единственной, эта партия продолжа-
I I нокотать пафосом борьбы, столь характерным для многопартийного
и мократического строя, и для оправдания этого пафоса вынуждена
iMii создавать себе объекты борьбы и т.д. Словом, ни в Италии, ни вI	ССР проблема идеократического строя не осознана, а потому и сам
•теократический строй в этих странах осуществлен не полно и не толь-
	с совершенно, но в некоторых отношениях прямо даже превратно.II	фашизм, и коммунизм — лжеидеократии. Настоящая идеократия
ни1 по появилась, но не замедлит появиться. Пока же сама жизнь в лже-п ^сократических странах создает для этой настоящей идеократии по¬
мп Плоские, экономические и бытовые формы и условия.VIИсесторонняя разработка теории идеократического государства яв-
I' л неотложной задачей современности. При этом надо помнить, что
и п н двух странах, в которых ныне как будто нечто похожее на идео-
| |и|1И10 уже существует и, во всяком случае, создаются соответствующие
1'нрмм жизни, — именно в Италии и в СССР — все-таки о настоящей■	| и ократии говорить еще нельзя. Поэтому при разработке теории идео-
|i ии'юского государства не следует привязываться к фактам и к опыту
мншнных двух стран: надо исходить из анализа самих понятий, лежа-
*11s и основе идеократии, а полученные таким путем выводы помогут■	шОраться в том, насколько то или иное явление русского коммунизма■	и итальянского фашизма должно быть признано осуществлением
и ui, пноборот, извращением идеократического строя.413
Можно уже сейчас, правда, лишь в очень общей форме, определим
основные черты политической, экономической и культурной физиоми
мии грядущего идеократического государства. Так, можно с уверении
стью сказать, что идеократическому строю соответствует известный
государственный максимализм, активное и рукопм
дящее участие государства в хозяйственной жизни и развитии куш. и
ры, — в чем идеократический строй принципиально отличается от ж
мократического, связанного с государственным минимализмом и m
вмешательством в хозяйство и культуру. Вследствие именно этого спи
его государственного максимализма идеократический строй требу«' I
чтобы власть, с одной стороны, была чрезвычайно сильной, но с др\
гой —чрезвычайно близко стояла к населению; в идеократическом m
сударстве широко должно применяться выборное начало и участие он
щественных организаций в государственном строительстве, но в то >
время должно происходить усиленное огосударствлен и >
общественных организаций. Самая техника выборок и
функционирования выборных учреждений при идеократическом стрн>
не менее (может быть, даже более) развита, чем при строе демократ
ческом, но основана на совершенно иных принципах — ибо демокрн
тический строй предполагает многопартийность, а идеократический
строй ее исключает1. Сообразно с этим изменяется и самое понятие мир
тии, которая становится сочетанием государственно-идеологиче< i пи
организации с корпорацией правящего слоя...В пределах настоящей статьи невозможно обрисовать, хотя бы и оИ
щих чертах, те особенности идеократического строя, которые уже teil
час выясняются при внимательном теоретическом анализе. Сказанном
выше уже достаточно, чтобы дать представление о том, что идеокрши
ческий строй есть строй совершенно особый, в корне отличный как щ
демократического, так и от аристократического. Своеобразие мим
строя будет тем больше, чем полнее и совершеннее этот строй будет по
площаться в жизни: современные ущербленные и искаженные вомни
щения идеократического строя в Италии и в СССР не представляют гни1 Следует особенно подчеркнуть, что отвержение многопартийности вовсе не o iniiti
простого насильственного подавления всех инакомыслящих. Отвержение многопартиНти
предполагает создание таких политических условий и такой техники выборов и работы 1
борных учреждений, при которых существование нескольких, взаимно друг с другом Он|ф
гцихся партийных организаций стало бы просто ненужным, нецелесообразным, При
блема эта — чисто техническая и вполне разрешимая. Одним из путей к ее разрешении! -п
ляется «профессиональное представительство», упор выборной техники не на отдельной! п
бирателя, а на организованные по деловому принципу группы населения — путь, истин i
емый как в Италии, так и в СССР. Другой путь состоит в выделении некоторых сфер ми
нодательства в ведение специальных выборных учреждений, состоящих из делегатов пин •
непосредственно заинтересованных групп населения и т.д.414
и и ократии в ее чистом виде, а потому и несвободны от чуждых идео-
I'ипческому строю неизжитых элементов и обломков иного строя
пн пбенно строя демократического). Грядущий, подлинно идеократиче-
| мЙ сгрой, очищенный от всяких чуждых ему элементов, явит совер-
			 новые, небывалые формы политической, экономической и со¬
мин ш.ной жизни, быта и культуры...VIIПеред проблемами, встающими в связи с созданием идеократи-
| ого строя, проблема формы правления бледнеет и теряет всякуюI	рогу. В самом деле, разве не малосущественно для фашистской
И и л ии, что она есть монархия. Ведь фактическим главой государст-
| притом с атрибутами чуть ли не «восточного деспота» — явля-
и н Муссолини. По конституции, Муссолини — премьер-министр,
Ь ним, по советской конституции, был тоже вроде премьер-министра,
председателем Совнаркома; но это не важно, ибо, хотя в настоящее
мм председателем Совнаркома является Рыков, роль фактического
Mi.ii того распорядителя судьбами государства играет не он, а Сталин,
и мим сказывается особенность идеократического строя. Строй этот
| .и н гост к наделению высшей властью лидера «единой и единствен-
пиМ партии», причем сама эта власть и лидерство основаны не на вы-
||п1Х и не на наследстве, а на фактическом престиже данного лидера
»партийных кругах» и на тех отношениях, которые у него склады-
iiiiioi с другими лидерами той же «единственной партии». Можно
пни п., что в идеократическом государстве государственный прави-
1м I пенный актив состоит из сплоченных в сильную и внутренне	ни шинированную организацию членов «единой и единственнойиргии»; поскольку эта партия возглавляется советом вождей (полит-
iiipn, ЦК и т.д. и т.д.), этот совет и является фактическим возгла-
шиепем государства; если же один из вождей —членов помянутого
ни-1а — пользуется большим по сравнению с другими престижем
шшмнием, то он оказывается фактическим главой государства.
\ шествует ли наряду с этим фактическим возглавлением и другое,
институционное, и является ли оно наследственным или выбор-
'И im - все это при идеократическом строе совсем второстепенно
несущественно.',По тикает вопрос, насколько идеократический строй можно счи-
|||, прочным, стабильным и не является ли этот строй переходным. От-
пи i. на такие вопросы, конечно, невозможно, ибо это уже относится
иинаети гаданий и предсказаний. В конце концов, всякий строй мож-
"| рассматривать как «переходный». По всей вероятности, и идеокра-415
тический строй со временем сменится каким-то другим. Но этот другим
строй, который придет на смену идеократическому, конечно, не 6ул> ■
тождествен ни с прежним демократическим, ни с прежним аристокр»
тическим, а будет совсем новым; каким именно — этого мы не зшм
и знать не можем. Но, во всяком случае, реки вспять не текут, и истории
назад не идет. Что же касается формы правления, то из того факти'м
ского положения, которое мы выше охарактеризовали как типичное л ««
идеократического строя, со временем может развиться либо осоГнни
рода монархия, либо особого рода республика. Как на историчен к vm
аналогию можно сослаться на халифат, который при первых халифи»
очень близко подходил к типу идеократического государства (хотя, i и
нечно, отнюдь не совпадал с этим типом), а со временем обратили! и
наследственную монархию.Но все эти проблемы в настоящее время не актуальны. Надо см»
чала создавать настоящую идеократию, очищенную от посторонни
примесей. Перед нами, русскими, стоит великая задача заменит!, н
перешнюю лжеидеократию коммунизма идеократией истинной. Чип»
ча эта требует громадной и напряженной работы — 'организации!!
ной, практической и теоретической. К этой-то работе евразийстио и
призывает.
ОБЩЕЕВРАЗИЙСКИЙ НАЦИОНАЛИЗМIДо революции Россия была страной, в которой официальным хо-
ишном всей государственной территории признавался русский народ.
При этом не делалось никакой принципиальной разницы между обла-
I ими с исконно русским и областями с «инородническим» коренным
поселением: русский народ считался собственником и хозяином как тех,I	и к и других, а «инородцы» не хозяевами, а только домодчадцами.{а время революции положение дела изменилось. В закономер-
MI im для известного периода революции процессе всеобщего анархи-
н'| кого разложения Россия грозила распасться на отдельные части,
|| ми бы русский народ не спас государственного единства, пожертво-
|Ч|| ради этого своим положением единственного хозяина государства.
||||<им образом в силу неумолимой логики истории прежнее соотно¬
шение между русским народом и «инородцами» было нарушено. Не¬
русские народы б<ывшей> Российской Империи приобрели положе¬
ние, которого они не имели ранее. Русский народ оказался не един-II	ценным господствующим, а одним из равноправных наро¬
ет, населяющих государственную территорию. Правда, превосходя
in с прочие народы своею численностью и имея за собой многовеко-
иую традицию государственности, русский народ естественно играет
и должен играть первую роль среди всех народов государственной тер¬
ритории. Но это все же уже не хозяин среди домочадцев, а только
первый между равными.Описанная перемена, наступившая в положении русского народа,
шшжна быть учтена всеми, кто задумывается над будущим нашей роди¬
ны Никак нельзя предполагать, чтобы создавшееся в процессе револю¬
ции новое положение русского народа среди других народов бывшей
1'оссийской Империи и нынешнего СССР было лишь временным, пре¬
ходящим. Те права, которыми теперь наделены нерусские народы СССР,
уже не могут быть отняты. Время укрепляет существующее положение. В
нудущем попытка отнять или хотя бы умалить эти права вызвала бы са¬
мое ожесточенное сопротивление. Если русский народ когда-нибудь417
вступит на путь такого насильственного отбирания или умаления прим
других народов, <проживающих на> государственной территории, то чем
самым обречет себя на длительную и тяжелую борьбу со всеми этими ми
родами, на вечное состояние то явной, то скрытой войны со всеми ними
Не подлежит сомнению, что такая война чрезвычайно желательна дин
врагов России и что в своей борьбе против притязаний русского нарой■
отдельные самоопределившиеся народы прежней Российской Империи
и нынешнего СССР найдут себе поддержку и союзников среди ими
странных держав. И это тем более, что с моральной точки зрения по ш
ция русского народа, пытающегося отобрать или умалить национален и
прерогативы других народов государственной территории, будет криЛм>
невыгодной, почти незащитимой. В силу этой же моральной необоеми
ванности борьбы за отобрание прав у нерусских народов бывшей России
ской Империи борьба эта окажется непопулярной прежде всего n cpi m
самого русского народа. Каков бы ни был исход этой борьбы, самый <|ин >
ее означал бы утрату русским народом государственного чутья в уют
шовинистическому самоутверждению, а это было бы, во всяком слупи
признаком близкого распада государства.Таким образом, об отобрании или умалении прав, приобретении
за время революции равными народами бывшей Российской Империи
не должно быть и речи. Та Россия, в которой единственным хозяином
всей государственной территории был русский народ, — эта Рои и»
отошла в историческое прошлое. Отныне русский народ есть и Oyjii 1
только одним из равноправных народов, населяющих государствен!iv«
территорию и принимающих участие в управлении ею.Эта перемена роли русского народа в государстве ставит перед pyt
ским национальным самосознанием ряд проблем. Прежде с а м ы и
крайний русский националист все же был патриотом. Tencpi. *
то государство, в котором живет русский народ, уже не является ш
ключительной его собственностью, исключительный pyi
ский национализм оказывается нарушающим равновесие составных чистей государства и, следовательно, ведет к разрушению государств!-	го единства. Чрезмерное повышение русского национально! •
самолюбия способно восстановить против русского народа все прими
народы в государстве, т.е. обособить русский народ от других. I ■
прежде даже крайнее русское национальное самолюбие было фактора
на который государство и могло опираться, то теперь это же самолюПн
повысившись до известного предела, может он
заться фактором антигосударственным, не созидающим, а разлагающи
государственное единство. При теперешней роли русского народа и i
сударстве крайний русский национализм может привести к русскому i
паратизму — что прежде было бы немыслимо. Крайний национал ш418
«лающий во что бы то ни стало, чтобы русский народ был единствен¬
ным хозяином у себя в государстве и чтобы самое это государство при¬
надлежало на правах полной и нераздельной собственности одному рус¬
скому народу, —такой националист при современных условиях должен
примириться с тем, чтобы от его «России» отпали все «окраины», т.е.
чтобы границы этой «России» совпали приблизительно с границами
сплошного великорусского населения в пределах до уральской России:
мшько в таких суженных географических пределах эта радикально-на¬
ционалистическая мечта и осуществима. Таким образом, в настоящее
иремя крайний русский националист оказывается с государственной
тчки зрения сепаратистом и самостийником —совершенно таким же,
1 IK всякие украинские, грузинские, азербайджанские и т.д. национали-
гп,'-сепаратисты.IIЕсли прежде основным фактором, спаивавшим Российскую Импе¬
рию в одно целое, являлась принадлежность всей территории этого го¬
сударства единому хозяину — русскому народу, возглавляемому своим
русским царем, то теперь этот факт уничтожен. Возникает вопрос: ка¬
кой же другой фактор может теперь спаять все части этого государства
и одно государственное целое?В качестве такого объединяющего фактора революция выдвинула
осуществление известного социального идеала. СССР есть не просто
I руппа отдельных республик, а группа республик социалисти¬
ческих, т.е. стремящихся осуществить один и тот же идеал социаль¬
ного строя, и именно эта общность идеала объединяет все эти респуб-
пики в одно целое.Общность социального идеала и, следовательно, того направления,
мо которому устремляется государственная воля всех отдельных частей
нынешнего СССР, разумеется, является мощным объединительным
фактором. И даже если со времени характер этого идеала изменится,
псе же самый принцип обязательной наличности общего идеала соци-
шм.ной справедливости и общей воленаправленности к этому идеалу
должен продолжать лежать в основе государственности тех народов и
областей, которые ныне объединены в СССР. Но спрашивается, доста¬
точно ли одного этого фактора для объединения разных народов в одно
I осударство. В самом деле, ведь из того факта, что Узбекская Республика
м Ьелорусская республика обе руководствуются в своей внутренней по-
нитике стремлением к достижению одного и того же социального иде-
пмл, вовсе еще не следует, чтобы обе эти республики обязательно должны419
были объединиться под сенью одного государства. Мало того, из :>mi
факта даже не следует, чтобы эти две республики не могли враждоиин
или воевать между собой. Ясно, что одной общности социального пм>
ала недостаточно и что националистически-сепаратистическим стррм
лениям отдельных частей СССР должно быть противопоставлено что и
еще.В современном СССР таким противоядием против националтми iсепаратизма является классовая ненависть и сознание солидар!	пролетариата перед лицом постоянно грозящей ему опасности. В кажни
из народов, входящих в состав СССР, полноправными гражданами при
знаются только пролетарии, и, в сущности, самый Советский Сони i
ставляют не столько народы, сколько именно пролетарии этих нарошч
Захватив власть и осуществляя свою диктатуру, пролетариат разных И >
родов СССР в то же время постоянно чувствует себя под угрозой гмин
врагов, как внутренних (ибо социализм еще не наступил, и в пережиши
мую «переходную» эпоху приходится допускать существование каши
листов и буржуев даже внутри СССР), так и внешних (в лице всею М|к
чего мира, пребывающего всецело во власти международного капитниима и империализма). И вот для того, чтобы успешно отстаивать 		ную власть против происков врагов, пролетариям всех народов С( '< I
необходимо объединиться в одно государство.Благодаря этому взгляду на смысл существования СССР сове и и
му правительству оказывается возможным бороться с сепаратизмом i
паратисты стремятся к разрушению государственного единства ('< 1 1
но это единство необходимо пролетариату для отстаивания захваченm
им власти; следовательно, сепаратисты являются врагами пролетарию •
По той же причине оказывается возможным и необходимым бором
и с национализмом, т<ак> к<ак> этот последний легко может 6i.ni. и
толкован как скрытый сепаратизм. К тому же, согласно марксист' i •
доктрине, пролетариат лишен националистических инстинктов, ми
рые являются атрибутами буржуазии и плодом буржуазного строя. 1>и|1>ба против национализма осуществляется уже самим фактом перс	ния центра народного внимания из сферы национальных эмоций и i |
ру эмоций социальных. Сознание национального единства, являюин
предпосылкой всякого национализма, оказывается подорванным >■'
стренной классовой враждой, а большинство национальных тралит
опорочено связью с буржуазным строем, с аристократической куль и i
или с «религиозными предрассудками». При всем том честолюбие i .
дого народа до известной степени польщено тем, что в пределам и
территории, которую он населяет, язык его признан официальным
министративные и иные должности замещаются людьми из его q»420
н зачастую и самая область официально называется по населяющему ее
•Шроду.Итак, можно сказать, что фактором, связывающим все части ны-
пппнего СССР в одно государственное целое, опять является наличие
п||м1циально признанного единого хозяина всей государственной тер¬
ритории; только прежде таковым хозяином признавался русский на¬
род, возглавляемый своим царем, а теперь таковым хозяином счита->	гея пролетариат всех народов СССР, возглавляемый коммунистиче-
гкой партией.IIIНедостатки только что описанного современного решения вопро-111	сами собой очевидны. Не говоря уже о том, что деление на про¬
пс мриат и буржуазию по отношению ко многим народам СССР либо
мопсе непроводимо, либо совершенно малосущественно и искусствен¬
но, следует особенно подчеркнуть, что все это решение вопроса само
м себе несет указание на свою временность. В самом деле,
медь государственное объединение народов и стран, в которых власть
шхначена пролетариатом, является целесообразным только с точки
ipi-пия данного этапа борьбы пролетариата со своими врагами. Да-и
1 имый пролетариат как угнетаемый класс, согласно марксизму, есть
н мление временное и подлежащее преодолению. То же следует сказать
п о классовой борьбе. Таким образом, при описанном выше решении
но и роса единство государства оказывается покоящимся не на каком-
нибудь принципиально постоянном основании, а на основании прин¬
ципиально временном, преходящем. Это создает нелепое положение
п целый ряд совершенно нездоровых явлений. Чтобы оправдать свое
существование, центральному правительству приходится искусственно
рпздувать опасность, угрожающую пролетариату, приходится самому
создавать объекты классовой ненависти в лице новой буржуазии, с
Iсм чтобы натравливать пролетариат на этот класс и т. д. ... Словом,
приходится все время поддерживать в сознании пролетариата пред-
| шипение о том, что положение его в качестве единого хозяина госу-
шфетва крайне непрочно.В задачу этой статьи не входит критиковать коммунистическую
юпцепцию государства по существу. Мы рассматриваем здесь идею
никтатуры пролетариата только в одном её аспекте, именно — как фак-
I ор, объединяющий все народы СССР в одно государственное целое и
противостоящий националистическо-сепаратистическим течениям. И
сиедует признать, что в этом своем аспекте идея диктатуры пролетари¬421
ата, хотя до сих пор и оказывалась действенной, не может стать проч
ным, непреходящим решением вопроса. Национализм отдельных нари
дов СССР развивается по мере того, как эти народы все более свыкн
ются со своим новым положением. Развитие образования и письмен
ности на разных национальных языках и замещение администратиши i
и иных должностей в первую очередь туземцами углубляют национал!,
ные различия между отдельными областями, создают в туземных инки
лигентах ревнивый страх перед конкуренцией «пришлых элементом- к
желание попрочнее закрепить свое положение. В то же время классош.п
перегородки внутри каждого отдельного народа СССР сильно стирнкн
ся и классовые противоречия постепенно блекнут. Все это создает i н
мые благоприятные условия для развития в каждом из народов С( '< Г
своего национализма с сепаратистическим уклоном. Против этого и je ч
диктатуры пролетариата оказывается бессильной. Пролетарий, поннн
ший к власти, оказывается обладающим, при этом иногда даже в очпм
сильной дозе, теми националистическими инстинктами, которые, с
гласно доктрине коммунизма, у настоящего пролетария должны oti vi
ствовать. И такого попавшего к власти пролетария интересы мирошин
пролетариата, оказывается, волнуют гораздо меньше, чем это полагаем
по доктрине коммунизма...Таким образом, идея диктатуры пролетариата, создание солидарпмсти пролетариата и разжигание классовой ненависти в конце 		должны оказаться недействительными средствами против развитии ни
ционалистических и сепаратистических стремлений народов СССРIVСовременное решение вопроса о принципе государственного о!м
единения частей Российской Империи логически вытекает из марм истского учения о классовой природе государства и из свойствен!	марксизму пренебрежения к национальному субстрату государство! и im
сти. Но следует признать, что для сторонников этого учения ничет м
не остается другого, как заменить идею господства одного н а р о н
идеей диктатуры одного класса, т.е. подменить национальный \ v
страт государственности субстратом классовым. А из этой подмепы но
дальнейшее вытекает само собой. Таким образом, коммунисты, во ш и
ком случае, гораздо более правы и последовательны, чем те демокршм
которые, отрицая единый национальный субстрат русской госудвР' i
венности, проповедуют широкую областную автономию или федерант
без классовой диктатуры, не понимая, что при таких условиях суш
ствование единого государства немыслимо.422
Для того чтобы отдельные части бывшей Российской Империи
продолжали существовать как части одного государства, необходимо су-
ми I тпование единого субстрата государственности. Этот субстрат может
| im, национальным (этническим) или классовым. При этом классовый
,(и'трат, как мы видели выше, способен объединить отдельные части
I нннсй Российской Империи только временно. Прочное и постоянное
щ,единение возможно, следовательно, только при наличии этническо-
щ (национального) субстрата. Таковым до революции был русский на¬
гни По теперь, как указано выше, уже невозможно вернуться к поло-
>1111110, при котором русский народ был единственным собственником
in ей государственной территории. Ясно также, что и никакой другой
н 1|к>д, проживающий на этой территории, не может исполнить роли та-
н)К1 единственного собственника всей государственной территории.
| недовательно, национальным субстратом того
то ударства, которое называется СССР, может
ныть только вся совокупность народов, н а-
|| ияющих это государство, рассматриваемая
t н к особая многонародная нация и в качест-
|и таковой обладающая своим национализмом.Эту нацию мы называем евразийской, ее территорию — Евразией,
к национализм—евразийством.VВсякий национализм исходит из интенсивного ощущения лично-■	той природы данной этнической единицы и потому прежде всего ут-
иецждает органическое единство и своеобразие этой этнической единицы
(нирода, группы народов или части народа). Но фактически нет (или
почти нет) на свете народов вполне единых или однородных; во всяком
народе, даже в очень маленьком, всегда существует несколько племен¬
ных разновидностей, нередко довольно значительно отличающихся друг
ui друга по языку, по физическому типу, по характеру, по обычаям и
проч. ... Нет также (или почти нет) на свете народов вполне своеобраз¬
ных или обособленных: каждый народ всегда входит в какую-нибудьI	руппу народов, с которыми его связывают те или иные общие призна-
к п, а часто один и тот же народ по одному ряду признаков входит в
|wiiiy, а по другому ряду — в другую группу народов. Можно сказать,
чт единство этнической единицы обратно пропорционально, а своеоб-
|ш ше этнической единицы прямо пропорционально величине этой еди¬
ницы: к полной однородности, к полному единству приближаются толь¬423
ко самые маленькие этнические единицы (напр<имер>, какая-нибуд!.
мелкая племенная разновидность одного народа), к полному своеобра
зию приближаются только большие этнические единицы (напр<имер
какая-нибудь группа народов). Таким образом, национализм всегда и
известной мере отвлекается от фактической неоднородности и необо
собленности данной этнической единицы, и, смотря по степени этого
отвлечения, можно различать разные видны национализма.Из сказанного явствует, что в каждом национализме наличестиу
ют одновременно элементы централистические (утнгр
ждение единства данной этнической единицы) и сепаратна
тические (утверждение своеобразия данной этнической едини
цы и ее обособления от более широкой единицы). Далее ясно, что
благодаря вхождению одной этнической единицы в другую (народ
входит в группу народов, но сам в свою очередь заключает в себе иг
сколько племенных или краевых разновидностей) могут существовам
национализмы разной амплитуды, разной широты, причем эти наци
онализмы тоже «входят» друг в друга подобно концентрическим кру
гам, сообразно тем этническим единицам, на которые они напраши'
ны. Наконец, ясно, что централистические и сепаратистические элс
менты одного и того же национализма не противоречат друг другу, пи
централистические и сепаратистические элементы двух концентри’м
ских национализмов друг друга исключают: т.е. если этническая сди
ница А «входит» как часть в этническую единицу В, то сепаратист
ческий элемент национализма А и централистический элемент наци
онализма В друг друга исключают.Таким образом, для того чтобы национализм данной этнической
единицы не вырождался в чистый сепаратизм, необходимо, чтобы он
комбинировался с национализмом более широкой этнической едини
цы, в которую данная этническая единица «входит». В применении i
Евразии это значит, что национализм каждого отдельного народа I и
разии (современного СССР) должен комбинироваться с национал и i
мом общеевразийским, т.е. евразийством. Каждый гражданин епра
зийского государства должен сознавать не только то, что он припад
лежит к такому-то народу (или к такой-то разновидности такого ш
народа), но и то, что самый этот народ принадлежит к евразийским
нации. И национальная гордость этого гражданина должна находим
удовлетворение как в том, так и в другом сознании. Сообразно с этим
должен строиться национализм каждого из этих народов: общеепри
зийский национализм должен явиться как бы расширением национи
лизма каждого из народов Евразии, неким слиянием всех этих чш i
ных национализмов воедино.424
VIМежду народами Евразии постоянно существовали и легко уста-
' нншваются отношения некоторого братания, предполагающие суще-
шмшшие подсознательных притяжений и симпатий (обратные случаи,11	случаи подсознательного отталкивания и антипатии между двумя
жцюдами, в Евразии очень редки). Одних этих подсознательных чувств,
|н| имеется, недостаточно. Нужно, чтобы братство народов Евразии ста-
'III фактом сознания, и притом существенным фактом. Нужно, чтобы
| н.’кдый из народов Евразии, сознавая самого себя, сознавал себя имен¬
ии прежде всего как члена этого братства, занимающего в этом братстве
■нределенное место. И нужно, чтобы это сознание своей принадлежно-■	ш именно к евразийскому братству народов стало для каждого из этих
пнродов сильнее и ярче, чем сознание его принадлежности к какой бы
in ми было другой группе народов. Ведь по какому-нибудь частному
рнду признаков отдельный народ Евразии может входить и в какую-ни-
|>унь другую, не чисто евразийскую группу народов: так, русские по язы-
Hini.iM признакам входят в группу славянских народов; татары, чуваши,
черемисы и проч. — в группу так называемых «туранских» народов; та-
ыры, башкиры, сарты и проч. по религиозному признаку входят в груп¬
пу мусульманских народов. Но эти связи для всех названных народов
нплжны быть менее сильными и яркими, чем связи, объединяющие эти
инроды в евразийскую семью: ни панславизм для русских, ни пантура-
ии im для евразийских туранцев, ни панисламизм для евразийских ма-
|мметан не должен быть на первом плане, — а евразийство. Ибо все
мп «пан-измы», усиливая центробежные силы частонародных нацио-
мннизмов, подчеркивают одностороннюю связь данного народа с каки¬
ми то другими народами только по одному ряду признаков и потому не
| мособны создать из этих народов никакой реальной и живой многона¬
родной нации-личности. В евразийском же братстве народы связаны
мруг с другом не по тому или иному одностороннему ряду признаков, а
но общности своих исторических судеб1. Евразия
сеть географическое, экономическое и историческое целое. Судьбы ев-
ра шйских народов переплелись друг с другом, прочно связались в один
фомадный клубок, который уже нельзя распустить, так что отторжение
мдиого народа из этого единства может быть произведено только путем
искусственного насилия над природой и должно привести к страданиям.
Ничего подобного нельзя сказать о тех группах народов, которые лежат1 См. статью кн. К.А. Чхеидзе в «Евразийской хронике», вып. IV.425
в основе понятий панславизма, пантуранизма или панисламизма; ми
одна из этих групп не объединена в такой степени единством истори
ческой судьбы входящих в нее народов. И потому ни один из этих «нам
измов» не является прагматически ценным в той мере, как общееврн
зийский национализм. Национализм этот не только прагматически ж
нен, но прямо даже жизненно необходим: ведь мы уже видели, что толь
ко пробуждение самосознания единства многонародной евразийскоП
нации способно дать России-Евразии тот этнический субстрат госудпр
ственности, без которого она рано или поздно начнет распадаться ми
части, к величайшему несчастию и страданию всех ее частей.Для того чтобы общеевразийский национализм мог успешно вы мим
нить свою роль фактора, объединяющего евразийское государство, неон
ходимо соответственно перевоспитать самосознание народов Евразии
Конечно, можно сказать, что таким перевоспитанием занимается у*<
сама жизнь. Уже один тот факт, что все евразийские народы (и кром>
них, ни один другой народ в мире) вот уже столько лет совместно ncpi
живают и изживают коммунистический режим, — уже один этот фик i
создает между всеми этими народами тысячу новых психологически х и
культурно-исторических связей и заставляет их всех ясно и реально ошу
щать общность их исторических судеб. Но этого, конечно, мало. Необхо
димо, чтобы те отдельные люди, которые уже сейчас ясно и ярко созпнлн
единство многонародной евразийской нации, проповедовали это сит
убеждение, — каждый в той евразийской нации, в которой он рабопн i
Здесь — непочатый край работы для философов, публицистов, поэтом
писателей, художников, музыкантов и для ученых самых различных см»
циальностей. С точки зрения единства многонародной евразийской мм
ции надо пересмотреть целый ряд наук и построить новые научные пи
темы в замену старых, обветшавших. В частности, с этой точки зрсш»"
совершенно по-новому приходится строить историю народов Евразии, и
том числе и русского народа...Во всей этой работе по перевоспитанию национального само» изнания с установкой на симфоническое (хоровое) единство 		ной нации Евразии русскому народу, быть может, приходится напря» л ■»
свои силы более, чем какому бы то ни было другому народу Евришн
Ибо, во-первых, ему более, чем другим, «придется бороться со старыми
установками и точками зрения, строившими русское национально» i <
мосознание вне реального контекста евразийского мира и отрывавшим,
прошлое русского народа от общей перспективы истории Евразии
во-вторых, русский народ, который до революции был единствсипн
господином всей территории России-Евразии, а теперь является и» i
вым (по численности и по значению) среди евразийских народов, с» i
ственно, должен подавать пример другим.426
Работа евразийцев по перевоспитанию национального самосозна-			 настоящее время протекает в исключительно тяжелых условиях.11,1 к рритории СССР такая работа открыто вестись, конечно, не может.
И миграции же преобладают люди, неспособные в своем сознании ре-
•цнповать объективные сдвиги и результаты революции. Для таких лю-
м II продолжает существовать Россия как совокупность территориаль¬
ных единиц, завоеванных русским народом и принадлежащих на правах
ионной и нераздельной собственности одному этому русскому народу.
Но'»тому самой проблемы создания общеевразийского национализма и
терждения единства многонародной евразийской нации эти люди по¬
ни п. не могут. Для них евразийцы — изменники, потому что понятие
Россия» заменили понятием «Евразия». Они не понимают, что не ев-
jI:I шйство, а жизнь произвела эту «замену», не понимают того, что их
русский национализм при современных условиях есть просто велико¬
русский сепаратизм, что та чисто русская Россия, которую они хотели
I>|.| «возродить», реально возможна только при отделении всех «окраин»,
(с. — в границах этнографической Великороссии. Другие эмиграцион¬
ные течения нападают на евразийство с противоположной стороны, тре-
Оуют отказа от утверждения какой бы то ни было национальной само¬
бытности и полагают, что Россию можно построить на началах евро¬
пейской демократии, не выдвигая ни единого национального, ни еди¬
ною классового субстрата русской государственности. Будучи предста-
иителями отвлеченно-западнических настроений старых поколений
русской интеллигенции, эти люди не хотят понять, что для существо-
мппия государства необходимо прежде всего сознание органической
принадлежности граждан этого государства к одному целому, к органи¬
ческому единству, каковое может быть только либо этническим, либо
кнассовым, и что поэтому при современных условиях возможно только
ним решения —либо диктатура пролетариата, либо сознание единства
п своеобразия многонародной евразийской нации и общеевразийский
национализм.
ИДЕОКРАТИЯ И АРМИЯIСогласно евразийскому учению о правящем отборе, во всяком го
сударстве непременно должен существовать правящий слой,
но основные признаки, по которым такой слой отбирается, не во всех
государствах одинаковы. Существуют разные типы отбора —
напр<имер>, аристократический, плутократический, демократический
и т.д., и сообразно с этим также разные типы государств. Тип отбора
определяет собой не только тип государственного устройства, но и тип
социального строения общества, тип народного хозяйства и культуры.
Тот тип отбора, который, согласно евразийскому учению, ныне призван
установиться в мире, и в частности в России-Евразии, называется
идеократическим и отличается тем, что основным призна
ком, которым при этом типе отбора объединяются члены правящего
слоя, является общность мировоззрения1.IIАрмия является носительницей физической мощи государства. По
самому существу своему она должна быть построена иерархически и
проникнута дисциплиной. Таким образом, в армии более, чем где бы то
ни было, должно выступать противопоставление правящего меньшим
ства, «командного состава» и управляемой массы.Наиболее естественно, чтобы командный состав армии состоял из
членов правящего слоя данного государства. Однако не при всяком типе
отбора правящего слоя это одинаково легко осуществимо.При аристократическом типе отбора насыщение
командного состава армии представителями правящего слоя происхо¬
дит совершенно легко и естественно. Ведь при этом типе отбора ос¬
новным признаком отбора является знатность происхождения, т.е. в1 Подробнее об этом см. нашу статью «О государственном строе и форме правления» в
«Евр<азийской> хрон<ике>», № VIII.428
	очном счете — происхождение от воинов и военачальников, про¬
стившихся своей доблестью или верностью своему вождю и содей-I	попавших завоеванию данной страны или расширению ее могуще-
иш. Таким образом, в здоровой, еще не начавшей вырождаться ари-
шкратии воинская доблесть и вкус к военному делу являются и
н|южденными чертами нормального, среднего аристократа, и эЛемен-
| iMii семейной традиции аристократических родов. Всей семейной об-
Iшишкой и воспитанием аристократ сызмальства подготовляется к
жданной службе, притом именно в качестве начальника, офицера или
Полководца. Поэтому совершенно естественно, что при аристократи-
H I ком строе общества в командный состав армии вливается значи-
и'ньпое число представителей аристократии. Правда, далеко не все
пфицеры в аристократически построенном государстве принадлежат к
iMipiM знатным родам и фамилиям: среди офицеров могут быть и
/Поди прямо даже неаристократического происхождения. Но налич¬
ное п. в командном составе значительного числа представителей ари-
юкратии налагает отпечаток на все офицерство. Офицеры-аристо-•	|шты «задают тон», и все другие офицеры за ними тянутся. Даже там,
пи- между аристократической «гвардией» и преимущественно неари-
| гократической «армией» устанавливаются отношения некоторого вза¬
имного презрения, — это все-таки не мешает тому, что неаристокра-
шческие «армейские» офицеры стараются подражать «гвардейским»
(речь идет, конечно, только о здоровой, жизнеспособной, еще не на-
| нппей вырождаться аристократии). В аристократическом государстве
| омандный состав армии усваивает аристократические понятия и
принципы; аристократические обычаи и бытовые навыки. Характер¬
но, что выдвинувшийся военачальник неаристократического проис¬
хождения часто получает титул и приобщается к аристократии.Благодаря такой тесной связи между командным составом армии и
правящим слоем в аристократическом государстве положение армии и
поенного дела в таком государстве оказывается очень выгодным. Воен-
iinio пользуются в обществе большим почетом. Интересы армии всемер¬
но соблюдаются и охраняются государственной властью и стоят чуть ли
не на первом месте в государственном быту. К голосу военных все при-
| мушиваются, и военные оказывают сильное влияние на политику. Ко
т ому этому надо прибавить, что и самый дух аристократической куль-
|уры —дух воинственный. С одной стороны, установка на эпический
юроизм, на воинскую славу предков, а с другой — пафос дисциплины,
иерархического подчинения и готовности к самопожертвованию ради
чести и славы вышестоящего начальника (в конечном счете монарха) —
псе эти характерные для аристократического государства черты, разуме-
| гоя, еще более способствуют возвышению положения армии в таком
государстве.429
IIIСовершенно иное положение занимает армия в государи m
демократического строя. При этом строе основным
признаком отбора является популярность в безличных массах наспи
ния, популярность, измеряемая числом поданных на выборах избирп
тельных бюллетеней, тиражом газет и т.д. Правящий слой, отобрни
ный по этому признаку, состоит из людей, умеющих обращаться i
настроениями известных групп населения (причем каждый «специи
лизируется» только на одной такой группе), т.е., с одной стороны
высказывать и делать то, что в данный момент отвечает этим настро
ениям, а с другой стороны, создавать и внушать данной группе onpi
деленные настроения. Это — профессиональные политики разною
масштаба (от волостного до общегосударственного), депутаты, орато
ры, журналисты, и т.д.1 По самой своей природе и по роду своих про
фессий эти люди отнюдь не отличаются особыми воинскими качсп
вами и не предрасположены к военной службе. Поэтому внедри пн
сколько-нибудь значительного числа представителей правящего слои
в командный состав армии при демократическом отборе невозможно
Т<ак> к<ак> внешним орудием отбора при демократическом стр<н
являются главным образом выборы, то единственным «демократии
ским» решением вопроса о командном составе армии было бы введе
ние института выборных военачальников (офицеров и полководцев)
Но такое мероприятие, как показал опыт, способно только совершен
но разложить армию. Таким образом, органически связать командный
состав армии с правящим слоем в демократическом государстве не
возможно. Приходится мириться с тем, что командный состав армии
в таком государстве является как бы посторонним телом, ходячим
противоречием всему режиму. Отсюда — свойственный демократии1	Борьба за популярность в возможно более широком кругу населения, подлаживание iвкусам и настроениям того или иного круга обывателей, а с другой стороны, стремлсшпвнушить этим обывателям определенные взгляды, вкусы и настроения, с тем чтобы потом
представлять их как взгляды и желания самого населения, —вот тот круг действия и работы
тот ряд процессов, который приводит к выделению и отбору правящего слоя в демократ
ческом обществе. Поскольку все это происходит в политической сфере — отбираются по
литические деятели, депутаты, журналисты. А поскольку те же процессы разыгрываются и
сфере экономической жизни (каковая при демократическом строе «свободна», т.е. протекпе i
при минимальном вмешательстве государства) — отбираются капиталисты, коммерсанты и
банкиры и проч. Оба отбора переплетаются друг с другом, так что трудно их различить: до
статочно напомнить хотя бы «газетных королей». Во всяком случае, поскольку оба отбор»
(политический и экономический) представляют ту же механику, в обоих случаях отбирают» и
люди приблизительно того же психологического типа. Таким образом, практически
демократический строй всегда является одновременно и плутократ«ч е с к и м — обстоятельство, которое следует всегда иметь в виду.430
и u ляд на командный состав армии и на самую армию как на неиз¬
бежное зло и стремление по возможности уменьшить и обезопасить
но зло. К тому же демократический тип отбора предполагает ставку
м.I эгоизм отдельных классов или частных людей. Всемерное подчер-
I ииание классового или индивидуального эгоизма, утверждение его
правомерности и стремление оградить его от притязаний чужого эго-
и 1ма и от требований государственного целого — все это является не
mm,ко характерными, но и существенными и необходимыми особен¬
ностями демократического духа. А т<ак> к<ак> военное дело по са¬
мому своему существу противоречит частночеловеческому эгоизму,I	ребуя от человека высшего самопожертвования (жертвы жизнью) во
ими интересов государственного целого, то естественно, что демокра-
шчсский дух должен восставать против самого существования армии.II	действительно, демократическое государство по существу антими-
ЛИТаристично1.Благодаря всему этому социальное положение командного соста-
|щ армии в демократическом государстве оказывается незавидным. В
противоположность тому, что наблюдается при аристократическом
| I рое, военная профессия при демократическом строе считается чуть
нм не презренной, а офицеры занимают в обществе положение каких-
ю париев. Это не может не сказываться самым пагубным образом на
| нмосознании командного состава. Кроме того, каждый военный по¬
нимает, что для карьеры ему необходимо установить хорошие от¬
ношения с правящим слоем. А т<ак> к<ак> этот правящий слой в
пемократическом государстве проникнут духом по существу анти¬
милитаристским, то и военному, желающему делать карьеру, при¬
водится подлаживаться под этот дух, отбрасывая в сторону или
пцательно пряча и маскируя свое профессиональное самолюбие,| пои связанные с военной службой понятия, взгляды и умонастро-
, пия. Таким образом, получается, что выдвигаются по службе такие
|омандиры, которые с чисто военной точки зрения этого вовсе не
шслуживали бы, достойные же командиры, наоборот, затираются.
Нее это налагает на военное дело при демократическом режиме
крайне неблагоприятный отпечаток и делает многих офицеров и
I омандиров демократической армии врагами того режима, которо¬
му они вынуждены служить.1 В то же время плутократический элемент, неизбежно сопутствующий демократии в11	олько-нибудь крупных государствах, естественно, толкает государство на войну и, во вся-
н1м случае, требует от государства постоянной боевой готовности для борьбы за рынки и
ини подкрепления международной экономической конкуренции. Это — одно из тех проти-
ииречий, которые рано или поздно приведут демократию к гибели.431
IVПри идеократическом строе, который, согласно ни
шему учению, должен прийти на смену демократическому, оказываем и
опять возможным вводить в командный состав армии представителен
правящего слоя. При идеократическом типе отбора члены правящей'
слоя, связанные друг с другом общностью миросозерцания, объедини
ются в особой г о с у д а р с т в е н но-идеологически II
организации. Организация эта является внеклассовой и надклш
совой и вербует своих членов среди всех групп населения, в том числе
разумеется, и в командном составе армии. Пресловутая «аполитичноеи,
армии» в идеократическом государстве существовать не может. Tpcfw
вание «аполитичности армии» вполне естественно при демократам!
ском режиме, при котором государство как таковое не исповедует нм
каких определенных и постоянных убеждений, а в каждый данный мм
мент придерживается лишь платформы той партии, которая победили
при последних выборах. При таких условиях политизация командной!
состава армии привела бы только к тому, что этот командный сосш и
пришлось бы сменять при каждых новых выборах, или же к тому, чю
каждые выборы превращались бы в гражданскую войну. Ко всему этому
присоединяется еще и то вышеупомянутое обстоятельство, что самыН
дух демократического государства по существу антимилитаристичен
поэтому политизация армии в демократическом государстве спосоЫм
либо разложить армию, привив ей антимилитаристический дух, лиОо
наоборот, укрепив милитаристический дух армии, настроить ее прогнисуществующего государственного порядка. Естественно поэтому, 	при демократическом режиме армия должна быть аполитичной. Если
же иногда политизация армии, т.е. втягивание армии в политику, ими i
место и при демократическом режиме, то происходит это всегда лннн
в порядке злоупотребления. При идеократическом режиме дело обетом!
совершенно иначе. При этом режиме государство не беспринципно, и
исповедует определенное миросозерцание, при этом миросозерцаши
постоянное, не зависящее от исхода выборов или каких бы ш
ни было других внешних событий или обстоятельств. Естественно по i
тому, что это государственное мировоззрение не только может, но н<
пременно даже должно быть привито армии, являющейся опорой и ор
ганом государства. Поскольку же носительницей этого мировоззрении
является государственно-идеологическая организация, прививка госу
дарственного мировоззрения армии должна выразиться в усиленной
вербовке членов названной организации в армии, и прежде всего в срои
командного состава. Разлагающего влияния на армию такая политики
ция иметь не может по двум причинам: во-первых, потому, что поли i m432
’мчжой жизни идеократического государства нужна та партийная борь-
iiii, которая так существенно характерна для государства демократиче-
' кого (в идеократии государственно-идеологическая организация явля-
| гея как бы «единой и единственной партией»); а во-вторых, в проти-
иоположность существенно индивидуалистическим, т.е.
ус тановленным на частночеловеческий или классовый эгоизм, течени¬
ем, господствующим в демократическом государстве, мировоззрение
идеократического государства является существенно универсал и-
| I и ч е с к и м, т.е. делает ставку на самопожертвование индивида во
ими блага целого, а потому это мировоззрение никак не может проти-
иорсчить воинскому духу хорошей армии.То обстоятельство, что при идеократическом строе командный со-
I пиt армии состоит либо из членов государственно-идеологической ор-
пшизации, либо из людей, сочувствующих государственному мировоз-
фспию, устанавливает тесную связь между командным составом армии
и правящим слоем государства и уничтожает пропасть между военными
и ш татскими. Военная профессия перестает быть презренной, и воен¬
ные вновь приобретают в обществе почетное положение. В этом отно¬
шении идеократический строй сильно отличается от демократического
и сближается с аристократическим. В то же время, однако, при идео-
I рнтическом строе отсутствуют некоторые недостатки, присущие ари-
| кжратической трактовке вопроса о положении армии. Так, существен¬
ным недостатком аристократической постановки военного дела являет-
| и слишком глубокая пропасть, отделяющая командный состав армии
нг солдатской массы. При идеократическом строе этой пропасти нет,
нио государственно-идеологическая организация вербует своих членов
не только среди командного состава, но и среди рядовых солдат, причем
между командирскими (офицерскими) и солдатскими ячейками госу-
мрственно-идеологической организации существует постоянное взаи¬
модействие и общение (нисколько не подрывающие воинской дисцип-
иины, так как ведь и сама государственно-идеологическая организация
построена иерархически и зиждется на строжайшей дисциплине). Дру-
I им большим недостатком аристократического решения вопроса о по¬
нижении армии является то порою чрезмерно сильное и одностороннее
ипияние, которое аристократические военные круги оказывают на по¬
мп тику государства, придавая этой политике воинственный характер.
При идеократическом строе эта опасность не существует, ибо политика
юсударства определяется государственным мировоззрением, военные
I с лишь постольку являются членами правящего слоя (и, следователь¬
но, лишь поскольку способны влиять на политику), поскольку усвоили
и исповедуют это государственное мировоззрение; таким образом, здесь
ирмия целиком подчинена государственному мировоззрению («идее-433
правительнице») — точно так же, как и политика и вся культура идеи
кратического государства1.VТехника военного дела, комплектование армии, стратегия и такт
ка — все это стоит в теснейшей связи с ролью и положением армии i>
государстве. Военные теоретики, размышляющие о характере «войми
будущего», слишком часто склонны упускать из виду это обстоятелы i
во. Обычно такие размышления и предсказания основаны на том, чп
отличительные особенности последней мировой войны переносят и пу
дущее, еще преувеличив эти особенности до гигантских размеров. П|п,
этом исходят из предположения, что государства и человеческие обии
ства и в будущем всегда будут построены так, как они строятся сейчш
Между тем это предположение неверно. Современный социальный и
государственный строй в будущем непременно изменится, а с ним iimi
сте изменится и весь характер войны. Ведь, в самом деле, самые xaptu-
терные особенности современной постановки военного дела и весь нП
лик последней (мировой) войны являются следствиями плутократищ
ского и плутократическо-демократического строя общества и госуднр
ства —что особенно ясно, если сопоставить современное военное дени
с военным делом эпохи аристократического строя. Общественный и ш1 Идеократия свободна и от других недостатков аристократического строя, пролитиищихся, между прочим, и в военном деле, но не в нем одном. Так, крупным недостт	аристократии является почти полная замкнутость правящего слоя, препятствующая пмшш
жению способных людей (в том числе и способных офицеров и полководцев), не припиши
жащих по своему рождению к аристократической среде. При идеократии доступ в среду П|м
вящего слоя, т.е. в государственно-идеологическую организацию, открыт всякому, а крин,
того, максимально рациональное использование всяких «спецов», хотя бы и не пришЩлр* ■
щих к этой организации, является одним из характернейших признаков идеократии. Дшин
в аристократии (особенно при начавшемся уже упадке этого типа отбора) существует ип«
торое несоответствие между правами и обязанностями правящего слоя — несоответсмнн
превращающее этот правящий слой в «привилегированное сословие», причем и внугрн м<
наблюдаются разные степени привилегированности, в зависимости от большей или меш.ш. и
знатности. В среде сослуживцев (в частности, в военной среде) это создает атмосферу 1И
справедливости. Но в идеократическом государстве этого быть не может, ибо в таком пи t
дарстве всякое право (напр<имер>, хотя бы право собственности) функционально сии ним
с известными обязанностями, и, чем больше права, тем тяжелее связанные с ними обнми
ности. В частности, члены идеократического правящего слоя несут особенно тяжелое Gpi м
обязанностей: они всецело отдают себя в распоряжение государственно-идеологическо« ир
ганизации, не имеют права отказаться ни от какого поручения этой организации и жииц tсостоянии постоянной готовности и «мобилизованности». Поэтому, хотя принадлежи	данного офицера к государственно-идеологической организации (и следовательно, к 		щему слою) и создает ему известное привилегированное положение, положение это не мо*и
восприниматься его товарищами как несправедливая привилегия, ибо оно уравновешипши и
тяжелым бременем обязанностей.434
.царственный строй (т.е., согласно нашему учению, определенный
I и и отбора правящего слоя) определяет собой не только
I и им» и положение армии в государстве, но и всю постановку военного дела,
I н тику, стратегию, наконец, даже самые задачи войны1. Очевидно, и идео-
I рнтический строй создает свой тип войны, свою тактику, свою стратегию.
I иисчно, этому идеократическому типу войны будет предшествовать еще
щи смешанный, приспособленный к столкновению идеократического го-
vunpcTBa с плутократическо-демократическим. Но рано или поздно идео-
| рнтический строй распространится на все страны, ныне пребывающие на•	I н,ции плутократии и демократии. И тогда чисто идеократический тип ста-
in г исеобщим. Каковы будут наиболее характерные особенности этого
ниш войны, сейчас, конечно, предугадать трудно. Важная роль пропаганды
шгобенно в армии и в тылу противника) уже сейчас может быть указана
I пк одна из черт идеократической военной тактики; но возможно, что эта
и-рга свойственна скорее переходному типу, чем типу чисто идеократиче-■	I ому. Предугадывать будущие формы культуры и цивилизации вообще■	нудно, а военное дело существует всегда в контексте определенной сис-
И'мм культуры как часть этой культуры.Во всяком случае, военные теоретики, размышляющие над «войной
иудущего», должны помнить, что военное дело неотделимо от обще-
| тонного и государственного строя, покоящегося на определенном
тис отбора правящего слоя, что тот демократическо-плутократический
щи отбора, на котором покоится в настоящее время строй большинства
цивилизованных» государств, уже претерпевает кризис и в будущем
мни жен будет уступить место новому типу отбора, а с ним вместе и но-
ниму строю —строю идеократическому, при котором все стороны жиз¬
ни, и в том числе военное дело, неизбежно претерпят коренные преоб-I	I ювания. Таким образом, и для военных теоретиков выставленная ев-
РI шйцами проблема идеократии приобретает первостепенное значение.1 Последнее приходится особенно подчеркнуть. Экономический материалист, утвержда-
"шшй, что войны всегда бывают вызваны только материальными, экономическими сообра-
н ииями, вынужден прибегать к всевозможным хитростям, искусственностям и натяжкам,
ниПы втиснуть конкретный исторический материал в эту схему. На самом деле каждому
ищу отбора правящего слоя соответствует и свой тип причин и задач войны. Войны с эко-
нммическими целями характерны для плутократического типа отбора (причем, поскольку
нчунжратический тип сопрягается с демократическим, эти экономические задачи войны за-
| ниспываются в угоду демократии задачами цивилизаторскими). Но многие «династические»
ниПны, имевшие место при аристократическом строе, лишены всякого экономического
имела и не могут быть истолкованы с материалистической точки зрения.
МЫСЛИ ОБ АВТАРКИИЗадача рисуется мне в следующем виде. Надо доказать, что автаркии
экономически и политически выгоднее и дает больше гарантий для счн
стья человечества, чем система «мирового хозяйства в общем котле*
Вопрос надо ставить именно так. Сколько мне известно, до сих пор до
казывали выгодность автаркического хозяйства для данного государст
ва. Между тем, по моему мнению, речь должна идти о преимуществ
системы автаркических миров как особой формы организации мирового ха
зяйства. В связи с этим стоят две дополнительные задачи: 1) доказать,
что в пределах государства, не представляющего из себя «особого мири»,
автаркическое хозяйство (точнее, попытка вести таковое) невыгодно и
вредно не только экономически, но и политически, притом не только
для самого этого государства, но и для его соседей; 2) определить по
нятие «особого мира». Может показаться, будто это само собой разуме
ющиеся вещи. Но на деле это не так. Есть немало сторонников автар
кического хозяйства не только в пределах расширенной Германии, ни
и в пределах современной Австрии или в пределах довоенной Венгрии
Далее, даже люди, теоретически признающие допустимость автаркии
лишь в пределах «государств — особых миров», считают, что таким го
сударством может стать всякое государство, сумевшее так или инач!
приобрести достаточное количество колоний, где бы эти колонии ни
находились и кем бы они ни были населены. Вот против таких изврп
щений и должна вестись борьба. Надо доказать, что основной плюс пи
таркии —ее неизменность, гарантирующая мирное сожительство unyt
ри и вовне, — возможен лишь при том условии, если области, объедн
ненные в особый мир, спаяны с друг другом не только экономикой, пн
историей («общностью судьбы»), цивилизацией, национальными оси
бенностями и национальным равновесием (чтобы не было белого «маете
ра» и черного раба). Далее, свойством «особого мира» является нево i
можность его «перекройки» без ущерба либо для отрезаемой части, ли(>и
для большинства прочих частей и т.д. В связи с этим возникает еще це
лый ряд проблем и задач, как, напр<имер>, проблема взаимно друг дру
га дополняющих миров. Не менее важна проблема необходимой свяш436
■MV жономической и финансовой автаркией: в настоящее время ев-
■нгИские и американские автаркисты практически эту связь отрицают,<	шшонина несчастий происходит от этого. Важно также (и, м<ожет>
i iri.>, всего важнее) поставить радикально вопрос о стандарте жизни
и ггше цивилизации в связи с экономической автаркией. Ведь ясно,
ин ш икая данная географическая область может или не может быть ав-
ци' ична только при данном жизненном стандарте и при данном типе	пизации. Современная форма организации мирового хозяйстваг нполагает единый тип цивилизации, но весьма различные жизнен-
ни стандарты (социальное неравенство). Система автаркических ми-
’Ш, наоборот, будет многотипна в отношении цивилизаций и в то же
т ми одностандартна в пределах каждого автаркического мира. Сло-I,	гуг есть масса проблем, подлежащих еще разработке, причем увяз-
■I пн с идеократией, функциональной собственностью и государствен-
II| чпотной системой естественна и неизбежна.
ОБ ИДЕЕ-ПРАВИТЕЛЬНИЦЕ
ИДЕОКРАТИЧЕСКОГО ГОСУДАРСТВАIОдною из основ евразийства является утверждение, что демокрпш
ческий строй современности должен смениться строем идеократм'и
ским. Под демократией разумеется строй, в котором правящий слой <ч
бирается по признаку популярности в известных кругах населения, при
чем основными формами отбора являются в плане политическом и i
бирательная кампания, в плане экономическом — конкуренция. II-
идеократией же разумеется строй, в котором правящий слой отбираем
по признаку преданности одной общей идее-правительнице. Демокрн
тическое государство, не имея своих собственных убеждений (г m
к<ак> правящий слой ее состоит из людей разных партий), не мо#н
само руководить культурной и хозяйственной жизнью населения, п im
тому старается как можно меньше вмешиваться в эту жизнь («cnoftntni
торговли», «свобода печати», «свобода искусства» и т.д.), предо етшпи-
руководство ею безответственным факторам (частному капиталу и п|н >
се). Наоборот, идеократическое государство имеет свою систему уГк «
дений, свою идею-правительницу (носителем которой является объеин
ненный в одну-единственную государственно-идеологическую оргнни
зацию правящий слой) и в силу этого непременно должно само актами*
организовать все стороны жизни и руководить ими. Оно не можп п.
пустить вмешательства каких-либо не подчиненных ему, неподкши
рольных и безответственных факторов — прежде всего частного kiiiih
тала — в свою политическую, хозяйственную и культурную жизнь н и
тому неизбежно является до известной степени социалистическимIIВозникает вопрос: всякая ли идея может стать идеей-правителмш
цей, и если нет, то каким требованиям должна отвечать идея-прани пш
ница подлинного идеократического государства? На этот вопрос и ■ и438
im шйской литературе до сих пор не было дано вполне ясного и исчер-■	II,шлющего ответа.Селекционным признаком идеократического отбора должно быть
(и только общее мировоззрение, но и готовность принести себя в жертву
тис правительнице. Этот элемент жертвенности, постоянной мобили-
мншнности, тяжелой нафузки, связанной с принадлежностью к правя¬
щему отбору, необходим для уравновешения тех привилегий, которые
in и |('>ежно тоже связаны с этой принадлежностью. В глазах своих со-
||ш*дан, члены правящего отбора должны иметь моральный престиж.11	шестный моральный престиж принадлежит правящему отбору и при		«>м другом строе, но при идеократическом строе он особенно силенименно ввиду того, что готовность жертвовать собой ради идеи-прави-
ичп.ницы здесь является одним из основных селекционных признаков
нршшщего слоя. Отсюда следует, что идея-правительница должна быть
| и она, чтобы, во-первых, ради нее стоило жертвовать собой и, во-вто-
(Ч.1Х, чтобы жертва ради нее расценивалась всеми гражданами как мо-
|н|лыю ценный поступок.Как> к<ак> всякий эгоизм и всякое своекорыстие всегда расце-
шншются как безнравственные или, в лучшем случае, нравственно не-
«ыеокие установки, то ясно, что эгоизм и своекорыстие не могут ле-■	т. н основе идеи-правительницы. Но по существу дело не меняется,
н при том или ином виде «расширенного» эгоизма или своекоры-
' uni — желаю ли я благополучия и наживы только себе или не толь-•	и себе, но и моей семье или моим товарищам по хозяйству — эго-ч	im остается эгоизмом и своекорыстие — своекорыстием, а мораль¬
но!! ценности тут нет. Принесение в жертву моего личного эгоизма
I hui эгоизма биологической или социальной группы, к которой я
нсшо принадлежу, либо бессмысленно, либо животно низменно: так
поступают животные. Человек на известной степени развития не мо-| считать такого рода жертвенность морально ценной. Он считает
чинной лишь жертву во имя какого-то «общего дела», т.е. жертву,
приндываемую благом целого, а не какой-либо его части, к которой
принадлежит пожертвовавший собой.Что же является тем целым, ради блага которого можно жертвовать
оПой так, чтобы эта жертва была морально ценной? Ясно прежде всего,
но класс таким целым быть не может, ибо по самому своему опреде-
<1 иию класс есть всегда только часть целого; притом, поскольку при-■	шпежность к известному классу определяется общностью материаль¬
ных интересов, всякая деятельность, направленная в пользу своего клас-I и ущерб другим классам, основана на расширенном своекорыстии.
Но, с другой стороны, народ также не может рассматриваться как целое
н |п.нпеупомянутом смысле слова. Народ есть этнологическая, а следо-
пельно, в конечном счете биологическая особь. Различие между на¬439
родом и семьей — не в принципе, а только в степени. И если зиОнм
только о своей семье в ущерб всем другим людям расценивается ш
безнравственный расширенный эгоизм, то точно так же должна pm in
ниваться служба (хотя бы и самоотверженная) интересам одного лини
своего народа в ущерб всем прочим народам.Итак, ни благо определенного класса, ни благо определенного 1ы
рода не могут служить содержанием идеи-правительницы идеократич.
ского государства. И если современные идеократии избирают себе иш
ями-правительницами классовую диктатуру или национализм, то при
исходит это потому, что в этих государствах имеется лишь внешняя фор
ма, но не внутреннее содержание подлинной идеократии и что ист н
ствие этого они это внутреннее содержание вынуждены заменять иж >>
логиями, уместными при другом строе, именно при строе демократичг
ском. В самом деле, при демократическом строе с его установкой и«
индивидуализм, на борьбу эгоизмов во внутренней и во внешней ни
литике лозунги «все для моего класса» и «все для моего народа» впошм
уместны. При идеократическом же строе такие лозунги являются ими
хронизмами. Попытки их «обоснования» наивны и обречены на пеун t
чу. Доказать, что тот или иной народ, та или иная раса лучше других,
невозможно. Но так же нелепы и доказательства преимущества пром
тариата над другими классами — особенно когда добрая половина um
дей, настаивающих на этом преимуществе, сами не принадлежат к при
летариату. Даже если бы пролетариат действительно был носителем
идеи социализма, это еще ровно ничего не доказывало бы, ибо социн
лизм сам по себе не есть ни абсолютное благо, ни содержание или знлпч
идеократии, а только логическое следствие идеократии.IIIНо если ни класс, ни народ не являются тем целым, ради котором'
можно призывать жертвовать собой, то о «человечестве» приходится 11 t
зать то же самое. Всякое существо познается в своем противопостишм
нии другим существам того же порядка. Класс имеет определенное о'и р
тание, определенную индивидуальность, поскольку он противогкн мш
лен другим классам, народ — поскольку он противопоставлен другим
народам. Чему же противопоставлено человечество? Неужели другим ни
дам млекопитающих? Но в таком случае это есть зоологическая единим •
ради которой жертвовать собой можно лишь в порядке «сохрансни
вида», т.е. в порядке рудиментарного, животного инстинкта, а не морши
ного долга. Если же человечество ничему не противопоставлено, то ом
не имеет основных признаков живой личности, не имеет индивидуши
ного бытия и никак не может служить стимулом морального поведши >440
Итак: ни класс, ни народ, ни человечество. Но между чересчур кон¬
чи гным народом и чересчур отвлеченным человечеством лежит поня-
iiii «особый мир». Совокупность народов, населяющих хозяйственно
цмодовлеющее (автаркическое) месторазвитие и связанных друг с дру-
м не расой, а общностью исторической судьбы, совместной работой
"I (-изданием одной и той же культуры или одного и того же государ-
1ИН, — вот то целое, которое отвечает вышеуказанному требованию.
Но но есть биологическая единица, потому что целое это многоплемен-
ц|| и связь между его членами — не антропологическая. Забота о благе
ниго целого не есть расширенное своекорыстие —ибо, поскольку Дан¬
циг месторазвитие автаркично, благо всех населяющих его народов не
миосит ущерба никаким другим человеческим коллективам. А в то же
"|н'ми такое целое не есть расплывчатая, безличная масса, подобная «че-
нтчеству». Оно наделено признаком индивидуального бытия, будучи
(н.сктом истории. Служение благу такого «конкретного человечества»
Mifioro мира предполагает подавление не только личных эгоизмов, но
и ноизмов классовых и национальных — и не только эгоизмов, но и
и нкого рода эгоцентрических самопревозношений. Но в то же время
ми не только не исключает, а, наоборот, утверждает поддержку свое-
||)|нпия каждого отдельного народа, поскольку такое своеобразие не яв¬
им он началом разрушительным. Живое ощущение своей принадлеж-
пиш к многонародному целому должно включать в себя и ощущение			к определенному народу, сознаваемому как член мно-•ииродного целого. В то же время готовность жертвовать своими лич-*	11м 11 или семейными интересами во имя интересов целого, предпола-*	нищая ценение социальных связей выше биологических, неминуемо
•"М но г за собой аналогичное отношение и к своему народу: то, что свя-ншот данный народ с другими обитателями данного месторазвития,
испивается выше того, что связывает тот же народ с его «братьями» по
спим или по языку, не принадлежащими к данному месторазвитию
примат духовного, культурного родства и общности судьбы над родст-
<п Гшологическим).IVТаким образом, идеей-правительницей подлинно идеократического
и ударства может быть только благо совокупности народов, населяю-
ннк данный автаркический особый мир. Из этого следует, что террито-
"I подлинно идеократического государства непременно должна совпа-
111. с каким-нибудь автаркическим особым миром. К тому же следствию
нподит и связанное с понятием идеократии требование планового хо-
illi тва и государственной регулировки культуры и цивилизации, т<ак>441
к<ак> требования эти успешно могут быть выполнены только при уси**
вии автаркии идеократического государства. Наконец, только при том *
условии государство может обеспечить себя от вмешательства инострнн
ного капитала.Итак, с разных точек зрения идеократическому государству мши
ходима автаркия. Из этого одного вовсе не следует, чтобы всякое антнр
кическое государство могло стать идеократией в истинном смысле :m»i*•
слова. Колониальная империя, разные части которой населены народи
ми, не имеющими друг с другом ничего общего, кроме факта смоги
порабощения правящим народом, может быть вполне самодовлеют* и
в хозяйственном отношении, но идеократией она стать не может, и'**
одной экономической связи между ее частями для создания идеи при
вительницы недостаточно. Для этого необходимы живо ощущаем st и
общность культурных и исторических традиций, непрерывность мо и*
развития и прежде всего отсутствие чувства национального неравен' i
ва — чего в колониальной империи достигнуть невозможно.VИз предыдущего явствует, что не всякое государство может ппи
идеократией. А так как водворение идеократического строя во im н
мире неизбежно, то в ближайшем будущем предстоит перекройка кирш
земного шара. Не меньшие сдвиги предстоят и в области психологии
идеологии и самосознания народов земного шара. Современный к«ш
лективизм останавливается, так сказать, на полпути: человек сот н i
себя рядовым членом органического коллектива — класса или пир**
да, — но к самому этому коллективу относится так, как последоватпн
ный индивидуалист к своей собственной личности. Между тем ирн
идеократическом строе должны будут исчезнуть эти последние остит*
индивидуализма, и человек будет сознавать не только самого себя, по к
свой класс и свой народ как выполняющую определенную функции*
часть органического целого, объединенного в государство. При пни
следует подчеркнуть, что все это должно быть не только теоретичп и*
принято, но глубоко осознано и заложено в психику человека грядущ< и
идеократической эпохи.Современные идеократические государства еще очень далеки от imдлинной идеократии. СССР несколько ближе к цели только потому,	территория его представляет собою потенциально автаркический от
бый мир, населенный разными неродственными, но связанными оСии* и
исторической судьбой народами. Однако, если принять во внимание, ч и
правящий отбор СССР упорно принимает следствие идеократии (сомни
лизм) за ее содержание, что путем воспитания, прессы, лженауки и ли i *442
г-муры широким слоям населения СССР систематически прививаются•	i|и иратные представления о сущности переживаемого исторического
in риода и, наконец, что значительная часть невеликорусской интелли-
н'иции СССР заражена узконационалистическими сепаратистскими
фгмлениями, — то станет ясно, что СССР еще очень не скоро и,
| ожет> б<ыть>, только ценой очень тяжелых испытаний дойдет до по¬
ртимой идеократии.Что же касается европейских идеократических государств, то им до
шшдинной идеократии еще дальше. В настоящей стадии своего развития
ни увлечены частнонародным зоологическим национализмом и борют-I	против сознания общности европейской культуры. Парадоксально,
но «панъевропеизм», который один мог бы стать идеей-правительницей
иропейской идеократии (ибо ни одна европейская страна в отдельности
ни может претендовать на автаркию), в настоящее время является идео-
им ией либерализма и демократии, т.е. злейших противников идеокра-I	ни. Вели же прибавить ко всему этому, что данная выше формулировка
ниш правительницы подлинно идеократического государства не мирит-■	и с колониальным империализмом, от которого, однако, именно совре-
чпшые европейские идеократические («фашистские») течения никак
шкпзаться не могут1, то станет ясно, что Европа к подлинной идеократии
пикет прийти лишь после кровавых и глубоких потрясений.И все же, несмотря на перспективу этих потрясений, неизбежных
при всяком переходе от одного социально-политического строя к дру-I	ому, существование современных идеократических государств (хотя бы
и I превратными идеями-правительницами) не является бессмыслен¬
ным. Накопляемый правящим слоем этих государств политический
nin.IT, создающиеся там формы быта и социально-политической жиз¬
ни, — все это пригодится в будущей, подлинной идеократии, а
г ожет> б<ыть>, облегчит и перенесение тех родовых мук, которыми
пудет сопровождаться рождение этой подлинной идеократии.1	Впрочем, панъевропеисты еще менее хотят отказаться от колониального империализ-
(II На карте «пан-Европы», начертанной Куденгове-Калерджи, собственно Европа состав-
нн'г ничтожную часть, а львиную долю составляет западная и северо-западная часть Африки
шши.янские, испанские, португальские, бельгийские и особенно французские колонии), а,• Риме того, к той же «пан-Европе» он относит и голландские и французские колонии в
Мни.
УПАДОК ТВОРЧЕСТВАВ жизни каждой личности — будь то отдельный человек или ми
гочеловеческая личность, т.е. народ или многонародное целое, m
вают периоды творческого подъема и творческого упадка. Периоды
не всегда совпадают с теми периодами общего жизненного подшы
депрессии, существование которых попытался показать наглядно 1
древнерусском историческом материале П.Н. Савицкий в XI выну»'
«Евразийской хроники» (с. 65 и сл.). Но все же подъем творчестни • ■
тественнее связывается с ощущением собственной мощи и с увсргии
стью в себе, упадок же творчества — с утратой веры в себя. Творчп и
(понимая это слово в самом широком смысле) является барометром, | *
агирующим на происходящие глубоко в подсознании движения и и in
нения задолго до того, как эти явления дойдут до порога сознании I'
этой истине основано, как известно, использование наблюдения шш\>
ботой творческого воображения для изучения подсознательного (i и*
наз<ываемый> «психоанализ»).Между отдельным человеком и органической многочеловечи i
личностью в этом отношении и принципиальной разницы нет, и > >
только разница в степени сложности соответствующих явлений I
определение какого-нибудь периода жизни данного человека как мч
ческого подъема или творческого упадка сравнительно просто, ш»'
каждого человека есть какая-нибудь одна определенная область тнир'и
ства, которая для него характерна, и всегда можно установить, приш
ляет ли данный человек в данный момент в своей области больше и
меньше творчества. В жизни же целого народа все это гораздо слоном
т<ак> к<ак> народ творит одновременно в разных областях, творчп i •
подъем в одной области может по времени совпадать с упадком и п|>
гой, а равнодействующую вывести трудно ввиду качественного рашигн
и несоизмеримости отдельных областей творчества. К тому же само! и
нятие упадка творчества далеко не однозначно — особенно в прим< m
нии к народу. Ведь, в самом деле, не безразлично, является ли унт
творчества естественным или вынужденным, выражается ли он м м
ственном или в количественном понижении и т.д.444
Естественный упадок творчества может просто явиться последст-
нисм исчерпанности какого-нибудь доселе господствовавшего направ¬
ления. Наступает момент, когда ясно становится, что в данном на¬
правлении все возможное уже сделано и дальше идти уже некуда. Это
неизбежно влечет за собой некоторый, хотя бы краткий период за¬
поя, сопровождаемый качественным понижением творчества, и такой
период длится до того момента, когда удается найти новое направле¬
ние творчества. Само по себе такое предметно обусловленное времен¬
ное понижение творчества, разумеется, отнюдь не свидетельствует об
иссякании творческих сил. И только если период застоя принимает
штнжной характер, есть основания видеть в этом явлении признак
ослабления творческой способности. Но такое ослабление допускает
н свою очередь различные толкования. Оно может быть выражением
п гественного временного утомления, следующего за периодом пере¬
напряжения творческих сил, но может быть и симптомом окончатель¬
ного иссякания и умирания.От такого естественного периодического упадка творчества следует
опшчать упадок вынужденный. Если в силу каких-либо внешних при¬
чин все направления творчества, кроме какого-нибудь одного, оказы-
икются запретными, творчество, направляясь по единственному разре¬
шенному направлению, очень скоро упирается в тупик, и наступает пе¬
риод застоя, притом застоя безвыходного, т<ак> к<ак> всякие новые
направления творчества запрещены. Когда такой период застоя затяги-
инстся, может наступить и полная атрофия творчества.Каковы бы ни были причины упадка творчества, этот упадок может
нить здоровым явлением только в том случае, если он выражается не
только в качественном, но и в количественном понижении продукции.
Ибо количественное уменьшение свидетельствует о «передышке», кото¬
рая может быть (хотя далеко не всегда бывает) и вполне естествен¬
ной и даже полезной. Но когда понижается лишь качественный уровеньI	иорчества, а количественная интенсивность не уменьшается или даже
уисличивается, этот факт приходится учитывать как неблагоприятный
признак: он свидетельствует либо о вырождении вкуса, либо о несоот-
истствии между желанием и способностью творить, т.е. о своего рода
Поссилии.Рассматривая с этой точки зрения культурную жизнь современного
СССР, трудно отделаться от известного чувства тревоги. Если еще не
| л к давно в разных областях культуры там наблюдался подъем, то за по-
гиеднее время явно стал обозначаться упадок творчества. Разумеется,
как указано было выше, сущность этого упадка трудно выяснить. Т<ак>
h • ак> коммунистическая власть с самого начала ограничивала свободу
культурного творчества и допускала творчество только в одном направ¬
лении, по которому идти дальше стало уже некуда, то застой до извест¬445
ной степени создан искусственно самой властью. В то же время иску
ственно создаваемая суета, спешка, постоянное подхлестывание, трсЧш
вание каких-то рекордных темпов и т.д. — все это не могло не персу i имить нацию, и некоторая «передышка» была бы вполне естествен!	реакцией на перенапряжение творческих сил в предыдущий пержш
Можно также утешаться тем, что техническое строительство продолжав i
идти усиленным темпом и что застой и упадок во всех прочих облаг i и
культуры, м<ожет> б<ыть>, объясняется перенесением всех сил ншшп
на техническое строительство.Все эти аргументы, однако, никак не могут рассеять чувства троим
ги, вызываемого современным состоянием застоя культурной жишн
СССР.Ведь в самом деле, если застой этот порожден политикой влип и
стесняющей свободу творчества, то позволительно спросить, не приме им
ли эта политика к атрофии творческих способностей. Люди, вынужден
ные долго молчать, в конце концов разучиваются говорить. Разумеем н
творчество в области техники возможно, и в этой области власть не пн
вит никаких ограничительных условий. Но действительно ли в этой oft
ласти в СССР проявляется много самостоятельного творчества? Доли
ется, несомненно, очень много, но самостоятельного и действителмм
нового создается мало. Лозунг «догнать и перегнать» во многом остасп и
неосуществленным, и в техническом отношении СССР продолжает анн
чительно отставать от технически передовых стран. При этом в облш ш
изобретений это отставание сказывается еще сильнее, чем в области yi
воения техники. Таким образом, упадок творчества в других области i
культуры в современном СССР никак нельзя объяснить переключенш м
всех сил нации на техническое строительство. Даже если такое перекат
чение имеет место, упадок остается упадком, ибо и в технической оП
ласти в современном СССР подлинно большого подъема творчества ш
наблюдается.Считать современный упадок творчества естественной передыш
кой, к сожалению, тоже невозможно, ибо упадок этот выражается в сии
жении качественного уровня, а вовсе не в к о л и ч е с i
венном уменьшении создаваемых культурных ценностей. Во iii i
областях культуры идет усиленная созидательная работа, но работа :ин
стоит под знаком подражания старым, давно утратившим культурную
действенность образцам. Правда, бывают эпохи, когда старинные оь
разцы вдохновляют к созиданию новых форм культуры, воспринимав
мых современниками как «возрождение» старины, но по существу tm
ляющихся совершенно новыми. Однако для таких периодов «возрожу
ния» характерно идеализирующее понимание отдаленного при
шлого: именно благодаря отдаленности того прошлого, из которого пи
черпаются образцы, творчество не может выродиться в простое воспро446
и шсдение или подражание. Но в современном СССР подражают не ка-
| им либо старинным, ушедшим в романтическую даль образцам, а про-
го моде вчерашнего дня, тому, что было интересно и культурно акту-
ми.по лет шестьдесят-семьдесят тому назад. «Возрождение» такого не-
■иипсго прошлого при сохранении произведенного Революцией сдвига
"щиальной и бытовой структуры России является какой-то безвкуси¬
цей, безобразнейшим диссонансом. Но главное, оно свидетельствует оI	иком-то бессилии создать настоящий «свой» современный стиль.Отказ от самостоятельного творчества, озирание на образцы, счи-
пшшиеся благопристойными в «доброе старое время», — не свидетель-
шует ли это об известной утрате веры в себя, в свои собственные силы?I	ели так, то есть все основания для тревоги за судьбу нашей родины.
Именно теперь, когда международное положение становится все более
и (юлее угрожающим, когда надвигается зловещий призрак новой Ми¬
ниной войны, ослабление веры в свои собственные силы может повлечь
и (обой самые трагические последствия. Недостаточно предаваться са-
моиосхвалению в печати и в публичных собраниях. Эта внешняя, по-
| I шая самоуверенность неспособна заменить органической, подсозна¬
нии,пой веры в себя, истинным барометром которой является культур-
ног творчество. А барометр этот в современном СССР стоит чрезвычай¬
но низко...Как было уже указано выше, упадок культурного творчества — яв-
ппи ие очень сложное и допускающее всегда несколько толкований. В
иитном случае современного СССР дело осложняется еще и особыми
"шошениями, сложившимися между компартией и культуротворче-■	ким отбором. Если упадок творчества порожден депрессией в подсо-
ншнии культуротворческого отбора (а следовательно, и всей нации), то•	ю приходится рассматривать как грозный симптом, приобретающий в
| ни ш с современным тревожным международным положением особен¬
но угрожающий характер. Но возможно и другое понимание этого яв-II	пия. Поскольку современное культурное мракобесие и реакционность
пользуются в СССР официальным признанием и подражаниешромодным образцам проповедуется коммунистической властью и ор-
пшнми компартии, можно надеяться, что все это является отражением
подсознательной депрессии современного советского коммунизма, а не
| оиетской нации. В том, что советская компартия уже обратилась в не-
г ий союз «улыбающихся авгуров», что современный коммунизм вывет¬
римся и что в него почти никто искренне уже не верит, — во всем этом,
пожалуй, трудно сомневаться. В то же время жизнь властно требует на¬
полнения идейным содержанием, и, поскольку выветрившийся марк-
| ihm таким содержанием быть уже не может, всякий акт подлинно но¬
ною культурного творчества неизбежно так или иначе «уклоняется» от
марксизма. Не будучи в состоянии извлечь из марксизма желаемое но-447
вое идейное содержание и инстинктивно чувствуя, что подлинно нощи
творчество неизбежно приведет и к новому, т.е. немарксистскому, идгП
ному содержанию, руководители советской компартии и проповедуни
подражание старомодным образцам, чтобы только не допустить пит
кого подлинно нового творчества.При таком понимании сущности современного творческого упади
в СССР положение остается тревожным, но не безвыходным. Исход m
стоит в замене марксизма другой идеей-правительницей. Что совремсн
ным руководителям советской компартии на этот шаг решиться труд
но —это психологически вполне понятно. Но, с другой стороны, имен
но «улыбающиеся авгуры» способны на безболезненную «смену пен
хотя бы путем искусственного увязания нового идейного содержания и
старой фразеологией, и некоторые (пока еще довольно робкие) шаги i
этом направлении в СССР уже сделаны. Как бы то ни было, с этим
следует поторопиться. Иначе современный период упадка культурно!"
творчества, чрезмерно затянувшись, может иметь самые роковые ми
следствия как для власти, так и для страны.
О РАСИЗМЕIII	силу разных причин, на которых мы здесь останавливаться не
1 ш'м, антисемитизм во время Революции, гражданской войны, первого•	и рнода коммунизма и нэпа охватил довольно широкий слой русской
ммиилигенции. Падение Троцкого и связанное с этим событием устра¬
ши- целого ряда наиболее видных евреев-коммунистов с занимаемых•	in "командных высот» несколько расшатали убеждение в тождествен-
>*'<< m большевизма с «еврейским засильем». Многие русские интелли-Н1 i.i и в СССР и в эмиграции, присмотревшись ближе к событиям и
| нрсим, отошли от тех антисемитских настроений, которые еще не-
HHIO владели ими. Но все же значительная часть интеллигентных и по¬
ни голлигентных русских остаются антисемитами. За последнее время
пн русский антисемитизм усиленно поддерживается из Германии,
п потельная часть русской эмиграции в Германии и в странах сферы
пиния немецкой культуры мечтает о введении в России гитлеровских
"гчдков. Идеи «расизма» усиленно пропагандируются в русской среде,
ритм, конечно, не против воли немецкого правительства. Готовя на-	не на СССР с целью захвата Украины, немецкий генеральныймп пинтересован в том, чтобы в России и на Украине иметь как мож-•	колее сочувствующих элементов. А т<ак> к<ак> идея немецкого вла-
MI ( та в чистом виде никого, кроме самих немцев (да некоторых уж
г |i. I чур шкурнически настроенных недальновидных помещиков),	.п ить не может, то в качестве средства притяжения русских к со-. и иной Германии выдвигается антисемитизм. Большинство русских
| |шинцев, втянутых в эту политику и пропагандирующих расовые те-
.111 среди своих соплеменников, разумеется, и не подозревают, что яв¬
ит и пустым орудием, игрушкой в руках немецкого империализма,
■нпрому нужно только одно — украинский чернозем. Но такова уж
н I i.i исех ангелов того или иного чужого империализма: большинство
in i i да бессознательно думает, что заботится лишь об интересах сво-
и I пОетвенного народа-449
Как бы то ни было, антисемитизм немецкого типа в настоящее npi
мя пропагандируется в русской среде. А т<ак> к<ак> была сделана пи
пытка вовлечь в это дело и евразийство, то нелишним будет поговорим
на эту тему на страницах евразийских изданий.IIРассуждения тех русских антисемитов, которые пытались приплг'н
на свою сторону евразийство, сводятся к следующему. Коренное нип
ление большей части СССР состоит из представителей трех рас (по фни
Эйкштедту): восточноевропейской, туранской и тунгидной. Эти три
расы, сильно перемешанные и близко сроднившиеся друг с другом, им<
ют ряд общих психологических черт, которые определяют собой ш н<
историю и культурный облик России-Евразии. Между тем евреи, in
принадлежа ни к одной их этих рас, и являются для России-Еврщни
совершенно посторонним телом. Психические черты, свойственные и
расе, чужды истории и культурному облику России-Евразии и оказыии
ют разлагающее влияние на коренное население. А потому следует гм
реям запретить занимать в России-Евразии какие бы то ни было дни
жности, а коренному населению запретить вступать в брак с евроими
или с представителями каких-нибудь других чуждых Евразии рт
напр<имер> с неграми, индусами и пр. (т<ак> к<ак> при скрещивании
расовые черты только расщепляются, по законам Менделя, но не игр*
'стают существовать как таковые).Все это рассуждение наукообразно, и авторы его настаиваю i и
том, что исходят из «установленных наукой» данных. Оставляя н i и
роне надежность данных современной антропологии, которая, hi
большинство современных наук, переживает кризис (причем как р>
фонэйкштедтовская классификация рас отнюдь не может считан
общепринятой), следует заметить, что в данном вопросе решаюии
слово принадлежит не антропологии, а другой науке, именно — ш и
хологии. Ведь, в самом деле, антисемиты отвергают евреев не за с Ч"
ение их носов, челюстей или тазовых костей, а за психологичен !,
черты, якобы присущие еврейской расе. А потому в научной nponrpi
нуждается именно эта связь определенных психологических черт < ни
ределенными расовыми признаками.Между тем в этой области дело обстоит далеко не так просто, i
это кажется «расистам». Не подлежит сомнению, что часть психичо п
черт каждого человека унаследована им от его предков, а другая час 11.
благоприобретена. Можно считать установленным, что т<ак> наа in
емые> «таланты» и «темпераменты» принадлежат не к благоприоОр! н450
i ммм, а к наследственным чертам. Но совершенно не доказано, чтобы
и 1 1мое направление «таланта» или «темперамента» передавалось по на-
. к'дству, и даже наоборот, современная индивидуальная психология и
и учение биографий выдающихся людей приводят к выводу, что на-
н|шш!ение таланта обусловлено биографией.Таким образом, связь психологических черт с наследственностью
трпздо сложнее, чем это кажется с первого взгляда. Исследуя такую
| ножную проблему, как национальный характер, нельзя исходить из
и ум.ного предположения о расовой обусловленности всех черт данного
и шнонального характера, точно так же, как нельзя объяснять и все чер-
(II данного индивидуального характера исключительно одною наслед-■	I ценностью.IIIИз сказанного ясно, что в еврейском национальном характере одни
с |чы обусловлены наследственностью, другие являются благоприобре-
НШ.1МИ. Для того чтобы определить, какие именно черты еврейского
Фпктера наследственны и какие благоприобретены, надо было бы ор-
нигюиать большое число опытов и систематических наблюдений над
нрннми, с детства изолированными из еврейской среды и не подозре¬
вающими о своем еврейском происхождении. В сколько-нибудь значи¬
мы тм масштабе такие опыты и наблюдения, сколько нам известно,
пн ui да не производились. Систематически не проработан даже хотя бы
щериал о еврейских кантонистах (которые, по замыслу Николая I,
н нпо и должны были быть воспитаны вне всякой связи с еврейской		 Приходится довольствоваться случайными наблюдениями надпишчными (разумеется, очень редкими) случаями подобного рода.I роить какие-либо обобщения на основании такого материала, конеч-
нсиозможно.Мели число лиц еврейского происхождения, сызмальства утратив-
"нч контакт с еврейской средой, очень невелико, то зато число лиц,
иннпихся от смешанных браков или имеющих одну «еврейскую ба-
"tiiihv», довольно значительно, и этот материал для психологических
■мюдсний доступен всякому. Правда, и по этому вопросу системати-
|| I ( их исследований до сих пор не производилось, но, кажется, всякий
пт', наблюдая своих знакомых «полуевреев» и «полуполуевреев»,
(ни заметить, что никакого паралеллизма между сохранением фи-
и I кого типа и сохранением типичных черт еврейского характера не
ни 1 тует. В частности, те психологические черты, которые антисеми-■	читают особенно опасными и вредными, появляются у полукров-451
ных евреев лишь очень редко, причем в каждом отдельном случае по'пи
всегда можно установить особые биографические обстоятельства, о(ц
словившие более тесную связь данного лица со своими чисто еврейски
ми родственниками или с еврейской средой. В громадном же большим
стве случаев у людей смешанного происхождения признаки «еврейским
крови» сохраняются в течение многих поколений, черты же еврейские
характера просто не могут быть обнаружены.Объясняется это, конечно, тем, что черты характера, передаваемы'
по наследству, сами по себе нравственно нейтральны (за исключение
отдельных патологических черт, которые, конечно, могут существом«и
у представителей разных рас, но никак не могут рассматриваться мм
признаки определенной расы). По наследству может передавать! и
напр<имер>, умственная активность или умственная пассивность, eim
собность или неспособность к музыке, к математике, юмор или он vi
ствие юмора и т.д. Но то или иное направление умственной активно! im
способности или юмора по наследству не передается. А между тем семи
в еврейском характере есть черты, вредно и разлагающе действующи
на «коренное население», то эти черты состоят именно в том осоПмн
направлении, которое приобретают унаследованные евреями предки
положения. Будучи не врожденным, а благоприобретенным, это осоОи
разлагающее направление еврейского таланта, еврейского темперами11
и еврейского юмора не имеет никакого отношения к расе, а опрело» ■
ется средой, т.е. тем особым положением, которое занимают си|н и
в среде того или иного народа, и вытекающими из этого положении Пм
товыми условиями. Как только это особое положение нарушается, i >
как только прочно порывается связь отдельного еврея (или полуещи
с еврейской традицией, так врожденные черты его психики получим
возможность развиваться в совершенно иных направлениях.IVДля того чтобы правильно понять специфическое направление >
рейских черт характера, надо иметь в виду, что евреи —двухтыся’и-м> .
ние эмигранты с прочной эмигрантской традицией. Наблюдая рус< i
эмиграцию, нетрудно заметить в ней зачаточные формы тех психи-
ских черт, которые при «благоприятных» условиях должны притч im
типичным еврейским чертам. Несмотря на пресловутые внутренние
доры, русские эмигранты сплошь да рядом проявляют по отношении
иностранцам поразительную сплоченность. Стоит одному русски
эмигранту получить хорошее место в каком-нибудь иностранном уцн
дении или предприятии, как он начинает тянуть туда же своих соом •452
■	»м имиков, так что через некоторое время в этом учреждении можно
| ||ц||()дать прямо «русское засилье». У русских эмигрантов существуют
им1 п ические нормы, одна —для «своих», другая —для коренного на-
|-нация (будь то югославяне, чехи, немцы, французы и т.д.); точь-в-точь•	и- v евреев две разные морали, одна —для сынов Израиля, другая —
im гоев. Обмануть «чужого», нерусского (гоя), не считается предосуди-
п ui.ui,im, за это из эмигрантской среды не исключают, и даже наоборот,
мной раз люди, о которых заведомо известно, что они обманывают «ту¬
шен» и на этом наживаются, пользуются в эмигрантской среде поче-
| нм и уважением. Но стоит такому человеку надуть «своего», русско-
-1 и он объявляется подлецом, негодяем и исключается из эмигрант-
| пй среды. Отношение русских эмигрантов к тем иностранцам, среди
шорых они живут, внешне не только уважительное, но порою даже
мнимо подобострастное. Когда же об этих иностранцах говорят в своей■	|» не, при закрытых дверях, то оказывается, что они — низшие суше¬
ны, достойные презрения.V	»мигрантов старшего поколения все это еще очень рудиментарно
м просто. Они в этом отношении (как и по многим бытовым чертам)■	ниоминают простых «местечковых» евреев. Но у молодых русскихim рантов можно уже заметить признаки известного осложнения этих
in и дологических комплексов, осложнения, напоминающего психоло-	интеллигентных евреев. Их самосознание и их отношение к окру-| нищему коренному населению представляют из себя сложную смесь
шимно друг другу противоречащих эмоций, притяжений и отталкива-
.11II Они, с одной стороны, как будто стыдятся быть русскими, с дру-
>11 как будто этим гордятся: с одной стороны, они страстно хотят
ui .«такими как все», слиться с окружающей их и привычной для них
и ища иностранной средой, с другой —как-то отталкиваются от этой
г мм, презирают ее. Все это создает в молодом поколении русской
ни рации ту психологическую обстановку, которая при наличии у Дан¬
ии ница некоторой духовной активности неизбежно ведет к «разлага-
MIHM» проявлениям. Для этого достаточно того, что молодой эмигрант,
Фоеший среди данного народа, говорящий на его языке, как на род-
|, и вполне усвоивший всю его культуру, в то же время не разделяет■	11 риотического энтузиазма этого народа и на все то, что для данного
ирод« особенно дорого, смотрит холодно, «с объективной точки зре-
и|и» Такая объективная точка зрения неизбежно вскрывает ту неле-и. и немотивированную театральность, которая присуща всякому
i шипению чужого, не переживаемого нами и несозвучного нам чув-
нн (ер. хотя бы излюбленный прием Льва Толстого — описывать лишь
н. ишие подробности того, чему он не сочувствует, и не делать при
м разницы между существенным и несущественным). А это не может453
не вызвать иронии — той едкой, разлагающей иронии, которая спин
ственна евреям. Эта ирония, с одной стороны, — месть за то, что «они
(иностранцы, гои) имеют свой национальный энтузиазм, свою настои
щую, конкретную святыню — родину, в то время как молодые поколи
ния русской эмиграции все это утратили, с другой стороны, эта ирп
ния — инстинктивная самозащита: ибо если бы ее не было, то эмиграш
перестал бы быть самим собой и был бы поглощен чужим народом
Это последнее обстоятельство необходимо особенно подчеркнув
Эмигрант «нецервого поколения» может сохранить свою нациопши
ную обособленность лишь в том случае, если психологическое отпш
кивание от окружающего его народа будет в его душе преобладать н>
влечением к слиянию с этим народом. А преобладание элемента oi
талкивания создает ту цинично-ироническую, разлагательную naiv
логию, о которой мы только что говорили. Разве можно не при.нмп
разлагателем человека, живущего в данном народе, вполне приобшин
шегося к его культуре (практически даже не имеющего никакой др
гой культуры) и в то же время отталкивающегося от тех элемсипм
этой культуры и быта, которые данному народу особенно интими"
близки и дороги? Разлагательная психология — та цена, которнн
только и может быть куплено сохранение национальной обособж и
ности непервых поколений эмиграции.VРусская эмиграция, разумеется, находится в условиях особами
неблагоприятных для сохранения национальной обособленности о
народов, с которыми ей приходится жить, ее не отделяют никак и
резкие перегородки, которые могли бы помешать ассимиляции, и |ы
стоящих преследований со стороны этих народов она не испытыпш IЕвреи же с самого начала своего «великого рассеяния» были они
лены от других народов религиозными перегородками, а впоследсгннм
к этому присоединились и разного рода преследования. Несмотря и
все это, среди евреев всегда находилось довольно большое число л ним п
у которых влечение к полному слиянию с окружающим народом ок i
зывалось сильнее эмигрантского отталкивания. Но эти люди уходили и
еврейства, растворялись в окружающей инородной среде, и потомки и
теперь евреями не числятся. Остались же евреями только те, в ком vii"
мянутая выше эмигрантская психология была достаточно сильна, 1Ь
редаваясь по традиции из поколения в поколение, эта эмигранта •
психология и является тем разлагающим элементом, который евреи, in
словам антисемитов, вносят в жизнь данных народов. С расой эта	454
многия никак не связана и по наследству не передается. Она есть про-i	vi r, с одной стороны, влияния еврейской среды, с другой —одинако-
■||\ психологических условий, в которые попадает более или менее вся-•	ult сирей, соприкасающийся с евреями. По наследству у евреев перв¬
ые геи подвижность ума, комбинаторские способности («пронырли-
и ei,», «изворотливость») и страстный темперамент —т.е. черты, ко-
|п|1ыс без наличия вышеупомянутой благоприобретенной эмигрантской
психологии были бы не только не вредны, но даже полезны дня народов,
приютивших у себя евреев.VII [еправильно было бы просто отрицать существование у евреев раз-
i.ii шильной психологии, как это склонны делать многие семитофилы.
Инио признать, что очень многие, и как раз наиболее типичные, евреи
и Mi тительно находят удовольствие в развенчании чужих идеалов, в за-
|щ возвышенных идеальных побуждений цинично-холодным расче-
tiiiu, в вскрытии низменных подоплек всего высокого, в чистом отри-*	ниш, лишающем жизнь всякого смысла1. Но для объяснения такого
и травления деятельности евреев среди других народов вовсе не нужно
инмпгать гипотезу какого-то всемирного еврейского заговора или пла-
н:|, приводимого в исполнение тайным еврейским правительством, а до-			 просто учесть факт двухтысячелетней эмигрантской традициии м' неизбежных психологических последствий. Не подлежит сомне-
•111)11, что до известной меры разлагательная деятельность евреев может
и т. полезна для живущих с ними народов. Диалектика исторического
i'iiiu cca требует не только утверждения, но и отрицания; без подрыва
(мшритетов, без разрушения общепринятых традиционных убеждений
нншкое движение вперед невозможно. Но в то же время необходимо
'ИИ шать, что еврейское разлагательство обычно превышает ту меру, до
щирой оно могло бы быть полезным, и в громадном большинстве слу¬
пи н является злом. Мало того, надо признать, что эта разлагательская
и нкология является злом не только для других народов, но и для самих
Ирк и. Ведь она является симптомом того нездорового духовного со-
|м1|ция, в котором пребывает почти каждый отельный еврей с самого1 Гиреев часто огульно упрекают в «материализме». Это —неправильно. Типичный ев-
И ниходит одинаковое наслаждение как в отрицании духа, так и в отрицании материи. Инирсменной цивилизации евреи особенно^успешно подвизаются как раз там, где дело идетуиршднении материальной субстанции и замене ее отвлеченным соотношением (как в
•мим\ так и в финансах). Оторванные от всякой почвы двухтысячелетние эмигранты тя-ч им не к материализму и не к спиритуализму, а к реляционизму.455
детства, и является как бы разряжением мучительных подсознательны*
комплексов и душевных судорог.Нездоровое надо лечить. А для лечения необходим правильный пн
агноз. Для неврозов часто достаточно одного диагноза, т.е. достато'пн
чтобы пациент сам глубоко осознал причину своего состояния и получи
настоящее желание бороться с ним. А еврейское разлагательство есть in
вроз, особый невроз, возникающий на почве ощущения ненормальном
отношения между евреем и гоями и усиливаемый влиянием еврейс i >
среды, страдающей тем же неврозом.VIIКак лечить этот невроз — это вопрос сложный, над которым пи
дует основательно подумать. Основу «лечения» должно составить,
нечно, изменение тех бытовых условий, которые этот невроз поролон
ют. Но во всяком случае, меры, предлагаемые русскими сподвижники
национал-социализма, проблемы отнюдь не разрешают. Восстапопи
ние ограничений и усиление перегородок между евреями и неевремти
могут повести только к повышению разлагательных черт еврейской ш и
хологии, и при малейшем удобном случае эти черты не замедлят при
нести «коренному населению» максимальный вред. Если о целесооЬрн.
ности таких мероприятий может думать малоосведомленная немаи-
молодежь, то нам, русским, надлежало бы быть дальновиднее и ш*
мнить, что ограничение евреев существовало в России до самой <|м и
ральской революции и не привело ни к каким благим результатам I и
менее целесообразно запрещение смешанных браков. Ведь самое |шм<
рение вступить в такой брак доказывает, что у данного еврея или сп|н и
ки влечение к слиянию с народом-гоем сильнее отталкивания от тин,
народа. Запрещение такого брака только усилило бы элемент оттиит
вания и способствовало бы повышению разлагательских комплектом
психологии данного индивидуума1.VIIIЧто касается до тех пунктов «расистской» программы, которьи и
касаются евреев, то говорить о них нам, русским, прямо смешно. I lei| >
вообще редко когда смешивались с русскими, но в тех редких случим*1 Говоря о еврейском вопросе, я намеренно оставляю совершенно в стороне ршнн
ную точку зрения, чтобы сделать свою аргументацию доступной даже людям, не р;пш
щим мои религиозные убеждения.456
и/in '»то происходило, нам, русским, жаловаться не приходилось: вжи-•	и нашего величайшего поэта A.C. Пушкина текла негритянская кровь,
с пси русских дворян с цыганками были в свое время нередки: особой
ниапьностью их потомки, сколько мне известно, не отличались, но
мчгм не были хуже средних русских без примеси цыганской (т.е. ин-
| кой) крови. Что же касается браков между русскими и кавказскими
l'iiiiMH, грузинами и армянами, то они всегда давали самые лучшие
> , ш.таты, и запретить их значило бы создать между Кавказом и прочей>	■ i пей-Евразией какую-то китайскую стену, искусственно усилить то			 к Кавказу как к колонии, которое существовало у некоторых•I» иолюционных администраторов, но теперь, к счастию, изжито. По-
<|н кшать такое мудрое мероприятие мог бы разве только немецкий
|||г|1Иалист, мечтающий об отторжении от России не только Украины,
| и Кавказа.11<-мецкий расизм основан на антропологическом материализме, на
<" и т пии, что человеческая воля не свободна, что все поступки чело-
« i и конечном счете определяются его телесными особенностями, пе-				по наследству, и что путем планомерного скрещиванияню ныбрать тип человека, особенно благоприятствующий торжеству
ншой антропологической единицы, именуемой народом. Евразийст-
шнергающее экономический материализм, не видит никаких осно-
ниИ принять материализм антропологический, философски еще го-1о	менее обоснованный, чем экономический. В вопросах культуры,
| ншнющей область свободного целеустремленного творчества чело-
I' г кой воли, слово должно принадлежать не антропологии, а наукам
ц II — психологии и социологии.
ПРЕДИСЛОВИЕ К КНИГЕ Г. УЭЛЛСА
«РОССИЯ ВО МГЛЕ»>Не над тем смейся, кто на чердаке сеет кун
рузу, а над тем, кто ему при этом помогает.Кавказская поышч...Глупый английский журналист гори щи I
лее ответствен за все эти смертельные страдннн
чем всякий коммунист.Г. Уэллс, «Россия по Mi иПеред нами книга известного английского писателя, автора рт
талантливых фантастических рассказов Г. Уэллса. На этот раз он и
писал не сказку, а быль — отчет о своем путешествии в совет ■
Россию.Подобные отчеты о путешествиях в эту страну появлялись ужг н
раз в английской и французской печати. Однако все они до сих пор и»
сались либо идейными сторонниками русских большевиков, ангпнм
скими и французскими коммунистами, либо простыми обывателям,
людьми мелкими, без имени, без особого авторитета среди своих i
отечественников. Г-н Уэллс — первый настоящий английский писан
с крупным именем, притом отнюдь не коммунист, который посетин •
ветскую Россию, посетил со специальной целью составить себе бегмри
страстное мнение о том, что происходит в этой стране, и поделим
своими впечатлениями с английским читателем. Выводы его и ирги i
гаемый им план разрешения «русской проблемы» в общем дожит
близки к тому, к чему за последнее время начали склоняться неконе¬
английские политики с Ллойд Джорджем во главе. Легко понять по ж
му, какое громадное значение может иметь книга Уэллса для аипнм
ского общественного мнения. Нас, русских, за исключением ра ин ■
которой части коммунистов, предложенное Уэллсом разрешение р
ского вопроса ни в коем случае удовлетворить не может. Поэтому, п.
ки зрения большинства из нас, книга эта должна быть прит>
в р е д н о й. Но вред она может принести лишь английскому читан458
Миттелю русскому книга Уэллса, конечно, вреда не принесет, ибо мы
| ими мидели то, о чем рассказывает г-н Уэллс, составили себе обо всем
и ом вполне определенное мнение, и никакой английский турист нас,
|Ч имеется, не переубедит.Однако и для русского читателя книга Уэллса представляет неко-
ырый интерес. Прежде всего г-ну Уэллсу удалось в России лично раз-
■ ищривать с такими людьми, перед ясные очи которых нас, простых
портных, париев советского строя, никогда и не допустили бы. Но са-
М1м- интересное для нас в этой книге, конечно, не то, что ее автор видел
и пн,пиал, а то, как он все это понял. Книга ярко рисует перед нами
" ихологию отношения типичного англичанина к России, к русским и
I I с'кому вопросу. А т<ак> к<ак> от этой психологии в значительной
| и пени зависит судьба нашей родины, то познакомиться с ней, конеч-
ип, очень важно.И психологическом отношении прежде всего характерен самый
|нм поездки Уэллса. Г-н Уэллс, собственно, хотел только навестить
щи то друга Максима Горького, но заодно решил и осмотреть совет-I	VH» Россию, составить себе окончательное мнение о сущности боль-
П1 imзма и русского вопроса. И вот на все это г-н Уэллс кладет...
И имей. Немножко мало, скажете Вы. Но г-н Уэллс — человек занятой,
iv некогда, а как всякий англичанин, он настолько непоколебимо уве-
и и непогрешимости своего «трезвого взгляда на вещи», своего анг-
Hiili кого здравого смысла, что 15 дней ему вполне достаточно. Его пре-
пргждали, что большевики постараются «втереть ему очки». Но он на
■in млько презрительно и самодовольно улыбнулся: не так-то легко об-
ипуть англичанина, наделенного врожденным здравым смыслом.По приезде в Петроград г-н Уэллс особенно успокоился относи-
hi.ii» опасности быть обманутым: в качестве переводчицы и провод-■	II ,1 ему дали даму, которая 5 раз сидела в тюрьме за попытки бежать■	I ииетской России. Трезвый взгляд на вещи подсказал Уэллсу, что та-
||ц ппма не будет скрывать от него никаких отрицательных сторон боль-■	шпма и, скорее наоборот, будет представлять ему советский строй в
и и.и мрачных красках. Русский человек, м<ожет> б<ыть>, сделал бы
in ршенно иной вывод: он сообразил бы, что эта исстрадавшаяся, за-
| шпая женщина горьким опытом пятикратного сидения в тюрьмег красно научилась тому, что можно и чего нельзя говорить, чтобы не■	ишгть под карающую руку чрезвычайки, сообразил бы, что с ней,	по, предварительно переговорили и внушили ей, что ее дальней-н I удьба, может быть, даже ее свидание с детьми, живущими в Эсто¬459
нии, зависят от степени лояльности по отношению к советской влас nt
которую она проявит в разговорах с Уэллсом. Но такие естествени м^
мысли приходят в голову нам, вероятно, только потому, что мы, pyi
ские, лишены того здравого смысла, которым от природы наделены им
гличане. Г-ну Уэллсу эти соображения в голову не пришли, ибо третий
взгляд на вещи, между прочим, состоит и в том, чтобы не быть слишком
подозрительным, не преувеличивать опасности и полагаться на сини
собственные силы.Не приходили в голову г-на Уэллса и другие мысли. Посетим Дни
науки в Петрограде, он растрогался при виде изнуренных и измучеппм*
выдающихся представителей русской науки, которые обрадовались пм
посещению, как радуются арестанты посещению свободного челонп >
Более всего поразил его научный голод, то, что эти люди страдами <и
отсутствия книг и подходящих условий для научной работы. И он imполнился негодования... на английскую блокаду, которая не дает	можноста русским ученым получать книги и бумагу из-за границы 11
том, что проще всего было бы этим несчастным русским ученым им
ехать за границу, что они к этому и стремятся всей душой, но что прм
первой же попытке это сделать с ними будет поступлено так же, кш
его переводчицей, причем блокада в данном случае никакой роли и
играет, — об этом г-н Уэллс почему-то не подумал.В Доме литературы и искусства г-н Уэллс узнал, что русом
писатели новых книг не пишут, а переводят с иностранных языи»
произведения мировой литературы. Это ему скорее даже понрммм
лось. О том, почему вдруг перестали писать русские беллетримп
он даже и не задумался. Наш брат, конечно, заподозрил бы, чти и
пишут потому, что лгать не хотят, а правду писать опасно. Но и
кие мысли могут явиться только у нас, русских, в силу нашей т.
бокой испорченности. Г-н Уэллс же на этом вопросе даже не oi i
новился: не пишут так не пишут — может быть, из-за недоспиi
бумаги, вот и все.Впрочем, это все вещи, которых г-н Уэллс не заметил или о ми
рых он не подумал. От человека, пробывшего в России всего 15 ;им1
конечно, нельзя требовать, чтобы он все заметил и обо всем подум <*
Гораздо интереснее то, как отнесся г-н Уэллс к тому, что он видел (1
щую картину разрушения он, конечно, не мог не заметить, тем йтм
что ее от него никто и не собирался скрывать. Но это разрушение ■
само по себе объективный факт, вполне нейтральный. Все завис и i
того, как этот факт объяснить. А объяснение из кратковременной! м460
н'Иодения выведено быть не может, и г-ну Уэллсу за объяснением, оче-
ин/1110, пришлось обратиться к своим знакомым. Знакомые эти все при-
нн/1.пожали к «руководящим кругам», ибо те, которые к этим кругам не
принадлежали, естественно, не пускались с г-ном Уэллсом в особенно11	решенные разговоры, прекрасно понимая, что эти разговоры так или
шшче будут напечатаны. Поэтому объяснение русской разрухи, русско-
и| крушения оказалось очень простым, а главное — нам, русским, чи-
. нниим большевистские газеты, —чрезвычайно знакомым: оказывает-
■I, Оольшевики здесь ни при чем; все произошло исключительно толькоii	ш царизма, капитализма, империализма и, главное, из-за блокады.
Ыип.шевики только борются с разрухой, и только благодаря их энергии
Гш сия до сих пор еще не вполне погибла. Приехав в Россию на 15 дней,
притом по истечении 6 лет со времени своего последнего, столь же крат-
| ииременного посещения России, г-н Уэллс, естественно, принужден
■пип, о том, что за это время происходило на нашей родине, только с
IV*их слов. А т<ак> к<ак> те сотни тысяч эмигрантов, которые за это
нреми выехали из России, «достойны полного презрения в политиче-•	ком отношении», то г-ну Уэллсу остается только судить обо всем про-
|ц ходившем и происходящем в России со слов руководителей советской
И'шитики. Поэтому весьма естественно, что описание событий русской
мини за последние годы в книге Уэллса не всегда совпадает с нашими
нПственными наблюдениями и воспоминаниями. Уэллс совершенно
нрниильно придает решающее значение в истории русского крушения
и I шилу фронта и явочным порядком произведенной демобилизации
щ,миней русской армии в 1917 году. Но он, по-видимому, совершенно
ни шает о той роли, которую в этом явлении играли теперешние пра-
' июни России. Он констатирует, что при большевиках случаи уличных
ФИРожей и убийств стали гораздо менее часты, чем они были в первый
in риод революции. Но ему, по-видимому, осталось неизвестно, что это
произошло главным образом вследствие систематизации и монополи-■	шии грабежа советским правительством, вступления всех профессио¬
нальных бандитов в ряды разных отрядов особого назначения, а также
н нсподствие того, что грабить-то теперь уже больше некого1. Гениаль-
|||н п. большевиков, по мнению г-на Уэллса, проявилась особенно во1 ( I причинах прекращения «неорганизованного» грабежа г-н Уэллс мог бы, конечно,
шин. много интересного от приставленного к нему матроса с серебряным чайником, если
и I му удалось вызвать этого матроса на откровенность. К сожалению, Уэллс вполне удо-
нн.гтповался заявлением, что чайник попал к матросу легальным путем, не полюбопытст-
нми даже узнать, какие именно способы добывания серебряных чайников считаются в со-
н КОЙ России «легальными».461
введении «системы пайков». Но английский путешественник, по-види
мому, не знает, что нормированные цены и продовольственные картси и
были введены гораздо раньше, отчасти уже при старом режиме, и что пи
вовведение большевиков в этой области состояло главным образом м m
пользовании этой системы для удерживания в повиновении своих служи
щих и для выживания со света тех, кто не хочет подчиниться им.Все эти промахи в изложении фактической стороны дела, конечно
весьма естественны и понятны, если принимать во внимание полную
зависимость г-на Уэллса от своих информаторов и его трезвую блат
желательную доверчивость. Но что в книге Уэллса особенно замечании
но, это его впечатления отличных бесед с корифеями большевизма. Хи
рактеристики, которые он дает этим людям и их работе, поистинс пси
жиданны. Прежде всего оказывается, что самая основная и типичинм
черта большевиков и большевизма есть честность. Об этой черн
Уэллс говорит настойчиво несколько раз. Даже в красном терроре нм
усмотрел что-то «честное». Но кроме этого несомненного достоинепш
г-н Уэллс признает у большевиков и недостатки. Недостатки эти, вири
чем, совсем не те, которые приписываем им мы: главные недоспит
большевиков, по мнению г-на Уэллса, — это неопытность и
наивность. Заметьте, что дело идет не о каких-нибудь матроы
или красноармейцах, а о вождях большевизма, о руководителях com i
ской политики, которые сумели обойти правительство Вильгельма и пш
уже более двух лет искусно водят за нос всех корифеев европейской дин
ломатии с Ллойд Джорджем и Вильсоном во главе, — оказывается, m (
это —по наивности и неопытности. Особенно наивен Зиновьев. Он ш
имеет никакого представления о том, что происходит в Ирландии, и пн
силится понять, кто из борющихся там сторон — пролетарии и кто
буржуи. А когда Уэллс стал расспрашивать этого неопытного простим
что именно он делал в Баку на съезде азиатского пролетариата, то <>к и
залось, что тот и сам не знает, зачем туда ездил. И такое же впечатлен in
бесконечной наивности производили на Уэллса все большевики, с ко
торыми ему приходилось встречаться, кроме разве Ленина, хотя и ми
под конец сорвался и начал занимать своего собеседника каким-то дг i
ским лепетом об электрификации России. Мы совершенно не сомнепп
емся в том, что во всех подобных беседах, происходивших во время пу
тешествия по России г-на Уэллса, одна из участвующих сторон быпн
детски наивна. Но были ли этой стороной именно большевики и
этом позволительно усомниться. Одно из двух: или большевики сумепи
прикинуться дурачками, или г-н Уэллс со своим чисто английским ни
ланием свести все «на простоту» настолько уверен в непогрешимо! ш462
моего простого и трезвого здравого смысла, что уже заранее считал вся-
мно подходящего к нему человека наивным простаком.И общем г-ну Уэллсу большевики скорее понравились. Немножко,
М|итда, наивные и простоватые, увлекаются каким-то скучнейшим
Мпрксом, верят каким-то сказкам о таинственном заговоре междуна-
|||||мк)го капитала, но в общем —милые люди и, главное, честные. Зато
" ильные русские —ниже всякой критики. Крестьяне —бессмыслен¬
ные полуживотные; интеллигенты — никчемные болтуны, а генера-
|| | - так просто разбойники. Большевики, в конце концов, — един-
I ш ииые люди, люди, с которыми можно разговаривать. Прямо удиви-
м iii.no, как могла существовать Россия раньше, когда эти люди не сто¬
пин у власти! Во всяком случае, если теперь на место их сядут какие-
нIн >удь другие русские, то ничего путного они не сделают, а будут только
нмшствовать и развратничать.Гаковы общие впечатления г-на Уэллса о России и русских. Сле¬
нг i заметить и особенно подчеркнуть, что он не только не коммунист,
ни даже и не марксист, что он считает коммунизм утопией и больше-
ши гекие эксперименты — обреченными на неудачу. Какой же вывод
ни делает из всего этого, какой план решения русского вопроса кажется
| му наилучшим?11лан Уэллса состоит в том, чтобы буржуазные государства, особен¬
но Америка, признали русское советское правительство, оказали бы ему
ионную поддержку и вступили бы с ним немедленно в торговые сноше¬
нии, образовав для этого особые тресты и консорциумы, ибо больше-
		 по принципиальным соображениям могут торговать лишь с ано¬
нимными коллективами, а не с частными людьми. При этом иностран¬
ные государства должны, всячески стараться поддержать русскую совет-
I ум власть, помочь ей окрепнуть, направлять своими мудрыми сове-
i'iMii создание коммунистического хозяйства, с которым большевики
и/(И и в силу своей наивности и неопытности справиться не могут. В
| ною очередь русские коммунисты, увидев столь благожелательное от¬
ношение к себе со стороны буржуазных государств, перестанут стре-
н1 п.ся к всемирной революции, ибо поймут, что благосостояния ком-
кинетической России можно достигнуть и без этого. Таким образом,
и мире установится рай: в России будет коммунизм, в остальных стра¬
ши« — разумно-либеральный капитализм. Suum quique1.Трудно серьезно критиковать этот проект талантливого автора
| ним. многих фантастических рассказов. Во всяком случае, совершен¬1	Каждому свое (лат.). — Прим. ред.
но ясно, что г-н Уэллс совершенно не понял ни сути большевизма
ни, главное, России. Он не заметил того, что коммунисты прежде ш i
го интернационалисты, что до интересов и благосостояния России кш
таковой им никакого дела нет, что всемирная революция им нужна
не для установления экономических и политических сношений с 1а
падом, а, наоборот, к установлению этих отношений они стремя н н
лишь как к средству вызвать всемирную революцию. Не понял он н
того, что даже при снятии блокады, при восстановлении транспорт
и проч. русские города все-таки будут голодать, ибо голод есть raimni
d’etre1 и главная опора большевизма, без которой коммунисты не и
состоянии будут держать в повиновении население при помощи од
ного лишь красного террора.Но самое характерное в этом проекте то, что Россия в нем рассмш
ривается только как географическое понятие, как некоторая площя/м
земли, способная производить известные продукты и потреблять и ми
стные товары. В этой географической области существует группа людей
захвативших власть, распоряжающихся всеми богатствами страны; им
люди энергичны, но неопытны, и они не прочь распродать некоторш
количество захваченных ими богатств в обмен на нужные им товары
Так вот, их-то и надо поддержать, надо им помочь извлечь из этой млн
щади земли как можно больше сырья, в котором так нуждается нассдс
ние европейских и американских государств. Они сами, эти люди, уж»
идут на это. Таинственный г-н Вандерлип, по-видимому, уже получи и
какие-то концессии... О том, что в этой географической территории cv
ществует население, что это население имеет свои традиции, свои же
лания, свои потребности, не только материальные, но и духовные, автор
проекта совсем забыл. Как отнесется это население к проекту, это ет
мало интересует, ибо население все равно подавлено, и советскому при
вительству, конечно, ничего не стоит справиться со всякими попытками
протеста, особенно если иностранные опекуны поддержат его в этом
отношении. К тому же большевики говорят, что крестьяне их любит и
что крестьянские восстания не заслуживают сколько-нибудь серьезно! и
внимания. Русская интеллигенция, конечно, есть еще более quaniili
negligeable2. Что она не сочувствует большевикам, это г-н Уэллс, конем
но, знает. Но он приписывает это тому, что интеллигенция в города1'
голодает. О том, что, кроме физических лишений, интеллигенция н<1	Разумное основание (фр.). — Прим. ред.2	Незначительная величина (фр.). —Прим. ред.464
Hi.i гывает и моральные страдания, что главный кошмар в советском
фое вовсе не голод, а именно чувство постоянного угнетения, живот-
		 страха смерти и безысходного рабства у ненавистного и презирае¬
мого хозяина, — этого г-н Уэллс даже и не понял. Да его и не интере-VI	г душа русского человека: «трезвый взгляд на вещи» заставляет за¬
ниматься только фактами, а не психологией.’)то безграничное презрение к русской душе, а следовательно, и■	России как к нации характерно не для одного только Уэллса, но и
щи (юлыдинства тех его соотечественников, которые, как и он, пы-
| погон найти разрешение русского вопроса. Искреннего желания по-		 настоящему русскому горю и узнать, хотят ли русские быть подниыневиками или не хотят, — этого желания у английских полити-I он искать нечего. Созыв Учредительного собрания, которое некото-■	| и из них иногда ставят как условие признания того или иного рус-•	ого правительства, есть не более как отговорка, формальный повод,и | который иногда удобно сослаться. По существу, желания русского
н фода и русское общественное мнение никого из англичан, подоб¬
ных Уэллсу, не интересуют, ибо они все глубоко презирают нашу по-•	шатскую страну.11о	в этом презрении к нам таится и опасность для них самих. Ведь
I онигожелательная снисходительность к русскому советскому прави-
ш.ству, которую проявляют г-н Уэллс и некоторые из его соотечест-
нпиков, в конце концов, основана на том, что в глубине души они
ч|м шрают и большевиков, презирают настолько сильно, что не могут
•опустить какой-нибудь серьезной опасности для Англии или ее коло¬
нии со стороны этих презренных полуевропейцев. Большевики учиты-
•и > I его и втихомолку роют глубокую яму для своих презрительных бла-•	и-на гелей, предвидя, что рано или поздно эти гг. Уэллсы с гордо под¬
иной головой и со снисходительно-самодовольной усмешкой на устах
«■фуг провалятся с треском в эту яму, вырытую для них этими «наив¬
ными, но честными» людьми.И некоторых местах своей книги г-н Уэллс благодаря некоторой
можсственной интуиций, которой он, как талантливый писатель, не¬
мце нно, обладает, как будто что-то предчувствует и мельком видит за
нимой большевизма какое-то странное и дикое лицо —лицо азиатско-
t или полуазиатского «варвара». Только непреодолимое презрение ко
иному неевропейцу не позволяет ему отнестись к этому лицу серьезно,
между тем в этом лице — суть дела. Коммунисты тщетно стараются
■•••цеп, па него чуждую ему красную маску марксизма, но маска эта ис¬465
кусственна и случайна. По существу, у нас в России и в Лин*
народный «большевизм» есть восстание, не бедных против Гни *
тых, а презираемых против презирающих. И острие его напрашн m
прежде всего против тех самодовольных европейцев, которые все нп и
ропейское человечество рассматривают только как этнографичсгиш
материал, как рабов, нужных лишь для того, чтобы поставлять Ещннн
сырье и покупать европейские товары.
II
VORLESUNGEN
ÜBER
DIE ALTRUSSISCHE LITERATUREinleitungI n der Beurteilung und Darstellung der altrussischen und vorpetrinischen
i ili inlur herrschen ganz irrtümliche Auffassungen. Sie wird, wie auch die
, hi/с vorpetrinische Kultur, mit der europäischen verglichen, von diesem
iHiiilpunkt beurteilt, und dadurch natürlich vollkommen missverstanden. Di-■	unrichtige Einstellung der altrussischen Literatur gegenüber stammt leider
ни den russischen Literaturforschem selbst. Die Reformen Peters des
' iniNNcn haben eine tiefe Kluft zwischen dem nachpetrinischen und dem vor-
! limischen Russland geschaffen; von den neuen Generationen, die nach Pe--	i к innen, wurde alles, was vor dieser Reform bestand, als barbarisch, primi-
i und minderwertig beurteilt. Erst am Anfang unseres Jahrhunderts, als die
•In nssische Malerei neu „entdeckt“ wurde, hat das ungeheuer hohe Niveau
и Ikonenmalerei an dem Märchen der altrussischen „Barbarei“ gerüttelt•	ммI Zweifel an seiner Richtigkeit hervorgerufen. Aber das, was für die
liilorei geschah, ist für die Literatur leider nicht geschehen: sie ist bis heute
iili lit „entdeckt“ worden. Wir möchten von der altrussischen Literatur ein
■■■ liiij’.cs und gerechtes Bild geben. Dazu aber müssen wir zuerst mit einigen
il!|ipiiicinen Betrachtungen bzw. mit der Darstellung der byzantinischen Kul-	in l angen, ohne welche auch die altrussische Kultur nicht richtig zu ver-«lulion ist.Um eine grosse Kultur, die nicht die unsere ist, ordentlich und richtigH.lchen zu können, müssen wir uns bei deren Betrachtung für einen Augen-
1 III I von gewissen gewohnten Vorurteilen befreien, die mit unserer Kultur
M'i| verbunden sind.I )ie moderne europäische Kultur zeichnet sich durch die grosse Autono-
<h|i und Unabhängigkeit ihrer einzelnen Seiten und Zweige ab. Religion,1 Imitl. Recht, Wissenschaft, Philosophie und Kunst — all diese Teile der
in ipiiischen Kultur zeigen die Tendenz, ganz unabhängig voneinander zu
hi jeder dieser Teile hat sein eigenes selbständiges Dasein, lebt und469
entwickelt sich, ohne auf die anderen Teile derselben Kultur Rücksichl /н
nehmen. Es gibt eine reine Kunst, eine reine Wissenschaft, eine reine l'lillosophie, die alle unabhängig voneinander sind. Recht, Moral und Relig	sind eigentlich auch unabhängig voneinander und jedenfalls ganz unabhaii)'i|
von Kunst, Philosophie und Wissenschaft.Diese Losgerissenheit der einzelnen Teile der Kultur von ihrem jji
samten Kontext liegt tief im Wesen der modernen europäischen Zivilisation
Das entspricht aber nicht dem natürlichen Charakter der Zivilisation und ihm
Bestandteile, und das schafft sehr spezielle Bedingungen für jeden, der akh >
oder passiv am europäischen intellektuellen Leben teilnimmt. Ein Gelcluh i
zum Beispiel bekennt sich zu einer gewissen Religion; diese wird aber Шхч
haupt keinen Einfluss auf seine wissenschaftliche Arbeit ausüben. Während
ihn seine professionelle Tätigkeit in Anspruch nimmt, muss er sich völlii
von seiner Religion trennen, die letzten Endes nichts mit seiner Arbeil /и
tun hat. Umgekehrt, legt ein Gelehrter seine Gelehrsamkeit beiseite, wenn > i
keine Kirche betritt, weil sie mit seiner Religion nichts zu tun hat. Wir sulirn
dieselbe negative Verwandtschaft zwischen Religion und Kunst, zwisi lm>
Kunst und Wissenschaft, usw. Wir können diese Situation billigen oil* t
ablehnen, aber wir haben uns so an diese Unabhängigkeit und Losgerissenhi и
der Bestandteile der Kultur gewöhnt, dass es schwierig ist, sich eine aml< и
Zivilisation vorzustellen, wo diese Eigenschaft fehlt. Deshalb fallt es um
schwer, unsere Einfühlungskräfte zu sammeln, um wirklich näher an ili n
Geist einer anderen Zivilisation zu rücken.Diese Eigenartigkeit ist nur charakteristisch für die moderne europiiisi In
Zivilisation der letzten Jahrhunderte. Alle anderen grossen Zivilisationen tim
Welt waren und sind ganz verschiedenartig aufgebaut, vorausgesetzt, dass ■•<■
von europäischer Kultur nicht beeinflusst worden sind. Jede von ihnen W
ein einheitliches harmonisches System, in welchem alle Bestandteile einnnib1
unterstützen und näher bestimmen, in welchem sie ineinander verflocht^!
und voneinander abhängig sind. Das ist eine Kultur, die auf eine durdwii
verschiedene Art von der unsrigen zusammengesetzt ist. Wir finden sie ln
allen grossen Zivilisationen der Welt — in der chinesischen, babylonisch n
arabischen, ägyptischen und auch in der byzantinischen.In Byzanz waren Philosophie und Religion untrennbar miteinaml..
verbunden. Jetzt unterscheiden wir zwischen Philosophie und ТЬео1оц|'
für die Byzantiner gab es keinen solchen Unterschied. Die Philosophi'
entwickelte sich aus den Dogmen des Glaubens, die selber der Anwendung
einer philosophischen Überlegung über die Offenbarung entstammt и
Auch Rechtsbegriffe haben sich im Geiste der Religion entwickelt. Es \ьиeben schwierig, eine genaue Trennungslinie zwischen Kirchenrecht 		Staats- oder Bürgerrecht zu ziehen. Das ganze Rechtswesen war mit dim
kanonischen Kirchenrecht im Einklang. Es wurde aus demselben (In '470
l'fucclt, der in den Doktrinen der Kirche vorherrschte und die
1't i htsphilosophie war nur ein Zweig der allgemeinen Philosophie, die
iliinscits auf dem Glauben beruhte. Die Naturwissenschaften, Geographie
mul Astronomie wurden in das System der Religion eingegliedert und
i nwissenhaft mit dem Geist und Dogma des Glaubens in Harmonie
i 'nutzt. Auch die Geschichte wurde mit dem System der Religion
пчeinigt, indem sie vom religiösen Standpunkt aus betrachtet und mit der
Im’licngeschichte im weitesten Sinn engstens verbunden wurde. Alle
ViNscnsgebiete, die Naturwissenschaften sowie die Geistes wissen schäften,
viirdcn als Mittel nicht nur zur Erweiterung des geistigen Gesichtskreises,
'Hindern auch zur moralischen Belehrung im Sinne des Glaubens und der
l iniit verbundenen religiösen Philosophie betrachtet und dementsprechend
linlnindelt. So bildeten sich alle Zweige des Wissens und Denkens zu einer
i'lriuhartigen Einheit, zu einem harmonischen System.Aber die Welt des Gefühls und auch der Ästhetik verband sich mit di-
u'in System zu einem Ganzen. Das Verbindungsglied zwischen den beiden
■ми natürlich die Religion; in der Liturgie, im Gottesdienst, fand die Vere¬
nigung beider Sphären statt. Im Gottesdienst nämlich erreichten alle Künste
lliien Höhepunkt: die Architektur und Omamentierung im Kirchenbau und
in ihrer inneren Ausstattung; die Malerei in den Heiligenbildern (Ikonen);
In Musik in dem Kirchengesang; die Dichtung in den Kirchenliedern und
m den Gebeten; die Rhetorik in den Predigten. Die grossartigsten Schöpfun-
i' n aller Künste wurden in dem Gottesdienst und für den Gottesdienst zu-
i.mdegebracht; es waren diese Schöpfungen, die die Richtung und den Stil
|i der Kunstform auch ausserhalb der Kirche bestimmten.Die Kirchenkunst wurde der Religion nicht von aussen angefügt,
mhi lern war eine Ausstrahlung von innen. Daher war sie von dem Geiste■	b'ii (ilaubens durchdrungen und mit ihm durch das ganze Gedankensystem
hi bunden. Der Künstler hat in seiner schöpferischen Tätigkeit nicht nur
itum Geist, sondern auch den Dogmen seines Glaubens und ebenso der
•luinit verbundenen Philosophie und Wissenschaft Ausdruck gegeben. Dasi	imöglichte die Wirkung des ästhetischen Bereichs auf den intellektuellen,
hiIiiss sich schliesslich beide gegenseitig durchdrungen und ein vereintes
lltninonisches Ganzes bildeten.So war die byzantinische Kultur aufgebaut. Dieser Strukturtyp unter-
Iniidet sich grundlegend von dem Charakter unserer moderneren Zivilisa¬
tion, aber er war nicht auf die byzantinische Zivilisation allein beschränkt.Ile i\rossen nichteuropäischen Zivilisationen, das klassische Altertum sowie
>lii europäische Zivilisation des Mittelalters zeigen in ihren Grundsätzen di-•	Ibe. Aufbauweise. Um diese Art von Zivilisation richtig zu verstehen,
HlÜH'ien wir gewisse voreingenommene Eindrücke und vorgefasste Meinungen
hi uns überwinden, die sich jedem modernen Menschen unseres kulturellen471
Bereichs bei der Beurteilung dieser Zivilisation aufdrängen. Es gibt
hauptsächlich zwei solche Eindrücke: erstens, den des Stillstandes, der l Im
beweglichkeit; und zweitens, den der Unpersönlichkeit, des Verschwindt n
menschlicher Individualität. Da unsere ganze Zivilisation einerseits <ln
Beweglichkeit und dem Fortschritt und andererseits der freien Entwickln^
des Individuums besonders grosse Wichtigkeit beilegt, fühlen wir uns vom
einer Zivilisation wie die oben beschriebene zurückgestossen. Wie dem tun Ii
sei, man muss diese Gefühle überwinden, denn, um eine Zivilisation zu vi i
stehen, muss man sie in erster Linie mit Sympathie betrachten. Letzten End*
beruhen diese Eindrücke von der Unveränderlichkeit und Unpersönlichen
eigentlich nur auf einer Täuschung, durch welche eben die Tatsache erkliiit
werden kann, dass die Art und Weise des Aufbaus einer solchen Zivilisation
für uns eine ungewöhnliche ist.Wenden wir uns von der Form zur Substanz, von dem Strukturtyp и
den Baustoffen, aus welchen die byzantinische Zivilisation geschaffen wmdn
so müssen wir zuallererst feststellen, dass diese Zivilisation direkt aus dm
hellenistischen Zivilisation gewachsen ist. Deswegen waren die Tradition* n
und Elemente des vorchristlichen Altertums in ihr umso lebendiger als Iih
Abendland. Dort ging der Hellenismus zuerst durch das Sieb der römisch'n
Zivilisation, die alles regelte, nationalisierte und austrocknete, wurde tlinni
gemeinsam mit der ganzen römischen Zivilisation von den germanisch'ti
Stämmen zerstört und kam erst später nur langsam wieder zur Geltung, In
Byzanz dagegen wurde die hellenistische Tradition nie unterbrochen. Nullit
lieh sprechen wir nicht über die Traditionen des echten, rein griechischm
Klassizismus, sondern über die Tradition jener zusammengestellten In l
lenisch-orientalischen Zivilisation, die nach der Zeit Alexanders des GroHwn
Gestalt angenommen hat. Diese ist nun christlich geworden, und durch du
Christianisierung, durch diese Durchsetzung des christlichen Geistes, wuidi
diese Kultur mit neuem Leben und neuer Schöpfung beseelt, ohne jeden Ii
ihre natürliche Farbenpracht und Geschmeidigkeit verloren zu haben. I Mt
Philosophie der byzantinischen Denker war eine direkte Fortsetzung der phi
losophischen Traditionen des alten Griechenlands, durch das Christentum
gefärbt — eine Fortsetzung, nicht nur der Philosophie von Aristoteles, wIm
im Abendland, sondern auch der platonischen und neuplatonischen Trmli
tionen — wozu Elemente der orientalischen Mystik hinzugefügt wurden. I in
erseits führte die byzantinische Redekunst die Tradition der altgriechisi In n
Rhetorik und andererseits die des reichen Redeflusses des Orients mit sonn t
Fülle an Farben und Figuren weiter. Die Malerei nahm eine direkte Vorhin
dung mit der graphischen Kunst der altgriechischen Fresken und Keramiknii
und mit der komplizierten Omamentierung des Orients auf.Die Religion, die das Wesen der byzantinischen Zivilisation bestimmt'
war das Christentum. Das östliche Christentum unterschied sich etwas vnn472
Ьш des Westens, und mit der Zeit wurde diese Verschiedenheit immer mehr
м .|>< |>rägt. Wir müssen besonders zwei Merkmale hervorheben, die das
illiclic Christentum von dem westlichen unterscheiden, denn diese
1 i|<rn!ümlichkeiten waren für den ganzen Geist der byzantinischen Zivilisa-
HHit besonders wichtig.In erster Linie wurde im Osten die Auferstehung viel stärker und eifriger
1 i lonl als im Westen, wo die Leiden Christi Schwerpunkt waren. In dieser Hin-
h hl dürfte der Osten der Tradition des frühen Christentums nähergekommen
in als der Westen; letzten Endes bestanden die frühen christlichen Predigten
Miiplsüchlich aus der Frohbotschaft (eüayy&iov) der Auferstehung. Daher fe-
iilli dein östlichen Christentum der für das mittelalterliche Europa so typische
'•i Ich* Charakter, der dann als Reaktion in der Renaissance den heidnischen
miss des Lebens hervorrief. Das östliche Christentum war von einer freudigen
ilinmung durchtränkt; diese aber war nicht die Lebensfreude des Heiden, nicht
(• i imbcsorgte Genuss von sensuellen, materiellen Vergnügungen, sondern eine
iU iiiinnliche, spiritualistische Glückseligkeit, die mit der zuversichtlicheni	li'Hiuing auf die verheissene Auferstehung in Verbindung stand und in der Tat
и dieser hervorging. Die Begriffe der Auferstehung, der endgültigen Verwan-
lliinc, des Lebens selber, der Schöpfung eines „neuen Himmels“ und einer
in in и Erde“ beherrschten die Mentalität des östlichen Christen.I )ie starke Einbildungskraft des Orientalischen, verbunden mit der har-
Minnischen, intellektuellen Klarheit des Griechischen, erlaubten es dem chris¬
tlichen Mystiker des Ostens in diesem Leben und auf dieser Erde die un-
1 i hroibliche Wonne der kommenden Verklärung mit seinem Sinn
iiiiis/usehen und zu erwarten. Dadurch wurde er mit dem hiesigen Leben
iniilmt; er blickte über sein Leben hinaus und betrachtete alles nicht in
lim gegenwärtigen irdischen Form, sondern in seiner zukünftigen, verwan-
i' Heu himmlischen Gestalt. Diese Stimmungen waren nicht nur unter dem
| Inns und den Mönchen vorherrschend, sondern auch unter der breiten
liiüiic des Volkes. Es ist bedeutsam, dass der Hauptfeiertag des östlichen■	liilulentums Ostern, das Fest der Auferstehung, war. In Russland entwikkelteii	Ii diese Betonung der Osterfeier besonders stark. Nur in Weissrussland
•ни! ш der Ukraine verlor das Osterfest im Leben des Volkes etwas an Be-
i"Klung, während Weihnachten wegen des verlängerten Kontaktes mit dem
iiiilKch-katholischen Polen an Wichtigkeit zunahm. In Grossrussland aber1 lieh das Osterfest immer der Hauptfeiertag im Leben des Volkes.Hin anderes Merkmal des östlichen Christentums, das, verglichen mit dem
Hilliohen Christentum besondere Beachtung verdient, ist der Verzicht der
| in ho auf weltliche Macht. Bis zu welchem Ausmass dieses Kennzeichen von
e vl iisen geschichtlichen Umständen hervorgerufen wurde, ist für uns hier un-
i' lili)’. Aber es gibt einen gewissen inneren Zusammenhang zwischen diesem
liikinal und dem vorher besprochenen: der Verzicht auf weltliche Macht in473
diesem Leben war sehr natürlich, wenn man die Einstellung zu der zukllii
ftigen Spiritualisierung und Verklärung des Lebens in der Auferstehung In
Betracht zieht. Verschiedene andere Eigenarten, die östliches und westlich*
Christentum voneinander trennen, sind mit diesem Kennzeichen verbunden
Die Tendenz zu kirchlicher Zentralisierung und gesetzlicher Regelung, di m
westlichen Christentum eigen, war dem östlichen Christentum unbekannt \vn
auch der Druck von kirchlicher Autorität. Aber weil jede Kirche in ihm
weltlichen Gestalt einen gesellschaftlichen Organismus darstellt, der «m.
gewisse innere Disziplin erfordert, musste das östliche Christentum zu In
sonderen Mitteln greifen, um diese Disziplin zu bewahren. Sie wurde uni
rein religiösem Weg durch die Liturgie geschaffen. Durch oftmaliges im.i
regelmässiges Besuchen des Gottesdienstes, durch aktive Teilnahme dm ни
und durch einheitliche Interpretation der individuellen Teile der Liturgie wui
den die Mitbegründer der östlichen Kirche zu einer disziplinierten Einheit
Durch liturgische Disziplin wurde unter der Masse der Gläubigen eine ein
heitliche, geistige Orientierung, eine bestimmte Lenkung von Gedanken, <1и
fühlen und Begriffen geschaffen. Die Gewichtigkeit dieser geistigen Om и
tierung war so stark, dass jede Idee, die ihr widersprach, sich überhaupt im In
aufrecht erhalten konnte und verschwinden musste. So wurde die Gemein
schaft der Gläubigen im christlichen Orient zu Trägem der Orthodoxie
Deshalb entstand über religiöse Angelegenheiten kein Meinungsunterst In и i
zwischen den Regierenden und den Regierten.Vieles wird durch diese besondere Eigenschaft des östlichen Christen
tums erklärt. Weil der Gottesdienst das stärkste und wichtigste, obwohl пи I«*
das einzige Mittel zur inneren Disziplin der Kirche war, musste dieser utll
besonderer Sorgfalt entwickelt werden. Im christlichen Orient wurde d> •
Ausarbeitung des Gottesdienstes eigentlich eine viel grössere Bedcnlmij.
zugewiesen als im Abendland. In Russland wurde auf dieses Merkm;il In
sonders grösser Nachdruck gelegt. Dieses Sicheinstellen auf das Ritual fülun
notwendigerweise auch zu einer Realisierung des Lebens, des Privatleben«
was besonders wieder im alten Russland auf die Spitze getrieben wurde l m
ungeheure Bedeutung, die der Liturgie beigemessen wurde, rief ein Verlangt и
nach Einheitlichkeit und Echtheit des Rituals hervor, das in Russland /um
Stoglav im 16. Jh. und zur nikonischen Reform und zum Schisma (raskuh
im 17. Jh. führte.Eine andere Folge dieser Eigenarten des östlichen Christentums whi
seine besondere Beziehung zum Volk. Da die innere Disziplin der Km In
durch die aktive Teilnahme aller Gläubigen an dem Gottesdienst erren In
wurde, musste der eben aus diesem Grund in einer für jeden verständlic h"
Sprache gehalten werden, denn das hätte dem Stil der Gottesdien i
entgegengewirkt. Eigentlich bemühen sich alle hochentwickelten Religion* и
für liturgische Zwecke eine besondere Sprache zu verwenden, die mit dn474
Ilini'ssprache nicht ganz identisch ist. Diese Sprache muss aber verständlich
Im, damit die Gottesdienste den Gläubigen völlig vertraut seien. Das traf
■hi li in der byzantinischen Zivilisation zu. Im allgemeinen war die Sprache
|| | (iottesdienste die vorwiegende Schriftsprache einer bestimmten Gegend.Iinlb sind im Orient die Liturgie und die Heilige Schrift in verschiedene
l'hirlien übersetzt und die Gottesdienste in diesen verschiedenen Sprachen
‘■■linken worden. Im Westen, wo die Einheitlichkeit und Disziplin der Kirche
Inn li die Macht und Autorität der kirchlichen Hierarchie erhalten wurden,
«‘■Mir die Kirche die Tendenz, sich in einen eigenen Staat zu entwickeln mit
ишчи eigenen Herrscher, mit Fürsten, und mit einer eigenen Amtssprache.
'Ии wurden die Gottesdienste auf Lateinisch gehalten, in der offiziellen
1 in licnsprache. Andererseits war die Sprache der Gottesdienste im Osten die■	Im fl spräche der Gegend. Während das abendländische Christentum zu
um internationalen, oder eher zu einer übernationalen, Organisation wurde,
i 'hi:; östliche Christentum immer national geblieben. Während die westliche
i ln In- mit ihrer Tendenz, ein eigener unabhängiger Staat zu werden, sich
«i im halb der weltlichen Staaten befand, hielt die östliche Kirche an den
nliimdenen Staaten, ja sogar ihren Provinzen fest und war dem Volk immer
in nahe. Wie andere charakteristische Merkmale wurde dieser Zug mit be-
"iiilcror Stärke in Russland entwickelt. Die Orthodoxkirche ist in Russland
и i iner nationalen Kirche geworden, und ihre Verbindung mit der nationalen
tliuklur war so eng, dass in der Volksmeinung die Begriffe „russisch“ und
Hilliodox“ (pravoslavnyj) übereinstimmen.Diese Besprechung der wesentlichen Merkmale des östlichen Christen-
'Hiini ist notwendig, weil dieses Christentum Mark und Bein der ganzen
i mimischen Zivilisation war. Eine Kennzeichnung der ästhetischen Kultur
ni Ityzanz ist ebenso notwendig, weil die altrussische Literatur ohne ein
hi hHj'CS Bild dieser von den Russen übernommenen Kultur sich nicht ver-
ii-lirn lässt.Wir haben schon festgestellt, dass die Kunst mit dem Gotteshaus und
li in (iottesdienst sehr eng verbunden war und dass es eben die Kirchenkunst
ui, die den ganzen Geist der ästhetischen Kultur bestimmte. Wir haben auch
•Iti'i Wesen der byzantinischen Religiosität als Orientierung zur Verklärung
In Welt durch die Auferstehung definiert. Das hat auch die Aufgabe der
' iiiiiil fcstgelegt. Sie sollte der Vorstellungskraft der Gläubigen zu einer
iniihildlichen Auffassung der geistig verklärten Welt des Himmelreiches ver-
llni. In Übereinstimmung mit dieser Aufgabe musste sich die Kunst von
(ни irdischen Realismus trennen und den Rohstoff weltlicher Gestalten und1	|M i l'fc auf eine übernationale, spiritualisierte und verklärte Stufe heben. Im
i'i'iisatz zu dieser Erde herrscht in jener übernatürlichen, himmlischen Welt
им harmonische Ordnung und eine unvergleichliche ewige Glückseligkeit.475
Für einen Sterblichen wäre es unmöglich gewesen, so etwas darzustolli и
eine Vorstellung davon aber mitzuteilen — das war die Aufgabe der KimmEbenso wurde der Stil der byzantinischen Kunst durch diese besomlt <
Aufgabe bestimmt. In dieser Kunst sieht man die Aussonderung der Icitl« и
schaftlichen und der personalitäts- und gefühlsbedingten Elemente, man im
die rhythmische und harmonische Stilisierung und Spiritualisierung des M
terials, die Ausschmückung streng sachlicher Ideen und zugleich eine I Mil¬
an Buntem. Das zeigt sich in allen Kunstformen. Die Musik ist völlig leid) n
schaftslos. Die Melodie bewegt sich in ruhigem Takt, ohne übertriebene In
tervalle und innerhalb eines verhältnismässig geringen Stimmumfangs •
besitzt einen klaren, freudigen und zur gleichen Zeit erhabenen Rhytlmni«
der immer deutlicher hervortritt, obwohl die ganze Melodie tun
ausschmückenden Verzierungen überlaufen ist. Es gab keine eigentlich! In
strumentalbegleitung. Auch im Chorgesang wurden die einzelnen Stimm"
nicht als Begleitung empfunden, sondern alle sangen entweder einstiinnni
dieselbe Melodie oder jede Stimme sang die eigene Melodie, die sich ilnm
mit den anderen mehrstimmig vermischte, damit keine als die wichlijc ь
vorkam, und alle zusammen ein vielseitiges aber harmonisch vereintes (lau
bildeten. Die Wirkung dieser Musik war in ihrer Durchführung unabhlhi|ni
Forte, piano, pianissimo usw. waren nicht erlaubt, weil sie ein lenk n
schaftliches und gefühlsbedingtes Element eingeführt hätten, das dem gan/i
Stil entgegengewirkt hätte.Was die bildende Kunst betrifft, so sieht man hier dieselbe Tendenz, м. i
vom Weltlich-emotionellen loszureissen und dem Material eine rhythun • h
Qualität zu verleihen. Die byzantinischen Heiligenbilder, die Ikonen, stellen elm
ganz besondere Welt dar, die mit dieser Welt nicht identisch ist. Niemals w и:
ein Gefühl direkt ausgedrückt, nur der Sinn des Gefühls hat Ausdruck gefundi •
Die Gesichter von den Heiligen, von Christus oder von der heiligen Jun|!li ■
Maria weisen keine Spuren von realistischer Nachahmung auf, sondern sind ни
druckslos. Die Bewegungen und Stellungen sind auch nicht realistisch, geium
wie die ganze Figur unrealistische Proportionen aufzeigt. Und doch wird -
Idee eines Gefühls durch die ganze Stellung einer Figur symbolisch und и
solchem direkt wirkungsvollen und überzeugenden Symbolismus dargestclll, *l>*
man davon gleich ergriffen wird und die Bedeutung des Bildes sofort erkenn!Ebenso wie in der byzantinischen Musik die Gefühle des Chores im i
durch persönlichkeits- und gefühlsbedingte Abstufungen der Stimmstärke im
in Tempoveränderungen, sondern allein durch die Struktur der Melodie selb i
ausschliesslich durch die Kunstgriffe des Komponisten ausgedrückt woidi
so werden in der Malerei die Gemüts- und oft sogar die körpcrlnln
Bewegungen nicht durch eine Nachahmung der Natur sondern nur durch ili
Mittel der Komposition und Ausschmückung dargestellt. Von weitem I
trachtet ist jede Ikone ein Ornamentstück. Die byzantinischen Maiei • >476
i liicii in der Omamentation aus stilisierten Menschengestalten und in der
. i wendung der symbolischen Bedeutung der ornamentalen Motive zur Dar-•	Illing der Gedanken und Gefühle eine grosse Vollkommenheit. Aber nicht	lie individuelle Ikone ist ornamental: die Gesamtsumme aller Ikonen inнм i Kirche wird zu einem dekorativen Ganzen, zu einer grandiosen, rhyth-
-H i Ii arrangierten Komposition.I >ie mit dem Gottesdienst verbundenen Kunstwerke — Musik sowie alle
14kr. der bildenden Kunst: Malerei, Omamentierung und Architektur —
mbolisieren nicht nur die Gefühle, sondern auch Gedanken. Dogmatische
1 г 11 He werden durch die Komposition der einzelnen Ikonen sowie durchIo	< inippierung der Ikonen und ihre Verteilung innerhalb des Kirchenge-
imles symbolisiert. Auch die Farben haben eine symbolische Bedeutung.bekommen die allgemeinen abstrakt ornamentalen Umrisse und Schemen
i i Ikonen und der Ikonostase (eine leichte Scheidewand zwischen Altarraum
uni I lauptschiff, mit drei Türen versehen und mit Ikonen von oben bis unten
il. i kl), die Farben und der Rhythmus des Kirchengesangs eine gewisse
i iiiiinisierte Stabilität, die beinahe so festgesetzt ist wie der Text der Got-
i »iNeuste.In Russland hat sich diese Kunst nicht nur eingebürgert, sondern sich
и Ii weiterhin so produktiv entwickelt, dass die byzantinischen Meister schli-
li. Ii und endlich von ihren russischen Schülern bei weitem überflügelt
imlen. Die bildenden Künste entwickelten sich hauptsächlich im nördlichen
i ll Russlands. Von Anfang an war Novgorod in dieser Hinsicht weitaus
induktiver als Kiev und Cemigov. Der Höhepunkt der russischen MalereiSniile im 14. Jh. in Suzdal’ ^erreicht, der der Architektur im 16. Jh. in
liii.kiui. Auf der anderen Seite befand sich die Musik im Süden ursprünglich
-ul einer höheren Stufe als im Norden: die Kiever Melodien wurden langeII	nls massgebend betrachtet. Im 14. Jhd. entwickelte sich die Musik auch
и Norden weiter.I	>ie altrussische Literatur muss auch im Rahmen der gesamten Zivilisa-
••"II, die von Byzanz ererbt wurde und sich auf russischem Boden weiterhin
.tiiwiekclte, betrachtet werden. Sie zeigt gleichfalls dieselben Züge wie die
Hileien Kunstformen. Wir werden auf diese bei der Besprechung der einzel-
i ii literarischen Gattungen genauer hinweisen.Aber es gibt noch andere Umstände, die zu einer irrtümlichen Ab-
lilll/iing dieser Literatur führen; diese lassen sich am besten als methodolo-
i i lie fehler und Vorurteile bezeichnen. Manchesmal fehlt den Literaturhis-
ilkern eine hinreichend klare Auffassung davon, was in solchen fremden
-ui lernen Zivilisationen „Literatur“ genannt werden sollte. Sehr oft unter-
linden sie nicht zwischen „Literatur“ und „schriftlichen Aufzeichnungen“.r.l ganz offensichtlich, dass nicht alles, was geschrieben oder gedruckti	nr Literatur gehört: eine Steuererklärung z.B. ist kein Literaturstück. Und477
doch findet man oft Sachen in Literaturgeschichten, die überhaupt nicht iIm
thin gehören. Auf der anderen Seite gibt es auch ungeschriebene I iln
turwerke. Ein Dichter erarbeitet seine Gedichte oft „in seinem KopP' iin
schreibt nur das fertige Gedicht nieder; aber natürlich ist das Niedersclm ib
nicht das Wichtigste, und kann begreiflicherweise sogar völlig unteib
werden. Theoretisch könnte ein Dichter Analphabet sein. Nichtsdestowcnii
bleibt ein Gedicht, das z.B. nicht niedergeschrieben sondern nur müiulli
vorgetragen wurde, ein literarisches Werk.Im allgemeinen schreiben wir jetzt alles nieder, was uns einfallt, ni-I
ernst oder nur scherzhaft. Aber das war nicht immer und überall der l ill
Unter vielen Völkern, die alten Russen inbegriffen, wurde das Sohrt il» <
selbst als eine feierliche, wichtige Handlung betrachtet, die man nicht sorid'
ohne hinreichenden Grund, ausführen darf. Diese Ansicht hat auch ihre I li i
chtigung. Letzten Endes ist das Schreiben eine Verewigung von dein, w и
ausgesprochen worden ist, und auch ein Reden gerichtet an rlti> >
nichtvorhandenen, unbestimmten Zuhörer oder an irgendjemand. Dahn кип
man leicht verstehen, warum gewisse Völker den Gebrauch des Schroll" •
nur zu speziellen, genau bestimmten Zwecken erlauben. In der russiw h
Frühzeit war es eine Sache des Prinzips, nur das niederzuschreiben, wiin il
Ansichten jener Zeit entsprechend Verewigung bedurfte und was von |« <!•.
Leser gelesen werden konnte bzw. musste; dies wurde nicht aus ästhctis» In t
sondern aus ethischen und ähnlichen Gründen getan. Demgemäss könnt
die meisten Literaturwerke nicht zu Papier gebracht werden; wie dein ни 1
sei, der grösste Teil von dem, was im alten Russland niedergesclu и Ь
wurde, ist keine Literatur im engeren Sinne des Wortes. Diese Tatsac he I*
zu dem Trugschluss geführt, dass es im alten Russland fast keine I и и .
turwerke gegeben habe.Der Erhaltungszustand und die Art der Aufbewahrung von gescln и I
nen Texten muss bei einer Abschätzung der uns aus jener Zeit übriggcMi
benen Schriften ebenso in Betracht gezogen werden. Um ein Manuskript i
einige Jahrhunderte in gutem Zustand zu erhalten, muss es sorgfältig ■gutem Papier oder Pergament mit guter Tinte geschrieben sein; es 	genauso sorgfältig aufbewahrt und verhältnismässig wenig benützt, d.h. j» Ь
sen werden. Wir besitzen z.B. aus dem 11. Jh. nur solche Prachtmanuskil|H
wie das Ostromir-Evangelium oder der „Izbomik“ Svjatoslavs. Ein viel)-. I>
senes Manuskript wird bald zerlesen, und wenn man es weiterhin bentlt»
will, muss es von vom wieder abgeschrieben werden. Das ist der (lim.
warum wir kein frühes Manuskript des Euchologiums (Trebnik-Gebellmt l
besitzen, weil dieses Buch in der Kirche am meisten benützt und dahi'i
schnellsten abgenutzt wurde und immer wieder abgeschrieben werden nun iDas Abschreiben war eine langwierige Prozedur, die viel Zeit und Ни
erforderte und nur in Fällen von wirklicher Notwendigkeit und aus religio н478
nvil|'iingen heraus unternommen wurde. Der Grossteil der altrussischen
l'Hiiiskripte, die wir besitzen, besteht aus Urkunden, die in Verbindung mitI	in Amtswesen entstanden; aus Kirchenbüchern, deren Abschreiben von
»hlhübenden Domkirchen und Klöstern beauftragt und bezahlt wurde; oder
■I lidehrenden theologischen Werken, geschrieben von Mönchen, die dieses
sIi i'hrciben als eine fromme Handlung betrachteten. Für die Abschrift einesin literarischen Werkes scheinen sich selten Liebhaber gefunden zu haben.
Inn hat das unterhaltende Werk gelesen, hat Gefallen daran gefunden, man
ilil ns wohl einem Freunde zum Lesen, aber es abzuschreiben ist wohl zu
Mnnweilig und zeitraubend, man tut es nur, wenn man von dem Werk ganz	Icrs begeistert ist. Die Unterhaltungsliteratur ist Modesache: ein Ro-		 der unsere Grossväter begeisterte, wird nur selten von uns mit demsel-ii	Interesse gelesen. Deshalb wird die Hauptmasse der Unterhaltungslitera-
m mich einem Jahrhundert nicht mehr abgeschrieben, und, da die ersten
I«»In irten weder mit der gleichen Sorgfalt noch auf ebensogutem Material
Mi 11ic Urkunden oder Kirchenbücher geschrieben worden sind, waren sie
и Ii /um Verfall verurteilt.Auch spielt der Aufbewahrungsort der Manuskripte eine wichtige Rolle,
i M'i alle Russland kannte fast nur hölzerne Bauten. Steinerne Schlösser waren
■iiln'Kiinnt. Von den altrussischen Privathäusem ist soviel wie gar nichts er-
illnn geblieben: sie sind teils niedergebrannt, teils so verfallen, dass manili|',etragen und an ihrer Stelle neue gebaut hat. Dabei gingen auch die<	inten Privatbibliotheken zugrunde. Das meiste, was von den altrussischenII	imlvhriften erhalten geblieben ist, gehörte zu Kloster- oder Dombib-
illinken oder den Archiven verschiedener Behörden: das war aber bestimmt
i Ii! der Ort, weltliche Unterhaltungsliteratur aufzubewahren.i mllich müssen wir noch eine Besonderheit der russischen kulturellen
! hi vi, klung in Betracht ziehen. Während im Abendlande der Übergang vom
nili laller zur sogenannten Neuzeit ein allmählicher war, ging Russland am An-■	ni|i des 18. Jh. mit einem Sprung von der alten nationalen zur neuen europäi-
!n ii Kultur über. Mit einem Schlag wurde die ganze Literatur abgetan — nie-
hiiiiI interessierte sich mehr für sie. Da reiche Leute sich jetzt neue Wohnungen	Ppäischen Stil bauten, in diese Wohnungen übersiedelten, und ihr ganzesi " и nach dem neuen europäischen Muster einrichteten, nahmen sie die alten
nlilliilheken ihrer Vorfahren nicht mit, und diese verwahrlosten Sammlungen
in i Manuskripte mussten zugrunde gehen.i assen wir das alles zusammen, so kommen wir zum folgenden Er-
Imiiü Im alten Russland wurden die rein literarischen Werke meistens nicht•	Ii i i'.cschrieben, sondern nur mündlich überliefert. Die niedergeschriebenen
м. Ir и selten abgeschrieben, und die Abschriften wurden nicht sorgfältig111	и'wahrt. Infolgedessen konnte nur ein ganz geringer Teil der alten rein
мmischen Werke bis zu unserer Zeit in Manuskriptform überleben. Aus479
diesen Umständen heraus haben Literaturhistoriker den falschen Schluss
zogen, dass die altrussische Literatur ausschliesslich religiös war und Ülwi
haupt keine weltliche, poetische oder unterhaltende Literatur besass. Dieser Tun
schluss beruht auf einem zweifachen methodologischen Irrtum. Einer von dii'w -
besteht darin, dass die Begriffe „Geschriebenes“ und „Literatur“ durch die Aul
nähme in die Literatur von solchen Schriftwerken wie der „Nomokaimu
(Kirchenrecht), der überhaupt nicht dahingehört, verwechselt werden, am In
erseits durch die Ausschliessung aller nichtgeschriebenen Werke, wie z.H ib
mündliche Epos. Der zweite Irrtum besteht in der Gleichsetzung von dem im
überlieferten Manuskriptenschatz mit der gesamten literarischen Leistung. I >и
Trugschluss ist leider bis heute als unbeschrittene Wahrheit angenommen womI- ■
und passt gut in die allgemeine abfällige Beurteilung der altrussischen Zivili
tion. In Russland musste diese Beurteilung am Anfang dieses Jahrhutuli'H
angesichts der „Entdeckung“ der altrussischen Ikonenmalerei revidiert wen Im.
Man musste zugeben, dass diese Malerei auf einem aussergewöhnlich IioIim
Niveau stand und die byzantinische Kunst überflügelte, welche im allgemein-
eine hohe ästhetische Kultur voraussetzte. Dazu liess die Analyse der relij'id -
Weltanschauung, die sich in dieser Ikonenmalerei offenbarte, ein hohes gcisiti"
Niveau altrussischer Religiosität erkennen. Der Mythus der altrussischen hinii
tivität und Barbarei war zu Ende.Das, was für die Malerei geschah, ist für die Literatur leider nichl |(i
chehen: sie ist „unentdeckt“ geblieben. In den folgenden Kapiteln wollen w -
die uns überlieferten Werke der religiösen und weltlichen Literatur im Siim
der oben erwähnten Tatsachen und methodologischen Prinzipien betrachl*
und auf diese Weise soviel wie möglich zu der richtigen Beurteilung dii
Werke beitragen.GeschichtsschreibungMit Beginn der Christianisierung in Russland begann man die Ereif ni
Jahr für Jahr aufzuzeichnen. Solche Ereignisse kamen auf verschiedene W> i
zur Niederschrift. Erstens — in den sogenannten Paschalien, oder Oslni
bellen: die kirchlichen Verwaltungsstellen gaben von Zeit zu Zeit Tabrll"
heraus, in denen für mehrere Jahrzehnte das Datum der Wanderfeierlnp
Ostern, Pfingsten, dann des Fastenbeginns usw. angegeben wurden. I)l>
Tabellen enthielten Spalten für die Jahres- und Tageszahlen, und eine Spul'
blieb immer leer. In diese leeren Spalten wurden nun jedes Jahr die Ercip.m -
eingetragen, welche für die betreffende Landschaft Interesse hatten. Nalllili
waren es ganz kurze Angaben: Fürst soundso ist gestorben, es war eine .’.m.
nenfinstemis und desgleichen. Solche kurzen Notizen wurden in > ■ -480
Illwlcnen Kirchen und Klöstern gemacht und bezogen sich daher sehr oft
i |H /ielI kirchliche Ereignisse, z.B. den Tod oder die Ernennung eines Bis-
inilti, bzw. Abtes, Bau oder feierliche Einweihung einer neuen Kirche usw.
•■■И li/.eitig wurden auch an den Höfen verschiedener Fürsten noch die Ereig-
i niifgezeichnet. Vladimir Monomach zählt in seiner Belehrung 61 Feldzüge
>1, im denen er teilgenommen hatte, mit Angabe der Gegend, wo sich der
hkiig abspielte, die Namen anderer teilnehmender Fürsten, manchmal auch
и ilrr feindlichen Feldherren. Es ist unmöglich anzunehmen, dass er das alles
i и diichtnis bewahren konnte — er musste Aufzeichnungen gemacht haben.•	itllli li gab es auch amtliche datierte Urkunden — Verträge, Abkommen und
hIi ir Somit waren die Ereignisse des russischen Lebens in ziemlich grösser
и ilil schriftlich verewigt.Nun entstand von Zeit zu Zeit das Bedürfnis, diese historischen Notizen
' V'.lcmatisieren und ein einheitliches Bild der Geschichte Russlands zu
i" и So wurden von Zeit zu Zeit sogenannte „Letopisnyje Svody“ d.h.
hu liburichte zusammengestellt. Ursprünglich — in Klöstern oder Dom-
n In ii. Ein Bischof oder Abt, der so eine Sammlung herstellen wollte,
Hillinj'tc damit gewöhnlich einen Mönch oder Popen; dem Chronisten stan-
( и verschiedene schriftliche Quellen zu Gebote. Die obenerwähnten
>l i irlinungen und Urkunden wurden chronologisch geordnet und systema-
i*n, lind dienten als Gerüst zu dem ganzen Werke. Die Angaben aller
■i4 (Quellen wurden teilweise durch Befragung der Teilnehmer an den
Luissen und der Augenzeugen, teils durch die Erinnerungen des Chron-•	II oder seiner Zeitgenossen, teils durch die Angaben der mündlichen Über-
1 uni)', ergänzt und vervollständigt.’.iilclic Chroniken wurden in verschiedenen Städten und zu verschiedenen
'i* и verfasst. Im Jahre 1039 wurde die noch vom Heiligen Vladimir errichtete•	mliiu he der heiligen Sophia in Kiev eingeweiht, und diese Kirche wurde zur
Миг/, des Metropoliten von Russland. Dieses Ereignis wurde zum Anlass
i i 'lironikführung in dieser Kirche. Wer der Verfasser dieser Chronik war,
| Miihi'kunnt. Er schilderte die Ereignisse seit der Gründung Kievs bis zum JahrI	und benützte neben den schriftlichen Quellen auch Sagen und Legenden.II	lllleste Kiever Svod endete mit der Lobpreisung des Fürsten Jaroslav, der
>n! Kirchen und Klöster errichtet hatte.I II Jahre später, 1050, wurde in Novgorod die Domkirche der heiligen
i lilii geweiht, und der Novgoroder Bischof Luka . idjata nahm das als
‘ikin zur Verfassung einer Chronik. Als Material benützte der Verfasser■	и Namen uns auch unbekannt ist) den schon geschriebenen Kiever
*i|, ri|',iinzte aber diesen teils durch die eigenen Aufzeichnungen der Ereig-
iln letzten 11 Jahre, teils durch lokale Novgoroder Quellen, sowohl
iiillldie und legendarische, als auch schriftliche. So entstand der481
Novgoroder Svod. (Eine Chronik wurde schon früher, 1017—1030 1
Novgorod geführt.)Im Jahre 1073 unternahm der Hegumen des Pecerskij Klosters eine I1
vision des ersten Kiever Svod, indem er die einzelnen Kapitel erwcilm
neue hinzufügte und die ganze Chronik bis zum Jahre 1073 fortsetzto, n-
besonderer Berücksichtigung der Ereignisse, die sich auf sein Kloster In »
gen. Dieser erste Pecerskij Svod wurde dann im Jahre 1093 neu heraus(i< и
ben, indem die Ereignisse der letzten 20 Jahre hinzugefügt wurden. Im Jul»
1095 verfasste der Mönch desselben Klosters, Nestor, eine Neubearbollni
des chronistischen Materials. Er vereinigte den bis 1093 fortgesetzten I’m-,
skij Svod mit dem Novgoroder Svod und mit mehreren anderen Chroinl -
von denen die Cemigovsche und die vom Kloster Vydubic die wicht iy i
waren, fügte diesem russischen Material noch Angaben der Byzantinitn In.
Chroniken (besonders der des Georgios Harmatolos) bei, und verfasst« - -
Einleitung, in der er das ganze in Zusammenhang mit der Geschieht« «h
Alten Testaments brachte. So entstand der erste sogenannte Allrusi-i 1
Svod.Nach ungefähr 20 Jahren (1116) unternahm der Hegumen des Klint
Vydubic, Sylvester, eine neue Bearbeitung dieser Nestorchronik unt««
Titel: „Die Erzählung von den Alten Zeiten nach Jahren, woher das ru: « !
Land zu werden begann, wer fing zuerst an in Kiev zu regieren uni!
Russland entstand“. Diese neue Fassung enthielt viele Ergänzungen, In
ders am Anfang. Wir sehen also, wie die einzelnen Chroniken anoinnn
anknüpfen:Kiev 1039Novgorod 1017—10.4(tPeöerskij Svod 1073Novgorod (Luka 2idjata) lirii'Fortsetzung 1093VydubicCemitfovNestor 1095Sylvester 1116482
I >icser Prozess wurde auch weiter fortgesetzt. Die Sylvester-Chronik
Mule /.um Ausgangspunkt verschiedener anderer Chroniken. Man schrieb
in ни Sylvester-Chronik ab, und fügte die späteren Ereignisse in chronolo-•	her Reihe hinzu, wobei als Material lokale Aufzeichnungen dienten, so
i |cde dieser einzelnen Fortsetzungen der Sylvester-Chronik Angaben über>	i ioschichte nur einer speziellen Provinz enthielt und die Ereignisse deri luchte anderer Provinzen nur sporadisch und ohne Ausführlichkeit schil-*	Ни, So entstanden mehrere lokale Chroniken. Es kommt oft vor, dass eine
i ülr (’hronik an eine andere anknüpft, so dass z.B. auf die Sylvesterchronik1,1 die Geschichte einer Provinz bis zu einem gewissen Moment folgt,
ml ilmin, von diesem Moment an, die Geschichte einer anderen Provinz. So
iihIhi die Chroniken bis zum 16. Jh., zum 17. Jh. geführt.I >ie bis zu unserer Zeit erhaltenen Manuskripte sind verhältnismässig
пп. die ältesten stammen aus der zweiten Hälfte des 14. Jhd., sind also von
1 i 'lylvcsterchronik durch einen Zeitabschnitt von 250 Jahren, von dem-	im Kiever Svod durch mehr als 300 Jahre getrennt Um das Alte vom
tu ii zu unterscheiden, müssen wir durch eine ausführliche textkritische
in it die verschiedenen Schichten auseinanderhalten und den ältesten Kern
um ichälen. Ziemlich leicht vollzieht sich das Herausschälen der Sylvester-*	niK, da diese in mehreren Chroniken in derselben Form enthalten ist.' I ' liwieriger ist aber die innere Zerlegung der Sylvesterchronik: hier kön-
ti nur mehr oder weniger wahrscheinliche Vermutungen ausgesprochen
ttii n, volle Gewissheit ist nicht zu erreichen.Aus der Hauptmasse des Materials lässt sich vor allem der erste Teil
s tu heben, bis ungefähr 1016, in dem die Ereignisse von dem Regierung-
fiUitl Jnroslavs geschildert sind. Für diese Periode verfügte der Verfasser
nlnii nicht über ein systematisches schriftliches Material. Seine Angaben
Milieu meistens auf legendarischen mündlichen Überlieferungen und auf
tjjln|tiii|iliischen Quellen. Dieser Teil der Chronik trägt auch ein ganz be-•	lin i: Gepräge. Das Werk beginnt mit einer ethnographisch-geographis-
n Umleitung, die im Sinne der byzantinischen Geschichts-schreibung in
iitliidung mit dem Alten Testament gestellt wird. Zuerst wird erzählt, wietiline Noahs die Erde untereinander teilten: es werden die Länder
illilt, die jedem von ihnen zu Teil werden. Japhet wird zuletzt erwähnt;
i den Ländern, die ihm gehörten, befand sich auch Russland, und das
■Ii in Verfasser den Anlass, die Völker Russlands aufzuzählen. Sehr sys-
»•(nrh werden dabei zuerst die eigentlich russischen, dann die finnischen•	zuletzt die baltischen Stämme aufgezählt. Dann kommt die Geschichte
■i I urtn von Babel, und es wird mitgeteilt, dass dabei 72 Sprachen ent-Ь ii Unter diesen 72 Sprachen befand sich auch die Slavische. Somit1	du Slaven in die biblische Geschichtsperspektive fixiert, ihre Stellungi	biblischen Völkereinteilung ist angegeben.483
Nun wendet sich der Verfasser diesen Slaven zu. Er schildcrl (In
geographische Verteilung der Slaven — die Tschechen und Mähren, i!i>
Südslaven, die Lechen und die Ostslaven, wobei die ostslavischen Stiiniin
ausführlich aufgezählt werden, mit Angabe ihrer Wohnstätten. Darauf folp >
die Angaben über die zwei wichtigsten Flussverkehrswege des ostslavixeln >
Gebiets — des Weges vom Baltischen Meer bis zum Schwarzen, und vnm
Baltischen bis zum Kaspischen Meere. Auf diese Schilderung, die eingeographisches Schema des osteuropäischen Flußsystems ergibt, folgt 		neuem eine Aufzählung aller slavischen und finnischen Stämme dieses <■
biets, wobei sie nach Flussbecken und Seen gruppiert werden. Dann wml
die Einwanderungen in das slavische Gebiet und die Wanderungen dci > ж
zelnen slavischen Stämme geschildert, durch welche das gezeichnete Sein ни
geändert wurde: die Einwanderung der Awaren (mit Angaben übei IIih
grausame Herrschaft über die Slaven), der Ungarn und Pecenegen; dann ili
Verschiebungen unter den Slaven selbst: zwei angebliche ljachische Stilmii'
(Vjatici und Radimici) sollen sich im ostslavischen Gebiet niedergeln i
haben; die Duleben, die früher am Bug gewohnt haben sollen, wurden > -
Ostslaven, Volyniem, verdrängt; die Ulici und Tivirici, die früher unloi ib
Ostslaven erwähnt wurden und zwischen dem Dnjestr und der Donau sin. ■ >
sollten auch verschwunden sein. Auf diese Angaben über die Wohnsitze il
slavischen Stämme folgen Angaben über die Sitten der Poljanen, Drevljinn i
Radimici, Krivici, Vjatici und Seveijane, d.h. über alle Ostslaven niil Ли
nähme der Novgoroder Slovenen, der Dregovici und Polocanje. Nun !iil|H
die Schilderung der Sitten anderer, nichtslavischer Völker, wobei dei \ >
fasser seine Quelle angibt — die byzantinische Chronik des Georgios I Iiiih«
tolos. Damit wird die eigentliche Einleitung abgeschlossen. Sie beginnl ни
endet mit Zitaten aus Hamartolos’s Chronik, womit eine Anknüpfung <i
russischen Geschichte an die byzantinische gegeben wird. Der geograplil 1
und ethnographische Stoff ist systematisch gegliedert und gibt eine über h I
liehe Darstellung des Gesichtskreises des Verfassers.Diese sonst so einheitliche Einleitung ist durch eine Abweichung uni< •
brachen: nach den Angaben über die Verkehrswege wird erzählt, wn 1
Apostel Andreas vom Schwarzen Meer bis zum Baltischen durch i >
Russland wanderte, wie er an der Stelle, wo später Kiev errichtet wmili
Zukunft dieser Stadt prophezeite, und wie er im Norden das Baden 1
Novgoroder Slaven in heissen Badestuben beobachtete und diese Sitte Imlt In
weiter wird angegeben, dass Kiev von einem gewissen Fürsten Kij gewinn1
wurde, dessen Brüder Scek und Choriv, und dessen Schwester Lybcd' Im
sen, wobei alle diese Geschwister ihre Namen verschiedenen Ortschalb и 1
Kiev gaben — den Hügeln Scekovica, Chorivica und dem Flusse l.yln
Diese Abweichung macht den Eindruck einer Interpolation.484
Auf die geographisch-ethnographische Einleitung folgt eine Erörterung
Hu i die Chronologie der ältesten russischen Ereignisse. „Im Jahre 6500
'1als Kaiser Michael zu herrschen begann, begann auch Russland den
micn Rus zu tragen. Denn wir haben erfahren, dass zur Zeit dieses Kaisers
и M n nach Konstantinopel gekommen waren, — wie es in der griechischen
liionik geschrieben ist. Daher werden wir von diesem Jahre an beginnen,
ul Zahlen angeben“. Dann wird die Datierung einzelner Ereignisse kurz>	< i'idndet, worauf nun die eigentliche Schilderung der Geschichte folgt.Somit trägt die ganze Einleitung einen gelehrten, wissenschaftlichen
linriikter. Die byzantinischen Chroniken galten dem gebildeten Russen als
! i; letzte Wort der historischen Wissenschaft, und dieser Russe empfand das
Hrtildi(nis, auch die Geschichte seiner Heimat auf dasselbe wissenschaftliche
и rau zu stellen. Die russische Geschichte erscheint ihm als ein Teil der in
li ii byzantinischen Chroniken behandelten Weltgeschichte. Daher muss die
Hl'iaphisch-ethnologische Grundlage der russischen Geschichte in die Рег¬
ги Uive der allgemeinen historischen Geographie und Ethnographie gestellt
*ilen, und zwischen der russischen und der allgemeinen Chronologie mussio	'lynchronische Konkordanz festgestellt werden. Dabei will der russische•	i l.r.ser nicht willkürlich und dogmatisch Vorgehen, sondern er will seinem■	i auch die Gründe erklären, warum er den russischen Tatsachen eben			 und nicht eine andere Stellung in der ethnographisch-geographischenhI i luonologischen Perspektive der Weltgeschichte verleiht.Auf diese gelehrte Einleitung folgt nun der schildernde Teil. Bis
mim lahr 1016 hatte der Verfasser nur sehr wenig schriftliches Material zur
i Innung und musste sich mit der mehr oder weniger legendarischen
Hiiiillichen Überlieferung begnügen. Das ist auch aus dem Stil und dem
hIhiHii der meisten Mitteilungen über die Ereignisse dieser Periode klar er-
lilllrh. Diese Mitteilungen tragen den Stempel ihrer Herkunft aus dem
iilkhopos.I in charakteristischer Zug des Volksepos besteht darin, dass die politis-
и I,ieignisse als persönliche Zusammenstösse von Helden dargestellt wer-
И I me Schlacht anschaulich darzustellen, ist immer schwer, jedenfalls viel
Invinriger als ein Zweikampf. Die Volksdichtung aller Zeiten und Völker
i itnhor oft zu diesem Mittel gegriffen und die Beschreibung einer Schlacht
! im Ii die eines Zweikampfes zwischen zwei Helden ersetzt. Gewöhnlich wirdi	h imipf damit motiviert, dass die Feldherren nicht unnütz Blut vergiessenIIhi, dann wird der Zweikampf selbst durch verschiedene Kunstmittel aus-hiniickt, welche den Effekt des Sieges stärker hervortreten lassen. Derii	uns hier besprochene Teil der altrussischen Chronik enthält zwei solche
lilblcnmgen, die nach den üblichen Schemata des Volksepos verfasst sind.i	wie Mal unter 6600 (992): das russische Heer unter der Anführung des
и ilmi Vladimir begegnet den Pecenegen. Der Häuptling der Pecenegen485
schlägt vor, die Schlacht durch den Zweikampf zweier Krieger zu ersetzen
Vladimir willigt ein, verkündet diesen Entschluss seinem Heere und Ггщн
ob sich unter den Kriegern niemand finde, der den Pecenegenhelden besii )»> к
könnte. Niemand meldete sich. Am Morgen kamen die Pecenegen und
brachten ihren Kämpfer, von russischer Seite aber war keiner da. VladiniM
wurde betrübt, schickte Boten in alle seine Armeen. Da kam ein Greis mul
erzählte, er habe zu Hause einen Sohn, der im Ringen noch von niemamli m
besiegt worden sei. Dieser Sohn, der ein Lederarbeiter sei (Kozemjaka), |ml«
einmal, als er seinem Vater zürnte, eine dicke Stiefelsohle entzwei geriNum
Vladimir lässt den Knaben kommen und erzählt ihm, worum es sich hamli Ii
Der Knabe bittet, man solle ihn zuerst erproben. Als Probe wird ein wütend' t
Stier auf ihn losgelassen, und der Knabe reisst ihm mit der blossen Hand i и
Stück Fleisch mit der Haut aus der Seite. Am anderen Morgen koninn.
wieder die Pecenegen und rufen: „Habt ihr keinen Kämpfer? Der unsen i >
schon bereit!“. Nun treten die Kämpfer zusammen. Der Pecenege ist rinn и
gross und furchterregend, der Russe von mittlerer Grösse. Als der PcCctn /
seinen Gegner sieht, beginnt er höhnisch zu lachen. Dann beginnt der Kinni'i
der Knabe siegt, die Pecenegen erschrecken und fliehen, die Russen }>rl>- >
ihnen nach und vernichten sie. Vladimir gründet an dieser Stelle eine Stud*
und nennt sie „PerejaslavP“, weil der Knabe durch seinen Sieg den Kiiltx
(Slava) übernommen (perejal) hat.Hier deutet alles auf ein episches Lied hin. Man beachte die üblii Ii'
Kunstmittel, die zur Steigerung des Siegeseffektes verwendet werden: so i'
der Umstand, dass sich zuerst von russischer Seite kein Kämpfer gönn Id.
hatte, dass der Pecenege ein Riese und der Russe ein Knabe mittlerer (lm>
war, das höhnische Lachen des Pecenegen, seine Zuversicht u.s.w. Allen 1
sind Züge, die in verschiedenen Volksepen Vorkommen. Die Etymolo|',n d.
Stadtnamens „PerejaslavP“ ist natürlich eine Volksetymologie.Eine andere Zweikampfschilderung steht unter 6530 (1022). MslhU
Fürst von Tmutorokan, führte einen Krieg gegen die Kosogen (Tschcrki -, ,.
Als das russische und das kosogische Heer einander gegenüberstanden, n|hh 1
der Kosogenfürst Rededja zu Mstislav: „Wozu wollen wir unsere К in
gegenseitig abschlachten? Lass uns zwei miteinander ringen. Wenn du nn
besiegst — nimm mein Hab und Gut, meine Frau und Kinder; wenn ich di i
besiege, so nehme ich alles, was dir gehört.“ Mstislav willigte ein. Sic I114
nen zu ringen. Und da Rededja sehr gross und stark war, begannen die I mi
von Mstislav zu schwinden. Da betete er zur heiligen Mutter Golk
gelobte, ihr eine Kirche zu errichten. Sogleich bekam er wieder Kraft, sli• > •
Rededja zu Boden, zog seinen Dolch und tötete seinen Feind. Dann ini
er dessen Hab und Gut, dessen Frau und Kinder, kehrte nach Tmulnudzurück und errichtete dort die Kirche der Mutter Gottes die, sagt der С In	„noch bis heute steht“. Wiederum typische Züge eines epischen Lied'486
i hwinden der Kräfte während eines Zweikampfes ist ein beliebtes Motiv,
■Ii'Hhuu Zweck in der Steigerung des Effektes des Sieges besteht; die ent-
li' idende Wendung des Kampfes nach einem Gebet und einem Gelübde ist
»ln mich für die Volksdichtung typischer Zug des Eingreifens, ein „Deus ex
Miirhina“.Der Ersatz der Schlacht- oder Kriegsschilderung durch eine Zwei-
niipfschilderung ist nur eine einzelne Äusserung der allgemeinen Tendenz
li i Volksepos, die politischen Ereignisse von Episoden aus dem Privatleben
i i einzelnen Helden abhängig zu machen. Diese Tendenz offenbart sich oft
и dci Motivierung politischer Ereignisse durch Privatangelegenheiten der
1 ili nlen oder Feldherren. Typisch in dieser Hinsicht ist die Motivierung der
vnligkeiten zwischen den Söhnen Svjatoslavs. Unter 6483 (975) heisst es,
l t Oleg Svjatoslavic in seinem (drevljaner) Gebiete jagte und auf der Jagdi	nt Sohn des Kiever Feldherrn Svenal’d, namens Ljut, begegnete. Er ärgerteii	h darüber, dass dieser junge Mann auf seinem Gebiet zu jagen wagte, und
i i Im,ss ihn. Seither hetzte Svenal’d den Fürsten Jaropolk von Kiev gegen
1 i n Bruder Oleg auf, bis Jaropolk schliesslich gegen diesen seinen Bruder
и I cid zog und seine Stadt eroberte, wobei Oleg in der Schlacht den Tod
uni (ianz im Geiste der Volkspoesie wird weiter erzählt, wie Jaropolk über
in I . iche seines Bruders in Tränen ausbrach und seinem Feldherrn Svenal’d
*Hи I „Siehe! Das wolltest du haben!“ Nicht nur die Rachsucht, sondern
и h die Liebesleidenschaft wird im Epos oft als Kriegsursache dargestellt.
Hlii|ii'cchend finden wir auch in der Chronik unter 6488 (980) die Erzählung
itiH die Eroberung der Stadt Polock durch Vladimir, wobei diese Eroberung
« in li Brautwerbung motiviert wird. Vladimir wirbt um die Hand dert iied’, Tochter des Fürsten Rogwolod von Polock, wird aber von ihr ab-
Ь Iml, weil er der Sohn einer Sklavin ist. Vladimir gerät in Zorn, erobert
ml entfuhrt Rogned’ mit Gewalt.Die Tendenz, die Entscheidung des Krieges der Tat eines einzelneni	H nihreiben offenbart sich auch in dem im Volksepos so beliebten Motivi	I innahme einer Stadt durch List. Die Chronik bietet dieses Motiv in der
thlting über die Einnahme Kievs durch Oleg. Dieser kommt nach Kiev■	hilf, versteckt im Schiffe seine Krieger, gibt sich selbst für einen Kauf-
mit uns und lädt die Kiever Fürsten Askol’d und Dir ein, seine Waren zu! !* Iiligen. Als die Fürsten das Schiff besteigen, werden sie von Olegs Kri-
й in tiberfallen und ermordet, und Oleg nimmt von Kiev Besitz. Durch List
и |*I derselbe Oleg auch die Griechen. Die Einzelheiten dieses Sieges sind■	In l.rzählung der Chronik nicht ganz klar, es spielen aber Schiffe eine
II*, die auf Räder gestellt wurden.I in eng verwandtes Motiv ist auch die Befreiung einer Stadt durch List.
■Нин 969 wird erzählt, dass während der Abwesenheit Svjatoslavs die
пиецоп Kiev belagerten, und die Kiever Bürger waren schon vor Hunger487
bereit, sich dem Feinde zu ergeben. Um dem abwesenden Svjatoslav eil»
Nachricht über die schwere Lage seiner Stadt zu bringen, geht ein Kiwi
Junge als Pecenege verkleidet und mit einem Zügelsaume in der Hand dun Ii
das Lager der Pecenegen, angeblich auf der Suche nach einem entlaufenen
Pferd; es gelingt ihm, die Nachricht ins Lager Svjatoslavs zu bringen. Diw i
nähert sich mit einer kleinen Kriegerschar den Pecenegen und verbreilel du
Gerücht, nur eine Avantgarde zu sein, hinter der Svjatoslav selbst mit eiiu m
grossen Heere komme. Die erschrockenen Pecenegen entfernen sich. An einei
anderen Stelle wird die Belagerung der Stadt Belgorod durch die Peöeni'i!'1
geschildert. In der Stadt herrscht Hunger und die entmutigten Bürger woll>
sich schon ergeben, als ein Greis den Städtern einen klugen Rat gibt, dt m
sie folgen. Sie graben zwei tiefe Brunnen, sammeln den letzten Honig und
das letzte Mehl und schütten in die Brunnen Honigbrei, dann schicken M>
zu den Pecenegen und bitten, einige Krieger in die Stadt zu entsenden, UIH
mit ihnen zu verhandeln. Als die Abgesandten kommen, erklären ihnen db
Städter, dass sie die Belagerung bis ins Unendliche aushalten können, du Mi
zwei Brunnen besitzen, aus denen sie fertige Speise bekommen; als Bowt i
dafür schöpfen sie aus den Brunnen Honigbrei und geben davon den Ali|
sandten zu kosten. Diese teilen das ihrem Feldherm mit, und die Peceiu |n •
entfernen sich.Diese Anwendung der List setzt die Vorstellung von der Dummheil d>
Feindes voraus, wiederum ein für das Volksepos typischer Zug. Von du
Annahme der grenzenlosen Dummheit der Feinde ist auch die ganze I i
zählung über die Rache OPgas an den Drevljanen beherrscht, eine Erzüldiun
die auch sonst typische Züge der volkstümlichen Überlieferung aul wi i 1
Ganz im selben Geiste des Volksepos sind auch die Erzählungen vom I •
von Svjatoslav, Igor’ und Oleg verfasst.Nicht nur der Inhalt, sondern auch die Form der epischen Godli In
spiegelt sich in den Mitteilungen des Chronisten ab. Oleg soll von S7'< In-
912 regiert haben, also 33 Jahre, Igor’ — von 912 bis 945, also wluih
33 Jahre: das ist eine epische Zahl. Die Erzählung vom Tode OlegN \ui1
durch die Formel eingeleitet: „Und Oleg lebte, den Frieden mit allen Liiiul. •
bewahrend und in Kiev herrschend. Da kam der Herbst...“. Ebenso lii l*
es am Anfang der Erzählung über den Tod Igor’s: „Und Igor’ herrschle. >l
Frieden mit allen Ländern bewahrend. Da kam der Herbst...“ Offenbai Iml
wir es hier mit einem „Locus communis“ zu tun, wie es im Volksepos hilul
Vorkommen. Einige Sentenzen, die den heidnischen Fürsten in den Min
gelegt werden, sind metrisch. Svjatoslav sagt: „Uze nämu nekamo se diii
Vladimir sagt: „Rusi este veselije piti, nemozemo bezu togo byti“ ul-
lOzeiler mit Cäsur nach der vierten Silbe, das bekannte Versmass der sild l
ischen epischen Dichtung.488
Die Hauptmasse der Notizen bis zum Tode Vladimirs (ungefähr im Jahre
11100) beruht also auf volksepischer Überlieferung. Der Verfasser der Chronik
im! iille epische Lieder in stark verkürzter Form und in Prosa wiedergegeben,■	nlxii er alle rein stilistischen Ausschmückungen dieser Gedichte beseitigte.Neben diesen mündlichen Quellen standen ihm auch spärliche
In iПliehe zu Gebote. Zuerst die Verträge der altrussischen Fürsten mit
'i. .111/. Diese Verträge sind offenbar ohne wesentliche Veränderungen inii	и I ext der Chronik aufgenommen worden, wobei der Verfasser sie mitten
и die legendarischen, auf dem Volksepos beruhenden Erzählungen einfach
iM'H'haltete. Dann verfugte er auch über einige hagiographische Quellen. Das
<lliiiil)';irische „Zitie“ der Slavenapostel Cyrill und Method, die altrussischen
*!lijiis“ der heiligen Ol’ga, des heiligen Vladimir, der Heiligen Boris und
il> Ii und die kurze hagiographische „Legende“ über die zwei in heidnischen
rtlliMi in Kiev ermordeten christlichen Waränger. Vergleichen wir die Er-
ililung der Chronik über die Slavenapostel mit ihrem vollständigen „Zitie“,■	i.i'hcn wir, dass der Chronist dieses Denkmal nicht nur stark verkürzt,
■indem auch dessen Inhalt ziemlich frei wiedergegeben hat. So wird es wohl
мм Ii mit den anderen hagiographischen Quellen stehen, die der Chronist
tinl/t hat, und deren ursprüngliche Fassung uns leider unbekannt ist.I	>;is ganze Material, das- der Chronist verwendete, bezog sich auf
и l.md. Aber das Bedürfnis, die russische Geschichte in den Rahmen der
. Ilfcschichte zu versetzen, war bei ihm sehr stark. Dabei fiel für ihn die
‘ i Ile,(-schichte mit der Geschichte von Byzanz zusammen. Berührungen der
i r.elien Geschichte mit der byzantinischen waren in den Feldzügen der
и m ii gegen Konstantinopel vorhanden, ferner in der Taufe der heiligen
'i’iui und des heiligen Vladimir. Der Chronist aber begnügte sich damit
ui hl An vielen Stellen erwähnt er parallel mit den russischen Ereignissen
и h die gleichzeitigen byzantinischen, selbst wenn gar kein Zusammenhang
•wiui hon ihnen besteht. Endlich führt auch der Verfasser gerne biblische Par-
»llii|i‘ii zu gewissen Ereignissen an. Auf die Erzählung vom Tode Oleg’s, derii	einem heidnischen Priester prophezeit wurde, folgt eine längere Er-
ililiiii)’ über ähnliche Fälle aus der biblischen und altchristlichen Geschichte,
heidnische Zauberer und Priester richtig prophezeit hatten.Vom Jahre 1000 an tragen die Mitteilungen des Chronisten einen ganz
i. i.'ii Charakter. Man fühlt, dass es sich von nun an um authentische Mit-
ilnnc.en von Augenzeugen handelt, durch welche die kurzen älteren
Mil i iclinungen der Paschalien ergänzt wurden. Nur einige Episoden der Bi->	i tphic des Fürsten Mstislav von Tmutorokan tragen das Gepräge der
iiiidliehen Überlieferung. So wird die Schlacht dieses Fürsten gegen die
M .iiininnen ganz im epischen Ton geschildert («die Waffen blitzten, als ob
>1(1 i leuchteten, und die Schlacht war schrecklich, wie ein starkes Gewit¬489
ter»). Von der Erzählung über den Zweikampf dieses Fürsten mit dem Коим
gen Rededja haben wir schon gesprochen.Wenn wir uns zum Stil der Chronik wenden, so sehen wir, dass dl<
Darstellungsweise der von Augenzeugenaussagen und Aufzeichnungen sliini
menden Mitteilungen schlicht, knapp und gedrängt ist. Aber auch den Nlil
der Mitteilungen über legendäre Ereignisse des 10. und 11. Jhd. wollto (Im
Verfasser dem der rein historischen anpassen: freilich ist es ihm nicht inum i
gelungen, und der ursprüngliche Stil seiner Quellen schimmert noch dim li
Die aus hagiographischen Quellen entnommenen Mitteilungen werden dunl
didaktisch-panegyrische Tiraden abgeschlossen, die noch ganz den Stil ihn
Quelle bewahren; in den Erzählungen, die auf epischen Quellen beruhen
finden wir deutliche Spuren der epischen Stilistik. Aber das sind nur Ülwi
reste der stilistischen Eigentümlichkeiten der Quellen des Chronisten; du
Gesamtstil aller Mitteilungen ist doch ausgeglichen, nivelliert, und zwai in
offenbarer Anpassung an den Stil deijenigen, die auf Augenzeugenauss.il ■
beruhen.Die stilistische Untersuchung der ersten Hälfte der Chronik SylveMi i
(d.h. bis zum Jahre 1039), zeigt also ganz deutlich, wie dieses Werk епЫни
den ist. Der älteste Bestandteil waren die auf Augenzeugenaussagen bcruhin
den Mitteilungen über die Ereignisse des 9. Jhd. die wohl den sogenumili
ersten Kiever Svod bildeten. In diesem hatte sich ein besonderer gedräii|*i>.
Stil herausgebildet, welcher nur zum Schluss des „Svod“ durch die elu ■
rhetorische Lobpreisung des Fürsten Jaroslav, mit Hervorhebung seiner V> >
dienste als Förderer der religiösen Kultur, durchbrochen wird. Die Mitlrlhm
gen über die späteren Ereignisse des 10. und 11. Jhd. sind erst spätei lm>
zugefügt worden, wobei der Verfasser dieses Teiles seine Quellen in «Umm
selben Stil behandelte, der in dem schon vorhandenen Teil (Kiever '
1039) festgelegt war. Ob diesem Verfasser auch die Einleitung gehört, wi
wir nicht.Wenden wir uns jetzt zum zweiten Teil der „Sylvesterchronik“, zu Л
Ereignissen 1039—1116. In diesem Teil gibt es keine Mitteilungen, du <•
volksepischen Dichtungen stammen könnten, ebenso keine Periplun
hagiographischer Quellen. Unter jeder Jahreszahl stehen teils ganz kurz«' in
flüchtige Notizen, die Paschalien oder Fürstentagebüchern entnommen
könnten, teils ausführlichere; bei den letzten hat man den deutlichen Eindm
dass der Chronist Augenzeugen oder Teilnehmer der geschilderten Eroi^iti
befragt, und ihre Aussagen aufgezeichnet hat. Von Zeit zu Zeit tauchen ни
längere Erzählungen etwas anderer Art auf, in welchen man das lolilml*
Interesse des Chronisten am Geschilderten spürt. Sonst ist der C'Iuihi.gleichgültig und sein Stil farblos. (Unter dem Ausdruck „der Chronist“	man verstehen „der jeweilige Chronist“. Wie wir gesehen haben, wan ii 1
Chroniken immer wieder neu bearbeitet und weitergeführt, und es haben490
i liiotlene Chronisten daran gearbeitet, aber der Stil blieb derselbe.) Diese
i nblosen, im gleichgültigen Ton niedergeschriebenen Mitteilungen, bilden•	Ь и Hintergrund des Ganzen und verleihen der Chronik ein besonderesI	M’pi iige der unpersönlichen, ruhigen, leidenschaftslosen Konstatierung. Die-II	Stil ist wirkungsvoll, und macht auf den Leser einen tiefen Eindruck.! Inn lühlt sich vor dem Antlitz der Geschichte, der unaufhaltbaren, alles■	I schlingenden Zeit.I Jm so wirksamer sind aber auch die einzelnen lebhaften Erzählungen,
iln sich von diesem farblosen Hintergrund von Zeit zu Zeit abheben, für•	Ihi'ii Inhalt der sonst so gleichgültige Chronist Interesse zeigt. In solchen
11/ilhlungen tritt er oft selbst hervor, indem er angibt, wer ihm die Erzählung
inilloilte, oder indem er sich selbst manchmal als Augenzeugen nennt. Diese
lllngercn und lebhafteren Erzählungen, die vom Chronisten in sein Werkini’clragen wurden, sind verschiedenen Ursprungs: bald ist es ein Mönch
hIim ein Priester, der sehr eingehend und offenbar als Augenzeuge Episoden
in i dem Leben seines Klosters schildert, bald ist es ein Krieger, der die
I |n uxlcn einer Schlacht oder eines Feldzuges mit der Genauigkeit eines Fach-
Hinimes beschreibt, bald ein Städter, der an den Volksversammlungen, die er
liililert, offenbar teilgenommen hatte.Drei Erzählungen beziehen sich auf das Leben des Pecerskij Klosters:
>l|i (Iber die Tätigkeit Theodosius, die über seinen Tod und über die
1 Hlhllllung seines Grabes. Alle drei sind von einem Mönch geschrieben, der
illt я, was er schildert, mit eigenen Augen gesehen hat. Die Erzählung ist schlicht,
mH einer nur ganz leichten rhetorisch-panegyrischen Färbung und mit liebevoller
и liilnlichkeit geschrieben. Das verleiht der Erzählung einen eigenartigen Re-
ili'Hiiiis, der besonders überzeugend wirkt. So erzählt z.B. der Mönch, wie er
uni i m anderer Klosterbruder, auf den Befehl des Hegumens die Leiche Theo-
' i hin aus der Höhle, wo er begraben war, ausgraben mussten; wie schwer die
Mlwll war, die so lange dauerte, dass die beiden schon zu zweifeln anfingen,i	и um richtigen Orte gruben; wie schliesslich sein Kamerad ganz erschöpft
и und aus der Höhle heraus trat, um sich ein wenig zu erholen und frische
jiII и atmen und wie, einige Minuten später, es dem allein gebliebenen Ver-•	i' .et gelang, endlich mit dem Spaten zum Sarge zu kommen, u.s.w. DieseH.	Hirn Einzelheiten, mit rein persönlicher Färbung,wirken sehr überzeugend;I i sind sie so taktvoll, mit einer solchen Zurückhaltung in die Erzählung
-h i Mochten, dass sie dem Ganzen einen unwiderstehlichen Reiz verleihen.Hin anderer Mönch schilderte das Treiben der Zauberer und finnischen
Immunen, die in dem erst vor kurzem christianisierten Russland, besonders
ilrn noch halb-heidnischen Fürstentümern mit finnischer Grundbevölk-
ишц, von Zeit zu Zeit auftauchten. Diese Zauberer hat er selbst nicht ge-
ln и, er gibt aber die Namen der Augenzeugen an, die ihm von ihnen erzählt
•i.i ii Dabei kann er nicht umhin, einige theologische Betrachtungen über491
das Wesen der Dämonen beizufugen. — An einer anderen Stelle Schilden
wiederum ein Mönch den Überfall der Polovcen (Kumanen) auf sein KIonIi t
und den Schaden, den diese Heiden dort angestiftet haben. Er ist von Zinn
und Entrüstung über die verruchten Heiden erfüllt, hält sich aber bei iln
militärischen Seite der Erzählung nicht auf und geht gleich zur theologiseln и
Betrachtung über, nämlich zur Frage, warum Gott die Schändung des Klosli i
durch die Heiden zugelassen hat, und woher diese Heiden überhaupt slimi
men? Diese letzte Frage beantwortet er im Geiste der an die biblische Tratlilinn
anknüpfenden byzantinischen Geschichtsschreibung: die Kumanen hiimI
Nomaden, also müssen sie von Abrahams Sohn Ismael stammen, ebenso wl«
die Pecenegen Türken und Turkmenen. Das gibt ihm auch Anlass, eine nieil
würdige Geschichte zu erzählen, die ihm ein Novgoroder Kaufmann, пашен
Gwiato Rogovic mitgeteilt hatte, der weit im Nordosten mit heidnisch* и
Völkern Tauschhandel trieb. Diese wilden Stämme hätten dem Kaul'nuiim
erzählt, dass in den Bergen ihrer Heimat, in Höhlen, unbekannte Völt<
eingesperrt seien, die nicht hinauskönnen. Das erklärt der Mönch, indem > >
sich an die Tradition erinnert, wonach Alexander der Grosse die mythischen
Volksstämme Gog und Magog in einen Berge gesperrt habe, die am lel/ien
Tage vor dem Jüngsten Gericht heraustreten, und die sündhaften Mensch’ <
vernichten werden.Die von Mönchen erzählten Ereignisse und ihre Schilderungsart gchoe i
zu einer ganz bestimmten Sphäre und haben eine spezifische Färbung. < Inn
anders gefärbt ist die Erzählung eines gewissen Vasil, der wohl zur Dru/m-
des Fürsten Davyd von Vladimir-Volynskij gehörte und als Augenzeuge Л .
furchtbare Verbrechen der Blendung des Fürsten Vasil’ko von Terebuvl
schildert. Seine Erzählung gehört zu den literarisch wirksamsten Teilen tl
„Sylvestersvods“. Die hinterlistige Verhaftung und die grausame Blcmhin,
des Vasil’ko durch seine Vettern, die Fürsten Davyd und Sviatopolk, ist Hin
lebhaftem Realismus geschildert, der in seiner Gedrängtheit und Wucli! t!> ■
Leser tief ergreift. In der Schilderung der Schlacht zwischen russisch' >•
Fürsten, an der Kumanen und Ungaren teilnahmen, fühlt man das IcblwIU
Interesse eines Augenzeugen und Teilnehmers. Seine Gefühle spalten si< h
einerseits sympathisiert er nicht mit dem Fürsten Davyd, den er für ein
Verbrecher hält, andererseits ist er ein Krieger im Heere dieses Fürsten ми 1
ist vom Armee-Patriotismus erfüllt. Das glänzende strategische Manlivn
womit die mit Davyd verbündeten Kumanen die ungarische Kavallerie ihm!
reisen und vernichten, ruft in ihm ein rein-fachmännisches Entzücken In
vor. — Die meisten Erzählungen der Sylvesterchronik behandeln
schiedene Feldzüge, besonders die Kämpfe mit den Polovcen-KuirmnenDer Bau und der Stil des zweiten Teiles der „Sylvesterchronik“ sinil h
Prinzip ganz dieselben, wie die der südrussischen Fortsetzungen (||и»и
Chronik, z.B. des galizisch-volynischen „Ipat’evskij Svod“, des „Perejiii.l i492
•	и Г' und anderen süd-russischen Chroniksammlungen des 12. und 13. Jhd.
Inn kann in allen diesen Denkmälern das Nebeneinander von zwei stilistis-
'h n (lattungen beobachten: einerseits Notizen, andererseits Erzählungen,
iili i Notizen verstehe ich Mitteilungen, die im gleichgültigen objektiven
Mir, anscheinend ohne persönliches Interesse geschrieben werden. Einige
mi ihnen sind ganz kurz, bestehen aus einem einzigen Satz, so wie sie wohlihn Paschalien gestanden haben. Andere sind etwas länger, etwas
llihrlicher, beruhen offenbar auf Zeugenaussagen, enthalten aber doch nur
нм Konstatierung der Ereignisse in ihrer chronologischen Reihenfolge. Die
и Wendungen streben nach äusserster Kürze, einzelne Ereignisse werden
•hii h erstarrte traditionelle Formeln wiedergegeben, die keine lebhaften Vor-
Ihingen hervorrufen. So z.B. über eine Schlacht wird gewöhnlich gesagt:
liyti!’ seca zla, i pobedi...“ d.h.: „und es entstand eine heftige Schlacht und
iii'Hlc...“ — Unter Erzählung verstehe ich eine Mitteilung in lebhaftem
ми mit ausgesprochenem Ausdruck persönlicher Sympathie oder Antipa-
>iii mit dem Bestreben, das Ereignis anschaulich darzustellen. Sehr oft
rih hl der Verfasser in erster Person, oder teilt solche Einzelheiten mit, die
iH von einem Augenzeugen oder Teilnehmer stammen können. Die Schil-
j iihi|* wird oft durch philosophische, didaktische oder lyrische Abweichun-
,111 ml erbrochen, in denen die Gedanken, Gefühle, überhaupt die persönliche
n lllinnnahme des Verfassers zum geschilderten Ereignis zum Ausdruck
nimm. Der Inhalt und Stil dieser Erzählungen, wie oben besprochen,
iс"и deutlich, dass sie von verschiedenen Verfassern stammen. Der Chron-•	IihI diese Erzählungen nur eingesammelt und in die Chronik eingetragen.1 iii'i ns haben alle diese Erzählungen trotz ihres verschiedenen Ursprungs■	\ iv,c gemeinsame stilistische Merkmale, die vielleicht der Redaktionsar-
H des Chronisten zugeschrieben werden dürfen. Alle diese stilistischen*	ul Tunlichkeiten haben nämlich denselben Zweck: bei maximaler Kürze■	Imiile Anschaulichkeit und Lebhaftigkeit zu erzielen. Dazu werden ver-
hirdene Kunstgriffe verwendet, z.B. die direkte Rede der handelnden Per-
ih и oll wird die ganze Erzählung nicht gleich ausführlich niedergeschrie-ii	i,lindem nur von Zeit zu Zeit wird irgend ein Detail mitgeteilt, dessen
hhi lie Bedeutung für die ganze Erzählung sehr gering ist, das aber be-hhIi'-in überzeugend wirkt, eben weil die Erwähnung einer solchen Einzelheit
un i sonst nur in allgemeinen Linien geführten Erzählung als Kontrast
iilillll. Typisch ist auch die künstliche Steigerung der Spannung, welche
ulnich erreicht wird, dass die Schilderung einer besonders interessanten Epi-
li zuerst in ziemlich raschem Tempo, sehr lebhaft und ohne besondere■	lltln lichkeit gegeben wird, vor der interessantesten Stelle aber, vor dem
i|ih Ipunkt, entweder durch eine lyrische Tirade oder durch die Schilderungi liir die Haupthandlung unwesentlichen Einzelheit gehemmt wird. Alle
и Mittel steigern den Eindruck der Lebendigkeit der Erzählung.493
In der Abwechslung von Notizen und Erzählungen besteht das Wem ii
des Chronikstils. Die Notizen bilden den eintönigen Hintergrund, von ili m
sich die Erzählungen in ihrer saftigen Farbigkeit und frischen Lebend igln-и
abheben. Betrachtet man die Chronik als ästhetisches Ganzes, als literari» Im
Leistung, so kann man sie mit der Medaillonmalerei vergleichen, wo helllm
bige Medaillons hie und dort auf einen eintönigen, ruhigen Hintergrund
hingemalt werden. Diese Form ergab sich aus dem Wesen des Stoffes. .1« tl>
Erzählung muss im Prinzip Anfang und Ende haben. Aber die Geschieht'
so wie sie im Chronikschreiben behandelt wird, ist prinzipiell ohne Anlmn
und Ende: die Einleitung der Chronik hat nur den Zweck, die konkrete пи.
sische Geschichte mit der unendlichen Vergangenheit zu verbinden, uu>!
durch die Erwähnung der Söhne Noahs im Leser die Vorstellung von dit'M •
unendlichen Vergangenheit wachzurufen; das ist eigentlich keine Einleitung
sondern ein Symbol der Anfangslosigkeit, der Grenzenlosigkeit des Vi i
gangenen; einige Chroniksammlungen kürzen diese Einleitung auch wirkll'1
so ab, dass eigentlich nur eine Aufzählung der von Noahs Söhnen stanuin n
den Völker übrigbleibt; eigentlich könnte man diese Einleitung einfach <iui-1
mehrere Punkte ersetzen. Was das Ende betrifft, so fehlt es auch: jeder Clmm
ist schreibt mit der Überzeugung, dass sein Werk auch nach seinem I ml<
fortgesetzt wird, und dass diese Fortsetzung endlos sein wird. Dieses gnunl
sätzliche Fehlen von Anfang und Ende stellte den Chronisten vor ein bosun
deres formales Problem: die Umrahmung des Stoffes musste im Stoffe seif
gefunden werden und zwar so, dass dieser Rahmen ins Unendliche um
gedehnt werden konnte. Eine Lösung war eben in der obenerwähnten Tcdinii
der Medaillonmalerei gefunden worden. Statt eines Rahmens ein Hintergiun.i
der Notizen, der durch seine Eintönigkeit und ruhige Gleichgültigkeit Mi
buntfarbigen und lebendig bewegten Erzählungen intensiv hervortreten liiw.i
Diese Form hat aber auch eine innere symbolische Bedeutung, die man Inn.
unmittelbaren Lesen der Chronik als literarisches Werk deutlich fühlt. I ■ > ■
wirklich schwer, eine andere Form zu finden, die das Wesen der Zeit ul»
elementare Kraft besser wiedergeben könnte. Wenn man die Chronik In <
so steht man vor dieser anfangs- und endlosen, unpersönlichen, leiilrn
schaftslosen und ruhigen, aber immer vorwärtsschreitenden und alles nm l
lierenden Zeit; hin und wieder taucht in dieser Zeitsubstanz ein Ereignis mit
es gestaltet sich, wird farbig und lebendig, aber es verbleibt nicht und tum t.
wieder im eintönigen Abgrund der Zeit unter, löst sich auf in der I tn
endlichkeit. Dieser Eindruck ist durch die Form der Chronik erzielt lln.i
daher müssen wir diese Form als durchaus gelungen und zweckmässig, I
trachten. Vom Chronisten erfordert sie Talent und Kunst. Der Chronist um
nicht nur entscheiden, welches Ereignis er als Notiz, und welches aln l.
zählung in seine Chronik einführen soll, er muss auch die Notizen und I
zählungen so gruppieren, dass dadurch wirklich der Eindruck der Medaillm.494
hnik erreicht wird; endlich muss er die Farben seiner stilistischen Skala
■il'Jiiltig wählen, darnieder Kontrast zwischen Notizen und Erzählungen
1 nllich hervortrete, dabei aber nicht übertrieben werde. Von diesem Stand-
!-unkte aus kann man unter den Chronisten verschiedene Typen feststellen,
ln Hchliesslich sich zu verschiedenen literarischen Schulen gruppieren lassen.I )ic eben beschriebene Form tritt besonders deutlich in den südrussischen			 der vormongolischen Zeit hervor. Am besten in der „Sylvester-'Immik“. In den anderen südrussischen Chroniken des 12. Jh. lässt sich die
i' iulcnz bemerken, die Lebendigkeit der Erzählungen zu steigern. Dabei
.nullen die Chronisten vorwiegend zu rhetorischen Mitteln, wobei das rhe-
ilM'he Pathos sowohl in den Reden der handelnden Personen, als auch in
l"ii lyrischen oder betrachtenden Abweichungen des Verfassers zutage tritt,
i Mi itcs Pathos ist von ganz besonderer Art und unterscheidet sich grund-
II/lu-.h von dem Pathos der südrussischen Prediger. Es scheint eine beson-
1 и weltliche Rhetorik zu sein, die sich für die Reden in Volksversammlun-
n oder bei den Beratungen der Fürsten mit ihrer „Druzina“ herausgebildet
illi Durch diese Rhetorik werden die Erzählungen ausgeschmückt, bekom-
' n aber dadurch so grelle Färbung, dass sie sich im monotonen Hintergrund
Iil mehr halten können. Dieser Hintergrund beginnt mehr und mehr un-
i drückt zu werden, und schliesslich, in späteren Chroniken, verschwindet
' i'.inzlich. Es bleibt nur eine Reihe von aufeinanderfolgenden Erzählungen,
in dadurch, dass sie alle dieselbe Färbung besitzen, und dabei inhaltlich zu
' luviich miteinander verbunden sind, ihre literarische Wirkungskraft ver-
IltllMI.I	)ic nordrussischen Chroniken zeichnen sich von Anfang an durch eine
issc Trockenheit der Erzählungen aus. Der Gegensatz zwischen Notizen
uni I Erzählungen ist hier nicht so stark, wie im Süden. In der zweiten Hälfte
im 12. Jh. und im 13. Jh. wird der Stil der Erzählungen immer trockener,
iiu ihetorischen Ausschmückungen sind ziemlich farblos und durchaus im
i 'im' der konventionellen kirchlichen Rhetorik, ohne grosses Pathos. Schli-
iilii li verschmelzen Erzählungen und Notizen zu einer stilistisch ein-
lllnhcn, neutralen Masse. Alle diese Züge finden wir auch in den•	limniken der Moskauerzeit. Das Prinzip der Medaillontechnik wird formell■	li dadurch aufrechterhalten, dass man in die Chronik die verschiedensten
" iikmaler hineinflicht. Schon in der „Sylvesterchronik“ wurde z.B. die Bele-
•inii(f Vladimir Monomachs an seine Söhne hineingeflochten, — ein didak-
i In s Denkmal, in dem die Pflichten eines christlichen Fürsten aufgezählt
mini. Später finden wir in den Chroniken immer häufiger solche
uii'CKchobenen Denkmäler, die als Fremdkörper empfunden werden. Das
miI Denkmäler verschiedensten Inhaltes z.B. die „Russkaja Pravda“ (das
' u l/buch des Fürsten Jaroslav), die „ Legende über Tamerlan“, einige „Zi-
H|iiu", cndlich die „Reise Afanasij Nikitins über drei Meere“ die in der495
„Troickaja Letopis’ “ eingetragen wurde. So wird langsam die Chronik zu rnu >
Art Chrestomatie. Der historische Teil der Chronik wird immer offizieller.Unter dem Zaren Ivan dem Schrecklichen entstand die sogenannt'
„Stepennaja kniga“. Das war eine Umarbeitung der Chronik, äusserlicli !n
damals beliebten ausgeschmückten und komplizierten Stil (« PlcUmli
sloves»), inhaltlich mit der Tendenz der Begründung der Alleinherrschaft ili >
Zaren. Von der alten Form der Chronik blieb nichts übrig. Selbst die Anunl
nung des Stoffes ist eine andere. Statt des chronologischen Prinzips tritt du»
genealogische auf. Die Geschichte wird nach den Generationen der Fümlrt-
der Rjurik Dynastie geordnet, wobei der Grossfürst als Monarch dargcNlt lli
wird. Rjurik selbst wird in phantastischer Weise mit den römischen Kaim и
in genealogische Verbindung gebracht. Für die Zeit Ivans des Schrecklich'i
ist so eine Vergewaltigung der Geschichte, eine Stilisierung des russischen
Altertums vom Standpunkte einer bestimmten Tendenz, sehr Charakteristik h
Für die spätere Zeit wurde dieses Werk vorbildlich. Der Djak Feodor UH
boedov verfasste 1669 eine „Geschichte Russlands“. Das ist eine Atilln
chung, Fortsetzung und Umarbeitung der „Stepennaja kniga“ — Slil tunt
Tendenz sind dieselben geblieben. Eine etwas andere Handhabuni', du
Geschichte bieten die ukrainischen Geschichtsschreibungen des 17. Jh., uni"
denen der „Synopsis“ des Innokentij Gizel’ das wichtigste Denkmal isl IH>
Schilderung beruht nicht unmittelbar auf altrussischen Chroniken, somh n
auf polnischen.Was den ideologischen Inhalt der Chroniken betrifft, so ist er nicht m in
kompliziert. Von Anfang an herrscht die Tendenz der christlichen Belchiiiiiy
vor. Unglückliche Ereignisse werden als Strafe Gottes für die Sünden de
Fürsten oder ihrer Untertanen dargestellt. Die Verbrechen und Uiifii.
chtigkeiten der einzelnen Fürsten oder Städte werden scharf getadelt und |i .1
Unglück, das später dem schuldigen Fürsten oder der schuldigen Stadl |m
siert, wird als gerechte Strafe aufgefasst. Besonders gepriesen wird der К ниц <
gegen die Ungläubigen, ein Bündnis mit Ungläubigen hingegen imnwi >
tadelt. Getadelt werden auch die Zwistigkeiten zwischen den Fürsten
Ideal schwebt den Chronisten ein einheitliches Russland vor, wo die I?IIim< i
eine friedliche patriarchalische Familie bilden und gegeneinander nicht im
temehmen. Alles, was diesem Ideale nicht entspricht, wird missbilligt. Niiln>
lieh ist der Chronist dabei nicht objektiv. Die Zwistigkeiten waren mcinb и
durch beide streitenden Fürsten oder Fürstengruppen verschuldet. So w li
auch in der Chronik die Sache dargestellt, wenn die streitenden PiiiNih
Fürsten von anderen Städten sind oder zu anderen Fürstenfamilien gchOi-
Sobald aber einer der streitenden Fürsten der Stadt des Chronisten anj’* Im *
wird er immer als der Gerechte dargestellt, als derjenige, der die l uib
Russlands und die Eintracht der Fürsten anstrebt, seine Gegner dagegen
als eigennützige Friedensstörer. Alle diese Züge, die schon von Anliini'496
ui der Chronik vorhanden waren, verschärfen sich mit der Zeit mehr und
iimlir. Ihren Höhepunkt erreichen sie in der Moskauer Periode. Das Resultat
i i ilie „Stepennaja kniga“, wo die Tendenz am deutlichsten durchgeführt
ml, und wo auch die Schilderung der Vergangenheit vom Standpunkt der
Mcgründung der Alleinherrschaft gemacht wird.Das Igor’lied.Unter den Denkmälern der alten russischen Literatur gibt es ein einziges,l,i, durch seine poetische Kraft von Anfang an die Literaturhistoriker en-
i lickte: das ist das berühmte „Igor’lied“, oder „Mär vom Feldzuge Igor’s“.
Ihrses Denkmal ist so eigenartig und in der alten russischen Literatur so
i Ile instehend, dass bald nach seiner Veröffentlichung der Verdacht ausgespro-
i In и wurde, dass es eine Fälschung sei. Gestärkt wurde dieser Verdacht noch
Iкlurch, dass die einzige Handschrift, die dieses Werk enthielt, während des
1‘iiiNScn Moskauer Feuerbrandes im Jahre 1812 zugrunde gegangen war. Di-
ri Verdacht erwies sich aber als unbegründet; im Archiv der Kaiserin
i iillmrina fand man eine für die Kaiserin verfertigte Abschrift dieses Manusk-
ilpls. Ausserdem wurde bald ein Denkmal des 14. oder 15. Jh. entdeckt, die
"genannte „Zadonscina“, in dem das „Igor’lied“ nachgeahmt wird, und dies
Imwius, dass im 14. Jh. dieses Denkmal schon vorhanden sein musste. Aus in-
II' и n Gründen erscheint die Vermutung einer Nachahmung völlig aus¬
geschlossen (Den Leser, der sich für diese Frage interessiert, verweisen wir auflii	im „Annuaire de l’institut de philologie et d’histoire orientale et slaves“,
l'MS 1947 in New York erschienene Werk „La geste du Prince Igor“, wo die
I inge der Fälschung gründlich erörtert und ihre Unmöglichkeit bewiesen wird).Das „Igor’lied ist anlässlich des unglücklichen Feldzuges des Fürsten
Irin' Svjatoslavic von Putivl’ gegen die Polovicy (Kumanen) im Jahre 1185
чlasst worden. Der sehr kühn aber auch sehr leichtsinnig unternommene
I "Id/ug nahm ein trauriges Ende, indem das Heer der verbündeten südrus-i	i hen Fürsten von den Kumanen umkreist und beinahe dezimiert wurde,
und der Fürst Igor’ samt seinem Sohn Vladimir in Gefangenschaft gerieten.I gelang Igor’ zu entfliehen, Vladimir aber kam erst später nach Hause,
tun lidcm er die Tochter eines kumanischen Fürsten, Koncak, geheiratet hatte.Wenden wir uns zu der Form des „Igor’liedes“, so sehen wir folgendes.I	•' i Verfasser bezeichnet selbst sein Werk als „Lied“. Das gibt uns das Recht,
hihi metrischen Bau zu erwarten. Aber eine bestimmte Metrik lässt sich,i	nigstens im überlieferten Texte, nicht nachweisen, obgleich schon viele
' i tuiche in dieser Richtung unternommen worden sind. Andererseits ist derII	ч I deutlich syntaktisch gegliedert, so wie das in Gedichten zu sein pflegt,
и Muss man das ganze Werk sehr leicht in Verse zerlegen kann. Vergleicht497
man aber diese Verse miteinander, so sieht man, dass sie gar keine gemein
samen metrischen Züge haben, — weder die Silbenzahl noch die Stclluii)
des Akzentes. Selbst wenn man annimmt, dass für die Metrik dieses Donk
mals nur die Zahl der Hebungen, d.h. die Zahl der stark betonten Silben In
jedem Verse bestimmend gewesen sei, während die Zahl der unbetonten Sil
ben irrelevant war, selbst dann bekommt man keine gleichmässige Meinl'
die einen Verse haben zwei, die anderen drei oder vier stark betonte Hcbnn
gen. Auch von sonstigen metrischen Kunstmitteln ist nichts zu merken: i
gibt weder Reime, noch Alliterationen, noch Assonanzen. Wir kommen al >
zum Schluss, dass, obwohl der Text sehr deutlich gegliedert ist, er doch rin
Prosatext, kein Gedicht ist.Es kann weiter die Frage aufgeworfen werden, ob der Text, den wli
kennen, nicht eine Verstümmelung des ursprünglichen Textes sei? Die HihiiI
schrift wurde, wie gesagt, durchs Feuer vernichtet, wir besitzen nur zwh
Abschriften von ihr, die eine im Archiv der Kaiserin der Zweiten, und dh
andere, die als Grundlage zur ersten Ausgabe diente. Keine von diesen Ah
Schriften ist paläographisch genau. Eine paläographische Beschreibung du
Handschrift ist überhaupt nicht gemacht worden. Aber aus den Fehlern, dl»
in den Texten Vorkommen, haben später die Kenner der altrussischen Palilur
raphie ziemlich genau festgestellt, wie die Schrift des verlorenen Manusknpi
ausgesehen haben sollte. Diese paläographische Untersuchung hat ergeben
dass die verlorene Handschrift aus dem Ende des 16. Jh. stammte. Das Wi il
selbst stammt aber aus dem Ende des 12. oder höchstens dem Anfang <h13.	Jh. Ausserdem zeigen die mehrmals in den uns bekannten AbschiiIlm
vorkommenden Schreibungen von „c“ für „c“ oder „c“ für „c“, dass dl*
verlorene Handschrift letzten Endes auf eine nordrussische Novgoroder Ah
schrift des 14. oder 15. Jh. zurückgeht, während das Denkmal selbst niiln
im Norden, sondern im Süden Russlands verfasst wurde. Die verlorene I linnl
schrift stammt also nicht unmittelbar vom Verfasser des „Igor’lieds“, sondern
ist von der ursprünglichen Handschrift dieses Verfassers durch eine g»n/>
Kette von Abschriften getrennt, eine Kette, die sich über ganz Russland iiihI
über vier Jahrhunderte dehnte. Es ist sehr wahrscheinlich, dass bei dicm naufeinanderfolgenden Abschriften der ursprüngliche Text stark verstün		werden konnte. Man könnte also vermuten, dass dieser rein metrisch wih
ein echtes Gedicht, und dass er erst durch allmähliche Verstümmelung solm и
metrischen Charakter verloren hat. Jedoch ist auch diese Vermutung nli In
wahrscheinlich. Wie gesagt, hat ein Autor des 14. Jh. das „Igor’lied“ nni h
geahmt, sein Werk, die „Zadonscina“, enthält viele Zitate aus dun
„Igor’lied“. Beim Vergleich dieser Zitate mit den entsprechenden, im
bekannten Stellen des „Igor’lieds“, sieht man, dass sie im Wortlaut zieinli. I
genau zusammenfallen. Daraus folgt, dass der Text, den der unbekannte V* *
fasser des 14. Jh. für seine Zitate benützte, keine wesentliche Abweichung n498
vim dem uns bekannten Text aus dem 15. Jh. aufwies. Die vermutete Tex-•	i islümmelung bei der Abschrift muss nicht sehr gross gewesen sein. Die
HiNNcre Gestalt des „Igor’lieds“, die uns aus dem verlorenen Manuskript des
H' Jh. bekannt ist, muss also als eine ziemlich getreue Wiedergabe des ur-
l'illnglichen Textes betrachtet werden. Einzelne Verstümmelungen sind wohl
uiilianden, aber im Grossen und Ganzen ist der Text zuverlässig. Das
ll'ur’lied“ war also von Anfang an kein Gedicht im gewöhnlichen Sinne
dt n Wortes, sondern ein Werk in Prosa, freilich in einer deutlich rhythmischen
Сюна.Wenden wir uns jetzt zum Aufbau und Stil des „Igor’liedes“. In Bezug
iid die Art des Aufbaues zeichnet sich dieses Werk durch seine deutliche
linlcrung aus. Es zerfallt in deutliche Abschnitte, die miteinander ziemlich
Im,г oder gar nicht verbunden sind. Zuerst kommt die Einleitung, in der der
' i liisser über verschiedene Stilarten der epischen Gedichte spricht und die
diiaeht äussert, den Feldzug des Fürsten auf eine neue Art zu schildern,■	■Im»- sich an die alten Vorbilder zu halten. Dann kommt die Schilderung des
dinuirsches des russischen Heeres, dann der erste Zusammenstoss mit den
i iimancn und der Sieg der Russen; dann die Nacht in der Steppe nach demii	с,; die zweite Schlacht mit den Kumanen, die Niederlage der Russen und
dlt (iefangennahme Igor’s. Darauf folgt ohne jeden Übergang die Erzählung
ihi einem unglückverheissenden Traum, den der Fürst Svjatoslav in Kiev
li.il. und die Beratung Svjatoslavs mit seinen Bojaren; dann wendet sich deri	Hasser an verschiedene russische Fürsten und beschwört sie, Igor’ in seiner
itii /,u helfen, und zugleich erinnert er sich verschiedener früherer Feldzügeund Zwistigkeiten zwischen einzelnen Fürsten. Darauf folgt wieder ohne
I Hingang die Klage oder das Klagelied der Gattin Igor’s, die, auf der Stadt¬
mauer von Putivl’ sitzend, über die Niederlage und Gefangennahme ihres1	Millen weint. Darauf folgt die Schilderung der Flucht des Fürsten Igor’ aus
Im < ielangenschaft, dann das Gespräch der zwei kumanischen Fürsten, Kon¬
ti und Gza, die Igor’ verfolgen wollen. Zum Schluss eine kurze Lobpreisung
I« i russischen Fürsten.•Schon aus dieser kurzen Inhaltsübersicht ersieht man die sprunghafteii	der Darstellung, die im „Igor’lied“ herrscht. Aber auch jeder einzelne
lull, jeder grössere Abschnitt des Werkes lässt sich in kleinere Abschnittedngen, die ebenso äusserlich unabhängig voneinander sind: der Übergang
ui so einem kleinen Abschnitt zum nächsten ist auch sprunghaft. So besteht
lt i Abschnitt, der den Abmarsch des russischen Heeres schildert, aus fol-
и iulen Teilen: die kriegerischen Vorbereitungen in verschiedenen russischen
Midien; die Rede des Fürsten Vsevolod Svjatoslavic an seinen Bruder Igor’,■	da er ihm seine Bereitschaft zum Feldzuge ankündigt und die Tüchtigkeit
liier Krieger preist; der Abmarsch; der dichte Nebel, der den Weg
H'iihwert; die Konzentrierung der Kumanen am Don; die Vorahnung der499
Raubtiere und Raubvögel, die eine sich nahende Schlacht spüren; die Nai hl
in der Steppe vor der Schlacht. Also eine Reihe von ganz lose aneinamln
gebundenen kleinen Bildern. Ein jedes dieser Bilder ist wie ein kleim
selbständiges Lied, oder vielmehr wie der Anfang eines selbständigen Licdet
das nicht bis zu Ende geführt wird. Diese besondere Technik der aufeinandi i
folgenden Liederfragmente durchzieht das ganze Werk. Als ob der Diclih i
ein Lied anstimmen würde, es plötzlich abbreche und zu einem anderen iibi'i
spränge, dann wieder zu einem dritten u.s.w. Dieser Zug ist schon in di i
Einleitung vorhanden, wo dieses stilistische Prinzip in entblösster Form gegi
ben wird und durch die angebliche Unentschiedenheit des Dichters künstln Ii
motiviert wird: der Dichter fragt, wie er sein Lied anfangen soll, ob ihm Ii
der Art der alten Gedichte eines gewissen Bojans oder nach anderer Art uinl
gibt mehrere Proben verschiedener Liederanfänge, als ob er nicht entscheiden
könnte, welcher Anfang der passendste wäre. In dieser Einleitung tändelt d> i
Dichter mit seiner Stilart, aber dieses Tändeln bleibt auch weiter bestehen
Bei dieser springenden Darstellungsweise, bei dieser grundsätzlich fragmrn
tarischen Technik, könnte man erwarten, dass das Werk sich in einen vi'i
worrenen Haufen von Bruchstücken auflöst und jede Einheitlichkeit verliril
Die Kunst des Dichters besteht aber eben darin, trotz all dieser von ihm selb .1
absichtlich geschaffenen Hemmungen und Hindernisse doch eine Hin
heitlichkeit zu erreichen. Neben den Mitteln und Kunstgriffen die eine Zn
bröckelung erzielen, gebraucht der Dichter andere, die, im Gegenteil, ili
Einheit aufrechterhalten und die äusserlich voneinander losgerissenen Brui Ii
stücke innerlich miteinander zu einem Ganzen verbinden. Jeder von den kh
ineren Abschnitten formt ein abgeschlossenes, einheitliches Ganzes. Die Hin
heitlichkeit wird nicht nur durch den Inhalt, sondern auch durch den syntiik
tischen Parallelismus erreicht. Es werden mehrere syntaktisch gleiche min
ähnlich gebaute Sätze aneinandergereiht; durch das plötzliche Auftreten сии
anders gebauten Satzes wird der Eindruck des Abbruchs einer solchen Reib
erreicht, wobei aber inhaltlich dieser Satz mit der vorhergehenden Reihe vt>i
bunden ist. Durch diesen Satz wird die Reihe abgebrochen und auch nh
geschlossen, worauf gleich eine neue Reihe mit anderem Inhalt folgt, die mit
dieselbe Weise durch einen anderen Satz abgebrochen und abgeschloHm п
wird. Diese abschliessenden Sätze jedes kleinen Abschnittes ziehen im
willkürlich die Aufmerksamkeit des Lesers, bzw. Hörers, auf sich und prli|n i
sich in der Erinnerung besser ein als die vorhergehende Reihe. Es копни)vor, dass derselbe Satz, der schon einmal eine Satzreihe abgebrochen 		abgeschlossen hat, auch weiter in einem anderen Abschnitte wiederkehl l,
er dieselbe Rolle spielt. Durch diese Wiederkehr wird eine Art assoziallvn
Verbindung zwischen den zwei betreffenden Abschnitten erreicht, so du
diese zwei Abschnitte in der Vorstellung des Lesers oder Hörers zu eint n
assoziativen Ganzen werden, obgleich sie inhaltlich ganz verschieden iini500
•tttl mich räumlich nicht aneinander grenzen. So z.B.: „O Russkaja zemle!1 /a selomjanem esi!“ kehrt mehrmals im grossen Abschnitte über den
iilumrsch des russischen Heeres am Schluss kleinerer Abschnitte wieder,
ml dieser refrainartige Satz verbindet sie zu einem Ganzen. Zuweilen kehrt
ui lelrainartiger Satz nicht am Schlüsse, sondern am Anfang mehrerer
и le ihen wieder, die dadurch ebenfalls zu einem Ganzen verbunden werden,
и It. im Abschnitt von der Klage der Gattin Igor’s, der Fürstin Jaroslavna.
liiinslavna rano placet u Putivle na zabrale a rkuci“.Auch die einzelnen grösseren Abschnitte werden miteinander durch sol-
ln lüden assoziativ verbunden. Im mittleren Teile kehren einige Refrains
! ersten Teils wieder.Der Name des weisen Sängers Bojan wird einerseits in der Einleitung,
Htilniorseits im Schlussteil erwähnt. Die zwei kumänischen Fürsten Gza und
ниГпк werden in parallelistischer Verbindung bei der Schilderung der
и hlliehen Umkreisung der Russen durch die Kumanen erwähnt: „Gza läuft
и rin grauer Wolf, Koncak läuft auf der Spur zum grossen Don“, und die-	ilniiming an diese Stelle wird bei der Schilderung der Flucht Igor’s wieder
и huerufen, wenn diese beiden, Koncak und Gza miteinander sprechen und
li darüber beraten, was sie jetzt mit Igor’s Sohn, Vladimir, tun sollen. Die
iliiiNchilderung bei der Heimkehr Igor’s erinnert kontrastisch an die düstere
hlhlerung bei der Niederlage Igor’s. Und durch solche Assotiationsfäden
ml das ganze „Lied“, trotzdem es äusserlich aus Liederbruchstücken
ilchl, zu einem einheitlichen Ganzen verbunden.I >ie Darstellung des Verfassers ist sehr anschaulich. Er hat eine Neigung
i Wij’leichen. Der Sänger wird mit einem Jäger verglichen, der zehn Falken
i| i ine Vogelschar sendet, wobei jeder Vogel, den der Falke ergreift, schreit:
i'Himi tönen die Saiten der Laute, sobald der Sänger sie mit seinen zehn
теп n berührt. Die Vergleiche werden oft, ja meistens so gegeben, dass nur
in I i seheinung mit der etwas verglichen wird, geschildert wird; das aber,
i man damit vergleicht, unerwähnt bleibt und aus dem Kontexte erraten■	iiluii muss. So z.B. „Schwarze Wolken kommen vom Meer, wollen die
и i Sonnen verdecken, und in ihnen zucken blaue Blitze. Es wird ein ge-
iihi|ics Gewitter geben, es wird ein Regen von Pfeilen kommen vom grossenI	ni liier werden die Lanzen brechen, hier werden die Säbel klirren gegen
unüiiische Helme, am Flusse Kajala, am grossen Don“. Die Wolken sind>	humanen, die Blitze — wohl Speerspitzen, die vier Sonnen — die vier■	i .i hen Fürsten. Die Schlacht wird bald mit einem Ackerfelde verglichen,II	К nochen besät, mit Blut begossen, wo als Ernte Kummer emporwächst,
IhiIiI mit einem Hochzeitsschmaus „Hier gebrach es am blutigen Wein,11 hoben die Tafel die tapferen Russensöhne: ihren Brautgästen haben sie
i timken gegeben und selbst sind sie zu Boden gefallen für das russische
iiiil".501
Ein beliebtes Motiv ist das Hineinziehen der Natur in die Ereignii.v
„Igor’ führt seine Krieger zum Don. Auf sein Unglück lauscht schon du
Gevögel im Eichenwalde, in den Schluchten freuen sich die Wölfe auf du
kommende Unheil, die Adler rufen die Tiere mit ihrem Geschrei zum Kim
chenfrass, die Füchse helfen gegen die scharlachroten Schilde der Russin
söhne“. Nach der Niederlage: „Nieder sinkt das Gras vor Kümmernissen
und der Wald hat sich vor Drangsal zur Erde gebeugt“. Nach der Befreiimi
Igor’s aus der Gefangenschaft: „Da krächzen die Raben nicht, die Doli!' >
verstummen, die Elstern schwätzen nicht, nur Spechte hüpfen in den Wciil..
mit Klopfen und wiesen den Weg zum Flusse, und die Nachtigallen vcrklln
deten mit freuen Liedern den Tag“. In ihrem Klagelied redet Jarosiavna di.
Sonne, den Wind und den Dneperfluss an. Auf seiner Flucht redet Igor’ d..
Fluss Donec an, und der antwortet ihm. Durch diese bilderreiche Spnn Im
wird die Schilderung durch Umschreibung ersetzt. Metaphern sind hiinlti
„Die Fahnen berichten, dass die Kumanen von allen Seiten kommen“. Мии
weiss kaum, wie das zu verstehen ist: sind die Fahnen etwa die russisch. >
Fahnenträger, Späher, die von höher gelegenen Stellen aus die Umgebum
besichtigen — oder die Fahnen der Kumanen, die sich von allen Seil*
zeigten.Aus dieser Beschaffenheit des Stils unseres Denkmals ergibt sich, du
es eigentlich nicht die Ereignisse schildert, sondern sie nur andeutet. Dal.
werden nicht allein die Ereignisse des Feldzuges 1185 angedeutet, somlm
auch verschiedene andere, viel ältere. Viele von diesen Andeutungen ninl
Anspielungen können nur mit Hilfe der Chroniken verstanden werden, uh
versagen aber auch die Chroniken: ein grösser Teil der Anspielungen d.
„Igor’liedes“ bleibt uns ganz unverständlich.Wie schon aus der Technik des Aufbaues des „Igor’liedes“ zu erwuil* ■
ist, spielen Ausrufe- und Fragesätze in diesem Denkmal eine sehr wiclili|.
Rolle. Durch diese werden die Fragmente, aus denen das Ganze besteht ЬиЫ
eingeleitet, bald abgebrochen. Das verleiht dem Werke einerseits пи
bewegte Melodie, andererseits ein ausgesprochenes pathetisches Gepn‘l|"
Bald ist es das Pathos der kriegerischen Begeisterung, bald des Lobpm
eines Helden, bald der Entrüstung, bald der Freude, bald des Kummers. All*
Gefühlsausdrücke, alle Gemütsbewegungen sind auf diese Weise patlioh » l
gesteigert. Die handelnden Personen sprechen nicht, sie halten Reden ml.
formulieren ihre Gedanken in Sprüchen. Der rhetorische Charakter diesci I'
den und Sprüche geht aus dem Umstande hervor, dass sie oft an solcho l’i i
sonen gerichtet werden, von denen eine Antwort gar nicht erwartet wt'id.
kann: entweder sind sie gestorben oder abwesend, oder sie sind gar keim
Personen, sondern Naturerscheinungen. Der Fürst Svjatoslav wendet sich, m
Kiev sitzend, an die Fürsten verschiedener russischer Städte mit Reden, l| ...
wendet sich an den Fluss Donec, Jarosiavna spricht den Wind oder den I )m |m502
ш «lieh der Verfasser richtet pathetische Reden an verschiedene abwesende
■■Ii г verstorbene Fürsten, oder an den verstorbenen „Sänger der alten Zeiten“,Mnjiin.Wie sollen wir das „Igor’lied“ bewerten? Man hat es früher als ein
i'mdukt der urwüchsigen Volkspoesie aufgefasst, in dem noch Traditionen
Ь Heidentums lebendig sein sollen. Das ist natürlich unrichtig. Mit
'Urtümlicher Poesie hat dieses Werk sehr wenig zu tun. Einige formelhaften
i pHliota des „Igor’liedes“ trifft man freilich auch in der Volkspoesie (der
UNiiie“ Wolf, das „reine“ d.h. ebene Feld, der „goldene“ Steigbügel, der
iii Ins“ Bruder u.s.w.), die meisten aber sind letzterer fremd, und umgekehrt
! Hinmcn sehr viele häufige Epitheta der Volkspoesie gar nicht im „Igor’lied“
hi, (die „schöne“ Sonne, die „feuchte“ Erde, der „hellsehende“ Falke
•( n w.). Die meisten Bilder des „Igor’liedes“ sind der Volkspoesie fremd, so
Ii die Vergleiche der Schlacht mit dem Ackerfeld, mit der Dreschtenne,
hiII dem Hochzeitsschmaus. Ganz fremd ist der Volkspoesie das Mithine-
iiMliihen der Natur in die Ereignisse. Die ganze Art des Aufbaues ist gar
»iii hl volkstümlich. Die angeblichen Spuren des Heidentums sind auch sehrч	dblhaft; das Anreden von Sonne, Wind und Flüssen trägt einen rein rhe-
liin hcn Charakter; ein mythisches böses WeSen ist wohl „Div“, das bei
•Ii и Niidslaven eine Parallele findet, es gehört aber offenbar in die niedrige
1 'ilmonologie. Altheidnisch mag die Bezeichnung des Windes als „Enkel des
iiilxig“ und der Fürsten als „Enkel des Dazbog“ sein, das sind aber for-
mii lliafte Ausdrücke, die vielleicht aus einer älteren Zeit traditionell über-
iiimicn sind, aber für den Verfasser offenbar nur stilistische Ausschmückun-
n ohne jede mythologische Nebenvorstellung sind. Die Bezeichnung des
iin|icis Bojan als „Enkel des Veles“ muss nicht unbedingt mythologisch
nil|t,ofasst werden, da Veles auch ein wirklicher Eigenname des wirklichen
i HiiNNvaters Bojans sein könnte. Auch der „grosse Chors“ dem der
nilinkundige Fürst Vseslav den Weg durchkreuzte, braucht kein Sonnengott
и nein — es kann auch ebensogut (und auch wahrscheinlicher) irgendein
in i alogischer, chasarischer, kosogischer bzw. jassischer Häuptling gewesen
iii!Das „Igor’lied“ ist ein Produkt nicht der volkstümlichen, sondern der
‘ iMullichen Fürstenhofpoesie, und zeugt von einer gewissen Raffiniertheit:
hi 11 ischer, unmittelbarer Urwüchsigkeit ist darin nichts zu merken. Der Stil
Iii i i Poesie ist durchaus rhetorisch. Dabei ist das eine künstliche Rhetorik,
ill von Anspielungen, Andeutungen, effektvollen Doppelsinnigkeiten und
iirhten Gedankenwendungen. Man kann deutlich den Zusammenhang di-
i Rhetorik mit der weltlichen Redekunst erkennen, die sich in der Wied-
ii'iihc der Reden von Fürsten und Höflingen in den südrussischen Chroniken
i i 12. und 13. Jh. abspiegelt. So scheinen schon die ersten Worte des
l|ini liedes“ («Würde es uns nicht ziemen, Brüder»...) eine formelhafte Wen¬503
dung gewesen zu sein, die von Rednern in südrussischen Volksversammlim
gen und Fürstenberatungen oft gebraucht wurde: wir finden diese Fomn>l
z.B. in der Rede des Fürsten Mstislav Izjaslavic in der „Hypatius Chronik
Wir haben schon bei der Besprechung der Chroniken gesehen, dass 41*
südrussischen Chronikerzählungen im 12. und 13. Jh. voll von einer soh in и
höfischen weltlichen Rhetorik waren. Stellen wir uns vor, dass in einer ни!
chen Chronikerzählung das Element der eigentlichen Schilderung unterdi ili I'das rhetorische Element dagegen noch mehr ausgebildet wird, so bekoni	wir eine Stilgattung, die sehr nahe zu der des „Igor’liedes“ steht. Du
„Igor’lied“ ist nur eine weitere Entwicklung und eine Poetisierung (lie i
Rhetorik. Die fragmentarische Technik des Aufbaus, d.h. Technik der An.
inanderreihung von Lieder- und Redefragmenten ist einerseits das ErgebiH*
der einseitigen rhetorischen — d.h. vorwiegend emotionellen — Stileiinili I
lung, andererseits die Folge besonderer historischer Zustände. Solche Slilgiil
tungen entwickeln sich überall, wo ein Volk in beständigem Kriege lebl . n<
ganz ähnliches Gepräge tragen z.B. die alten Kriegs- oder Schlachtliedn 1.
kaukasischen Tscherkessen; auch diese Lieder enthalten keine systematiw I*
Schilderung der Ereignisse, sondern lose, voneinander gerissene Anspiolim
gen auf verschiedene Episoden einer Schlacht, abwechselnd mit Erinneruii|i' >
an frühere Schlachten, kurze Lobpreisungen verschiedener Krieger usw, nn>i
alles in Form von Ausrufesätzen, rhetorischen Fragen usw. Die Form ili
„Igor’liedes“ ist also für das kriegerisch-aristokratische Milieu der „Dm Ли
niki“, dabei der höhergestellten „Druzinniki“, der sogenannten „Stint и
Druzina“ typisch.Diese Form setzt natürlich eine gewisse poetische Tradition voraus, iIhVorhandensein einer ziemlich entwickelten rhetorisch-poetischen Literatu	Hofe der südrussischen Fürsten. Das „Igor’lied“ enthält auch direkte /\ щ
nisse über einen Dichter Bojan, sogar einige spärlichen Angaben übui d..
Inhalt und die Form seiner Gedichte, und zwei Zitate («weder ein wer.,
noch ein geschickter, noch selbst ein flinker Vogel kann dem Urteile (lull,
entgehen», „Weh dir, Körper ohne Kopf, und dir Kopf ohne Körper") l
fragt sich nur, wiefern diese poetische Tradition bodenständig war, uni! ul
sie nicht unter fremden Einflüssen entstanden war bzw. sich entwickelt luili.
Drei fremde Einflüsse kommen hier in Betracht: der byzantinische, der pcfnn i
isch-kumanische und der skandinavische. Dabei muss der byzantinische ии l
sehr stark gewesen sein: er könnte sich höchstens im Stoffe der poetischen Ilild. •
äussem. Der Einfluss der Poesie der Steppennomaden ist an und fiii i 1
wahrscheinlich, ist aber ein unbestimmter Faktor: man hat stoffliche Bezielmii|<
zwischen dem „Igor’lied“ und der orientalischen epischen Tradition gesucht m.
einiges auch gefunden, freilich nicht viel und nicht besonders überzeugend .
formaler Hinsicht sind Parallelen bei den turanischen Nomaden kaum zu Гии к >
bei den Kaukasiern schon, aber da kann die Ähnlichkeit zufällig sein und ...504
ilililichen historischen Verhältnissen beruhen. Viel ausgiebiger könnte die
r i hung nach skandinavischen Verbindungen sein, eine gewisse ähnlichkeit
■и Irl ja die altnordische Rhetorik; die Vorliebe zu Andeutungen und die
и schleierung der Schilderungen durch rätselartige konventionelle Aus-
lilk'kc finden auch in der nordischen Poesie Parallelen. Man sollte in dieser
I*Irlitnng noch genauer suchen.Reisebeschreibungena)	PilgerfahrtenDie altrussischen Pilgerfahrtberichte sind Denkmäler des mittelalter-
lir-n Pilgerwesens. Um diese Berichte als literarische Werte richtig werten
и Minnen, müssen wir uns vor allem in das psychologische Wesen des mit-•	liillerlichen Pilgertums hineindenken.I )as höchste Glück, das einem Christen zuteil werden kann, die paradi-
Im he Seligkeit, besteht in der ewigen, übersinnlichen Wahrnehmung Gottes.		 höchste Glück kann ein Christ nur nach dem Tode erlangen, unteri i Vorbedingung eines sündlosen Lebenswandels. Hier auf Erden kann nur
im' unvollständige Annäherung an dieses Glück erreicht werden, in der Form
ni Visionen, die aber nur grossen Heiligen vergönnt werden, und auch im
iilrsdienste. Daher stellte sich die ganze Kunst die Aufgabe, durch die
ir sliittung des Tempels und die Ausschmückung des Gottesdienstes eben
li> iic Annäherung an die übersinnliche Wonne des Himmelreiches zu be¬
ul in. Durch diese Mittel wird einerseits eine Losreissung vom irdisch-ma-
ii'lipllcn, andererseits eine Vertiefung in religiöse Gedanken und Gefühle
i' 11• 11, was bei entsprechender seelischer Einstellung des Gläubigen wirklich
n rincm Zustand der Entrückung führen kann, sodass der Gläubige, wenn
»hl die Wonne vom Paradies selbst, doch eine Annäherung daran erlebt,
i üi tlen einfachen Gläubigen, der fest auf Erden steht und zur dauernden
iii linehtung oder Askese nicht die nötigen geistigen Kräfte besitzt, ist das
iiltl das Maximum, das er erreichen kann. Begreiflich ist das Streben, die
nill dieser inneren wunderschönen Erlebnisse zu steigern; begreiflich ist es
"ii h, dass der einfache Gläubige, der Laie, nur zu diesem Zwecke zu äusser-
" In n Mitteln greift; ein solches Mittel ist die Pilgerfahrt.Jede lange und weite Reise ist mit dem Gefühl des Losreissens vom
lim Immateriellen, wirklichen verbunden. Der Reisende fühlt sich während
i Inn Reise gewissermassen ausser Raum und Zeit. Denn Raum und Zeit,
n «vrlchem der Reisende lebt, sind nicht die gewöhnlichen, alltäglichen. Auch
i.im, was man als Lebensperspektive bezeichnen könnte, ändert sich, beson¬505
ders wenn das Ziel der Reise grundsätzlich von jenen Zielen verschieden im
an die der Reisende bei seinem gewöhnlichen Leben zuhause gewöhn! i
Die Umgebung, in der der Reisende während seiner Reise lebt, ist nicht m.
objektiv eine andere, sie wird auch subjektiv von ihm ganz anders empfumliAuf die ihn umgebenden Dinge schaut der Reisende mit anderen Aiijji и
als wenn er zu Hause ist. Verbinden sich nun alle diese Gefühle noch um
besonderer religiöser Einstellung, so entsteht ein bis zum äussersten gesli n
ertes Gefühl der Losgerissenheit vom materiellen irdischen Dasein, iim>>
dadurch wird die Möglichkeit eines besonders intensiven Erlebnisses des и
ligiös-ekstatischen Seelenzustandes gegeben. So wird die lange Reise zu oiin •
Art Austritt aus dem irdischen, weltlichen Leben, was bei der entsprechend -
religiösen Einstellung als eine Art Ersatz für mönchische Askese betracht"
werden kann. Übrigens war mit dem Reisen im Mittelalter ein Element wiit
licher Kasteiung verbunden, denn die Reise war schwer, unterwegs hatte um
Ermüdung, Entbehrungen, manchmal auch Drangsal und Gefahren zu ülv ■
winden.Eine Pilgerfahrt ist eine aus religiösem Trieb unternommene Reis». и
ein Land, wo viele Reliquien und Heiligtümer vorhanden sind. Dadurch wml
der seelische Zustand des Pilgers bestimmt, und auch die Art und Weise, i>
er das von ihm während seiner Pilgerfahrt Gesehene und Erlebte wahrninnni
Er befindet sich in einer ganz besonderer Atmosphäre, die von dei \i
mosphäre des gewöhnlichen Lebens zu Hause ganz verschieden ist. Er soll* *
empfindet sie als einen Unterschied der Umgebung; zu Hause lebte er in ih m
Natürlichen, Prosaischen, Alltäglichen und Irdischen, jetzt ist er von пи
Atmosphäre des Übernatürlichen, Überirdischen, Wundervollen umgeben In
Wirklichkeit liegt die neue Atmosphäre weniger in äusseren Dingen, tih im
seelischen Zustande des Pilgers, der seine Atmosphäre selbst mit sich li!l|<iWir haben schon früher die besondere Beschaffenheit der byzantinim h
altrussischen religiös-ästhetischen Kultur charakterisiert, die sich in dot i«
ligiösen, kirchlichen Architektur, Ornamentik, Malerei, Musik und Litoinim
offenbart. Diese ganze Kultur erzog den altrussischen Menschen in einei I»
sonderen Richtung der Wahrnehmung. Er gewöhnte sich, die äusseren I ln
drücke, die ihm durch die Kunst gegeben waren, nur als Symbole odei Ли
lässe zu einem übersinnlichen Schauen der verklärten überirdischen Welt
betrachten. Er forderte von der Kunst keinen Realismus: die Symbolist h ■
namentalen Andeutungen der Kunst bekamen für ihn eine ganz besoniln.
Realität, von der Realität des irdischen Lebens verschieden, obgleich sic- dm l
mit dieser irdischen Realität gewissermassen verbunden war. Dadurch bei -
der altrussische Mensch die Fähigkeit, auch die Dinge der irdisch-rwlh *
Welt auf dieselbe Weise wahrzunehmen, im Sinnlich-irdischen il*
Übersinnlich-himmlische zu erblicken. Natürlich konnte sich diese Fälnj-I
nur bei besonderer seelischer Einstellung entfalten. Beim ruhigen Leben506
iliiimr, in der Atmosphäre des prosaischen Alltags, war diese Einstellung
•t’liwor erreichbar, da das Sinnlich-irdische sich hier mit ge-
iiiilicitsmässigcn, rein materiellen Gedanken allzu stark assoziierte. Aber
i ilrr Pilgerfahrt war gerade diese notwendige seelische Einstellung gege-
!i So stand der Pilger der Aussenwelt wie einer Ikone gegenüber, in seinem
Hiicicn „ikonisierte“ er die Aussenwelt. In allem, was er bei seiner Pilger-
inliil zu sehen bekam, erblickte er nur das, was er durch sein übersinnliches
lniuen mit seinen religiösen Gedanken und Vorstellungen vom Himmel-
ti Im verbinden konnte; an allem übrigen ging er vorbei, ohne es zu be-
Hii ikim, ohne auf es zu reagieren. Das Land, wo er pilgerte, war für ihn wie
ln grösser Tempel mit unzähligen farbenprächtigen Ikonen.I )er dauernde Aufenthalt in dieser Atmosphäre musste selbstverständlich
nil das seelische Leben des Pilgers stark einwirken, so dass der Pilger von
Hin i Reise einen moralischen Nutzen bekam. Diese moralische Läuterung
in mich der Zweck der Pilgerfahrt, die deshalb als eine Art Äquivalent für
hhvx, Beichte und Askese betrachtet wurde. Natürlich war das aber eine
к iliigere Form der Selbstreinigung, da der ganze moralische Erfolg hier mit
Hille künstlicher, äusserer Mittel erreicht und durch das künstliche Losreissen
hui alltäglichen Leben erleichtert wurde. Der Pilger, der während seiner
Htjwi eine gewisse moralische Höhe erreichte, konnte bei seiner Rückkehr
hui gewöhnlichen prosaischen Alltagsleben das Erreichte wieder verlieren.
"■ .wegen warnte die Kirche vor einer übertriebenen Einschätzung des Pil-
u"i Wesens und überhaupt vor Übertreibungen auf diesem Gebiet. So finden
i n in den „Fragen des Kjurikos an den Novgoroder Bischof Nifont“ fol-
iiili-n Satz: „Vielen, die nach Jerusalem zu den heiligen Stätten pilgern
iilliiu, verbiete ich das, und erlaube ihnen nicht zu gehen: ich rate ihnen,
hm i, zu Hause, gut zu werden. Sage, Herr, ob ich darin Recht habe“. Und
1 i I i/bischof billigt den Standpunkt Kjurikos. Wir finden auch sonst in den
illniwiischen Bischofsbriefen Verfügungen gegen die übertriebene Leiden-
li.ili des Pilgertums, die zuweilen geradezu den Charakter einer Massenpsy-■	Inpn<- annahm, und sich in ein sinnloses Herumtreiben wanderlustiger
ignluinden, oft mit sehr heuchlerischer Religiosität, zu verwandeln drohte.
Im i ungeachtet all dieser Verfügungen waren die Pilgerfahrten immer
ilili« ich. Unter den Pilgern befanden sich auch wirklich tief-religiöse Men-
Iiimi. Die Pilgerfahrtberichte solcher frommen Pilger bilden einen beson-
i i. ii, stark entwikkelten Zweig der altrussischen Literatur.Wir haben das psychologische Wesen des Pilgertums gezeichnet. Wen-
i. и wir uns jetzt zu den Pilgerfahrtberichten, so müssen wir vor allem die
i tilge aufstellen, zu welchem Zwecke solche Berichte überhaupt verfasst wur-
i. ii Auf diese Frage gibt uns schon der erste von den uns bekannten
n. iк liten, die „Reisebeschreibung des Hegumen Daniil“ eine Antwort. Daniil
i| i ми Vorworte zu seinem Berichte, er habe sich davor gescheut, den ihm507
geschenkten Reichtum in der Erde zu vergraben, wie der untätige Sklave iih
bekannten Evangelischen Gleichnis, und habe deshalb beschlossen, sein«
Reise zu beschreiben. Dabei wären zwei Gründe für ihn massgebend gowt>
sen; erstens wollte er für sich selbst alles im Heiligen Land Gesehene im
tieren, um es sein Leben lang nicht zu vergessen. Und zweitens will er <li
Gläubigen, die nicht im Heiligen Lande gewesen sind, die Möglichkeit gobi'ii
an der Lektüre seines Berichtes die Heiligen Stätten in Gedanken zu I"
suchen, wodurch ihnen wohl dasselbe Glück zuteil wird, als ob sie die l'll
gerfahrt selbst unternommen hätten. Dieser zweite Grund ist wohl il"
wichtigste. Die Pilgerfahrt-Berichte dienen also dem Zwecke, einen liu.nl
für die Pilgerfahrt selbst zu bieten: ein Mensch, der aus irgend welchin
Gründen nicht im Stande ist, die Pilgerfahrt selbst zu unternehmen, aber dm li
gern denselben Nutzen für die Seele bekommen möchte, der den Pilgern и
Teil wird, braucht nur aufmerksam und mit aufgeweckter Einbildungski.hi
den Pilgerbericht zu lesen.Aus diesem Zwecke und aus der obenbeschriebenen psychologisch! н
Einstellung der Pilger ergibt sich auch die Form, der Stil und der Inhalt iIimPilgerfahrtberichte. Die literarisch wertvollste und im alten Russland 	meisten beliebte von diesen Berichten ist der bereits erwähnte vom Heguim и
Daniil über seine Fahrt nach Palästina im ersten Jahrzehnt des 12. Jh. I »и
ist der älteste uns bekannte Pilgerbericht, obgleich nach den Angaben iIh
Chroniken das Pilgerwesen in Russland viel früher begonnen hatte. Aufliil
lenderweise wissen die Chroniken gerade von der Pilgerfahrt des Hegum. и
Daniil nichts. Dennoch muss dieser Hegumen eine historische Persönlich^ и
gewesen sein, und zwar wohl ein Südrusse, ob aber gerade ein Cemigown
wie man früher annahm, steht nicht fest. Wie gesagt war sein Pil|in
fahrtbericht sehr populär: man besitzt davon 90 Abschriften, und da 'In
ältesten von diesen Abschriften bloss ins 16. Jh. reichen, während die Kci .
selbst ungefähr um 1108 stattfand, darf man annehmen, dass früher die Ziiltl
der Abschriften noch grösser war. Das Werk war in mancher Hinsicht Im
die Form der späteren Pilgerfahrtberichte bestimmend.Wenden wir uns nun diesem Denkmal zu. Es beginnt mit einer Hin!* i
tung, in der das Verfassen des Berichtes begründet wird, und in dei i!"
Verfasser sich bei dem Leser entschuldigt, erstens weil er so schlecht nn '
unbeholfen schreibt, zweitens weil er als unwürdiger und sündiger Meinl,
die Reise mit ungenügender Frömmigkeit unternommen hat, und deshalb i
ihm wohl manche Sehenswürdigkeit entgangen. Darauf beginnt die Rh"
beschreibung mit dem Moment der Abfahrt aus Konstantinopel. Übei <li<
Reise von Russland bis Konstantinopel erfahren wir kein Wort, auch li'llt
uns der Verfasser keine Angaben über sein Vorleben mit, selbst seine ll> i
matstadt wird nicht genannt. Das ist ein charakteristischer Zug, den wir um l>
in anderen Pilgerfahrtberichten finden. Alle diese Einzelheiten schein..508
lieh dem Pilger unwesentlich; sie sind es auch, wenn wir den oben-
ihnten Zweck der Berichte berücksichtigen: die Person und das Vorleben
Verfassers haben ja mit diesem Zwecke nichts zu tun; den Leser, der
durch die Lektüre in Gedanken ins Heilige Land versetzen soll, würden
с Angaben eher stören. Auch die Reise über Russland wäre für diesen
:ck belanglos. Diese Reise mag an sich sehr interessant, mit verschiedenen
;eabenteuem, ja Gefahren verbunden gewesen sein (man bedenke nur,
unser Pilger das Gebiet der Kumanen-Polovcer durchreisen musste, die
de am Anfang des 12. Jh. besonders feindselige Beziehungen zu Kiev
.-.n). Hier handelt es sich aber nicht um eine Vergnügungs- oder Aben-
rreise. Nicht das interessiert den Leser, also — schneller zum Ziele!
selben Zug sehen wir in den meisten anderen Pilgerberichten: keine An-
•II über das Vorleben des Pilgers und über seine Reise, höchstens werden
die Entfernungen zwischen den einzelnen Städten angegeben, die auf
Wege liegen.Daniil beginnt also seinen Bericht mit dem Moment der Abreise aus
stantinopel. Er fuhr über das Ägäische Meer und muss an vielen Inseln
Ibergefahren sein. Er erwähnt aber nur diejenigen unter ihnen, wo irgend¬
wie Heiligtümer vorhanden waren, so vor allem die Insel Kypros, wo
iii das wundertätige, in der Luft stehende Kreuz beschreibt, das auch von
i-ren Pilgern vielfach erwähnt wird. Dann geht er gleich zur Beschreibung
slinas über. Diese Beschreibung ist anscheinend planlos und verworren:iii	beschreibt mit peinlicher Ausführlichkeit alle Stätten, die er gesehen
und die in Zusammenhang mit Ereignissen des Alten und Neuen Testa¬
is stehen. Die Entfernungen werden genau angegeben, ebenso die Zahl
Stufen verschiedener Stiegen, der Säulen in den Tempeln, auch das Aus-
n verschiedener Räume; die Stellung der Türen, Altäre usw. wird durch
iibc der Himmelsrichtungen und Längenmasse bestimmt. Somit sind
ntlich nur Dimensionen, Zahlen und Richtungen gegeben — eine Art
netrischen Schemas. Die Natur wird nur ganz selten beschrieben, so z.B.
der Schilderung des Jordans, wo Angaben über die am ,Ufer des Flusses
liscnden Bäume und die in den Wäldern lebenden Tiere gemacht werden.I leschreibung der einzelnen Stätten wird gewöhnlich von kurzen Mittei¬
len über die alt- und neutestamentlichen Ereignisse begleitet, die sich an
eil Stätten abgespielt hatten. Bei deren Schilderung benutzt Daniil neben
kanonischen biblischen Texten auch die apokryphen Evangelien und
enden. Endlich teilt Daniil auch mit, wie er selbst die beschriebenen
ten besichtigte, was er selber dort wahrgenommen und verrichtet hatte,
i oft, von wem er eine Auskunft oder Erklärung bekommen habe. Alles
geht durcheinander: Mass- und Zahlangaben, Legenden, persönliche Er-
iissc. So wird jede Sehenswürdigkeit besprochen. Und alle diese Sehen-
idigkeiten häufen sich zu einer kolossalen, erdrückenden Masse. Man509
fühlt sich in einem verworrenen Labyrinth von Reiseeindrücken. Gerado <l<
eser Umstand, sowie die in der Vorrede enthaltene Entschuldigung des Vi i
fassers über seine Ungebildetheit und die Kunstlosigkeit seiner Darstclluni
verleiten zur Meinung, dass Daniil einfach nicht im Stande gewesen sei, sein»
Reiseeindrücke planmässig zu ordnen und systematisch darzustellen. Du ■
Meinung wird auch von allen Forschem vertreten. Man betrachtet den Reim
bericht Daniils als ein wichtiges Dokument für die Geschichte Palästinas, ul-
eine Materialsammlung, man hebt auch den Wert der legendarischen Noti/ni
Daniils für die Geschichte der christlichen Legende hervor — man spricht
aber dem Berichte selbst jeden literarischen Wert ab. Das dürfte kaum richlic
sein. An vielen Stellen weiss Daniil sehr gut mit wenigen Worten ein IHM
zu malen, so z.B. bei der Beschreibung der Ostermesse und das Anzümli н
der Lampen am Heiligen Grab, oder bei der Beschreibung der Wasserwciln
im Jordan. Daniil war in der religiösen Literatur gut belesen und hatte du
ausgesprochenes literarisches Talent. Und das berechtigt uns auch, den int
scheinend verworrenen Plan seiner Darstellung nicht einfach als Folge аир
blicher Naivität oder Unbildung hinzunehmen. Nein, diese Form IM
zweckmässig: wir müssen nur den Zweck des Pilgerfahrtberichts im Ati|n
behalten. Dieser Zweck besteht ja darin, im Leser dieselbe geistige Al
mosphäre hervorzurufen, die für den Pilger das Wesentlichste in der РПц< i
fahrt war. Durch das durcheinandergeworfene Aufzählen der besichtig и
Heiligtümer und heiligen Stätten wird der Eindruck der unerschöpflichen
Masse dieser Heiligtümer gegeben, was bei einem systematisch geordnet! n
Aufzählen nicht erreicht werden könnte. So taucht der Leser in eine besomlrn
Welt unter, wo überall nur Heiligtümer und heilige Stätten sind, die von allen
Seiten sich in den Gesichtskreis drängen, so dass man nicht weiss, wohin
man seine Aufmerksamkeit lenken soll.Das wichtigste an diesen Sehenswürdigkeiten besteht für den Pilger uml
für den Leser natürlich darin, dass sie alle mit verschiedenen Ereignissen <l<
alten und neuen Testaments in Verbindung stehen. Alle diese Stätten um!
Gegenstände wurden von Christus, von der Mutter Gottes, von den Aposteln
und von den Persönlichkeiten des Alten Testaments körperlich bewohnt oili i
berührt. Hier sind die materiellen Spuren der Ereignisse, von denen man noiiM
sich nur durch die schriftliche Überlieferung oder durch die Ikonenmain ■ t
eine Vorstellung machen konnte. Das ist eben das Wesentliche. Jede von
diesen Sehenswürdigkeiten ruft die lebhafte Erinnerung an eines der aus il< i
Überlieferung bekannten Ereignisse hervor. Und deshalb müssen parallel mit
diesen Sehenswürdigkeiten auch die Erinnerungen wachgerufen werden,
daher die Mitteilungen der Legenden. Diese Mitteilungen sind kurz, eben um
den Eindruck des überschwenglichen Kaleidoskops der sich ins Gedächlm
hineindrängenden Erinnerungen zu erwecken. Keine von den einzelnen liitn
nerungen darf besonders bevorzugt werden, sie müssen als Masse, Atmosphiin510
mi|)liinden werden. Die Sehenswürdigkeiten allein, ohne die an sie angeknüpften
l iiiiiierungen, haben keinen Wert. Und damit die äussere Seite dieser Sehen-
viiidigkeiten ihren inneren Sinn nicht verdränge, muss sie nur in allgemeinen
-'(l|',cn angegeben werden — daher die geometrisch-schematische Darstellung-
'vrise, bei der die Sehenswürdigkeiten zur räumlichen Umrahmung der biblis-
i lu n Reminiszenzen werden.Nun aber muss diese Atmosphäre auch als persönliches Erlebnis
i Im gestellt werden. Daher muss der Pilger die ganze Erzählung in der ersten
h i son führen, und bei jeder beschriebenen Sehenswürdigkeit angeben, wie er
li selbst gesehen hat, was er dabei machte u.s.w. Dabei aber muss alles, was
mi persönlich ist, ausgeschaltet werden — denn der Zweck des Ganzen ist ja,
i limii Leitfaden für die Gedankenreise des Lesers zu geben: die Darstellung
11111ss so geführt werden, dass der Leser sich dem Verfasser substituieren
I (tunte. Die Eigentümlichkeit Daniils besteht darin, dass er dies persönlich
I ilobte kurz, aber zugleich sehr lebhaft darzustellen weiss. Das Element des
I" r.önlich Erlebten drängt sich nicht in den Vordergrund, es ist aber immer
ui banden und begleitet die Beschreibung im Hintergrund. Nur von Zeit zu■	ii rückt es vor, um die autobiographische Färbung des Ganzen aufzufrischen
iiml den Leser daran zu erinnern, dass er sich nicht um einen blossen Katalog
ой Sehenswürdigkeiten oder eine Chrestomatie von Legenden, sondern um
i Ino persönlch erlebte Wanderung im Heiligen Lande handelt.Man hat immer im Pilgerfahrtberichte Daniils zwei Eigentümlichkeiten
In i vorgehoben: erstens das vollkommene Fehlen von Angaben über die poli-
H a lien Verhältnisse und das Alltagsleben in Palästina, und zweitens fort-
lilirende Gedanken an Russland. Beide entspringen dem allgemeinen
/wecke des Werkes. Für diesen Zweck würde die Schilderung der politischen
Verhältnisse Palästinas belanglos sein, ja, sie würde eher störend wirken, da
Mn das für Daniil Wesentliche verdecken könnte. Das Alltagsleben Palästinas
im nuch für die Zwecke Daniils nicht nur belanglos, sondern sogar schädlich:
iliireh die Schilderung dieses Lebens würde Palästina den Charakter des Heili-
n n Landes, des Wunderlandes, wo alles von biblischen Reminiszenzen
Imchtränkt ist, verlieren. Denn Palästina ist für den Pilger und für den Leser
hui darum wichtig und interessant, weil es das Heilige Land der biblischenI	icignisse ist; alles andere, was dort beobachtet werden könnte, war weder
i и den Pilger noch für seinen Leser interessant. Mit Russland war Palästina
hui durch biblische Erinnerungen verbunden, alles übrige — Sitten der Ein-
vohner, politische Verhältnisse, Natur — trennte beide Länder von einander,
und damit sich der russische Pilger im Heiligen Lande zu Hause finden kon-
iilc, musste das alles ausser Acht gelassen werden. Während seiner Reise denktl	)»niil oft an Russland: er betet überall für sein Heimatland, für die russischen
Hlrsten und für seine Beichtkinder. Indem er in seinem Berichte dies erwähnt,511
schafft er eine geistige Verbindung zwischen dem von ihm besuch!' и
Palästina und dem russischen Leser seines Berichtes.Wir sehen also, dass die Eigentümlichkeiten der Form des Pilgci
fahrtberichtes Daniils durchaus zweckmässig sind. Dieser erste Bericht ist liii
die folgenden vorbildlich geworden, und in den übrigen russischen Pilgei
fahrtberichten finden wir im wesentlichen dieselben Züge, obwohl einzclm
von ihnen auch ihre eigenen individuellen Züge haben. So kommen bei dm
späteren Pilgern Beschreibungen der Reise bis Palästina vor. Der Archimand
rit Agrafenij aus Smolensk, der in den 70er Jahren des 14. Jh. nach Palästiim
reiste, begnügte sich noch mit dem einfachen Aufzählen von Städten und
Inseln, über die ihn sein Weg führte; aber der Pilger Ignatij, ebenfalls ним
Smolensk, der im Gefolge des Moskauer Metropoliten Pimen und des Hi
schofs Michail von Smolensk 1389 nach Konstantinopel und von dort nach
Jerusalem reiste, beschreibt seine Reise schon ausführlicher. Er erzähl! iihci
den Empfang, den sie in verschiedenen russischen Städten bekamen, ili» i
den düsteren Anblick der durch die Tatarenüberfälle verwüsteten Ufer d‘
oberen und mittleren Don, über die kolossalen Viehherden der Tataren am
unteren Don, über den Überfall der „fränkischen“ Seeräuber im Schwarzen
Meere neben Azov, über den heftigen Sturm, der die Reisenden zum Lamh и
in Kleinasien zwang.Alles das ändert aber am Stil der Berichte wenig. Mit dem Moment, du
das Ziel der Reise erreicht ist, bricht diese eingehende Reisebeschreibung ah
und es beginnt die Darstellung der Sehenswürdigkeiten ganz in demselben
Stile wie bei Daniil; nur tritt das Moment des persönlich Erlebten In I
Agrafenij und Ignatij weniger hervor, als bei Daniil. Die Rückkehr wn•!
gewöhnlich gar nicht beschrieben. Nur beim Diakon Zosima, 1420, wird ein
Überfall der Seeräuber auf dem Heimwege geschildert. Der Kaufmann Va:ah|
(1465) beschreibt ziemlich eingehend die auf der Reise gesehenen Stüdli
besonders Kairo, beginnt aber seine Reisebeschreibung nicht mit Russland
sondern mit Brussa.Das Moment des Persönlicherlebten spielt bei den späteren Pilgern onn
viel geringere Rolle als bei Daniil. Freilich führen alle Pilger ihre Erzählung
in der ersten Person, leiten die Beschreibung einzelner Stätten mit dem Snl
ein: „...von dort gingen wir (oder ging ich) nach...“, und beschliessen jedi
Beschreibung mit dem Satz „und ich verbeugte mich und küsste...“ Ahn
ausführlichere Angaben über die Handlungen des Pilgers, wie wir sie b i
Daniil sehen, finden wir bei den späteren nicht mehr. Von den drei Element! и
des Pilgerfahrtberichtes — Beschreibung der Sehenswürdigkeiten, Anftihitnic
von Legenden und Erzählung des Persönlicherlebten — tritt also das ПпИ>
stark zurück; vielleicht darf die etwas ausführlichere Beschreibung der Rci *
(besonders bei Ignatij) als eine Art Kompensation dafür betrachtet werden
Unter solchen Umständen verlieren die Pilgerfahrtberichte viel von ihrei In512
dividualität. Das Resultat davon ist, dass sie einander stark beeinflussen.
I inige Pilger fuhren in ihre Berichte gewisse Beschreibungen ein, die sie aus
ilicren Berichten entnehmen: oft werden diese Beschreibungen ganz wörtlich
iiltj'cschrieben, oft aber auch mit Zusätzen versehen. Übrigens wird oft der
I exl der Berichte auch durch den Abschreiber verändert, indem einzelne An¬
leihen oder Legenden aus anderen Berichten ergänzt oder zugesetzt werden.
Auf diese Weise wurden auch Fälschungen möglich. Eine solche ist z.B. der
im 16. und 17. Jh. viel abgeschriebene und gelesene Pilgerfahrtbericht des
I n Ion Korobeinikov. Russische Literarhistoriker und Palästinaforscher haben<	inwandfrei festgestellt, dass der Bericht eine Fälschung war: Trifon Korobej-
uikiiv war eine historische Persönlichkeit; von ihm wusste man, dass er wirk-
Iji'li nach Palästina gewandert war, einen Bericht über seine Pilgerfahrt hatte
i ,iber nie verfasst. Es gab einen anderen Pilger des 16. Jh., einen gewissen
Kmdmann Vasilij Pozdnjakov, der 1558—1561 auch nach Byzanz, Ägypten
und Palästina reiste (im Aufträge des Zaren Ivan IV.), und einen kurzen Bericht
iliii liber verfasste. Nun wurde später dieser Bericht von einem unbekannten Autor
durch verschiedene, aus anderen Quellen entnommene Zusätze, ergänzt, stilistisch
Hi l’eschmückt und als Bericht des Trifon Korobejnikov in Umlauf gebracht.I	in- Möglichkeit solcher Fälschungen erklärt sich eben durch das Zurücktreten
I' . Momentes des Persönlicherlebten.Auf dieselbe Erscheinung sind zwei interessante Denkmäler der Pilger-
lll< ratur zurückzuführen: die sogenannte „Beseda о svjatynjach Car’grada“
H lespräch über die Heiligtümer Konstantinopels) und „Slovo о nekoem starce“II	i /ühlung über einen gewissen Greis). Die Ausschaltung des Persönlicherlebten
Mil hier zu Ende geführt: die Namen der Gesprächspartner werden im ersten
iilinlmupt nicht angegeben, im zweiten figuriert eine fingierte Persönlichkeit und
die lirzählung wird in der dritten Person geführt. Die beiden Denkmäler sindiii	. ganz verschiedener Zeit. Wir nennen sie hier nebeneinander, weil psycholo-
i'M.eh beide als Folgen des obenerwähnten Zuges (der Unterdrückung des persön-
llrhon Erlebnisses) betrachtet werden dürfen.Die „Beseda“ schliesst sich den Pilgerberichten über die Sehen¬
swürdigkeiten der Stadt Byzanz an. Während Daniil, wie schon erwähnt
iirdc, seinen Pilgerfahrtbericht mit dem Moment der Abreise aus Konstan-
iliiopel beginnt, gibt es andere Pilger, die sich nur auf die Beschreibung Kon-
iimlinopels beschränken. Das sind zwei Novgoroder — der Bischof Antonij11	ЛЮ) und Stefan Novgorodek (1350). Beide haben in ihrer Darstellung-
i iso gemeinsame Züge, die sich wohl durch den besonderen Charakter der
ilwns trockenen Geschäftsleute Novgorods erklären. Nicht nur das Persön-
lli hörlebte ist bei ihnen unterdrückt, sondern auch das Legendarische auf ein
liiiimum reduziert. Die Erzählung beginnt bei beiden ex abrupto (so bei
'ilelim: „In der Karwoche kamen wir nach Konstantinopel und gingen in den
lliini der Heiligen Sofia und sahen: da steht eine wundervolle Säule“... usw.)513
Legenden werden fast gar nicht erzählt, nur erwähnt. Der Schwerpunkt verlqti
sich auf die Beschreibung der Sehenswürdigkeiten. Natürlich konnte dabi i
die obengeschilderte Art der geometrisch-schematischen Beschreibung nichi
bewahrt werden, da ja dann der ganze Bericht jegliche Wirkungskraft völlig
verlieren würde. Deshalb bemühen sich beide Novgoroder, das Gesehcm
eingehend und genau zu beschreiben, mit Angaben von Einzelheiten, wobi i
sie aber nicht den erlebten Eindruck wiedergeben können, besonders dm
ästhetischen. Sie müssen die Einbildungskraft des Lesers zu Hilfe rufen, iiihI
das tun sie auch, indem sie ihre Erzählung fortwährend mit formelhallcn
Sätzen „es ist unmöglich zu beschreiben“, oder „es ist unsagbar schön, im
dass man es in Worten nicht ausdrücken kann“ usw. überschütten. Aber du
hilft natürlich auch nicht, und so werden diese Berichte zu einer Art Museum
skatalog, d.h. sie verlieren ihre literarische Wirkung und Wert. Dieser Kain
logstil der Byzanzbeschreibung wurde offenbar wegen seiner literarischen
Wirkungslosigkeit wenig beliebt: die obenerwähnten Berichte sind in sein
wenigen Manuskripten vorhanden. Dadurch wurde wohl das Bedürfnis ha
vorgerufen, diesen Berichten eine wirkliche literarische Form zu geben, mul
so entstand die „Beseda о svjatynjach Car’grada“.Diese Beseda ist ein Gespräch zwischen einem König und einem Bischul
(keiner von beiden wird beim Namen genannt): sie sprechen über den Nut/en
der Pilgerfahrten, und als Illustrierung schildert der Bischof die Sehen
swürdigkeiten Konstantinopels. Der fingierte Dialog bildet einen Rahmen für tlit
Schilderung, wobei die einzelnen Fragen des Königs das Ganze in Kapitel glinl
em. Die Schilderung selbst bewahrt zwar ihren Charakter eines Museumführn
aber die Form einer Rahmenerzählung bringt das Ganze wieder auf das Niveau
eines Literaturwerkes zurück; auch das legendarische Element wird verstärk!Die „Erzählung von einem gewissen Greise“ stammt aus dem :.h
bzehnten Jahrhundert und enthält eine ganz phantastische Schilderung di
Heiligen Landes, die als Pilgerbericht aufgestellt ist.Von dieser Pilgerfahrtliteratur, die durch das Unterdrücken des Elenirn
tes des persönlichen Erlebnisses gekennzeichnet ist, unterscheiden sich ein
zelne Denkmäler, in denen diese Unterdrückung nicht stattfindet. In diom i
Hinsicht ist besonders der Bericht des Kaufmannes Vasilij Gagara intercsNimt
der 1636—1637 nach Ägypten und Palästina reiste. Im Gegensatz zu anden н
Pilgern beginnt Gagara mit autobiographischen Angaben. Er erzählt, das:* 11
früher ein sehr sündhaftes Leben geführt hatte, wofür ihn Gott dadun h
bestrafte, dass er bei einem Schiffbruche im Kaspischen Meere Waren, illi
für Persien bestimmt waren, verlor und auf diese Weise fast ruiniert wunlt
Er legte ein Gelübde ab, eine Pilgerfahrt nach dem Heiligen Lande zu un
temehmen, und von diesem Augenblicke an begannen seine Geschäfte wieih i
besser zu gehen, so dass er bald doppelt so reich wurde, wie vorher. I )in
bewog ihn, die Pilgerfahrt anzutreten. Er fuhr über den Kaukasus, Armenien514
К leinasien, Syrien und Palästina nach Ägypten, um von dort die Heimreise
iii/iifangen, die ihn über Kleinasien, Konstantinopel, Thrakien, Moldauen,
l'nlen — wo er verhaftet, dann freigelassen wurde — nach Russland, über
I к-v nach Moskau führte. Er brachte dem Zaren ein Sendschreiben vom
1'nl Härchen von Alexandria und bekam von ihm als Belohnung den Titeli	nies „Moskauer Kaufmannes“. Gagara beschreibt seine ganze Reise sehr
mislührlich, dabei nicht nur die Heiligenstätten, sondern alle von ihm gese¬
henen Länder. Er hält sich natürlich hauptsächlich bei den Heiligtümern, Re¬
liquien und Legenden auf, schildert aber auch Naturerscheinungen und Städte,
die mit Heiligtümern nichts zu schaffen haben. Obgleich der eigentliche Pil-
i" i fahrtbericht den Kern seines Werkes bildet, ist dieser Kern von einer Art
Keiscerinnerungen umrahmt.Alle Legenden, die mit den Heiligtümern und Reliquien verbunden sind,
miliinen die Pilger ganz kritiklos hin. Auch an der Echtheit der Reliquien
zweifelten sie nicht, selbst an solchen wie z.B. die 5 Brote, mit welchen
' liristus 7000 Menschen speiste, oder die in Konstantinopel aufbewahrte Axt,
nnl der Noah die Arche gezimmert hatte. Dieses kritiklose Vertrauen zu dem,
wiin ihnen in den besuchten Heiligenstätten gezeigt wird, liegt in der Natur
des Pilgerwesens. Der Pilger hat ja eben deswegen die Reise unternommen,
iini sich in diese Atmosphäre des Wunderbaren und der biblischen Re¬
miniszenzen zu vertiefen: das Misstrauen und die Kritik wären nicht am
l'liilzc gewesen. Wie schon erwähnt, kommen die Sitten in den besuchten
lledigenstätten bei den Pilgern gar nicht zur Sprache. Nur die Misshandlun-
IV'ii seitens der Mohammedaner werden bei den späteren Pilgern flüchtigi	iwiihnt (bei Daniil selbstverständlich nicht, da zu seiner Zeit Palästina von•	Im Kreuzfahrern beherrscht war.) Den modernen Reisenden stösst die
Heuchelei und Habsucht der palästinischen Bevölkerung und der Mönche ab,•	Ile den religiösen Enthusiasmus der Pilger ausnützen. Der alte Pilger be-
nieikte das alles natürlich auch, sagte aber in seinen Berichten gamichts da-
\ ом, weil ja dieser Eindruck nicht das Hauptergebnis der Reise war und als
I lissonanz gewirkt hätte. In dieser Hinsicht sind alle Pilger gleich; selbst der
nüchterne Geschäftsmann Gagara nimmt die Angaben der Cicerone über der
veischiedenen Reliquien kritiklos an und spricht kein Wort über den sittlichen
Verfall der orientalischen Mönche. Nur ein Pilgerfahrtbericht hält sich bei•	Uesen Sachen speziell auf — das ist der Bericht von Arsenij Suchanov
(1651—1653).Das lässt sich leicht erklären — Suchanov reiste im Aufträge des Zaren
iiihI musste speziell über den Stand der Orthodoxie bei den Griechen
belichten. Er schildert schonungslos die Misstände, die er bei den griechis-■	lien Mönchen und Geistlichen sowie auch im Ritual gefunden hatte. Auch
die Reliquien und Sehenswürdigkeiten beschreibt er nicht kritiklos — man
Melit in allem den pedantischen Beamten, der im Auftrag der Regierung alles515
amtlich untersuchen will. Hier verwandelt sich der Pilgerfahrtbericht in rin
amtliches Protokoll.Originell ist der in den 70er Jahren des 17. Jh. verfasste Bericht eint >
gewissen Vassilij Polozov, der als Gefangener in die Türkei gebracht und nl>
Sklave dort verkauft wurde. Er diente als Ruderer auf einer türkischen Galccn
und machte das Gelübde, sollte er befreit werden, ins Heilige Land zu pilgern
Die Galeere erlitt Schiffbruch an der Kleinasiatischen Küste. Polozov entfloh
und ging, als Türke verkleidet, nach Jerusalem. Hier besuchte er iilh
Heiligtümer und betete überall heimlich, da er sich für einen Türken und
Mohammedaner ausgab. In diesem Bericht tritt das Biographische noch mein
hervor als bei Gagara. Ein anderer Kriegsgefangener des 17. Jh., dessen Nn
men unbekannt ist, verfasste eine Beschreibung des türkischen Reiches vom
topographisch-militärischen Standpunkte aus. Die heiligen Stätten beschreibt
er nur topographisch, ohne in das Legendarische einzugehen.Im 18. Jh. verliert die Pilgerfahrt-Literatur allmählich ihre Bedeutiinr
Der letzte bedeutende Pilgerfahrtbericht ist der des altgläubigen Popen loimii
Luk’janov (auch unter dem Namen des Greises Leontij bekannt). Als All
gläubiger ist er eigentlich noch ein Mensch der vorpetrinischen Zeit, obgloii li
er im 18. Jh. lebt. Sein Werk zeichnet sich durch die scharfe Polemik gon< n
die Griechen und die Blosstellung der Missbräuche der griechischen (iri'i
tlichkeit aus. Aber im 18. Jh. hatten solche Berichte nur für den beschränkli и
Kreis der Raskol’niki eine Bedeutung, und dieser Leserkreis war für dicM
Zeit nicht mehr das Massgebende. Die Hauptmasse der russischen Leser jom i
Zeit hatte sich vom religiösen Interesse abgewandt, und das Heilige l.iunl
hatte für sie seine Anziehungskraft verloren.b)	Weltliche ReiseerinnerungenAn die Pilgerfahrten schliessen sich einfache Reiseberichte an. Diivihi
gibt es mehrere, es sind aber meistens amtliche Berichte, in denen )’iiи -
trocken die Entfernungen zwischen den Städten und gelegentlich auch I >•
merkungen über die strategische oder wirtschaftliche Bedeutung einzolm i
Städte oder sonstige Angaben angeführt sind. So ist z.B. die Beschreibmii
der Reise des Kaufmannes Kotov nach Persien (erste Hälfte des 17. Jh.), ih i
Reise nach China von Ivan Petrov und Burnos Jelicev (16. Jh.), Bojkov iii»I
Nikolaj Spafarij (17. Jh.). Als eigentliche literarische Werke können nur /\м i
Reiseberichte bezeichnet werden: die „Reise über drei Meere“ des AfannMi
Nikitin und die Reise nach Italien des Mönches Simon von Suzdal’, bi hl.
vom 15. Jh.Die „Reise Afanasij Nikitins über drei Meere“ ist ein sehr interessnnii
Denkmal. Es handelt sich hier um die Reise des Kaufmanns A. Nikitin nn516
i i' nach Indien, über das Kaspische Meer, Persien und den persischen
'■' iluisen, und dann wieder zurück über Persien, Kleinasien, das Schwarze
i> 11 und die Krim. Da A. Nikitin im Jahre 1466 nach Indien kam, so war>	lnur der ersten Christen, die Indien bereisten und einen Bericht darüber
filiiviten. Dieser Bericht bietet für die Orientalisten und die Historiker ein
.ним-:; Interesse und wurde bisher fast ausschiiesslich von diesem Stand-
Niilito aus, also als historische Quelle, aber nicht als literarisches Denkmal
Imndult und untersucht. Indessen bietet er auch vom literarischen Stand-
Miildt; aus ein besonders grosses Interesse. Es ist vor allem wichtig, diesen
t 11>cricht im Zusammenhang mit den Pilgerfahrtberichten zu studieren,
im eigentlich ist hier eine völlige Umwendung des Motivs der Reise
illiimden: der Pilger bereist ein Heiliges Land, welches von der Atmosphäre
i liristentums durchdrungen ist — dagegen sind die Länder, die A. Nikitin
•■и i'.li:, mohammedanische und heidnische Länder, wo nichts vom Chris-
iililiu zu spüren ist, und wo im Gegenteil, die fremde, unchristliche, heid-■	In- Religion nicht nur herrscht und waltet, sondern auch in allen Einzel¬
nen des Lebens fortwährend zutage tritt.Der Pilger trägt in sich, in seiner seelischen Einstellung, eine besondereS	mH von religiösen Gefühlen, Gedanken und Vorstellungen, und die Umge-
■1ИЦ des Heiligen Landes wirkt auf diese innere Welt wie ein mächtiger
nniitor, steigert die Kraft aller dieser religiösen Gefühle, Gedanken undi	Wellungen, geht selbst in ihnen auf, verschmilzt mit ihnen zu einem Gan-ii	но dass der Pilger nicht imstande ist, genau zwischen seiner inneren
lipidsen Welt und der äusseren Umgebung einen Unterschied zu machen,
и I nlle von Afanassij Nikitin befindet sich, im Gegenteil, die innere Weltl(eisenden im schroffen Gegensatz zur äusseren Umgebung, denn seine
ui ie Welt ist christlich, und diese äussere Umgebung ist ausgesprochen
«и In istlich, mohammedanisch oder gar heidnisch; dieser Gegensatz macht
Ii Hilf Schritt und Tritt fühlbar. Dadurch wird die Reise für A. Nikitin auch
mein religiösen Erlebnis, obgleich dieses Erlebnis von einer ganz anderen
i| i i als das religiöse Erlebnis des Pilgers. Und da der altrussische Menschi	nle die religiösen Erlebnisse einer schriftlichen, literarischen Form würdig
'hiiI, so hat auch A. Nikitin seinen Reisebericht niedergeschrieben. Er be-
H lilelc selbst, offenbar, seine Reise als lehrreich — lehrreich im wirklichen
hui* des Wortes, d.h. nicht nur für den Verstand, sondern auch für die Seele.i	will seinem Leser nicht nur die interessanten Abenteuer, die er erlebte,
lil nur die interessanten Dinge, die er gesehen, beschreiben, sondern auchi	iofiihle und den Seelenzustand, die seine Reise begleiteten, schildern,
ml das gelingt ihm vollkommen.Itetrachten wir die Form seines Werkes näher. In diesem Werke könnenii	verschiedene Grundmotive herausschälen, die sich auf folgende Weise
il illilen lassen:517
1).	Dinge, die er auf seiner Reise gesehen hat;2).	Politische Ereignisse, die während seiner Reise im Orient stiiltl<den;3).	Reiseabenteuer und Episoden, die er selbst erlebte;4).	Gefühle, Gedanken und Gemütszustände;5).	Gebete.Alle diese Motive greifen ineinander und bilden ein unzertrcnnliim
Ganzes; nur bei genauer Analyse können wir sie auseinanderhalten. Bei <ll<
Analyse ergibt sich folgendes:Das Werk beginnt mit einem kurzen Gebet und schliesst mit сии
längeren. Es ist von Gebeten umrahmt. Mitten im Werke befinden sich ии
andere Gebete — die einen sind kurz, die anderen länger. Betrachten wii
welchen Stellen diese Gebete stehen, so bemerken wir, dass sie imnwi *!<
stehen, wo irgend ein Teil der Erzählung abgeschlossen wird oder ein im <
Teil beginnt. Nur der erste Teil, der die Reiseabenteuer während der 1<м
bis zur Ankunft nach Indien behandelt, ist von dem zweiten durch kein < и !<■
abgetrennt. Vielleicht ist hier das Gebet durch Versehen vom Absclm il
ausgelassen worden. Sonst sind alle acht Teile, in die der Bericht si'lm •
Inhalte nach zerfallt, von einander durch Gebete getrennt.Der Ausdruck von Gefühlen, Gedanken und Gemütsbewegungen м Ы
esst sich gewöhnlich an das Gebet an. So finden wir am Ende des vm и
Teiles, der der Religion Indiens gewidmet ist, und am Ende des sich« иь
der einen Feldzug der Mohammedaner gegen die Brahmanen schildei!
mittelbar vor dem Gebete eine lyrische Tirade, wo das Gefühl des Heini" > i
zum Ausdrucke kommt. So eine Tirade finden wir auch nach dem (iolmdas den sechsten vom siebenten Teile trennt. Ohne Verbindung mit Ciol	kommt das lyrische Motiv nur einmal, mitten im letzten Teil, wo 1
Rückreise geschildert wird, vor.Unter den Episoden gibt es auch solche, die mit den Gebeten im Zu
menhang stehen. So die Episode vom indischen Machthaber, der den Л I in
tin zum Islam bekehren wollte, dann die Episode vom Gespräche mit im
Mohammedaner, der dem Afanasij Nikitin vorhielt, dass er weder das i Im-
tliche noch das mohammedanische Gesetz befolge. Diese Episoden Mi h>
mitten in Gebeten, die eine am Ende des zweiten, die andere am Emh 1
fünften Teiles. Ebenso ist das Gebet am Ende des vierten Teiles durch ■
kurze Erzählung über die Art und Weise, wie A. Nikitin fastete, unterhini Im
Diese drei Episoden heben sich von den übrigen ab, da sie Episoden 1
religiösen Lebens, nicht Reiseabenteuer sind.Wir sehen also, dass Episoden des persönlichen religiösen Leben;;,
drücke der Gemütsbewegungen und Gebete jedesmal zusammen aulli •'
als gewisse intim-autobiographische Komplexe, wobei das Gebet immm и
i|'lrl solcher Komplexe ist und ihnen den Grundton verleiht. Äusserlich,
Hiinl betrachtet, bilden diese Komplexe die Grenzen zwischen den einzelnen
lim des Berichtes, motiviert wird ihr Auftreten durch die Erwähnung
1 M i christlicher Feiertage, Ostern und Weihnachten. Afanasij Nikitin
Imct die Zeit nämlich nach dem christlichen Kalender, d.h. nach den Fasten
ml I c-icrtagen. Da seine Erzählung chronologisch geführt wird, so werden
in Hiossen Feiertage und grossen Fasten erwähnt, und an einige dieser Er¬
klingen knüpft er die intim-autobiographischen Komplexe an. Stilistisch■	Ы rs ihm die Möglichkeit, seine Erzählung zu unterbrechen, und dadurch
•h i I icnzen der einzelnen Teile zu markieren. Da, wie gesagt, am Anfang
ml .nn Ende des ganzen Werkes Gebete stehen, und zwar beide ohne intimei'inphische Motivierung, so kann man sagen, dass es vom religiösen Eie¬
rn! umrahmt und durch dieses Element innerlich gegliedert ist.Von dem religiösen und intimen autobiographischen Elemente hebt sich
1 i llluige Inhalt des Werkes ab, der die Hauptmasse des Ganzen bildet. Das■	* и I Schilderung der Reiseereignisse, der politischen Ereignisse, des Landes
'Mil neiner Einwohner.I	>ie Schilderung von Land und Leuten bildet den Grundstock dieses■	11cs, d.h. die Teile III, IV, V, VI. Die zwei mittleren Teile enthalten eineii	malische Beschreibung, wobei das dritte Kapitel die Religionen Indiens
linmlclt, und das vierte kaufmännische Angaben über die einzelnen indis-
i ii I lafenstädte enthält. Im Gegensatz zu diesen zwei grösseren und sys-
Mi Hischen Kapiteln enthalten die zwei anderen, das dritte und das sechste,
и eine von einander losgerissene Angaben über Klima, Tierreich, Landwirt-
Imll, Trachten und Hausleben der Inder und über das Hofleben der indis--	n Machthaber. Durch diesen Aufbau der Schilderung wollte Afanasij Niki-i	и llcnbar das Wesentliche und das Nebensächliche in seinen Reiseein-•	iii I en unterscheiden. Als frommer Kaufmann interessierte er sich am meis-ii	einerseits für das Handelswesen der indischen Hafenstädte und ander-i	iis für das religiöse Leben Indiens. Dass er gerade diese Bestandteile
um Eindrücke nicht nur systematisch und ausführlich schildert, sondern
Щ Ii in die Mitte der ganzen Schilderung versetzt, dagegen alle anderen Ein-
tiin ко wahllos in zwei Haufen sammelt, die der erste vor und der zweite
и h dem Mittelpunkte der Schilderung gestellt sind, das hängt mit seineriliebe zum symmetrischen Aufbau zusammen.Iis ist in dieser Hinsicht bezeichnend, dass die erste Mitteilung, die er
in i Indien gleich nach seiner Ankunft macht (Anfang des zweiten Teiles),
Ii auf das Klima bezieht, und auch die ganze Schilderung Indiens ebenfallsii	klimatologischen Angaben beschlossen ist (Ende des sechsten Teils);■	li' i, dass Angaben über das Hofleben indischer Machthaber sowohl im
■и. ii wie im sechsten Kapitel gemacht werden.519
Das Element der Reiseereignisse ist in zwei grosse Abschnitte gruppiod
die Ereignisse der Reise von Tver’ bis zum ersten indischen Hafen und di
Ereignisse während der Rückreise aus Indien nach Russland. Der erste du •
Abschnitte bildet den ganzen ersten Teil des Werkes, der zweite Abschnitt
den letzten Teil. Somit dient dieses Element als Umrahmung des gati/n.
Werkes. Während der Reise über Indien selbst hat Afanasij Nikitin wuli'
manches Abenteuer erlebt, aber davon wird keine Erwähnung gemacht Im
Inneren des Werkes gibt es nur flüchtige und inhaltlich ganz belangln
Erwähnungen autobiographischen Charakters, wie z.B. dass der Verfassen i и*
von Russland mitgenommenes Pferd verkauft hatte. Solche flüch(i|<>
Erwähnungen dienen natürlich nur dazu, die Vorstellung, dass es wirklMi
der Verfasser war, der alles Beschriebene mit eigenen Augen gesehen Iwlh
aufrecht zu erhalten. Demselben Zwecke dienen auch die von Zeit zu А и
immer wiederkehrenden blossen Aufzählungen von Städten, die Afaim
Nikitin bereist hatte, mit Angabe der Entfernungen und der Zahl der 'Inm
und Wochen oder Monate, die er in jeder Stadt verbrachte. Hier ist aber um !>
ein anderer Zweck mit im Spiele: durch die fremdklingenden Namen du
indischen und persischen Städte will Afanasij Nikitin seiner Erzählunj’, rlm
exotische Färbung geben; wir werden sehen, dass er zu diesem Zwecke um I
andere, ebenfalls akustische Mittel verwendet.Was endlich das Element der politischen Ereignisse betrifft, so spielt
im Werke Afanasij Nikitins keine selbständige Rolle. Dieses Element ist m
vorletzten Teil vertreten, wo Feldzüge indischer Machthaber geschildei! vvi t
den. Im letzten Teile, wo die Rückreise geschildert wird, spielen auch pull
tische Ereignisse des Orients — nämlich die Kämpfe des Ussun-Chassmi
eine gewisse Rolle. Scheinbar ist dieses Element hauptsächlich dazu da, im.
ein Bindeglied zwischen der statischen Beschreibung von Land und 1л<и1>.
und der dynamischen Schilderung der Rückreise zu schaffen.So ist der Bau des Werkes. Man sieht, dass es ziemlich symmeliimi
gebaut ist. Den äussersten Rahmen bilden die zwei Gebete, das kurze и
Anfang, das lange am Ende; dann bilden ebenfalls einen Rahmen die /«>•
eigentlichen Reiseabschnitte. Zwischen dieser Umrahmung befindet sich ■!>
Schilderung Indiens, die von dem ersten Reiseereignisse-Abschnitt durch d .
gemischte zweite Kapitel, vom letzten Reiseabschnitte durch die Erzilhhm.
von den Feldzügen der indischen Fürsten getrennt ist. In der Schildmim
Indiens selbst lässt sich wieder ein mittlerer Kern erkennen, mit ausfuhi lli h
und systematischer Beschreibung der Religion und des Handelswesen:;, um
rahmt von unsystematisch zusammengeworfenen Angaben über andere Si m
des Lebens Indiens. Die Grenzen zwischen den einzelnen Abschnitten wnd
mit seltenen Ausnahmen durch religiös-autobiographische Korii|ilt
markiert.520
Um mit der äusseren Form zu enden, müssen wir noch über die Sprache
v lititiisij Nikitins einige Worte sagen. Das ganze Werk ist in der Moskauer
uil’imgssprache des 15. Jh. geschrieben, mit ganz geringer kirchenslavischer
41 Innig. Was aber die Eigenart Afanasij Nikitins ausmacht, sind die
iililii'ichen in den russischen Text eingeflochtenen Sätze und Abschnitte in
iiilhim;her, persischer und tatarischer Sprache, natürlich in phonetischer rus-
i i her Transkription. Die tatarische Sprache, die der Verfasser gebraucht, ist
Im Umgangssprache der Goldenen Horde, die in allen Ländern, die dieser
1 ui Ir tributpflichtig waren, verstanden wurde. Wohl mussten sehr viele rus-
i и he Beamten und Kaufleute des 15. Jh. diese Sprache kennen, aber sicher
1'1 lit 4,i11с Leser Afanasij Nikitins. Was das Persische und Arabische betrifft,
mussten diese Sprachen nur einer sehr beschränkten Anzahl der damaligen
nullen geläufig gewesen sein. Indem Afanasij Nikitin diese orientalischen
'fluchen gebraucht, hat er sicher nicht die Absicht gehabt, von allen ver-i	imlen zu werden: das ist auch schon daraus ersichtlich, dass er an zwei
Ifllen, wo er direkte Reden in tatarischer Sprache anführt, da dereni .llindnis für den Gang der Erzählung wesentlich ist, er sie auch gleich
iIm i '.elzt. Wenn er also an allen anderen Stellen keine Übersetzung gibt, soii	n es offenbar darum, weil er nicht von allen verstanden werden will,
i Irlicn Zweck können aber dann diese arabischen, tatarischen und persis-in и Sätze ohne Übersetzung haben? Es scheint, dass hier zwei Zwecke im
i'ii Ir waren: einerseits ein rein äusserlicher, stilistischer, indem der Verfasser
hili Ii den seltsamen und eigenartigen Klang der orientalischen Worte und
H i seinem Werke die nötige exotische Färbung geben und zugleich den
mliuck von etwas mysteriösem erwecken wollte; andererseits ein innerer,
>ii|t in Afanasij Nikitin in orientalischen Sprachen allerhand zum Ausdruck•	ni|'i, was er das Bedürfnis hatte zu sagen, zugleich aber nicht jedem Leser
и machen wollte. Betrachten wir den Inhalt dieser fremdsprachigen Sätze
ihn, so finden wir in ihnen kaufmännische Geheimnisse (z.B. Angaben
>ln i I ündorte und Preise von Edelsteinen, Mitteilungen anstössigen Charak-
i |/.B. über Prostitution in orientalischen Städten), solche autobiographis-
i" Angaben, die für den Verfasser beschämend waren (z.B., dass er einmal,
U i4 die christliche Zeitrechnung nicht gut in Erinnerung hatte und doch
im religiösen Pflichten erfüllen wollte, nach mohammedanischen Vor-
lullUm gefastet hatte), und endlich Gebete. Letzteres ist besonders
im/eichnend, da die Anwendung der arabischen bzw. tatarischen Sprache
и i, wie diese Gebete ihm als etwas Intimes erschienen, das er aus eigenar-
i icligiöser Keuschheit vor dem Leser verheimlichen wollte. Das letzte
■hei, mit welchem das ganze Werk schliesst, ist auch arabisch. InteressantII	das Gebet in tatarischer Sprache für Russland. In der Übersetzung
i i es: „Gott beschütze Russland, Gott beschütze; Auf dieser Welt gibt es
ui I and, das ihm gleich wäre! Russland sei gut bebaut! Mit Gerechtigkeit521
und Pracht! О Gott, Gott, Gott, Gott, Gott!“ (Das Wort Gott ist ihsm 1
tatarisch, arabisch und persisch geschrieben). Es ist die einzige Stelle,
das Heimweh und die warme Heimatliebe des Afanasij Nikitin zum Austine
gelangen. Es ist bezeichnend für die Keuschheit seiner Gefühle, dass er du ■
Gefühlsausbruch durch den Gebrauch der tatarischen Sprache verschlcn и
Wenden wir uns zur inneren, inhaltlichen Seite dieses Werkes, so liieb
wir hier vor allem die Sehnsucht eines Christen, der sich in der unchristln le
Umgebung vereinsamt fühlt. Das ist der Grundton, in dem die ganze S< hi!
derung gefärbt ist. Seine Einsamkeit und seinen inneren Gegensatz zur mm
benden Welt des Islams und des Heidentums empfindet Afanasij Nikitin м I.
intensiv. Dabei kennt er und versteht er die Orientalen zu gut, um sie cinhe i
zu verachten und zu hassen. Ihre religiöse Welt ist eine fremde, zwiw le.
ihr und der Welt des Christen steht eine undurchdringbare Mauer, aber * i
doch eine religiöse Welt, und die Menschen, die zu ihr gehören, dürfen wml..
verachtet noch getadelt werden, Afanasij Nikitin betont immer den PanilMl*
mus dieser religiösen Welten. Die Zeit rechnet er, wie schon erwähnt, um'
den christlichen Feiertagen und Fastenperioden und dabei erwähnt er sein i <
bei seinen Zeitangaben auch die mohammedanischen Feiertage und I n t'
Zeiten. Bei der Beschreibung seines Besuches der heiligen Stadt der Ni Im
waverehrer, Parvat, wohin sie aus den verschiedensten Teilen Indiens pilji* и
sagt er: „das ist ihr Jerusalem; was bei den Mohammedanern Mekka, bet •!>
Russen Jerusalem heisst, das heisst bei den Indern Parvat“. Er besdm il «
wie die Inder beten, und sagt dabei: „beim Gebete richten sie sich nacli <b
Osten, nach russischer Art“. Er beschreibt einen indischen Götzen, >»
kolossale Bildsäule, dessen Anblick widerlich und zum Teil so unanslilielu
ist, dass Afanasij Nikitin, nach seiner Gewohnheit, gewisse Züge diesei < и
theit tatarisch beschreibt. Dieser Götze, Schiva, hat das Antlitz eines Alt
und einen langen Schweif, der über seinen ganzen Leib gewunden in! i
musste sicher auf den Verfasser den Eindruck eines Teufelsbildnissi ■■ i
macht haben. Afanasij Nikitin enthält sich aber jeder Bemerkung in du
Sinne und konstatiert nur, dass dieser Götze „den rechten Arm erhoben и
ausgestreckt hält, wie der Kaiser Justinian in Konstantinopel“ — wtelm
wieder der Parallelismus zwischen den zwei religiösen Welten angedcttli t t
Mit derselben Selbstbeherrschung und anscheinend ruhiger äusserer ()h|>1
tivität beschreibt Afanasij Nikitin alle anderen Züge der indischen Kein 1
und die Sitten des Landes, ohne an irgend etwas Anstoss zu nehmen • i
Tadel, ohne Verachtung, Geringschätzung und Gehässigkeit, mit dem H< 1
ben, sich selbst auf den Standpunkt eines anderen zu stellen, sich ж 1
Gewissen eines Mitmenschen hineinzudenken und hineinzufühlen. Im Inn
der Seele kann er jedoch seine Einsamkeit mitten in dieser fremden rclif t. .
Welt nicht ohne Schmerzen empfinden. Diese innere Beklemmung vpiI «
ihn nie, lebt im tiefsten Grunde seines Herzens, ist in seinem Unbewn >522
ml jedesmal, wenn die Zeit eines grossen Feiertages, oder Fasten-, bzw.
iiiiNNtages, kommt, wallt diese Sehnsucht nach einer christlichen Umgebung
-ml nach einem christlich-russischen Lebenswandel in ihm auf. Dann bricht
i hi lyrische Lamentationen aus, richtet an den wahren christlichen Gott
mindnstige Gebete, die er aber aus Gefühl der religiösen Scham auch gleich
Hll dem Schleier der arabischen, persischen oder tatarischen Sprache verhüllt.Dieses Aufwallen des religiösen Gefühls tritt periodisch auf, hat seine
*1*1 in- Periodizität, seinen Rhythmus. Denn das religiöse Gemütsleben eines
Ii MNchen, der in einer religiösen Kultur aufgewachsen ist und von Kind auf
и ihr religiöse Ritualisierung des alltäglichen Lebens gewöhnt ist, ist immer
ii>, tlnnisch. Es hat seine Senkungen und Hebungen, seine Spannungen und
1 nii.piinnungen, die an bestimmte Momente des Tages, an bestimmte Tage,
hi lien, Perioden des Jahres gebunden sind, so dass die Zeitrechnung sich
пи rinen solchen Menschen mit der Religion eng verbindet. Und eben de-
i цеп, weil die Bewegungen von Afanasij Nikitins religiösem Gemüte diese
1 ilodizität und diesen Rhythmus besassen, eigneten sie sich so gut für den
minien Zweck der inneren Gliederung des Reiseberichtes — zur Kapitale-
nilpllung.Die zweite Reise, die des Mönches Simon von Suzdal’, ist leider nur
I Konspekt, in Stichworten, vorhanden.Dann kommen die Reisebeschreibungen des 18. Jh., also schon nach-
: (imische Zeit.Didaktische Literatura)	PredigtenAus der byzantinischen Literatur bekamen die Russen zwei Typen der
lehrenden Predigten: die rhetorische Predigt und die schlichte, rein
и hlii’.he Belehrung. Diese zwei Typen werden formell nicht unterschieden,
hin tragen denselben Namen „Slovo“, d.h. Wort, freilich kommen für den■	Hon Typus auch andere Namen vor. Obgleich aber der Name „Slovo“
iih Typen bezeichnet, sind sie nicht nur in ihrem Wesen ganz verschieden,
>mlrm wohl auch in ihrer Anwendung.I	>ic rhetorische Predigt wurde für den feierlichen Gottesdienst verfasst.
In oft enthält schon die Überschrift einen Hinweis auf den bestimmten
ni sdienst, bei dem diese Predigt vorgetragen werden muss: „Slovo v
>li l|ii cvetonosnuju“ — d.h. „Wort für den Palmsonntag“ u.s.w. Der Got-
ilirnst der orthodoxen Kirche ist streng bestimmt und vorgeschrieben: im
uhjjischen Texte, in der Reihenfolge der Gebete und rituellen Handlungen523
darf nichts geändert werden, für Improvisierung bleibt kein Raum übri}'. I
gibt aber in diesem Gottesdienste gewisse Momente, wo eine Improvisionim
in Form einer Predigt gestattet wird. Diese Predigt war nie obligaton i
auch wagte nicht jeder Priester zu verfassen, sondern nur solche, die du
nötige Vorbildung und Talent besassen. Denn die Aufgabe des Predigers, di-
im Rahmen des bestimmten kanonisch festgesetzten Gottesdienstes (Mn
Predigt abhalten wollte, war ganz besonders schwer. Der Gottesdienst isl ein
architektonische Einheit, ein harmonisches Ganzes. Alle seine Teile мн
miteinander verbunden und zwar durch sehr komplizierte Fäden, einerseil'
logisch, durch den Zusammenhang der zu einem bestimmten Zwecke fiilm и
den rituellen Handlungen, andererseits — mystisch, durch die hinter (Нем •
Handlungen verborgene, aber jedem Gläubigen geläufige rituelle Synihnlll
Äusserlich ist die Einheitlichkeit des Gottesdienstes als Ganzes durch «I
Stil ausgedrückt. Soll die Predigt im Rahmen des Gottesdienstes abgclwll
werden, so muss sie organisch in dieses einheitliche Ganze eingeführt wnli >
Sie darf den logisch-zielstrebigen und mystisch-symbolischen Verlauf uni
als eine Störung, sondern als eine Ergänzung, Verstärkung und Schmück inч
auftreten und von demselben Stil beherrscht sein, wie der ganze Gottesclirn i
Die Aufgabe der Predigt besteht darin, die Wirkung des Gottesdienste:, ни
die Gemüter der Gläubigen zu steigern, den feierlichen Anlass des Gotti 1
enstes in dem Bewusstsein der Gläubigen hervorzuheben, dabei aber de
Gläubigen im intensiven Erlebnis des Stiles des Gottesdienstes zu erhiilli >
Das ist eine schwierige Aufgabe, die zugleich eine grosse stilistische <i
wandtheit und ein tiefes Eindringen in den Geist der kanonischen kirchlich'
Symbolik verlangt. Sobald diese Vorbedingungen fehlen, fällt die Predij'.l и
dem Gottesdienste heraus, sie wird nicht mehr als organischer Teil, als in¬
wendige Ergänzung empfunden, sondern als Unterbrechung, als Fremdk(h|n
Dasselbe geschieht, wenn der Prediger seine persönliche Emotion,
eigenes fühlendes „Ich“ zu sehr hervortreten lässt. Denn der Gottesdieni.l i
an sich unpersönlich und jedes Eindringen des Persönlich-emotionellen Im
den Gang der rituellen Handlung nur stören.Die byzantinische Literatur bot prachtvolle Vorbilder dieser ganz Ьпшн
deren Redekunst. Die besten Schöpfungen in dieser Art, sowohl nach d> >
Inhalt als auch in der Form, sind die Predigten der zwei grossen Kin In
väter — Johannes Chrysostomos und Basilius von Caesarea. Beide hnh
sich sehr viel mit liturgischen Texten befasst — die zwei in der östlhh'
Kirche verwendeten Fassungen des Messetextes stammen eben von (Iii
beiden Kirchenvätern. Kein Wunder also, dass ihre Predigten, die f(li di
Vortrag in den Kirchen während der Messe an bestimmten Feiertagen veihi
worden sind, durchaus allen Forderungen entsprechen und für unübertrulb •
Musterbeispiele solcher Predigten gelten. In ihrem Inhalte und Stil sind
so vollkommen dem Stil und dem mystischen Sinn der Messe angepassl, d.i524
|rtlr von diesen Predigten wie ein organischer Teil des Gottesdienstes selbst
hiIIritt. Zugleich sind die Bilder und Gedanken, die in diesen Predigten en-
ilnillen sind, von einer so erhabenen künstlerischen Schönheit und von einer
iliehen theologischen Tiefsinnigkeit, dass sie wirklich zu einem kostbaren
.cliniucke, zu einer Ergänzung und Vertiefung des Gottesdienstes werden.
Hlne solche Predigt des Johannes Chrysostomos ist später in den kanonisch-11	ч Icrten Text der Ostermesse aufgenommen worden, und man kann sagen,
iIhns diese Predigt eine Krönung des ganzen orientalisch-christlichen Oster-
iMillesdienstes ist.Durch diese und andere Kirchenväter wurde der Stil und die Form der
hy/.antinischen feierlichen Kirchenpredigt geschaffen. Natürlich standen die
I iichenväter in dieser Hinsicht nicht als Pioniere da. Sie knüpften an die
t'i aditionen der hellenistischen und klassischen altgriechischen Rhetorik, wie
iiucli die patristische Philosophie eine durch das Christentum veredelte und
■iliefte Form der altgriechischen Philosophie war. Aber für die späteren
i lenerationen waren eben die grossen Kirchenväter die Muster der chris-
(liehen Predigerkunst. Der Stil und die Form dieser Predigten ist nicht schlicht
mul einfach. Sie sind voll von rhetorischen Tropen, mit oft ziemlich kom¬
plizierten Gedankengängen, die mit grösser Kunst aneinander gereiht und
miteinander gruppiert werden. Der tiefe Grundgedanke erscheint in einer sehr
l< mistvollen und farbenreichen Form.Dieser vorbildliche Stil wurde allmählich traditionell. Viele Prediger,
von denen selbstverständlich nicht alle dasselbe literarische Talent und die-
.1 Ihc theologische Gedankentiefe besassen, ahmten diesen Predigtstil nach.
Ilri einigen spät-byzantinischen Predigern artet dieser Stil in eine ziemlich
himale und hohle Rhetorik aus. Und so pflegen einige Forscher diesen byzan-
linischen Stil der feierlichen Predigt geringschätzig zu beurteilen. Das ist aber
nicht richtig — an sich ist dieser Stil eine grosse Errungenschaft des hel¬
lenistischen Geistes, und seine Anwendung bei der Kirchenpredigt ist aus
ilm obenangeführten Gründen vollkommen berechtigt.ln einem ganz anderen Stil wurden die schlichten, rein sachlichen Bele-
liiungm der byzantinischen Literatur abgefasst. Diese Belehrungen wurden
nicht während der Messe und nicht aus Anlass eines bestimmten Feiertages
Vorgetragen, sondern auf Versammlungen von Mönchen, z.B. bei der Klos-
Icrlafel, oder auf Versammlungen von Gläubigen ausserhalb des Gottesdien-i,l	cs. Sie befassen sich nicht mit theologischen oder dogmatischen Fragen,
nicht mit der Deutung und Erklärung der Heiligen Schrift, sondern mit ethis-
i licn Problemen, Problemen des frommen Lebenswandels der Mönche oder
<lcr weltlichen Christen. Die Laster werden gegeisselt, die unchristlichen Ge¬
bräuche werden blossgestellt, die Pflichten des frommen Christen und des
Mönches werden erklärt. Das ist eine rein praktische sachliche Belehrung,
iluren Zweck die Christianisierung des Alltagslebens ist. Entsprechend ist525
auch der Stil solcher Belehrungen einfach, schlicht und sachlich, frei von
jedem rein rhetorischen Schmuck. Selbstverständlich ist doch ein gewissn
Stil vorhanden. Zu diesem Stil gehören z.B. die lyrischen Abweichungen in
der Form von Lamentationen über die Sündhaftigkeit der Menschen. Dun
persönlich-emotionelle Element tritt in dieser Art von Belehrungen mituntoi
auch hervor, im Gegensatz zu den feierlichen Predigten. Beliebt ist die intiim
Anrede, die oft wiederholte Bezeichnung der Hörer als „liebe Kinder“ otln
„liebe Brüder und Schwestern“.Auch diese Art von Belehrungen hat in der byzantinischen Literatur ihn
mustergültigen Vorbilder. Ihr Stil ist durch die Werke der grossen Klostn
Stifter und berühmten Asketen des Orients geschaffen worden, unter welchem
Theodor Studites besonders hervorgehoben werden muss. Aber dieser Stil im
schliesslich traditionell geworden. Bei spätbyzantinischen Predigten artcl n
auch aus, indem er seine Innigkeit verliert und zu einer mechanischen Wied
erholung von mehr oder weniger banalen und konventionellen Formeln wildDie belehrende byzantinische Literatur wurde sehr früh in grossem Ahn
masse ins Kirchenslavische übersetzt, und kam in diesen Übersetzungen sein
früh nach Russland. Hier wurden sie fleissig studiert und abgeschrieben; bald
begann auch die Nachahmung dieser Vorbilder.In der ältesten russischen Literatur, vor der Mongolenzeit, sind bcnli
Typen der byzantinischen belehrenden Literatur durch einheimische Predigten
vertreten. Als Vertreter der feierlichen Predigt können der Kiever Metropolll
Ilarion (Mitte des 11. Jh.), der Bischof Kirill von Turov (nach 1182) und niu
Anfang der Mongolenperiode der Bischof Serapion von Vladimir (127'*)
bezeichnet werden. Als Vertreter der moralisierenden Belehrung — (lii
Novgoroder Bischöfe Luka Zidjata (1036—1059) und Il’ja-Ioann (1165
1185) und der heilige Feodosij, der Begründer der berühmten Kicvn
Pecerskaja Lavra, eines grossen Klosters bei Kiev, (1074).Ilarion war der erste Kiever Metropolit russischer Abstammung, von
ihm waren alle russischen Metropoliten Griechen. Die Chronik beschreibt ihn
als einen sehr belesenen, hoch gebildeten Menschen und einen eifrigen Ли
keten. Seine theologische Belesenheit zeigt sich auch in seiner einzigen nn
erhaltenen Predigt „über das Gesetz des Moses und das Evangelium tln
Gnade und Wahrheit Jesu Christi“. Diese Predigt zeigt auch das hervoi
ragende literarische Talent Ilarions. In Form und Stil hält er sich an die by/ini
tinischen Vorbilder, vieles in den Bildern und Symbolen, die er verwendet
stammt direkt aus byzantinisch-kirchenslavischen Quellen (besonders aus dt i
sogenannten „Tolkovaja Paleja“, einem Kommentar zum Alten Testament I
vieles aber ist sein eigener Einfall und vor allem ist die kunstvolle Art den
Aufbaues der ganzen Predigt, freilich ganz im Geiste der besten byzantinr.
chen Vorbilder, sein eigenes Werk. Der Inhalt der Predigt besteht aus <l< i
Gegenüberstellung des Alten und des Neuen Testaments und der Lobpreisuni’526
drs Fürsten, Vladimir, der die Russen zum Christentum bekehrte. Diei	iegenüberstellung des „Gesetzes Moses“ und des „Evangeliums der Gnade
' liristi“ erfolgt durch eine Reihe von Vergleichen, die immer paarweise, in
ilur Form von korrelativen kontrastierenden Bildern herangezogen und sym¬
bolisch gedeutet werden. Die Lobpreisung des heiligen Vladimir, der sein
Volk „aus der Finsternis des Heidentums zum Lichte des Christentums“ er¬
hob, ist voll von schwungvollem Pathos und bildet einen effektvollen Schluss
ilci ganzen Predigt. Wahrscheinlich wurde sie aus Anlass irgend einer Feier
•и Iihren des heiligen Vladimir verfasst und während der Messe vorgetragen.
Die Polemik gegen den Judaismus, die in dem ersten Teile hinter deri	Icgenüberstellung des Alten und des Neuen Testaments hervortritt, ist kaum■	me blosse Nachahmung der alten griechischen Vorbilder: diese Polemik war
im alten Kiev des 11. Jahrhunderts aktuell, da die chozarischen Juden auch
in Kiev prozelitierende Propaganda machten, und mit einem gewissen Erfolg,
■*o dass z.B. einige Mönche des Pecerskij Klosters zum Judaismus übergetre-
lun waren.Noch berühmter als Ilarion war ein anderer russischer Prediger der vor-i	Mongolischen Zeit, der Bischof Kirill von Turov. Die Popularität dieses
l'o-digers bereitet aber dem Forscher grosse Schwierigkeiten: sein Name war
но beliebt, dass in den altrussischen Sammlungen von belehrenden Werken
н-les ihm zugeschrieben wurde, was ihm nicht gehörte. In einigen Fällen
hisst es sich nachweisen, dass diese oder jene dem Kirill von Turov
■iigeschriebene Predigt in Wirklichkeit von einem anderen, manchmal von*	mein bekannten Verfasser stammt, in vielen anderen Fällen ist die Autor->	liaft nicht bekannt. Die Zahl der Werke, die mit Sicherheit dem Kirill von
l m ov zugeschrieben werden dürfen, ist verhältnismässig klein. Immerhin
nid seine Werke zahlreich genug, um eine Vorstellung von dem Ge-
nnlcharakter seines literarischen Schaffens zu geben. Den Kern der uns
bekannten Werke Kirills bilden seine acht Predigten fiir die Sonntagsmessen
voin Palmsonntag bis Pfingsten. In allen diesen Predigten wird zuerst dasl	icignis geschildert, das aus dem Evangelium bei der betreffenden Messe
v oigelesen wird. Dieses Ereignis schildert Kirill sehr frei und lebhaft. Er hält
.'u h nicht an den Buchstaben des evangelischen Textes, sondern trachtet nur
iliinach, das Ereignis so lebhaft wie nur möglich vor dem Bewusstsein der
/uhörer erscheinen zu lassen. Dabei ist aber diese Schilderung gar nicht re¬
ih,tisch, sondern stilisiert. Das neutestamentliche Ereignis erscheint vor den
Iм i ligen Augen des Hörers nicht in der Form eines realistischen historisch-
iifiien Genrebildes, sondern in der Form einer byzantinischen Ikone. Den
biimlelnden Personen werden Reden in den Mund gelegt, diese Reden aber
nul von demselben Geiste der kunstvollen byzantinischen Rhetorik be¬
lauscht wie die ganze Predigt. Auf diese Weise wird das evangelische Ereig¬
ne zu gleicher Zeit belebt und in den Rahmen des Gottesdienststiles noch
stärker eingeführt. Diese rhetorisch verzierte und stilisierte Schilderung bildet
den Hauptkern der Predigt; an sie knüpfen sich allgemeine Betrachtungen
an, mit denen die Predigt schliesst. Durch die Vollkommenheit ihrer Form
rechtfertigen alle diese Predigten denn Ruhm ihres Verfassers. Seine Bole
senheit in der byzantinischen patristischen und Predigtliteratur ist sehr grosii
Man findet oft in seinen Schriften Zitate aus verschiedenen byzantinisclini
Predigern und Kirchenvätern oder Nachahmungen ihrer Werke. Er hat ahn
alle diese literarischen Quellen organisch verarbeitet. Seine frische Ein
bildungskraft, sein lebhaftes Temperament und sein echtes inbrünstiges l'n
thos verleihen seinen Predigten eine ganz besondere Wirkungskraft. Obgleich
sie durchaus dem strengen Stil der liturgischen Literatur untergeordnet unil
von ihm ganz beherrscht sind, schimmern auch oft Motive der nationalen
Poesie durch. So gibt Kirill in seiner Predigt auf die Thomaswoche eine Schil
derung des Frühlings, der symbolisch den Sieg des Christentums über du
Heidentum darstellt. Dieser Gedanke stammt aus einer Predigt von Gregor voll
Nazianz und wird auch in offenbarer Anlehnung an dieses Original entwickelt
dabei tauchen doch in dieser Frühlingsschilderung einige Redewendungen iiihI
Epitheta auf, die an die national-russischen, jetzt volkstümlichen Lieder erinnern
Ebenso erinnert die Klage der Gottesmutter über den Tod ihres Sohnes in eint i
anderen Predigt Kirills an die volkstümlichen Klagelieder, obgleich das gnn/i
Motiv und seine Ausführung durch eine Predigt des berühmten Redners Simeon
Metaphrastes beeinflusst ist.Ganz anders geartet sind die Predigten der Novgoroder Bischöfe I.nkn
Zidjata und Il’ja-Ioann. Das sind moralische Belehrungen, in denen die heul
nischen Gebräuche und der unfromme Lebenswandel des Volkes und <li i
Gesellschaft gegeisselt und getadelt, und die Pflichten des Christen erliiuli il
werden. Der Stil dieser Predigten ist frei von rhetorischen Verzierungen, dl«
Ausdrucksweise kurz und sachlich. Man fühlt hier einen Zug der Popn
larisierung im Gegensatz zu den Predigten Ilarions und Kirills, die an ein in
der byzantinischen Literatur belesenes Publikum gerichtet sind. Im selben
Stil, aber mit viel grösserem Hervortreten des Persönlich-Emotionellen siml
die Belehrungen an die Mönche des heiligen Feodosij vom HöhlenkloNln
verfasst.Somit gibt uns schon die vormongolische Zeit eine Anzahl von Predigten
und Belehrungen in den beiden Haupttypen. In den Anfang der Mongolen
periode fällt die Tätigkeit noch eines grossen Predigers, des Bischofs Serapion
von Vladimir. Seine Predigten sind von dem lebhaften Gefühl der göttlich« n
Strafe für die Sünden der Russen erfüllt. Die Depression, die durch den tu
tarischen Überfall hervorgerufen wurde, war sehr gross, und das orthodon
Russland empfand diese Katastrophe als Strafe. In kräftiger Sprache, in kni
zer, aber um so wirksamerer Form, schildert er den gerechten Grimm Gotti
mahnt zur Reue und Busse.528
Mil der Zeit kam die Predigerkunst in Russland immer mehr und mehr<	i lall. Die feierliche Predigt, die ja auch in der vormongolischen Periode
li illnismässig wenig gepflogen wurde, tritt immer mehr zurück. Besonders
i' iiliortc Redner sind nach Serapion nicht mehr zu verzeichnen. Was die
(Hilme moralische Belehrung betrifft, so wird sie auch weiter gepflogen,
ilh'il nber immer mehr und mehr ihr literarisches Gepräge und wird immer
i linier. Das ist ja auch ganz natürlich, denn, um wirksam zu sein, musste		 Art von Predigt in der Umgangssprache und nicht im Kirchenslavischen•ii1. lullten werden, und ausserdem mehr improvisiert als geschrieben werden.i	l möglich, dass die einzelnen kirchenslavischen Texte solcher Belehrun-ii	nur kirchenslavisch geschriebene Konzepte sind, und dass die Belehrung
IIimI ui russischer Sprache abgehalten wurde. Jedenfalls gehören diese Texte
In in die Sitten- und Kirchengeschichte, als in die Literaturgeschichte.I inc Belebung der Predigerkunst wurde durch die religiösen Kämpfe
I ilie religiöse Polemik geschaffen. Es kommt hier besonders der Kampfi	Oilliodoxen mit dem Katholizismus in Westrussland in Betracht. Die
•iii i die polnische Herrschaft geratenen Westrussen mussten einen harten
ин|)Г gegen die katholische Propaganda aushalten, die, von der polnischen
i'li imig unterstützt, Hand in Hand mit der Polonisierung ging. Um sich
Hi кйдеп zu können, sahen sich die westrussischen Orthodoxen im 16. undIII	genötigt, die Predigerkunst auf eine höhere Stufe zu bringen. Die vomii	liopolit Petr Mohyla gegründete Kiever Akademie wurde zu einer theolo-
•i Ii ilietorischen Schule, die unter anderem die westrussischen Geistlichen
ili in der Rednerkunst ausbildete. Ausser den byzantinischen wurden hier
и Ii die lateinischen Vorbilder fleissig studiert und nachgeahmt. So entstand
■и besondere Predigtschule, in deren Predigten das Schulmässige stark her-
ilnil. Die spätbyzantinische Ausartung der feierlichen Predigt verbindet
Ii liier mit den Traditionen der lateinischen Scholastik. Die Sprache wird
Iuvim fällig, der Gedankengang verwickelt, die Rede ist überschüttet von
rii/lmdigen rhetorischen Wendungen, von hohlklingenden Vergleichen.•in liierarischen Geschmack, vom schwunghaften Pathos, ist wenig zu
il.en, und nur selten kann sich durch diese dicke Schicht von gelehrtem
-im ein wahres Talent und ein innigfühlendes Gemüt emporarbeiten.ii	lii .destoweniger wurde in West- und Südrussland diese Form der Predigt
iln nsehend.Im 13. Jh. kamen die südrussischen Prediger und Theologen in grösser
lil nach Moskau, wo sie durch ihre Gelehrsamkeit imponierten, und ver-
Heieii die Traditionen der Kiever Schule, die bald in ganz Russland vor-
ihii hend wurden.Ли die Predigten knüpft die Literatur der schriftlichen Belehrungen und11	Irin: „Poucenija“ und „Poslanija“. Von der obenerwähnten Gattung der
inillircn moralisch-belehrenden Predigten ist die moralische Schrift gar529
nicht zu trennen. In der altrussischen Literatur sind solche Schriften zahlii i
Ziemlich zahlreich sind auch die belehrenden Episteln verschiedener i
schöfe, die bald der Polemik gegen Ketzereien, z.B. gegen die Sckb
„Judaisierenden“, bald der Verurteilung unfrommer Gebräuche odei Mi
stände im kirchlichen Leben gewidmet sind. Alle diese Schriften haben
kulturgeschichtliches, sitten- und kirchengeschichtliches Interesse, ahn ,
keinen literarischen Wert, und können von der Literaturgeschichte unbn il>1
sichtigt gelassen werden, ebenso wie die Satzungen „Ustavy“ der KlOnt
die oft mit didaktischen Betrachtungen und Belehrungen verbunden wilhl.b)	HagiographieEinen sehr wichtigen Zweig des religiösen Schrifttums bildel 1
Hagiographie. Das Verfassen von Heiligenbiographien stellt den Vciln
vor eine dreifache Aufgabe. Erstens müssen die Ereignisse des Leben'. И
betreffenden Heiligen geschildert werden, — das ist die biograpln
Aufgabe. Zweitens muss in diesem Leben das Belehrende hervorgelml,
werden — das ist die didaktische Aufgabe. Drittens muss deutlich guinn<1werden, dass es sich hier nicht um einen einfachen Menschen, sonde	einen Heiligen handelt — das ist die panegyrische Aufgabe. Nach dei
und Weise, wie diese Aufgaben gelöst werden, kann man verschiedene I, i
der hagiographischen Schriften unterscheiden. Da dieselben Aufgaben i
bei jedem einzelnen Heiligenleben stellten, und da im Leben ein/« In
Heiliger viel ähnliches vorhanden war, so lag es auf der Hand, sich an In*
arische Vorbilder zu halten, d.h. die Art und Weise nachzuahmen, in wel. I,
die obengenannten Probleme in älteren hagiographischen Schriften c l.t
worden waren. Die Form und die Art der Darstellung hing also sein i
von der Belesenheit des Verfassers in der hagiographischen Literatur nb i
gibt ungekünstelte Heiligenleben, die offenbar von wenig belesenen, w m
gebildeten Verfassern stammen, und daneben solche Werke, in denen .
fast buchstäbliche Nachahmung älterer byzantinischer Muster zutage trili 11
Behandlung des biographischen Momentes hängt auch von der Art dei ih
Verfasser zu Gebote stehenden Quellen ab. Die einen schreiben auf (Ihn
eigener Erfahrungen: sie haben selbst, persönlich, den betreffenden fleilii-
zu Lebzeiten gekannt und erzählen das, was sie selbst erfahren haben. An.i
schreiben auf Grund von dem, was über diesen Heiligen schon nach d.
Tode im Volk oder im Kloster, wo er gewirkt hatte, erzählt wurde. OM .
das sehr deutlich zu erkennen. In der mündlichen Überlieferunj'.
gewöhnlich das Leben des Heiligen mit legendären Einzelheiten "
geschmückt, von denen einige ganz unbewusst aus literarischen Quellen, .11
aus älteren hagiographischen Schriften, die sich auf andere Heilige bozn b>530
мрНмцеп sind. Oft kam es vor, dass biographisches Material, das dem Ver-•	.ni zu Gebote stand, nicht ausreichend war, oder in gewissen Teilen nur
illj’cmeine Daten enthielt. Um diese Lücken auszufüllen, griffen einige
i Immer bewusst zu literarischen Quellen und schmückten das dürftige Ma¬
il mit Einzelheiten, die sie aus anderen Heiligenleben entnahmen: bei der
и ii Ähnlichkeit zwischen den wirklichen Biographien verschiedener
Ч||цеп war dies das Naheliegendste.I >ie didaktische Aufgabe kann auf verschiedene Weise gelöst werden,
inigcn Fällen war das Leben des Heiligen an sich selbst so lehrreich,
(Ins didaktische Moment mit dem biographischen zusammenfiel und gar
lil besonders hervorgehoben zu werden brauchte. Immerhin pflegt der Ver-
n meistens auch in solchen Fällen durch einige Bemerkungen die Auf-
lUiiinkeit des Lesers auf das Lehrreiche zu lenken. Einige Verfasser un-
ilueehen ihre Erzählung durch längere didaktische Abweichungen, die oft
Imin und so zahlreich sind, dass sie eigentlich den Grundstock des ganzen■	i Ii es bilden und das biographische Moment in den Hintergrund zurück-
i. 1иц«111. Diese didaktischen Abweichungen geben dem Verfasser die
iMi'liohkeit, seine didaktische Rhetorik zu entfalten, wobei diese selbstver-
inillieh in Anlehnung an irgend welche Vorbilder der byzantinischen oder■	' mlieimischen belehrend-rhetorischen Literatur steht. Ein sehr beliebtes
ни. I, die didaktische Aufgabe zu lösen, besteht darin, dass man die Bele-
iiiii(5on in den Mund des Heiligen selbst legt. Diese Reden sind natürlichlil nuthentisch, sondern beruhen auch auf didaktischer Rhetorik.Was das panegyrische Element betrifft, so liegt der Beweis der Heiligkeit•	lei Hervorhebung gewisser Ereignisse im Leben des Heiligen, in der
i luoibung seiner Handlungen und seines Lebenswandels, ferner in der■	luoibung der von ihm zu seinen Lebzeiten, oder an seinem Grabe be-
iiltlon Wunder. Diese Momente werden aber auch literarisch hervorge-
ln и, nämlich durch „Epitheta omantia“, die jedesmal auftreten, wenn deri	'llll’o genannt wird, und durch lobpreisende Ausrufungssätze, die die Er-
ililliii]’ in besonders wichtigen Teilen unterbrechen, und oft zu längeren
ilielisch-rhetorischen Tiraden sich vereinigen. Gewöhnlich schliesst dieiii	r Schrift mit einer solchen Tirade. Meistens wird an das Heiligenleben
'llle) noch eine sogenannte „Pochvala“ angehängt — eine Lobpreisung des
ihnen, mit kurzer Erwähnung aller Hauptmomente seines Lebens und mit<	ni ( lebet an ihn.I >ie einheimisch-russische hagiographische Literatur ist sehr reich. Die
Hi len in Russland geschriebenen hagiographischen Schriften, die uns er-
lii и sind, sind die Werke des pecerskischen Mönches Nestor (Ende des
■l lli.). Er verfasste das Leben des heiligen Feodosij vom Höhlenkloster.•	n i i Nestors Meisterwerk. Er hatte Feodosij persöhnlich gekannt. Die
luoibung von Feodosij’s Leben ist sehr plastisch, so dass der Heilige531
selbst und einige andere Personen (z.B. seine Mutter) mit sehr persönlich*
Zügen, als ganz konkrete lebendige Persönlichkeiten erscheinen — wir
hagiographisehen Schriften nicht immer der Fall ist. Sehr konkret und Ichlr
wird das Leben des Höhlenklosters beschrieben, wo Feodosij zuerst •
Mönch und dann als Hegumen (Vorsteher, Abt) wirkte; historisch getreu ■
wohl auch die Schilderung der Beziehungen Feodosij’s zur weltlic Ii«
Macht — zu dem Kiever Grossfürsten. Von den Belehrungen, die dem l •
dosij in den Mund gelegt werden, sind einige zweifellos authentisch, du il
Heilige tatsächlich mehrere Belehrungen verfasst hatte, von denen einij'.r m
bewahrt worden sind. Zugleich ist aber das Ganze von zahlreichen M
weichungen didaktischen, rhetorischen und panegyrischen Inhaltes durch',, i
Oft verliert dabei Nestor den Faden der Erzählung, entschuldigt sich voi th >
Leser für seine Geschwätzigkeit und kehrt wieder zu seinem Thema zuitli i
Manchmal erwähnt Nestor andere hagiographische Schriften, deren ein/rlr
Episoden er als Parallelen heranzieht. In diesem Werke stehen das biogrnplit
che und das didaktische Element nebeneinander, ohne sich miteinandei *
ganisch zu verbinden. Man fühlt, dass beide Aufgaben für den Veihr
gleich wichtig sind, dass er sich nicht für die Bevorzugung der einen ml
der anderen entschliessen kann, und dabei nicht imstande ist, beide inneilii
zu verbinden.Einen ganz anderen Charakter trägt die Lebensbeschreibung meiner
Mönche desselben Klosters, verfasst vom vladimirschen und suzdalschcn H*
chof Simon. (Anfang des 13. Jh., 1226). Dieses eigentümliche Denkmal I>|M>
die Grundlage des später entstandenen berühmten „Pecerskij Paterik“. Sinn-
Werk beginnt mit Exzerpten aus einem Briefwechsel: die Fürstin Verchn .hi
bittet den Bischof Simon, dem Mönchen Polikarp, der zur Zull »
Höhlenkloster weilt, eine Bischofs- oder Abstelle zu verschaffen. Simon h In
diese Bitte ab. Es folgt ein Brief des Mönchen Polikarp selbst, in dem
wiederum den Bischof um die Verleihung einer Stelle bittet, sich bittei Ith
sein unnützes, langweiliges Leben im Kloster beklagt und darauf hinwH ■
dass viele Mönche, die nicht besser als er seien, schon gute Stellungen In I
ommen haben. Nun kommt der Hauptteil des Werkes — die Antwort Silin"
auf diesen Brief des karrieristisch gesinnten Polikarp. Mit würdevoll
Strenge verurteilt er dessen Ehrgeiz, Eitelkeit und Hypokrisie, wirft ihm
dass er sich vor Fürsten und Bojaren als frommer und heiliger Mensch
stellt, mit Mönchen aber seine wahre Natur zum Vorschein bringt. I i ',n|h
froh sein, in einem berühmten Kloster wie das Höhlenkloster zu leben
so viele Heilige gelebt und gewirkt haben. Zur Mahnung und Bclelu и*
erzählt er ihm nun die Lebensgeschichte der einzelnen heiligen Mönche tlh <
Klosters und die wundervolle Entstehung der Gottesmutterkirche in ilh
Kloster. Jede von diesen Geschichten wird durch eine Einleitung und >
Schlussbetrachtung eingerahmt, wo bestimmte Tugenden des betreib h«i532
Ilttiligen, im Gegensatz zu bestimmten Mängeln Polikarps, hervorgehoben
ndcn, und der Heilige als Vorbild hingestellt wird. So wird das didaktische
I li inent zu einer Art Umrahmung des eigentlich hagiographischen.Sowohl bei Nestor als auch bei Simon und bei den späteren Hagiogra¬
fien macht sich der Einfluss der byzantinischen literarischen Quellen fühlbar.
aIut der wirklich russische Hintergrund tritt doch immer hervor, die
iilisicrung ist vorhanden, aber nicht übertrieben. Solche nur schwach
illlisierten hagiographischen Schriften, in denen das Leben eines Heiligen
nur; Irischer Erinnerung geschildert wird, mit ganz leichter Hervorhebung des
didaktischen Momentes, erscheinen auch späterhin. Durch die schlichte Le¬
lm iswahrheit, die fromme Überzeugung und die warme persönliche Liebe
di Verfassers zu dem Heiligen, dessen Leben er schildert, wirken solche
‘•i'hriften manchmal sehr stark, ebenso wie durch die konkrete Gestalt des
Heiligen, dessen Leben und Wirken manchmal wirklich tiefe Bewunderung
Ihm vorrufen, und mehr Belehrung in sich enthalten, als irgend eine moralische
l'irdigt. Man könnte mehrere solche Werke erwähnen, z.B. das rührende „Le¬
hm der heiligen Jul’jana Osorgina von Murom.“ Aber solche Werke sind
im hl für die Richtung der eigentlichen hagiographischen Literatur massge-
liond. Sie werden meistens auch nicht mit dem Namen „Zitijas“, sondern mit
ihn Ausdruck „Skazanie“ bezeichnet, und dienen nur als Material zu den
lili-iarischen „Zitijas“.Für diese letzteren hat sich ab dem 14. Jh. ein ganz besonderer Stil
liriausgebildet, eine Darstellungsart, in der das panegyrische und didaktische
llemcnt das Biographische zurückdrängen, die pathetische Rhetorik stark in
ihi Vordergrund tritt, und der konkrete russische Hintergrund sich ganz in
di‘i byzantinischen Stilisierung auflöst. Diesen Stil schreibt man dem Ein-
IIiinsc der Südslaven zu, von denen viele gerade um diese Zeit, in Verbindung
inil der Zerstörung der balkanslavischen Reiche durch die Türken, nach
Russland emigrierten. Bei den orthodoxen Balkanslaven hatte sich tatsächlich
Hu 14 Jh. ein ähnlicher Stil der hagiographischen Schriften festgesetzt, unter
drm Einflüsse der spätbyzantinischen Hagiographie. In der Mitte des 14. Jh.
macht sich der balkanslavische (bulgarische und serbische) Einfluss sowohl
in der Paläographie und Orthographie wie auch in der Handhabung der
I uehenslavischen Sprache auf russischem Boden fühlbar, sodass dieser Ein-
lluss in Russland zu der Zeit nicht geleugnet werden kann und sich auch auf
du Hagiographie erstrecken konnte. Es gibt auch direkte Zeugnisse dafür,I ins einige südslavische Emigranten damals Lebensbeschreibungen russischer
Heiligen verfasst oder umgearbeitet haben, und dass die Balkanslaven, alsI	mMeute, als professionelle Hagiographen betrachtet wurden. So hat der vom
Alliosberg nach Russland gekommene serbische Mönch Pachomij Logofet
Im 15. Jh. 10 Zitijas von russischen Heiligen geschrieben. Noch im 16. Jh.
nulte das Solovki-Kloster einen Mönch nach dem Balkan, um dort irgend533
einen guten Meister der Hagiographie die Lebensbeschreibung („pochval’nn|i
Slovo“) der Gründer dieses Klosters, der Heiligen Zosima und Savvatij, /11
bestellen, und dieser Mönch brachte tatsächlich aus Serbien ein vom serbr
chen Hagiographen Lev Philolog verfasstes „Pochval’noje Slovo“ mit.
Der Einfluss der Südslaven auf die Herausbildung des Stils der russisch* n
Heiligenleben im 14.—16. Jh. ist also eine Tatsache, die nicht zu leugnen
ist. Zugleich müssen wir aber in Betracht ziehen, dass einer der typischen
Vertreter dieser Stilgattung in der ersten Hälfte des 15. Jh. ein echter Rustie
Epifanij der Weise („Premudryj “) ist, und was besonders wichtig ist, d;m>
dieser hagiographische Stil auffallend nahe dem Stil und der Richtung du
russischen Ikonenmalerei steht, die echtrussisch ist und gerade um diesollii
Zeit einen besonderen Aufschwung erlebt.Die Werke des Epifanij, wie gesagt, sind für die kunstvolle literarisch'
Hagiographie typisch. Es sind die Zitijas des heiligen Sergij von Radom
und des heiligen Stefan, Bischof von Perm. Das letztgenannte Werk ist l'lli
diese Richtung so charakteristisch, dass wir uns damit etwas näher befassen
müssen. Der heilige Stefan wirkte im 14. Jh. und war eine Persönlichkni
die für einen Biographen ein besonders dankbares Material bot. Als Sohn
eines Kaufmannes aus der Stadt Ust’jug, stammte er von jenen kühnen und
unternehmerischen Novgoroder Pionieren ab, die in den Urwäldern des Nni
dens zahlreiche Städte gründeten, im beständigen Kampfe mit der nordischen
Natur lebten und dabei den Sinn für Freiheit, mit tiefer Frömmigkeit, auln
chterhielten. Von Jugend an fühlte sich Stefan zum asketischen Ideal de
Klosterlebens hingezogen. Zugleich bedrückte es ihn sehr, dass die Permiei
ein ostfinnisches Jagdvolk, die so oft auf den Markt in Ustjug kamen, und
in unmittelbarer Nähe dieser christlichen Stadt wohnten, noch immer nicht
zum Christentum bekehrt waren, und im gröbsten Heidentum lebten. Er giii|?
allein in die permischen Urwälder und begann unter den Permiem, den heu
tigen Syijänen, das Christentum zu predigen. Durch die überzeugende Kiall
seiner Predigt wirkte er auf die Heiden so stark, dass sie sich in Massen /tun
Christentum bekehrten. Aber die heidnischen Priester, die Schamanen
wollten nicht das Volk aus ihren Händen lassen. Zwischen Stefan und diesen
Schamanen, unter denen einer mit dem Namen oder Titel Pam hervortun
entstand ein erbitterter Kampf. Aber der tatkräftige und begeisterte Missionm
Stefan hielt sich fest und besiegte schliesslich seinen Feind. Das Volk vertrieb
die Schamanen und bekehrte sich zum Christentum. Stefan wurde zum Hm
chof der neuen permischen Diozöse ernannt, errichtete Kirchen, überset/h
die Heilige Schrift und die liturgischen Texte in die permische Sprache (all
syriänische), für die er selbst ein besonderes Alphabet geschaffen hatte, und
starb mit dem Bewusstsein der erfüllten Pflicht.Das ist eine Geschichte, -die für einen Schriftsteller wie geschaffen ml
Die Persönlichkeit Stefans hat etwas heroisches und ist zugleich durch und534
■	Ii и ch für seine Zeit und für sein Volk typisch: er ist ein Vertreter des re-
li|»iösen Aufschwunges, der um jenen Teil des 14. Jh. ganz Russland beseelte,ii	Ii in der Malerei, Kirchenmusik und in der Gründung zahlreicher neuer
Kloster äusserte; zugleich war Stefan ein würdiger Nachkomme der mutigen,
im Kampf mit der nordischen Natur gestählten Novgoroder Kolonisten. Sein11	licn im Urwalde, sein Kampf mit den Schamanen, gaben reiche Schil-•	!• iiingsmöglichkeiten. Der Gegensatz zwischen dem überzeugten und begeis-
I* iton christlichen Missionar und den an den Traditionen ihrer heidnischen
l Hicrlieferungen festhaltenden Schamanen, der Gegensatz zwischen der chris-
ilirhcn und der heidnischen Weltanschauung, konnte vom Hagiographen
«Ii nllich gezeichnet werden. Alles das auf dem ethnographischen Hinter-
i iimde des Lebens der Permier, dieses kühnen Jägervolkes, mit allen seinen■	i|',<;ntümlichen Gebräuchen, seiner Mythologie, Opferstätten, Götzenbildern.Wie anders aber hat Epifanij seine Aufgabe aufgefasst! Der von ihm
iM'/eichnete Stefan hat nichts, was an den konkreten, sehr persönlichen Ver-
Huler seiner Zeit und seines Volkes, wie es der wirkliche Stefan war, erinnert:
i . ist der allgemeine unpersönliche Typus eines christlichen Heiligen, der die
I linden bekehrt. Die Predigten, die ihm in den Mund gelegt werden, bestehen
•ui:: Zitaten aus der Heiligen Schrift und kunstvollen rhetorischen Redewen¬
dungen, sind lang und weitschweifig: der historische Stefan hat sicher nie so
n seinen wilden permischen Hörem gesprochen! Im selben Stil wird auch•	in Leben geschildert und sein Charakter beschrieben. Diese Charakteristik
ln! geradezu ein Kunststück der Rhetorik: um seinen heiligen Stefan zu•	linrakterisieren, hat Epifanij 25 Epitheta zusammengebracht, und darunter
l'ibt es kein einziges, das zu dem energischen, hartnäckigen Nordrussen des14.	Jh. passt. Ebenso unrealistisch wird das von Stefan bekämpfte und schli-•	,:;lich besiegte altpermische Heidentum geschildert: das ist nicht der wirk-
In lie, ostfinnische, Schamanismus, den wir durch das, was von ihm bei den
Vol jaken, Ostjaken und Vogulen geblieben ist, kennen, sondern ein Heiden-
ium „überhaupt“, das Heidentum als ethischer oder metaphysischer Begriff,
vollkommen ohne jeden konkreten ethnographischen Inhalt, welcher mit
gleichem Recht auf jedes Heidentum angewendet werden kann — sei es dasI	mimische, oder slavische oder hellenische. Und nur aus den allgemeinen
Umrissen der ganzen Lebensgeschichte Stefans können wir erraten, was in
Wirklichkeit vorgegangen ist.Betrachten wir dieses Werk vom kunsthistorisehen Standpunkte aus, so
bemerken wir leicht, dass darin dieselbe Art der künstlerischen Behandlung
iles Stoffes vorliegt, wie in der damaligen russischen Ikonenmalerei. Das
i’.mze Zitie ist sozusagen eine Ikone in Worten. Der heilige Stefan des Epi-
limijs verhält sich zu dem heiligen Stefan, den ein moderner Historiker
beschreiben würde, wie eine altrussische Ikone zu einem realistischen Porträt.
Ausgeschaltet ist das persönlich-emotionelle Element, die Persönlichkeit des535
Verfassers, der sich hinter unpersönlichen, traditionellen literarisch-konven
tionellen Formen versteckt, wie der Ikonenmaler hinter dem kanonisch fest
gesetzten Muster des „Podlinnik“. Aber auch das konktrete, irdischkörpei
liehe Wesen des gezeichneten Heiligen ist zurückgedrängt. Es ist nur galt,
leise und schüchtern durch einige allgemeine Konturen angedeutet, ebcnwi
wie es in den Ikonen der Fall ist. Vor uns steht nicht nur der körperliche, wirk
liehe Mensch, sondern sein vergeistigtes Bildnis, Stefan nicht als Mensch, son
dem als kanonisierter Heiliger, nicht als ein Mann, der in den permischen Willi
nissen im 14. Jh. gelebt und gewirkt hat, sondern als ein Heiliger, der des ewigen
Lebens teilhaftig geworden ist und zu dem man nicht nur in Perm’ und nitiil
nur im 14. Jh., sondern überall und zu jeder Zeit beten kann. Das muss besonder
hervorgehoben werden: die Ikone ist kein Porträt, das die Züge eines irgendwann
und irgendwo auf der Erde gewesenen Menschen zur Erinnerung bewahrt, son
dem die Ikone ist zum Anbeten des Heiligen da. Durch diesen Zweck ist dir
ganze Technik der Ikone bestimmt. Und ebenso steht es mit den hagiograplin.
chen Werken, wie das ebenbesprochene Stefansleben Epifanijs des Weisen. Wn
wir gesagt haben, eine Ikone in Worten, — und deshalb sind diese Worte sn
abstrakt, deshalb machen sie den Eindruck eines kunstvollen Wortgefechtes odi'i
Wortomamentes. Die Farben und Linien der Ikone sind ja auch unreal untl tu
namentiert. Das ist nur eine schöne, kunstvolle Umrahmung des stilisierten Bibli
des angebeteten Heiligen.Von den in diesem Stil geschriebenen Zitijas war es nur ein Schrill yn
den eigentlich liturgischen Lobpreisungen der Heiligen, die in der Kirclu
während der dem betreffenden Heiligen gewidmeten Litaneien oder speziellen
Gottesdienste vorgelesen wurden. Solche Lobpreisungen sind die „Pochvaly"
„Pochval’nyje Slova“, „Kanony“ und „Akafisty“. Alle diese Formen sind byzan
tinischen Ursprungs. Sie waren alle in demselben Stil wie die besprochenen
Zitijas verfasst, kürzer und mit einem noch stärkeren Übergewicht des Rlir
torisch-panegyrischen Elementes über dem biographischen. Am kunstvollslen
sind die Kanone und Akathisten, die ursprünglich in Byzanz poetische Werke
religiöse Gedichte waren, und nach ganz bestimmten poetischen Regeln vei
fasst wurden. Aber auch die eigentlichen Zitijas sind ihrer Verwendung naeli
halb liturgische Texte. Sie wurden in den Klöstern beim Abendessen voi
gelesen, wobei an jedem Tage das Zitie des Heiligen vorgelesen wurde, de.
sen Erinnerungstag es war.In den 40-er Jahren des 16. Jh. entstanden die sogenannten „Grossen
Cet’i Minei“ — eine Art von Enzyklopädie der in Russland gangbaren bcle
hrenden und hagiographischen Literatur. Diese Sammlung enthält 12 Bände,
im ganzen über 14.000 Seiten. Das Material ist in Kalender-Reihenfoli"
geordnet. Da jeder Tag bestimmten Heiligen gewidmet ist, wird unter tlt'i
Rubrik dieses Tages alles angeführt, was sich auf diese Heiligen bezieht, voi
allem die Lebensbeschreibung, das Zitie. In der Sammlung sind die Zitijir536
Miwohl der russischen, wie auch aller anderen Heiligen der orthodoxen Kirche
' nilialten. Neben den Zitijas findet man hier auch neu- und alttestamentische
'.cliriften — so werden am Tage der 12 Aposteln die ganzen „Acta Apos-
i'ilnrum“, am Tage Hiobs — das Buch Hiob, u.s.w. eingetragen. Hatte sich
.Ii! betreffende Heilige auch literarisch betätigt, so werden auch seine
i liriften „in extenso“ angeführt; (z.B. am Tag des heiligen Basilius von
' nosarea).Dieses kolossale Sammelwerk war vom Moskauer Metropoliten Makarij11	'>42—1563) geplant und unter seiner Leitung durchgeführt worden. Um es
zustande zu bringen, war eine riesige Arbeit notwendig, an der viele Mitar¬
beiter teilnahmen. Alte kirchenslavische Schriften wurden in Kloster- und
I, in licnbibliotheken gesucht, gesammelt und abgeschrieben. Vieles musste
ln'. Kirchenslavische übersetzt werden — z.B. die Lebensbeschreibungen
llli lilrussischer orthodoxer Heiligen, von denen keine kirchenslavische
11bei Setzungen vorhanden waren. Alte russische Zitijas und Skazanijas, die
lliiem Stile nach dem im 14. Jh. allein anerkannten Zitijastil nicht entspra-
i heu, mussten umgearbeitet werden. Endlich mussten auch ganz neue Zitijas
Umschrieben werden, für solche Heiligen, die zwar schon kanonisiert waren,
iiber deren Lebensbeschreibung noch nicht geschrieben war — als Quelle für
iiilche neue Zitijas (über 60) diente die mündliche Überlieferung. Dieses
kolossale Unternehmen ist für seine Zeit — die Regierungszeit Ivan des
Schrecklichen — charakteristisch, da um diese Zeit überhaupt die Sammlung,
Systematisierung, Kodifizierung der kulturellen Reichtümer an der Tagesord¬
nung war.Nach 150 Jahren wurde die Enzyklopädie des Makarijs revidiert und
iniigcarbeitet. Der Rostover Metropolit Dimitrij unternahm diese Arbeit und
lilhrte sie 1705 zu Ende. Dimitrij von Rostov war theologisch und philolo¬
gisch gut gebildet. Er verbesserte die Übersetzungen, die in der Sammlung
' nilialten waren, fügte einige neu übersetzte Zitijas hinzu, verkürzte die zu
'veiischweifigen und entfernte aus der Sammlung alle nicht rein hagiographis-
i lien Schriften. Auf diese Art wurde das grosse Werk einheitlicher und
weniger umfangreich.Zitie Protopopa AvvakumaEin ganz eigenartiges Denkmal ist das „Zitie Protopopa Avvakuma“,
i me Selbstbiographie des berühmten Führers der Raskolniki. Er lebte im 17.
Ih , während der Kämpfe um die Kirchen-Reformen, die sich auf gewisse
nlnolle und Textänderungen bezogen und schliesslich zur Entzweihung der
Kirche, zum sogenannten Raskol führten.537
Die historischen Tatsachen waren kurz die folgenden. Nachdem dt*
Ukraine sich an Russland angeschlossen hatte, stand auch die Vereinigimi
der ukrainischen Kirche mit der Russischen auf der Tagesordnung; bis duhln
stand die ukrainische griechisch-orthodoxe Kirche unter der nominal' и
Herrschaft des Patriarchen von Konstantinopel. Zur Erleichterung dicnn
Vereinigung mussten die äusseren Formen des Kirchenlebens und des Riluiih
einheitlich werden — dabei bestanden gerade in den äusseren Einzelheiten
des Ritus zwischen der Ukrainischen und der Moskovitischen Kirche ziemlu Ii
grosse Unterschiede, da die Ukrainische ihren Ritus und ihre Gebräuche ntu h
den zeitgenössischen griechischen geregelt hatte, während die Moskovitisi In
den Ritus und das ganze Kirchenleben genau in derselben Form zu bewalih и
suchte, in der sie im 10. Jh. die Russen aus Byzanz übernommen hatten. I
waren zwei Lösungen möglich —- entweder die ukrainischen Eigen
tümlichkeiten anzuerkennen und sie einzuführen, anstatt der altbewährten m
sischen, oder, umgekehrt, die russischen den Ukrainern aufzuzwingen. Nm Ii
einem langen Streit wurde, aus verschiedenen Gründen, die erste Lösung vom
Patriarchen und Zaren angenommen. Man suchte zu zeigen, dass die Ah
weichungen des moskovitischen Ritus auf russischen Neuerungen benihlen
die im Laufe der Zeit durch die Ignoranz der Geistlichkeit und der Kopisten
von kirchlichen Texten sich eingebürgert hatten. Die Gegner dieser Ansicht
stellten umgekehrt die ukrainischen und griechischen rituellen Abweichung и
als spätere Neuerungen vor, die unter dem lateinischen Einfluss entstand' n
waren, und betrachteten den moskowitischen Ritus als den einzig echten, tieii
bewahrten, alten orthodoxen Ritus.Objektiv betrachtet hatte diese Partei recht, was von der späteren In
torischen Forschung einwandfrei festgestellt wurde. Aber der Zar und di i
Patriarch sprachen sich für die andere Ansicht aus; das bald einberufem
Moskauer Konzil, an dem auch Vertreter der östlichen Patriarchen teil
nahmen, sprach sich für die Reform des Moskauer Rituals aus, und die wind,
durchgeführt. Es gab aber eine grosse Anzahl Leute, die sich dieser Refoini
nicht fügen wollten. Sie wurden für abtrünnig erklärt und streng verfolgt
ihrerseits sprachen sie gegen die herrschende Kirche einen Fluch aus, et К
lärten sie für ketzerisch und vom Geist des Antichrist geführt, sich solbM
aber für die einzigen Bewahrer des echten Glaubens. So entstanden die
Raskolniki.Es ist schwer für den modernen Menschen, die Psychologie dieser Men
sehen zu verstehen, die alle Verfolgungen mutig bestanden und ihre Übet
Zeugungen bis auf den Scheiterhaufen verteidigten, wobei es sich um Sachen
handelte, die von unserem jetzigen Standpunkt rein äusserlich und Unwesen
tlich waren. Die von vielen Forschem vertretene Ansicht, dass es nicht mein
als ein abergläubisches Hangen an Äusserlichkeiten, eine Art Fetischisniu
war, ist natürlich falsch. Für die damaligen, religiösen Vorstellungen war du538
Iininung zwischen Äusserem und Innerem durchaus nicht so deutlich wieIII	i uns, alles äusserliche wurde als Symbol des innerlichen aufgefasst und
•Ihm Rütteln am äusseren auch als ein Rütteln am inneren Inhalte des Glaubens
nipfunden. Dazu gesellte sich das gekränkte nationale Gefühl, da die ganze
I*' lorm unter dem Zeichen der Geringschätzung des „ungebildeten“ Russen-
i uiiin und der Desavouierung des russischen Altertums stand, was erstens in
lii'iii in Falle ganz ungerecht war, und zweitens der damals herrschenden An-
н hi, wonach Russland der einzige Bewahrer der echten orthodoxen Tradition
ui, widersprach.Der Protopope Avvakum war der Hauptführer der Raskolniki. Mit einer
unwiderstehlichen Energie und Zähigkeit kämpfte er gegen die Reform.■	Vi eler die freundschaftlichen Ermahnungen des Zaren, noch Gefängnis und■	i liannung, noch die Anathematisierung durch das Konzil von Moskau —
tili bis vermochte seinen Fanatismus und seine Standhaftigkeit zu brechen. Er
luil) auf dem Scheiterhaufen und wurde von seinen Glaubensgenossen als
Miirtyrer für den rechten Glauben zum Heiligen erklärt.Unter den Schriften, die dieser Avvakum hinterlassen hat, ist sein
i irrnes, von ihm verfasstes, „Zitie“, wohl das Bedeutendste. Dieses Werk
liivoichnete er selbst als „Zitie“, weil er von seiner Heiligkeit und Gotterle-•	uheit fest überzeugt war. Neben den Entbehrungen und Qualen, die er im
Hi llingnis und in der Verbannung zu ertragen hatte, schildert er auch seine
VlHionen und Offenbarungen, die Wunder und Heilungen, die er bewirkte, —
ihiiiz so, wie es in den Lebensbeschreibungen der Heiligen geschildert wird.I	lud ebenso wie in diesen Lebensbeschreibungen wird die Erzählung durch
lilui'ere didaktische Abweichungen unterbrochen, bald in der Form von Reden
mul Predigten, die der Held des „Zitie“ angeblich gehalten hatte, in der Form
hm Betrachtungen des Verfassers, die an gewisse geschilderte Ereignisse
iiilknüpfen: dass der Verfasser in diesem Falle mit dem Helden des „Zitie“
lilculisch ist, ändert an der formalen Seite der Sache nichts. Somit ist dieses
Wik in seinem Aufbau eine ganz bewusste Nachahmung der traditionellen
.’ilijiis. Es befasst sich mit der Lösung derselben drei Aufgaben — der bi-
n|(i)iphischen, didaktischen und panegyrischen, macht einen grossen Ge-i	iiiuch von rhetorischen Kunstmitteln und von Zitaten aus der Heiligen■	hrift und dient demselben Zweck wie die übrigen Zitijas — dem er-
luiulichen Lesen. Zugleich ist der Geist und das Pathos dieses Werks von
ili'iu der traditionellen Zitijas so grundsätzlich verschieden, dass man oft von
iliifu Eindrücke einer eigenartigen Parodie nicht loskommt.Das „Zitie“ von Avvakum will in seinen Lesern ganz andere Gefühle
Ihm vorrufen als die gewöhnlichen Zitijas. Der moralische Zweck, den diese
Ii l/loren verfolgen, ist aus solchen Schriften, wie der einleitende Teil des
К icvo-Pecerskij Paterik“, deutlich ersichtlich: das Leben des „Zitie“ soll
ili-u frommen Leser in seiner schweren Arbeit an der eigenen religiösen und539
moralischen Reinigung und in dem Kampf gegen die eigene Sündhaftigkeit
stärken, unterstützen und leiten. In der Gestalt des makellosen, idealisici l< i>
Helden des „Zitie“ bekommt der Leser ein Vorbild, nach dem er sich riclil« и
soll und zugleich ein Objekt der Anbetung: der wirkliche Heilige, du
Mensch, wird zu einer Ikone.Ganz anders steht es bei Avvakum. Er beschreibt sich selbst. Obwohl
er von seiner eigenen Heiligkeit fest überzeugt ist, fühlt er sich selbst diu
chaus nicht wie eine Ikone, sondern wie ein Mensch aus Fleisch und lllnl
Nicht zum inneren Kampf gegen seine Sünden, sondern zum äusseren Kampl
gegen die Verfolger und die Feinde des wahren Glaubens will er seine Lcwei
anregen. Diese Feinde sind Menschen, die sowohl er als auch alle seine Lcm i
beständig vor sich sehen können. Durch die Schilderung der Qualen iinil
Martern, die er selber von diesen Menschen zu ertragen hatte, will er seinen
Lesern den heiligen Zorn gegen diese ganz konkreten, körperlichen Feind*
erwecken. Durch die Beschreibung seiner Standhaftigkeit und seines festen
Beharrens im wahren Glauben, trotz aller Versuchungen und Qualen, will 14
in dem Leser dieselben Eigenschaften erzeugen. Nicht ein entferntes, schwn
erreichbares Ideal gibt er seinen Lesern, sondern eine ganz konkrete Leben
saufgabe. Sie müssen ihn nachahmen, dasselbe tun, was er getan hat, und
noch jetzt tut, hier auf dieser Erde, in dieser konkreten historischen Uni|je
bung. Um das alles zu tun, braucht man gar nicht besonders beschaffen /11
sein — er ist ja Mensch wie alle anderen, und erst dadurch, dass er so und
so gehandelt hat, ist er ein Heiliger geworden.Denn heilig ist er, davon ist er fest überzeugt, und die Wunder und
Visionen, die er erzählt, sollen als Beweis dafür dienen. Aber ebenso heilln
wird jeder andere werden, der sich in gleichen oder ähnlichen Umständun
so, wie er, benehmen wird. Und dem Leser wird gleich auch die Belohnung)
gezeigt, die ihn nach allen seinen irdischen Qualen und Entbehrungen im
Himmelreich erwartet — und das geschieht bald in der Form von Visionen
bald in der Form von Betrachtungen über das Leben im Jenseits. Während
also die gewöhnlichen Zitijas den Leser in seiner mühevollen täglichen Arbeit
der Überwindung seiner Sündhaftigkeit stützen und stärken wollen, durch du
Vorbild der Heiligen, die irgendwann früher auf der Erde wirkten, jetzt abi'i
ausserhalb von Raum und Zeit in der ewigen Seeligkeit weilen, wobei dl«
idealisiert-stilisierte, vergeistlichte Gestalt ihrer Helden die Unendlichkeit 1I11
moralisch-religiösen Aufgabe hervorheben — will Avvakum von seinen I 1
sem konkrete Taten, sofort und auf der Stelle.Durch diesen Unterschied des Wirkungszweckes erklärt sich auch 1I11
Unterschied in der Form. Während das traditionelle Zitie das wirkliche Leben
des körperlichen Menschen stilisiert, zu einer Ikone vergeistlicht, will tlim
„Zitie“ von Avvakum, umgekehrt, das Ikonenhafte zum konkreten wirklichen
Leben eines lebendigen Menschen materialisieren. Dieser Mensch spricht von540
Ii iii der ersten Person, wodurch seine Wirklichkeit und seine Lebendigkeit
и n jeden Zweifel gesetzt werden. Die ganze Erzählung muss so gehalten
. 11len, dass der Leser das Erzählte so realistisch und konkret wie nur
! In Ii empfindet und erlebt. Selbstverständlich mussten zu diesem Zwecke
■iili'in Mittel gewählt werden als die, in denen die traditionellen Zitijas in
ln lienslavisch verfasst sind. Daher schreibt Avvakum seine Lebens-liiehte in einem bunten Gemisch von Kirchenslavisch und Russisch,
nlii'i diese sprachlichen Bestandteile sich nicht, wie etwa in der späteren
i Ischen Literatursprache, miteinander zu einem einheitlichen Ganzen ver¬
luden, sondern noch unvermischt nebeneinander leben. Alles ikonenhafte ist
ui lienslavisch, alles lebendig-konkrete ist russisch. Der Grundstock der Er-
ililting ist russisch geschrieben, und zwar in einer noch ganz ungekünstelten,
dien, volkstümlich russischen Sprache, mit häufiger Verwendung von
iiiileklischen Wörtern und groben, vom heutigen Standpunkt unanständigen
N ii ii Ii iicken. Da, wo das Übernatürliche ins Leben eingreift, werden in die
i i'iisehe Erzählung kirchenslavische Ausdrücke und Redensarten eingeflo-
lilen; ebenso sind alle Zitate aus der Heiligen Schrift natürlich kirchenslav-
"li, Das kirchenslavische Element tritt auch an solchen Stellen hervor, wo
,ii wisse Ereignisse des Lebens Avvakums geschildert werden, die an
i r oden aus Zitijas anderer Heiligen erinnern. Dadurch wird die Assoziationiii	dieser traditionellen Zitijaliteratur aufrechterhalten, und somit auch im11	der Eindruck wachgerufen, dass Avvakum doch ein wirklicher Heiliger
I Aber sofort flicht Avvakum ein Paar echt russische Worte ein, und zwar
nile aus der allergewöhnlichsten, gemeinen Umgangssprache, wodurch das
1 uiikrete, die fassbare materielle Realität des Erlebten wieder in den Vor-i	i)'iund gezogen werden. Dieses meisterhafte Spiel mit den kirchenslavi-
lieii und russischen Sprachelementen ist eine der merkwürdigen
i|M ntiimlichkeiten des Stils Avvakums. Es gelingt ihm dadurch, ganz
ibluffende Effekte zu erzielen, und wirklich den Eindruck des Ikonenhaftenii	bewirken.Mit dem Realismus der Lebensbeschreibung Avvakums steht auch ein
milrrer Zug in Verbindung — sein ausgesprochen nationaler Charakter,
illnend die traditionellen Zitijas, selbst der russischen Heiligen, sich•	ciiMigen in einer Art konventioneller geographisch-historischer Umgebung
'lni|Helcn, in denen die wirklichen Züge Russlands und der historischen
i < imde kaum zu erkennen sind, tritt in Avvakums Werke das konkrete
i Hv.hind des 17. Jh. deutlich hervor. Dieses Russland und sein Volk liebt
WViikum mit heisser Liebe. Aber nicht weil es seine Heimat und sein Volk
lud, sondern weil er Russland und das russische Volk als Träger des wahren
dniibcns betrachtet. Nur dies ist ihm in Russland teuer. Die äussere Macht
lieint ihm nichtig und wertlos. Als Verbannter muss er im Gefolge des
n|evoden Paskov eine Expedition nach Sibirien mitmachen, die für die541
russische Geschichte, für die Erweiterung und Festigung der russischen Mm1
in Asien eine sehr grosse Bedeutung hatte. Er betrachtete aber diese pn
Expedition mit Verachtung, weil sie mit dem für Russland wichtigsten, lili il
wahren Inhalt des russischen Lebens, also mit dem wahren Glauben, nicht i
tun hatte. Den Vojevoden Paskov, der in Wirklichkeit ein tatkräftiger, kühn>
Mensch war, ein russischer Pionier in Sibirien, betrachtete er nur als Ketzei nn
Unhold.Das Zitie Avvakums steht ganz allein in der Literatur seiner Zeit. I i
das erste literarische Werk, in welchem die russische Sprache als gleicht» i
chtigtes literarisches Mittel verwendet wurde. Es kann als Vorgängci
neuen Zeit betrachtet werden.AppendixUnter den nikonianischen Neuerungen, welche die Raskol’niki besomh
empörten, sind zwei besonders wichtig: die Veränderung der Finger/uimi»
menlegung beim Sichbekreuzigen und die Veränderung des Wortlaute:, iii
8. Paragraphen des Credo.Im alten Russland bekreuzigte man sich mit zwei Fingern. Das wiu i
alter Brauch, der von Anfang an mit dem Christentum nach Russland и»
Griechenland gekommen war. Ursprünglich bekreuzigte man sich im giui/"
christlichen Orient mit einem Finger. Später aber, als die MonophyNl!' ■
diesen Brauch symbolisch als Beweis für die Richtigkeit ihrer Ansicht ul
die ausschliesslich göttliche Natur Christi deuteten, wurde das Kreuzzoli b
mit zwei Fingern eingeführt: damit musste symbolisiert werden, dass Jmm
Christus zwei Naturen hatte, dass er zugleich Gott und Mensch war. I )ut<1
dieses Kreuzzeichen wurden die Anhänger der Orthodoxen К in h
gekennzeichnet, im Gegensatz zu den Monophysiten. Das war also ein nli.
Symbol, das seinen historischen Grund hatte. Nun haben die Griechen spUl* i
als bereits das Christentum lange von den Russen übernommen worden w■»
dieses Kreuzzeichen ohne triftigen Grund umgeändert, und das Kreuz/ou h
mit drei Fingern eingeführt. Diese drei Finger mussten den Glauben an i|t>
heilige Dreifaltigkeit symbolisieren. Das war aber ganz unnütz, da seit <!■
Ablehnung der arianischen Lehren niemand mehr an der Dreifältig,
zweifelte. Im christlichen Orient gab es keine eigene Sekte, die gegen <ln
Dogma aufgetreten wäre. Die Einführung des neuen Kreuzzeichens mit ihn
Fingern war also durch keinen kirchlich-historischen Grund hervorgoiuh •
und beruhte nur auf der für die Griechen typischen Lust an myslc.i t.
symbolischen Spekulationen. Nun wurde jetzt dieses Kreuzzeichen nicht u»'
eingeführt, sondern man suchte noch zu beweisen, dass es das einzig richtig
echte, alte Zeichen sei, und dass das Zweifingerzeichen eine von den Kn542
<пч Unwissenheit und Nachlässigkeit verstümmelte Form des echten
'i> ilingerzeichens sei. Das war aber zu offenbar unrichtig — auf allen alten
1 имен, sowohl russischen wie byzantinischen, die jeder Russe kannte, waren
iIIm Heiligen, die Gottesmutter und Christus immer mit erhobenen zwei
iii|>i-rn gezeichnet, so dass die Altertümlichkeit und Echtheit dieses Zeichens>	ни MT jedem Zweifel stand. Indem die Regierung und die herrschende Kirche
in non Zeichen für ketzerisch erklärt hatten und seine Anhänger verfolgten,
vimle, nach den Anschauungen dieser Anhänger, auch den alten Heiligen
miI selbst Christi, die auf den Ikonen mit diesem Zeichen gemalt waren, eine
41.Ir Beleidigung, die an Blasphemie grenzte, angetan.Im 8. Paragraph des Credo hiess es im alten russischen Text: „ich glaube
•и ilcn Heiligen Geist, den wahrhaften, lebensspendenden, der vom Vater	celit“. Bei den Südslaven und Ukrainern hiess diese Stelle: „an denIi ilij*cn Geist, den lebensspendenden Herren, der vom Vater ausgeht...“ Man	wissenschaftlich nachweisen, dass der moskovitische Text der echte und■i |irüngliche war, und dass der andere Text durch ein Missverständnis
Hinliinden war. Nun wurde aber gerade dieser Text angeführt, der alte aber
ibolen. Mit anderen Worten, es wurde verboten, den Heiligen Geist als
iln haften zu bezeichnen — und das konnte natürlich nur als eine gegen
I» и Heiligen Geist gerichtete Blasphemie gedeutet werden. Die Entrüstung
li I Kaskol’niki war also an sich begreiflich und berechtigt.
ЛЕКЦИИ ПО ДРЕВНЕРУССКОЙ ЛИТЕРАТУР!
(русский перевод)ВведениеСуждения и представления о древнерусской (и допетровской) пи
тературе подчинены совершенно ложным концепциям. Ее, как и ш <
культуру допетровской эпохи, сравнивают с европейской, судят о iirll
этих позиций, в силу чего, разумеется, и понимают ее абсолютно ц>
правильно. К сожалению, такой неверный подход к древнерусской ни
тературе содержится во взглядах самих русских литературоведов. Ро(|ю|<
мы Петра Великого создали пропасть между.допетровской и послы»'!
ровской Россией, и новые поколения, пришедшие после Петра, айн
рели на все дореформенное как на варварское, примитивное и малоит
ное. Лишь в начале нашего века, когда была заново «открыта» дрожи
русская живопись, невероятно высокий уровень иконописи поколиоч
миф о древнерусском «варварстве» и поставил под сомнение его истин
ность. Но случившееся с живописью, к сожалению, не произошло с ни
тературой: она и доселе не «открыта». Наша задача —дать здесь истин
ное и справедливое представление о древнерусской литературе. Но ши
этого следует прежде начать с некоторых общих наблюдений, а так,и
описания византийской культуры, без которой не может быть прашпн
но понята и культура древнерусская.Для правильного и глубокого понимания великой культуры, г» ни
она для нас неродная, следует, приступая к ее рассмотрению, хоть ич
мгновение освободиться от известных привычных предрассудков, тп ih
связанных с нашей культурой.Современная европейская культура характеризуется значительно"
автономностью и независимостью своих отдельных сторон и ответим,
ний. Религия, мораль, право, наука, философия и искусство —: все ни
составляющие европейской культуры выказывают тенденцию к полной
взаимонезависимости: каждая из них обладает собственным самоеiни
тельным бытием, живет и развивается без оглядок на другие аепп m
той же культуры. Существует чистое искусство, чистая наука, чт i
философия — и все они независимы. Собственно, право, мораль и р.544
im ия тоже не зависят друг от друга, и уж во всяком случае — от искус-
' I па, философии и науки.!)та оторванность отдельных частей культуры от ее общего контек-i.i	стожена в глубинной сущности современной европейской цивили-
чмии. Но это не соответствует природному характеру цивилизации и
| составляющих и создает весьма специфические условия для каждого,
мо — активно или пассивно — принимает участие в европейской ин-
нчиюктуальной жизни. Например, ученый исповедует некоторую рели-
I пн», но она не оказывает вовсе никакого влияния на его научную ра- f
'иму. Предаваясь своей профессиональной деятельности, он должен )
мнимостью абстрагироваться от своей религии, которая в конечном ито- I
н не имеет ничего общего с его работой. И наоборот, ученый отбрасы-
ннгт свою ученость, когда вступает в церковь, потому что ученость не
имеет ничего общего с его религией. То же Негативное родство мы на-
ншодаем и между религией и искусством, искусством и наукой и т.п.
1нкую ситуацию мы можем либо одобрить, либо отвергнуть, но мы на->	мни,ко привыкли к подобной независимости и разобщенности отдель¬
ных частей культуры, что нам затруднительно представить иную циви-III	ищию, в которой отсутствовало бы подобное свойство. Поэтому для
пт трудна концентрация силы воображения, требуемая для того, чтобы
I и| деле приблизиться к духу другой цивилизации.Такое своеобразие характерно лишь для современной европей-I	ой цивилизации последних столетий. Все другие великие цивилиза¬
ции мира были и остаются структурированными совершенно иным
иИрнзом при условии, что не подпали под влияние цивилизации ев-			Любая из них есть единая гармоническая система, все со-ишшяющие которой поддерживают и определяют друг друга; в ней
мни переплетены и взаимозависимы. Такая культура построена совер¬
шите по-иному относительно нашей. Мы находим ее во всех вели-
| их цивилизациях мира — в китайской, вавилонской, арабской, еги-
IM гекой, а также в византийской.1} Византии философия и религия были неразрывно связаны. Te¬
in |н, мы различаем философию и богословие; для византийцев же по-
шбного различия не существовало. Философия развивалась из догм
игры, которые в свою очередь возникли благодаря философским раз¬
мышлениям об Откровении. Правовые понятия также развивались в
ivко религии, так что было трудно провести разграничительную линию
между церковным правом и правом государственным или гражданским.•	ущность права в целом была созвучна каноническому церковному пра-
иу, одушевлена тем же духом, что господствовал в учении Церкви, и
фииософия права была лишь ответвлением общей философии, которая
п I ною очередь покоилась на вере. Естествознание, география и астро-545
номия были вкраплениями религиозной системы, добросовестно при
веденными в гармонию с духом и догмой веры. История также объели
нялась с системой религии; она рассматривалась с точки зрения религии
и наитеснейшим образом была связана с историей Церкви. Все обл.к п>
знания, как естественного, так и гуманитарного, рассматривались кш
средство не только расширения духовного кругозора, но и моралист
ческого поучения в духе веры и связанной с ней религиозной филоси
фии; в соответствии с этим ими и занимались. Таким образом, все ш
ветвления знания и мышления и создали равноправное единство, мр
моничную систему.Но мир чувств, а также эстетики соединялся с этой системой в иск у к
целостность. Разумеется, связующим звеном между ними была религии
в литургии, в богослужении осуществлялось соединение обеих сфер. При
этом в богослужении все искусства достигали кульминации: архитектур»
и орнаментика — в храмостроительстве и во внутреннем убранстве хрн
ма, живопись — в изображениях святых (иконах); музыка — в цёркпи
ном пении; поэзия — в церковных песнопениях и в молитвах; ритори
ка —в проповедях. Наивеликолепнейшие шедевры всех искусств со нм
вались в богослужении и ради него, и именно эти шедевры определи>и>
направление и стиль любой формы искусства и вне Церкви.Церковное искусство не внешним образом связывалось с релипи и
а было ее эманацией. Поэтому оно было пронизано духом веры и coi»
динялось с ней в единую интеллектуальную систему. Художник в сши и
творческой деятельности выражал не только дух, но и догмы своей норм
а также связанные с ней философию и науку. Это способствовало ш ■ ■
действию эстетической сферы на интеллектуальную, и в конце koiihmi
в результате их взаимопроникновения возникло единое гармоничсгн»
целое.Таково было строение византийской культуры. Этот структурпии
тип основополагающим образом отличается от характера нашей си
временной цивилизации, но он не ограничивается одной лишь ви мм
тийской цивилизацией. Все великие неевропейские цивилюииим
классическая древность, а также европейская средневековая цинниизация в принципе построены одинаково. Для правильного 		••цивилизаций такого типа следует преодолеть некоторые основш	на предвзятости впечатления и предрассудки, настойчиво пролил ми
щиеся у всякого современного человека, принадлежащего к iiiiim< и
культурной общности. Два главных из этих впечатлений таковы н<,
первых, впечатление покоя, неподвижности, во-вторых — безличии
сти, исчезновения человеческой индивидуальности. Так как наши ии
вилизация в целом придает особую значимость подвижности и мр>
грессу, с одной стороны, и свободному развитию индивида — с нр546
mH, мы чувствуем отвращение к цивилизации того типа, что описан
мыте. Как бы то ни было, это чувство нужно преодолеть, ибо для
нио, чтобы понять цивилизацию, следует прежде всего рассматривать
| г с симпатией. В конце концов, впечатление неизменяемости и без¬
ликости основывается, собственно говоря, всего лишь на обмане
'IVHCTB, который и способен разъяснить тот факт, что способ структу-
|и|ции подобной цивилизации нам непривычен.Обратимся от формы к субстанции, от структурного типа к мате¬
риалу, из которого построена византийская цивилизация; в этом случае
н.| прежде всего констатируем, что эта цивилизация непосредственно
мыросла из эллинистической. Именно по этой причине традиции и эле¬
менты дохристианской древности проявляются в ней живее, чем на За¬
паде. Туда эллинизм проникал лишь через сито римской цивилизации,
шторая все упорядочивала и иссушала; затем вместе с римской циви-
ппацией эллинизм был разрушен германскими племенами и начал
шить действительно проявляться уже позднее и постепенно. В Визан-■	пи, напротив, эллинистическая традиция не прерывалась никогда. Ко¬
нечно, речь идет не о традициях подлинного, чисто греческого класси-
шпма, а лишь о традиции той смешанной эллинско-восточной циви-
>П1 ищии, образ которой сложился после эпохи Александра Македонско-
|и Теперь она стала христианской, и, благодаря христианизации, бла-
шнаря проникновению христианского духа, эта культура одушевилась
нимой жизнью и новым творчеством, не утратив, однако, природной ро->	мини цвета и гибкости. Философия византийских мыслителей была
прямым продолжением философских традиций Древней Греции, окра¬
шенных христианством, — продолжением не только философии Ари-Iотеля, как на Западе, но и платоновских традиций и неоплатонизма,
и которые вплелись элементы восточной мистики. С одной стороны,
ниаантийское ораторское искусство продолжало традицию древнегрече-■	кой риторики, а с другой — богатые традиции речевого искусства Во-
| гока с его обилием ярких красок и фигур. В живописи наблюдается
н'сное слияние с графикой древнегреческих фресок и керамики и со
г ножной орнаментикой Востока.Религией, определяющей сущность византийской цивилизации,
"и/ю христианство. Восточное христианство несколько отличалось от
миадного, а со временем это различие становилось все более резким.
Необходимо особенно подчеркнуть два признака, по которым различа-
IIIich восточное и западное христианство, ибо эти особенности были
i|ie шычайно важны для духа византийской цивилизации в целом.Прежде всего на Востоке Воскресение акцентировалось гораздо
mihiiee и живее, нежели на Западе, где основное внимание уделялось
' фастям Христовым. В этом отношении Восток ближе, чем Запад,547
стоит к традициям раннего христианства; в конечном итоге раним
проповедь христианства в основном сосредоточилась на Блшм
вестии (eüayyE^iov) Воскресения. Поэтому в восточном христиане пн
отсутствовала столь типичная для средневековой Европы мрачное и
реакцией на которую стало во времена Ренессанса языческое наслт
дение жизнью. Восточное христианство было проникнуто радостны
настроением, но это была не жизнерадостность язычников, не бе пи
ботное наслаждение чувственными, материальными удовольствиями
а сверхчувственное, спиритуализованное блаженство, связанное с уш
ренной надеждой на обещанное Воскресение и на деле к нему вое*и
дящее. В миросозерцании восточных христиан господствовали поим
тия Воскресения, конечного преображения самой жизни, сотворении
«нового неба» и «новой земли».Сила воображения, свойственная Востоку, в соединении с гарми
ничной интеллектуальной ясностью Греции позволяли восточнохрш ihанскому мистику предполагать уже в этой жизни и на этой земле	писуемое блаженство грядущего Преображения. Это примиряло пн
мирской жизнью; его взгляд поднимался над жизнью и созерцал вес im
в современной ему мирской форме, но в будущем преображенном im
бесном образе. Эти настроения господствовали не только среди oiii"
и монахов, но и среди широких народных масс. Значимо, что главным
праздником восточных христиан была Пасха, праздник Воскресении I1
России это акцентирование Пасхи развилось с особой силой. Лини <
Белоруссии и на Украине праздник Пасхи несколько утратил свое иы
чение в жизни народа, и вместе с тем, благодаря длительным контак ihm
с римо-католиками, поляками, большую значимость обрел праздиш
Рождества. Однако в Великороссии праздник Пасхи всегда останши
главным праздником в народной жизни.Другой признак восточного христианства, заслуживающий ocoIhm
внимания при сравнении с христианством западным, —отказ Цсрмж
от светской власти. Здесь для нас неважно то, в какой мере этот при ш>н
проявился благодаря определенным историческим обстоятельствам И
существует некая внутренняя связь между ним и тем, о котором инш
рилось выше: отказ от светской власти в этой жизни был вполне п п
ственен, если принять во внимание установку на будущее одухотворпин
и преображение жизни в Воскресении. Различные другие особенною н
разделяющие восточное и западное христианство, связаны с этим при
знаком. Тенденция к церковной централизации и законодателями,
упорядочению, свойственная западному христианству, осталась ней ш
стной Востоку, так же как и давление авторитета Церкви. Но поскони
всякая Церковь в своем земном облике представляет собой общее им н
ный организм, требующий определенной внутренней дисциплины, и548
i точное христианство должно было прибегнуть для сохранения этой
дисциплины к особым средствам. Такая дисциплина была создана чисто
|1П1игиозным путем благодаря литургии. Частое и регулярное посеще¬
ние богослужения, активное участие в нем, единообразная интерпрета¬
ции отдельных частей литургии сделали членов восточной церкви дис¬
циплинированным единством. Литургическая дисциплина создала в
миссах верующих единую духовную ориентацию, придала определенное
иииравление мыслям, чувствам и понятиям. Весомость этой духовной
приентации была настолько сильной, что любая противоречащая ей
идеи не могла обрести какую-либо устойчивость и вынуждена была ис-
'Н'шуть. Так единение верующих на христианском Востоке стало стер¬
шем православия. В силу этого в религиозных вопросах не возникало
никаких разногласий между высшим и низшим слоями.Этим особым свойством восточного христианства объясняется
многое. Поскольку богослужение было сильнейшим и важнейшим,
uni и не единственным средством достижения внутрицерковной дис¬
циплины, то и развивалось оно с особым тщанием. Собственно, на
христианском Востоке разработке богослужения уделялось гораздо
польшее внимание, чем на Западе. В России этот признак обладал
пеобой весомостью. Такая установка на ритуал необходимым образом
мила и к ритуализации жизни, даже частной, что опять-таки было осо-
| им ню актуальным для Древней Руси. Чрезвычайно большое значение,
придававшееся литургии, вызвало к жизни требование единообразия
и подлинности ритуала, что привело на Руси к Стоглаву в XVI веке
н к никонианской реформе и расколу — в XVII.Другим следствием этого своеобразия восточного христианства
ныла его особая связь с народом. Так как внутренняя дисциплина Церкви
■нктигалась активным участием в богослужении всех верующих, оно,
Именно по этой причине, должно было совершаться на понятном для
т ех языке, не противоречащем в то же время стилю богослужения. Соб-
| шснно говоря, все развитые религии стараются применять в литургиче-•	I.их целях особый язык, не вполне идентичный с языком повседневным.11о такой язык должен быть понятным, чтобы богослужения полностью
ног I игались верующими. Так обстояло дело и в византийской цивилиза¬
ции. В общем случае языком богослужений становился по преимуществу
ниературный язык определенной области. Поэтому на Востоке литур-
нно и Священное Писание перевели на различные языки и богослуже¬
ния совершались на этих языках. На Западе, где единство и дисциплина
поддерживались в Церкви и авторитетом церковной иерархии, Церковь
проявляла тенденцию развиться в собственное государство с собствен¬
ным властителем, с князьями и с собственным официальным языком,
l/iecb богослужения совершались на латыни, официальном церковном549
языке. А языком богослужений на Востоке был литературный язык с<к > ■
тветствующей Местности. В то время как западное христианство станоки
лось интернациональной или, скорее, наднациональной организации)
восточное всегда оставалось национальным. Если западная Церкош, -.
своей тенденцией стать независимым государством находилась вне пн i
ских государств, восточная придерживалась соответствующего госуднр
ства и даже провинции и всегда была очень близка народу. Как и дру« н>
характерные признаки, эта черта с особенной силой проявилась в l’m
сии. Православная Церковь стала в России Церковью национальной, и
ее связь с национальной структурой была настолько тесной, что во мт
нии народа понятия «русский» и «православный» совпадали.Остановиться на существенных признаках восточного христиане i и
нам необходимо потому, что оно явилось стержнем византийской нм
вилизации. Столь же необходима и характеристика эстетической купь
туры Византии, так как древнерусская литература не может быть поит-'
вне правильного изображения этой перешедшей к русским культурыМЫ уже констатировали, что искусство было очень тесно свя’иип
с храмом и богослужением и что именно церковное искусство опрпи
ляло в целом дух эстетической культуры. Мы также обозначали суш
ность византийской религиозностй как ориентацию на преображпни
мира через Воскресение. Этим определялась и задача искусства. Он.
должно было подталкивать воображение верующих к символическом
восприятию духовно преображенного мира Царства небесного. В сот
ветствии с этой задачей искусству следовало расстаться с земным р< .
лизмом и поднять сырой материал мирских образов и понятий на пи >
национальную, одухотворенную и преображенную ступень. В протшн i
положном этой земле, в сверхъестественном небесном мире царит шр
монический порядок и несравненное вечное блаженство. Простом,
смертному представить себе что-либо подобное невозможно; однако и
дачей искусства была передача представления об этом.Точно так же стиль византийского искусства определялся осоПон
задачей. В этом искусстве видится отделение элементов страстей, 'ни
ментов, обусловленных личностно и чувственно; видна ритмический н
гармоническая стилизация и спиритуализация материала, разукрацппи
ние строго вещественных идей и одновременно полнота колорита, 'in
выказывается во всех формах искусства. Музыка полностью бесстрш i
на. Мелодия течет спокойно и размеренно, без подчеркнутых интсри >
лов, в пределах относительно ограниченного диапазона. У нее ясным
радостный и одновременно возвышенный ритм, выступающий все ш
четливее, хотя вся мелодия охвачена украшающими ее изысками. Соиственно инструментального сопровождения не было. В хоровом не		отдельные партии тоже не воспринимались как сопровождение; лип-550
in < и один голос пели одну и ту же мелодию, либо каждый голос вел
мню собственную, соединявшуюся затем с другими в многоголосие так,
нобы ни одна из них не выступала как наиболее важная, а все вместе
норпзовывали многостороннее, но гармонически сведенное воедино це-
м" Воздействие этой музыки не зависело от ее исполнения. Форте, пи¬
ит, пианиссимо и т.п. не разрешались, поскольку вносили бы элемент
фпстности, чувственной обусловленности, который противоречил бы•	шлю в целом.Что касается изобразительного искусства, то здесь усматривается11	же тенденция отрыва от светски-эмоционального, придания матери¬
ну ритмических качеств. Византийские изображения святых, иконы,
представляют совершенно особый мир, не идентичный этому миру.
Чуиство никогда не выражается Непосредственно, свое выражение на¬
водит лишь смысл чувства. Лица святых, Христа и Девы Марии не вы-
| I и.тают и следа реалистического подражания, они лишены выраже¬
нии. Движения и позы также нереалистичны, а фигуры в целом демон-
| грируют нереалистичность пропорций. И тем не менее идея чувства
' нмнолически представлена общей постановкой фигуры, причем воз-
н Пствие символизма здесь настолько непосредственно и убедительно,
ни тотчас же захватывает смотрящего, который сразу постигает значе¬
ние изображения.Точно так же, как в византийской музыке чувства хора выражаются
нг изменениями силы звука и темпа (личностно и чувственно обуслов-
•ншасмыми), а благодаря структуре самой мелодии и исключительно с
помощью художественных приемов, используемых композитором, так
и и живописи движения души, а зачастую даже и физическое движение
н поражаются не путем подражания природе, а только средствами ком-
ншиции и орнаментировки. Любая икона, рассматриваемая издали, ка-
| г гея фрагментом орнамента. Византийские художники достигли боль¬
шого совершенства в орнаментике, образуемой стилизованными фигу-
|шми людей, и в применении символического значения орнаментальных
мотивов при передаче мыслей и чувств. Но не только конкретная икона
1|ш:1ментальна, вся целокупность икон в храме образует некое декора-
нишое целое, грандиозную ритмически аранжированную композицию.Произведения искусства, связанные с богослужением, —музыка, а
шкже все произведения изобразительного искусства: живопись, орна-
мг1 п ика и архитектура, —символизируют не только чувства, но и мысли.
Могматические понятия символизируются композицией отдельных
икон, а также группировкой икон и их расположением в помещении хра¬
пи Краски тоже наделены символическим значением. Таким образом,
ощие абстрактно-орнаментальные очертания и схемы икон иконостаса
Ниткой перегородки, отделяющей алтарное пространство от главного551
нефа, покрытой сверху донизу иконами и с тремя дверями), краски и
ритм церковного пения обретают известную каноническую стабши
ность, почти столь же фиксированную, как и текст богослужения.В России это искусство не только прижилось, но и развивалось им
столько продуктивно, что византийские мастера оказались в конце кои
цов далеко превзойденными их русскими учениками. Изобразительны,
искусства развивались главным образом в северной части Руси. С сами
го начала в этом отношении Новгород был гораздо продуктивнее Кист
и Чернигова. Русская живопись достигла расцвета в XIV веке в Суздиш
архитектура — в XVI веке в Москве. С другой стороны, музыка на юн
изначально находилась на более высокой ступени, чем на севере; в кп
честве точки отсчета долгое время рассматривались киевские мелодии
В XIV веке музыка стала развиваться и на севере.Древнерусская литература должна рассматриваться также в рамки*
всей цивилизации, унаследованной от Византии и развившейся на pyi
ской почве. Она выказывает те же черты, что и другие формы искусами
Мы будем более подробно обращаться к ним при обсуждении отдельны*
литературных жанров.Но есть и другие обстоятельства, ведущие к ошибочной недооцени
этой литературы; их лучше всего определить как методологически,
ошибки и предубеждения. Иногда у историка литературы отсутствуй
достаточно ясная концепция того, что у такой чуждой и далекой цини
лизации должно называться «литературой». Очень часто не различаю и и
«литература» и «памятники письменности». Совершенно очевидно, чт
не все написанное или напечатанное относится к литературе; таможен
ная декларация, например, не есть литературное произведение. И тем
не менее в историях литературы часто можно найти вещи, которые сюдп
вообще не относятся. С другой стороны, существуют и незаписаипы.
литературные произведения. Часто поэт сочиняет свое стихотвореит
«в голове» и записывает только готовый результат; но, конечно, замш i
здесь не самое главное, и, разумеется, она может даже вообще отсугп
вовать. Теоретически поэт может быть неграмотным. Тем не менее ети
хотворение, которое, например, было не записано, а только деклампри
валось, остается литературным произведением.Как правило, теперь мы записываем все, что приходит в голоиу,
будь оно серьезным или шуточным. Но так было не везде и не bcci im
Среди многих народов, включая и жителей Древней Руси, сам процп <
письма рассматривался как торжественное, важное действие, кото|Н"
нельзя выполнять беззаботно, без достаточных причин. У таких во:п|и
ний есть и свое оправдание. В конце концов, письмо увековечивает m
что сказано; к тому же это речь, адресованная какому-либо отсутстщ'
ющему слушателю или читателю. Отсюда легко понять, почему у нею552
1Н|)ых народов разрешается употребление письма только в специальных,
| iporo определенных целях. На Руси в раннюю эпоху в принципе запи-
| мнилось только то, что, согласно воззрениям того времени, Подлежало
у нсковечению и что любой читатель мог или обязан был прочесть; это
спалось не из эстетических, а из этических и близких к ним соображе¬
ний. В соответствии с этим возможно, что значительная часть литера-
IV|)'ii>ix произведений не оказалась зафиксированной на бумаге, как и
ю, что большая часть того, что было записано в Древней Руси, не яв-
'IHется литературой в узком смысле слова. Такое положение вещей ведет
h ножному выводу о том, что в Древней Руси почти не было литератур¬
ных произведений.Как причину недооценки дошедших до нас письменных докумен-
IOH того времени следует рассматривать также и степень их сохран¬
ности и способ хранения. Чтобы сохранить рукопись в хорошем со-
' тинии в течение нескольких веков, ее следует тщательно выполнить
юрошими чернилами на хорошей бумаге или пергаменте, столь же
мнительно хранить и относительно мало использовать, то есть читать.
Мы располагаем, например, только такими роскошными рукописями
I пека, как Остромирово Евангелие или «Изборник» Святослава. Ру-
| опись, которую много читают, вскоре зачитывается, и если ее хотят
in пользовать и в дальнейшем, то ее нужно переписать. Такова при-
'Iiiiiii того, что у нас нет ранней рукописи Евхологиума (требника):
ну книгу в церкви используют чаще всего, поэтому она ветшает бы-
' I рее и должна переписываться снова и снова.Переписывание было длительной процедурой, требовавшей много
ирсмени и прилежания и предпринимавшейся только при действитель¬
ной необходимости и религиозном рвении. Большая часть древнерус-
uix рукописей, которыми мы обладаем, состоит из актов, возникших в
' шпи с делами службы; из церковных книг, переписывание которых за-
I пиналось и оплачивалось богатыми соборами и монастырями, или из
in тельных богословских трудов, написанных монахами, рассматриваю¬
щими переписывание как благочестивое действие. Как представляется,
рндко могут найтись любители переписывания чисто литературных про-
н шедений. Развлекательную книгу читают, находят в этом удовольствие,
может быть, даже дают прочесть другу, но переписывать ее, должно быть,•	пинком скучное и долгое занятие; это можно делать, только будучи во-
нушевленным совершенно особенным образом. Развлекательная лите -
|ннура подвластна моде: роман, вдохновляющий наших дедушек, мы те¬
перь редко читаем с таким же интересом. Поэтому основная масса раз¬
личительной литературы век спустя уже не переписывается, и, посколь-
| у первые списки не были выполнены ни с тем же тщанием, ни на столь¬553
ко же хорошем материале, что оригиналы и церковные книги, они тик <
были обречены на гибель.Важную роль играет и место хранения рукописей. В Древней Pyi и
здания почти сплошь были деревянными. Каменные дворцы были пет
вестны. Почти ничего не сохранилось из древнерусских частных домин
частью они сгорели до основания, частью настолько были разрушены
что их снесли и на их месте построили новые. При этом погибло боль
шинство библиотек. То, что сохранилось из древнерусских рукописен
принадлежало библиотекам монастырей или соборов или архивам |ип
личных органов власти; но это наверняка не те места, где должна бмни
бы храниться светская развлекательная литература.В конце концов, нам следует принять во внимание еще одну от
бенность русского развития культуры. В то время как на Западе перекоп
от средневековья к так называемому новому времени был постепенным
Россия в начале XVIII века рывком перешла от старой национал!,шш
культуры к новой европейской. Со всей литературой было покончим
одним ударом — ею больше никто не интересовался. Поскольку Гни и
тые люди теперь строили себе новые жилища в европейском стиле, иг
реселялись в них и устраивали всю свою жизнь по новому, европейеи>
му образцу, они не брали с собой старые библиотеки своих предком, и
эти оставленные в небрежении собрания древних рукописей неминуема
должны были погибнуть.Подытожив все это, мы приходим к следующему результату: в /1,1" и
ней Руси чисто литературные произведения в основном не записыип
лись, а существовали лишь в устной передаче. Записанные же перши
сывались только в редких случаях, а списки не хранились с должным
вниманием. Вследствие этого лишь весьма ограниченная часть дрении«
чисто литературных произведений смогла сохраниться до нашего и|и
мени в рукописной форме. Из этих обстоятельств историки литератур i
сделали ложный вывод о том, что древнерусская литература была чш с
религиозной и вообще не включала литературы светской, поэтичен пи
или развлекательной. Этот ложный вывод основывается на двух мою
дологических заблуждениях. Первое из них состоит в том, что благадп|"|
включению в литературу таких произведений, как «Номоканон» (н< и
ковное право), который сюда вообще не относится, смешиваются im
нятия «литература» и «письменность»; с другой стороны, из литератур"
исключаются все незаписанные произведения, как, например, устный
эпос. Второе заблуждение состоит в отождествлении дошедшей до и.н
сокровищницы рукописей с литературой в целом. К сожалению, чип
ложный вывод до сегодняшнего дня воспринимается как неоспорим > .
истина и вполне соответствует общему суждению, недооценивающем
древнерусскую цивилизацию. В России это суждение было с необходи554
мостью пересмотрено в начале этого столетия в связи с «открытием»
нроннерусской иконописи. Следует признать, что эта живопись находи-
|u i. на чрезвычайно высоком уровне развития и превосходила визан-
шИское искусство, общей предпосылкой которого была высокая эсте-
шческая культура. К тому же анализ религиозного мировоззрения, про¬
дляющегося в этой иконописи, позволяет увидеть высоту духовного
гроння древнерусской религиозности. Мифу о примитивности и варвар-
| гнс Древней Руси пришел конец.То, что произошло с живописью, к сожалению, еще не случилосьI	питературой: она осталась «неоткрытой». В следующих главах мы рас-
| мотриМ дошедшие до нас произведения религиозной и светской лите¬
ратуры в духе упомянутых фактов и методологических принципов, вы¬
меси таким образом, насколько это возможно, верное суждение об этих
произведениях.ЛетописиС началом христианизации на Руси события начали записываться11	)д за годом. Запись событий производилась различными способами. Во-
первых —в так называемых пасхалиях, или пасхальных таблицах: орга-
|||,I церковного управления время от времени издавали таблицы, в кото¬
рых на многие десятилетия вперед приводились даты переходящих праз-
нииков — Пасхи, Троицы, а также начало поста и т.п. Эти таблицы со-
нержали колонки с датами годов и дней, а одна колонка всегда оставалась
пустой. В эти пустые колонки отныне каждый год вносились события,
представлявшие интерес для определенной местности. Конечно, это
Пыли очень краткие сведения: умер такой-то князь, было затмение солн-
1Ш и далее в этом роде. Такие краткие заметки делались в различных цер-
I них и монастырях и поэтому очень часто относились к специфически
церковным событиям, например к смерти или назначению епископа или
игумена, постройке или торжественному освящению новой церкви и т.д.
Одновременно отмечались еще и события при дворах разных князей.
Ипадимир Мономах в своем «Поучении» перечисляет 61 военный поход,
и котором он участвовал, с указанием местности, где поход происходил,
имен других участвовавших в нем князей, а иногда и вражеских полко-
нодцев. Невозможно предположить, что все это он удерживал в уме, —
нолжно быть, он делал записи. Наконец, были и официальные датиро-
иииные документы —договоры, соглашения и др. Тем самым события
русской жизни оказались письменно увековеченными в довольно боль¬
шом количестве.555
Но время от времени возникала потребность систематизировать ни
исторические заметки и дать единую картину истории Руси. Так пери
одически составлялись так называемые «летописные своды», то оси
ежегодные сообщения. Первоначально — в монастырях или в соборнн
Епископ или игумен, пожелавший составить такое собрание, поручни
это обычно монаху или священнику; в распоряжение летописца предо
ставлялись различные письменные источники. Упомянутые выше злим
си и документы упорядочивались хронологически, систематизировали! i
и служили каркасом всего произведения. Данные всех этих источником
дополнялись до возможной полноты отчасти путем опроса участником
и свидетелей событий, отчасти воспоминаниями летописца и его сонре
менников, отчасти данными устного предания.Такие хроники составлялись в разных городах и в разное время. II
1039 году был освящен собор святой Софии в Киеве, воздвигнутый сим
святым Владимиром, и этот храм стал резиденцией митрополита мч и
Руси. Это событие послужило поводом для начала летописания в этой
церкви. Кто был составителем летописи —неизвестно. Он повествуй о
событиях от основания Киева до 1039 года и наряду с письменными im
точниками использует и предания, и легенды. Этот древнейший Кием
ский свод заканчивается хвалой князю Ярославу, воздвигнувшему мин
жество храмов и монастырей.Одиннадцатью годами позже, в 1050 году, в Новгороде был освящен
собор святой Софии, и епископ Новгородский Лука Жидята исполыо
вал это как повод для составления летописи. В качестве материала со
ставитель, чье имя также неизвестно, использовал уже написанный К и
евский свод, но дополнил его отчасти собственными заметками о собы
тиях последних одиннадцати лет, отчасти местными новгородскими иг
точниками, как устными и легендарными, так и письменными. Так мо i
ник Новгородский свод (летопись велась в Новгороде уже раньше, и
1017—1036 гг.).В 1073 году игумен Печерского монастыря предпринял переемтр
первого Киевского свода, причем отдельные главы он дополнил, доГш
вил новые и продолжил всю летопись до 1073 года, уделяя особое мин
мание событиям, касавшимся его монастыря. Этот Первый Печерский
свод был затем заново издан в 1093 году, причем в него были включен11
события последних двадцати лет. В 1095 году Нестор, монах того же мо
настыря, заново обработал летописный материал. Он соединил продон
женный до 1093 года Печерский свод с Новгородским сводом и с неко
торыми другими летописями, важнейшими из которых были Чернигон
ская и Выдубецкого монастыря, присоединил к этому русскому мак
риалу еще и данные византийских хроник (в особенности хроники I с
оргия Арматола) и написал вступление, в котором привел все в целом556
и соответствие с историей Ветхого Завета. Так возник первый так назы-
мнемый Древнерусский свод.Примерно двадцать лет спустя, в 1116 году, игумен Выдубецкого
монастыря Сильвестр предпринял новую обработку этой Несторовой
■м'гоииси под заголовком: «Вот повести минувших лет, откуда пошла
русская земля, кто в Киеве стал первым княжить и как возникла Русская
и мая». Эта новая версия содержала множество добавлений, особенно
и начале. Итак, мы видим, каким образом присоединялись друг к другу
иIдельные летописи.Сильвестр (1116г.)Этот процесс продолжался и дальше. Летопись Сильвестра стала
и травной точкой для различных других летописей. Ее переписывали,
присоединяя к ней в хронологическом порядке позднейшие события,
причем материалом служили местные записи, так что каждое из этих
' | сдельных продолжений содержало данные об истории только одной ка-
I ой -нибудь области, а события истории других областей описывало
пишь спорадически и без подробностей. Так возникло множество мест¬
ных летописей. Часто одна местная летопись присоединяется к другой,
IПК что, например, за Сильвестровой летописью вначале следует исто¬
рия одной области вплоть до определенного момента, а затем, начиная
| гсого момента, — история другой области. Так летописи велись до
4VI—XVII веков.До наших дней сохранились относительно поздние рукописи, древ¬
нейшие из них относятся ко второй половине XIV века, следовательно,
отделены от Сильвестровой летописи временным промежутком в 250
иге, а от древнейшего Киевского свода — более чем в 300. Чтобы отли¬
чать старое от нового, мы должны путем кропотливой текстологической
работы разделить разные слои и вышелушить древнейшее зерно. Срав¬
нительно легко выделяется Сильвестрова летопись, так как во множе-
| те летописей она сохранилась в той же форме. Однако гораздо слож¬557
нее внутренний анализ этой летописи: здесь мы можем лишь выскл и i
вать более или менее вероятные предположения, полная же уверении* 11
недостижима.Из основной массы материалов в первую очередь выделяется ш |<
вая часть, примерно до 1016 года, повествующая о событиях начала ким
жения Ярослава. Для этого периода автор явно не располагал систем и
тическими письменными источниками. В основном его данные опт
вываются на легендарных устных преданиях и на агиографических и<
точниках. На этой части летописи лежит к тому же совершенно осопыи
отпечаток. Работа начинается с этнографически-географически!
вступления, поставленного в духе византийской историографии в спи и
с Ветхим Заветом. Сначала рассказывается, как разделили землю сы
новья Ноя: перечисляются те страны, которые достались каждому и
них. Иафет упоминается последним; среди принадлежавших ему земеш
находится и Русь, и это дает автору повод перечислить народы Гуси
При этом строго систематически сначала называются собственно pyi
ские племена, затем финские и, наконец, балтийские. После этого пи
дует история о Вавилонской башне и сообщается, что при этом возник
ли 72 языка. Среди этих 72 языков находится также и славянский. '1см
самым для славян устанавливается библейская историческая перст i
тива, дается их положение в библейском смешении языков.Затем автор обращается к этим славянам. Он описывает географи
ческое распределение славян —чехов и моравов, южных славян, лехин
и восточных славян, причем подробно перечисляются восточные ела им
не с указанием их местообитаний. После этого следуют данные о дну*
важнейших водных путях области восточных славян — от Балтийском'
моря к Черному и от Балтийского — к Каспийскому. За этим описапи
ем, выявляющим географическую схему системы восточноевропейски-
рек, следует новое перечисление всех славянских и финских племен
этой области, причем они сгруппированы по бассейнам рек и морей
Затем повествуется о переселениях в славянские области и о передни
жениях отдельных славянских племен, благодаря которым изменила! i
описанная схема; вторжение аваров (и описание их ужасающего влады
чества), венгров и печенегов; потом — перемещение самих славян: дни
якобы лехитских племени (вятичи и радимичи) осели в области восточ
ных славян; дулебы, которые ранее, как представляется, жили на Бук
были вытеснены восточными славянами — волынянами; уличи и m
верцы, прежде упоминавшиеся в ряду восточных славян и жившие меж
ду Днестром и Дунаем, исчезли. За этими данными о местообитании
славянских племен следуют сведения об обычаях полян, древлян, ради
мичей, кривичей, вятичей и северян, то есть всех восточных славян, ш
исключением новгородских словен, дреговичей и полочан. После этою558
имчинастся понестпопнние об обычаях других, неслиииникп» 	причем аитор указывает на источники византийскую хронику Геор
щи А|)матола. На этом заканчивается собственно введение. Оно начи-
ннется и завершается цитатами из хроники Арматола, благодаря чему
осуществляется соединение русской истории с византийской. Геогра¬
фический и этнографический материал систематизирован и дает на-
I щдное представление о кругозоре автора.Единообразие этого введения нарушается одним отклонением: по-
’ с сведений о торговых путях рассказывается, как апостол Андрей про¬
шен по всей Руси от Черного моря до Балтийского, как он на том месте,
ни позднее был воздвигнут Киев, прорек будущее этого города и как
ни на севере наблюдал мытье славян в горячих банях и порицал этот
пЬычай; далее сообщается, как Киев был основан неким князем Кием,
|||штьсв которого звали Щек и Хорив, а их сестру —Лыбедь, причем
in г они дали наименования различным местностям близ Киева —горам
Щековица и Хоривица и реке Лыбедь. Это отклонение производит впе-
шшение интерполяции.ia географически-этнографическим введением следует сообщение о
фонологии древнейших событий на Руси. «В лЪто 6360 (852), индикта 15,
ннченшю Михаилу царствовати, нача ся прозывати Руска земля. О семь
| ii I увгьдахомъ, яко при семь цари приходиша Русь на Царьгородь, якоже
пишется в лЪтописаньи гречьстЪмъ. ТЬм же отселе почнем и числа поло-
| имь...» [«В год 6360 (852), индикта 15, когда начал царствовать Михаил,
пала прозываться Русская земля. Узнали мы об этом потому, что при
пире приходила Русь на Царьград, как пишется об этом в летописании
феческом. Вот почему с этой поры начнем и числа положим...»]. Затем
икратце обосновывается датировка отдельных событий, и лишь затем
| «сдует собственно историческое повествование.Тем самым введение в целом отличается ученостью, научным ха¬
рактером. Для образованных русских византийские хроники были по-
| недним словом исторической науки, и они испытывали потребность в
юм, чтобы история их родины также была поставлена на такой научный
уровень. Для них русская история предстает частью описываемой ви-
шптийскими хрониками мировой истории. Поэтому географически-эт-
нологическая основа русской истории должна быть поставлена в перс¬
пективу всеобщей исторической географии и этнографии, а между рус-
| той и общей хронологией должно быть установлено синхронное согла¬
сование. При этом русский автор вовсе не желал действовать произволь¬
но и догматически; он хотел объяснить читателю основания того, поче¬
му он определяет для фактов русской истории именно эту, а не иную
позицию в этнографически-географической и хронологической перс¬
пективе мировой истории.559
За этим ученым введением следует повествовательная часть. При
мерно до 1016 года автор располагал лишь очень немногими письмен
ными материалами и вынужден был довольствоваться более или мот i
легендарными устными преданиями. Это ясно видно по стилю и сод< i>
жанию многих сообщений о событиях данного периода. На них они«
чаталось их происхождение из народного эпоса.Характерная черта народного эпоса состоит в том, что политичен. н>
события изображаются как личные столкновения героев. Всегда трудt и
наглядно изобразить битву, во всяком случае, гораздо труднее, чем едн
ноборство. Народное творчество всех времен и народов поэтому чш'Н'
хваталось за это средство и заменяло описание битвы описанием едини
борства двух героев. Обычно такой бой мотивируется тем, что подкопом
цы не желали напрасного кровопролития, а само единоборство украшп
ется затем различными художественными средствами, позволяющими
сильнее подчеркнуть эффект победы. Разбираемая нами здесь чт и
древнерусской летописи содержит два подобных описания, построении ь
по обычным схемам народного эпоса. В первый раз —под 6500 (992) го
дом: русское войско под предводительством князя Владимира встречш i
печенегов. Вождь печенегов предлагает заменить битву единоборством
двух воинов. Владимир соглашается, оповещает об этом решении смой
войска и спрашивает, не найдется ли среди воинов кого-нибудь, кто moi
бы победить печенежского богатыря. Никто не вызывается. Утром при
шли печенеги и привели своих бойцов, а с русской стороны никого m
было. Владимир опечалился, послал гонцов во все свои войска. Тут при
шел старец и сказал, что у него дома есть сын, которого еще никто но по
бедил в борьбе. Этот сын-кожевник (кожемяка) однажды, рассердим
шись на своего отца, разорвал толстую подошву. Владимир призыншч
юношу и рассказывает ему, в чем дело. Юноша просит, чтобы его вначп ш
испытали. Для испытания на него выпускают бешеного быка, и юноши
голой рукой вырывает из его бока кусок мяса со шкурой. На другое утре
вновь приходят печенеги и кричат: «НЪ ли мужа? Се нашъ досп Кш.1
[«Где же муж? Вот наш готов!»]. Тогда бойцы сходятся. Печенег иенп
линского роста и внушает ужас, русский среднего роста. Когда печени
видит своего противника, он начинает издевательски смеяться. Затем ни
чинается бой, юноша побеждает, печенеги в страхе бегут, русские их ирг
следуют и уничтожают. Владимир закладывает на этом месте город и ни
зывает его Переяславль, поскольку юноша своей победой перенял («не
реял») славу печенегов.Здесь все указывает на эпическую песнь. Обращают на себя пни
мание обычные художественные средства, употребляемые для усилении
эффекта победы: так, например, те обстоятельства, что вначале с рус
ской стороны боец не вызвался, что печенег был великаном, а руг560
i	ий — юношей среднего роста, издевательский смех печенега, его уве-
I» нность и т.д. Все это — черты, встречающиеся в различных народных
щосах. Разумеется, этимология названия города Переяславль —это на¬
родная этимология.Другое описание единоборства находится под 6530 (1022) годом.
1г желав, князь Тмутороканский, ведет войну против косогов (черке-
ни). Когда русское и косожское войска стояли друг против друга, князь
итогов Редедя сказал Мстиславу: «Что ради губивЬ дружину межи со-1	ио? Но снидеве ся сама бороть. Да аще одолЪши ты, то возмеши имЪнье
мир, и жену мою, и д^ти моЪ, и землю мою. Аще ли азъ одол’Ью, то
щ. 1му твое все» [«Чего ради погубим дружины? Но сойдемся, чтобы по¬
лоться самим. Если одолеешь ты, возьмешь и богатства мои, и жену
и но, и детей моих, и землю мою. Если же я одолею, то возьму твое
in < |. Мстислав согласился. Они начали бороться. И так как Редедя был
.ишь велик и силен, силы Мстислава начали убывать. Тогда он помо¬
щней Пресвятой Богородице и пообещал построить ей церковь. Тотчас
11* он вновь обрел силы, поверг Редедя на землю, вынул свой кинжал
н убил врага. После этого он взял его добро, жену и детей, вернулся в
1муторокань и там воздвиг церковь Богородицы, которая, как говорит
||г тописец, «стоит и до сего дне». Вновь типичные черты эпической пес¬
ни исчезновение силы во время единоборства —излюбленный мотив,
in in. которого состоит в увеличении эффективности победы; решающий
иниорот в борьбе после молитвы и обета — это также типичная черта
народного творчества, вмешательство «бога из машины».Замена описания битвы или войны описанием единоборства —
ниш, одно отдельное проявление всеобщей тенденции народного эпоса
нмводить зависимость политических событий от эпизодов частной жиз-
мн отдельных героев. Эта тенденция часто проявляется в мотивации
пиитических событий частными делами князей или полководцев. Ти¬
пична в этом отношении мотивировка несогласий между сыновьями
' шпослава. Под 6483 (975) годом говорится, что Олег Святославич охо¬
тней в своих (древлянских) местах и встретил на охоте сына киевского
иисподы Свенельда по имени Лют. Он разгневался на то, что этот мо-
||Пдой человек осмелился охотиться в его уделе, и застрелил его. С тех
пир СвеНельд подстрекал князя Ярополка Киевского против его брата
| »лета, пока Ярополк в конце концов не выступил в поход против брата
и ш1 захватил его город, причем Олег нашел смерть в битве. Далее со-
ш'ршенно в духе народной поэзии рассказывается, как Ярополк разра-
шлея слезами над трупом брата, крича своему воеводе Свенельду:
Инжь, сего ты еси хогЬлъ!» («Смотри, этого ты и хотел!»]. Причиной
Ш1ЙПЫ в эпосе часто изображается не только жажда мести, но и любов-
|ын страсть. В соответствии с этим мы и в летописи под 6488 (980) годом561
находим рассказ о завоевании города Полоцка Владимиром, когорт
мотивируется сватовством. Владимир ищет руки Рогнеды, дочери кии
Рогволода Полоцкого, но она его отвергает, потому что он сын рабыни
Владимир впадает в гнев, захватывает Полоцк и силой уводит РогнпнТенденция, когда успех военной операции достигается деянию
кого-то одного, проявляется и в столь излюбленном для эпоса мо пн-
взятия города благодаря хитрости. Этот мотив летопись предлагай ■
рассказе о том, как Олег взял Киев. Подойдя к Киеву на корабле и спри
тав в нем своих воинов, он выдал себя за купца и пригласил кист кн-
князей Аскольда и Дира осмотреть свои товары. Когда князья вступим»
на корабль, воины Олега напали на них и убили, а Олег завладел К in
вом. Благодаря хитрости тот же Олег побеждает и греков. Детали чип
победы из летописи не вполне ясны, но определенную роль здесь ицш
ют корабли, поставленные на колеса.Еще один близкородственный мотив — освобождение горним
благодаря хитрости. Под 969 годом рассказывается, что во время <н
сутствия Святослава печенеги осадили Киев и киевские граждане, и i
голодавшись, были уже готовы сдаться врагу. Чтобы принести orcyi
ствующему Святославу весть о тяжелом положении города, некий км
евский юноша, переодетый печенегом, с уздечкой в руках проходи i
через стан осаждающих, как бы в поисках убежавшего от него кони
ему удается передать сообщение Святославу. Святослав с небольшим
отрядом приближается к печенегам и распространяет слух о том, чи
это лишь авангард, за которым следует сам князь с большим войском
Испуганные печенеги уходят. В другом месте повествуется об опии
печенегами города Белгорода. В городе царит голод, и утратившие м ,
жество граждане уже хотят сдаваться, когда некий старец дает три
жанам мудрый совет, которому они и следуют. Они роют два глубоки*
колодца, собирают последний мед и последнюю муку и замешиннмо
в колодцах медовую сыту, а затем посылают к печенегам и пропм
прислать в город нескольких воинов для переговоров. Когда послании
приходят, горожане объясняют им, что могут выдерживать осаду м.
бесконечности, так как обладают двумя источниками, из которыполучают готовую пищу; для доказательства они черпают из коло;	сыту и дают отведать посланцам, и печенеги снимают осаду.Такое применение хитрости имеет предпосылкой глупость враги
опять же типичная для народного эпоса черта. Таким представлен!и мо	безграничной глупости врага исполнен также весь рассказ о мп ш
Ольги древлянам — рассказ, который и без того выказывает типичны,
черты народных преданий. Совершенно в том же духе народного :жш >
составлены описания смерти Святослава, Игоря и Олега.562
Ме только содержание, но и форма эпического стиха отражается в
| к Hi тениях летописца. Олег правит с 879 по 912 год, то есть 33 года.
Игорь — с 912 по 945-й, следовательно, снова 33 года: это число эпи-
н I кое. Рассказ о смерти Олега вводится формулой: «И живяше Олегь
1И|>1> им'Ьа ко вс'Ьм странамъ, княжа в КиевЪ. И приспЪ осень...» [«И
uni Олег, княжа в Киеве, мир имея со всеми странами. И пришла
" I in,...»]. То же самое говорится в начале повествования о смерти Иго-
”1 «Игорь же нача княжити въ Кыевгъ, мир им'Ья ко всЪм странамъ. И
крисп'Ь осень...» Очевидно, что здесь мы имеем дело с общим местом,
| нк >то часто происходит в народном эпосе. Некоторые сентенции, вло-
и'нные в уста языческих князей, обладают метрической структурой.
' ннтослав говорит: «Уже намъ нЪкамо ся дЬти...» [«Нам некуда уже
"41,ся...»]; Владимир говорит: «Руси есть веселье пити, не можемъ бес
mm быти», — здесь десятисложник с цезурой после четвертого слога,
ишсстная метрика южнославянской эпической поэзии.Следовательно, основная масса сведений вплоть до смерти Влади¬
мир;! (ок. 1000 г.) основывается на народно-эпических преданиях. Автор
'нч описи передает древние эпические песни в сильно сокращенном
миде и прозой, устраняя все их чисто стилистические украшения.Наряду с этими устными источниками в его распоряжении нахо-
•шпись и скудные письменные. В первую очередь —договоры древне¬
русских князей с Византией. Эти договоры явно внесены в текст лето¬
писи без существенных изменений, причем автор просто включает их в
м к идарные повествования, основывающиеся на народном эпосе. Кро¬
ме того, он располагал и агиографическими источниками. Это древне-■	пи арское «Житие» славянских апостолов Кирилла и Мефодия, древ¬
нерусские жития святой Ольги, святого Владимира, святых Бориса иI	неба и краткая агиографическая «Легенда» о двух варягах-христианах,
питых в Киеве во времена язычества. Если мы сравним рассказ об апо-
| юлах славян в летописи с полным их «Житием», то увидим, что лето¬
писец не только сильно сократил этот памятник, но и довольно свобод¬
но передает его содержание. Тем самым данный источник, очевидно,
. исодствовал с другими агиографиями, использованными летописцем,
и тачальное содержание которых, к сожалению, нам неизвестно..Весь материал, взятый летописцем, относится к Руси. Но потреб¬
ит!!. поместить русскую историю в рамки мировой у него очень сильна.
| ^прикосновения русской истории с византийской представлены похо¬
жими русских на Константинополь, а также в эпизодах крещения святых
| im.ni и Владимира. Однако летописец этим не довольствовался. Во мно-
| их местах он параллельно с русскими событиями упоминает и те, кото¬
рые одновременно происходили в Византии, даже если между ними нет
никакой связи. Наконец, автор также с большой охотой приводит и биб¬563
лейские параллели к определенным событиям. За рассказом о смерт
Олега, которую предсказал языческий жрец, следует пространное нот
ствование о сходных случаях из библейской и древнехристианской ипо
рии, когда языческие колдуны и жрецы пророчествовали истинно.Начиная с 1000 года сообщения летописца носят иной хараккр
Чувствуется, что отныне речь идет о достоверных сообщениях свидок
лей, которыми дополняются краткие и более древние указания пасни
лий. Лишь некоторые эпизоды биографии князя Тмуторокани Мам
слава носят отпечаток устного предания. Так, битва этого князя с пари
гами полностью выдержана в эпическом тоне («блещашется оружы' н
6t гроза велика и сЪча силна и страшна»). Об описании единоборств
этого князя с косогом Редедей мы уже упоминали.Теперь, обратившись к стилю летописи, мы увидим, что способ ц>
редачи сообщений, основанных на высказываниях и записях свидеи
лей, лаконичен, прост и сжат. Однако автор стремится уподобить стилт
чисто исторических сообщений и стиль повествования .о легендарный
событиях X и XI веков; правда, это ему не всегда удавалось, и перпопн
чальный стиль его источников все-таки просвечивает. Сообщения, иш
тые из агиофафических источников, завершаются дидактико-панегири
ческими тирадами, все еще полностью сохраняющими стиль источит и
в рассказах, опирающихся на эпические источники, мы обнаружит«
отчетливые следы эпического стиля. Но это лишь остатки стилистичг
ских особенностей источников летописца; общий стиль всех эпизодом
тем не менее сглажен, нивелирован, причем, очевидно, путем присно
собления к стилю тех из них, которые основываются на высказывании',
свидетелей.Итак, стилистическое исследование первой половины летопж и
Сильвестра (то есть до 1039 года) явственно показывает, как возникни
это произведение. Древнейшей из составляющих были основанные ми
высказываниях свидетелей сообщения о событиях IX века, которые, |н
роятно, образовывали так называемый первый Киевский свод. II пн
пределах был разработан особо сжатый стиль, который лишь к копт
свода прерывается несколько риторической хвалой князю Ярослаиу
превознесением его заслуг как ревнителя религиозной культуры. 11ож
ствование о более поздних событиях X и XI веков были добавлены hoi
днее, причем их автор трактовал свои источники под углом зрения том.
же стиля, который был зафиксирован в уже наличествовавших чае in
(Киевский свод, 1039). Мы не знаем, принадлежит ли тому же автору и
введение.Обратимся теперь ко второй части Сильвестровой летописи, к ю
бытиям 1039—1116 годов. В этой части нет описаний, которые моши
бы происходить из эпического народного творчества, точно так же, кш564
перифраз агиографических источников. Под каждой годовой датой
ими отчасти очень краткие и беглые заметки, взятые из пасхалий или
инжсских хроник, местами —более подробные; относительно послед-
н11 возникает отчетливое впечатление, что летописец опрашивает сви-
м пей или участников описываемых событий и записывает их расска-II	Иремя от времени появляются и более пространные повествования
| колько иного характера, в которых ощущается живой интерес лето-
•Hii ца к описываемому. За исключением этих мест, летописец беспри-
фастен, и стиль его не окрашен (здесь «летописец» следует понимать11	л,ый раз как «данный летописец»; как мы видели, летописи все время
н ^срабатывались и продолжались и над ними работали различные ле-
иписцы, но стиль оставался одним и тем же). Эти лишенные красок,
множенные равнодушным тоном сообщения образуют общий фон це¬
нт и придают летописи особый отпечаток безличной, спокойной, бес-
фастной констатации. Этот стиль впечатляет, оказывая на читателя
(упокое воздействие. Ощущаешь себя перед ликом истории, перед ли-
н1м неостановимого всепоглощающего времени.Однако тем большее впечатление оставляют отдельные живые
ашсания, отделяющиеся время от времени от этого бесцветного
(•пин, к содержанию которых летописец, обычно весьма спокойный,
и н азывает интерес. В таких рассказах зачастую фигурирует он сам,
причем указывает, кто ему об этом сообщил, либо иногда называет
нцдстелем самого себя. Эти более пространные и оживленные рас-
I а ил, внесенные летописцем в его труд, бывают различного проис-
■•т пения: то монах или священник, явно представляя свидетельство
и иидца, очень подробно описывает эпизод из жизни своего мона-
>iiiipM, то воин повествует о перипетиях битвы или похода с точно-
' I i.io специалиста, то горожанин рассказывает о народных сходах, в
ииорых он, несомненно, участвовал.I	ри рассказа относятся к жизни Печерского монастыря: рассказы■	иснниях Феодосия, о его смерти и о вскрытии его гробницы. Все три
написаны одним и тем же монахом, который собственными глазами ви-
п н псе, о чем рассказывает. Повествование сдержанное, лишь слегка
а р именное в риторико-панегирические тона, выполненное с любовью•	| подробностью. Это придает рассказу своеобразный реализм, произво-
ищий впечатление особенной убедительности. Так, например, монах
рассказывает, как он и другой из братии должны были по приказанию
ui умена извлечь тело Феодосия из пещеры, в которой он был захоронен;
н тяжел был труд, как долог — настолько, что они оба уже начали
иммсваться, на том ли месте копают; как, наконец, его товарищ пол-
ти' | |,ю обессилел и вышел из пещеры, чтобы немного отдохнуть иii	шохнуть свежим воздухом, и как несколько минут спустя автору уда-565
лось, оставшись одному, наконец-то нащупать лопатой гроб и т.д. ' ь.
мелкие подробности с чисто личностной окраской действуют вс< н.м
убедительно; при этом они тактичны и вплетены в повествование с 11
кой сдержанностью, что придают ему неотразимое обаяние.Другой чернец описывает гонения на колдунов и финских шнмп
нов, которые время от времени происходили на Руси, лишь недимн.
христианизированной, в особенности в еще полуязыческих княжении
с основным населением — финнами. Сам он этих колдунов не вит и
но называет имена свидетелей, рассказывавших ему о них. При этом мн
не может удержаться от того, чтобы не присовокупить некоторые бон*
словские наблюдения касательно природы демонов. В другом месте ст.
ва монах описывает нападение половцев (куман) на свой монастырь
вред, причиненный ему этими язычниками. Он исполнен гнева и шн
мущения нечестивыми язычниками, но не останавливается на чисто им
енной стороне дела и тотчас же переходит к богословским рассуждеин
ям, а именно к вопросу о том, почему Бог допустил поругание мои <
стыря язычниками и откуда вообще эти язычники взялись. На этот мм
следний вопрос он отвечает в духе примыкающих к библейской трапп
ции византийских исторических повествований: куманы — это кочен
ники, следовательно, должны происходить от сына Авраама Измай им
точно так же, как печенеги, тюрки и туркмены. К тому же это дает гм
повод рассказать странную историю, сообщенную ему новгородским
купцом по имени Гвято Рогович, ведшим меновую торговлю с я:н.нн
скими народами далеко на северо-востоке. Эти дикие племена pacci и
зывали купцу, что в горах их родины в пещерах заточены неизвестны
народы, которые не в силах выйти наружу. Монах объясняет это, мсин
миная о традиции, согласно которой Александр Великий заточил в гпр>
мифические племена Гог и Магог, которые выйдут в последние дни in
ред Страшным Судом и уничтожат грешников.События, о которых повествуют монахи, и сам способ повестноим
ния принадлежат к определенной сфере и обладают специфической oi
раской. Совершенно по-иному окрашен рассказ некоего Василия, п|м и
положительно принадлежащего к дружине владимиро-волынского к пн
зя Давыда, который описывает как свидетель ужасающее преступи,
ние — ослепление Василька, князя Теребовля. Этот эпизод относи м >
к наиболее эффектным с литературной точки зрения в Сйльвестроипм
своде. Коварное пленение и ужасное ослепление Василька его двоюрнн
ными братьями князьями Давыдом и Святополком описываются с н и
вой реалистичностью, краткость и весомость которой глубоко захватим i
ют читателя. В описании битвы между русскими князьями, в которой учи
ствовали и куманы, и венгры, ощущается живой интерес свидетеля и учи
стника. Его чувства раздваиваются: с одной стороны, он не симпати in566
i>V'r князю Давыду, которого считает преступником, с другой —он боец
и иойске этого князя и охвачен воинским патриотизмом. Блестящий во-
И111.1Й маневр, с помощью которого союзники Давыда куманы окружа-
|| и и уничтожают венгерскую конницу, вызывает у него чисто профес-
ноиальное восхищение. Большая часть эпизодов Сильвестровой лето¬
шни посвящена различным походам, в особенности борьбе с половца-III	куманами.Структура и стиль второй части летописи Сильвестра в принципе та-
| и с же, как и в южнорусских продолжениях этой летописи, например в
пшицко-волынском Ипатьевском своде и в других южнорусских лето-
ммоиых собраниях XII и XIII веков. Во всех этих памятниках можно на-
| щ и »дать соположение двух стилистических типов: с одной стороны, за-
иггки, с другой — повествования. Под заметками я понимаю сообще¬
нии, выдержанные в бесстрастно-объективном тоне без видимого лично-
||| интереса. Некоторые из них совсем кратки и состоят из единственной
фризы, как они, очевидно, были занесены в пасхалии. Другие несколько
мишнее, подробнее, явно основываются на высказываниях очевидцев,
in I тем не менее содержат лишь констатацию событий в их хронологиче-
к < >й последовательности. Конструкция фраз стремится к предельной ла-I	пмичности, отдельные события передаются застывшими традйционны-
> hi формулами, не вызывающими живого представления. Так, например,
п битве обычно говорится: «И бысть сеча зла, и победи...» Под повество-
	исм я понимаю сообщение, делаемое живым тоном, с явно выражен¬
ной личной симпатией или антипатией, со стремлением представить со¬
бытие наглядно. Очень часто автор говорит от первого лица или же сооб-
щиет такие детали, которые доступны лишь свидетелю или участнику. За-1.x тую повествование прерывается философскими, дидактическими или
шрическими отклонениями, в которых находят свое выражение мысли,
чупства, вообще личная позиция автора относительно описываемых со¬
бытий. Содержание и стиль этих рассказов, как было сказано выше,
н ттвенно указывают на то, что они были написаны различными автора¬
ми, Летописец лишь собрал эти рассказы и внес их в летопись. Впрочем,
in с чти рассказы, невзирая на различное происхождение, обладают изве-		 общими стилистическими признаками, которые, очевидно,111>жно приписать редакторской обработке летописца. При этом все этиII	илистические особенности направлены на одну и ту же цель: при мак-
| имальной краткости достичь максимальной наглядности и живости.
Inn этого применяются различные художественные приемы, например
прямая речь действующих лиц; часто все изложение не записывается по-
| недовательно, лишь время от времени сообщается какая-либо деталь,
in щественное значение которой для повествования в целом весьма огра¬
ниченно, но она действует особенно убедительно именно потому, что567
упоминание о подобных частностях в повествовании, которое в целим
строится лишь по основным линиям, бросается в глаза по контрасту. I и
пично также искусственное возрастание напряжения, достигаемое Они
годаря тому, что описание особенно интересного эпизода вначале дае м и
в довольно быстром темпе, очень живо и без особых подробностей, и
перед наиболее интересным местом, перед вершиной эпизода оно cjh р
живается либо лирической тирадой, либо повествованием о какой-то ж
существенной для основного действия подробности. Все эти среди ни
усиливают впечатление живости повествования.Сущность стиля летописи состоит в чередовании заметок и пот
ствований. Заметки образуют общий монотонный фон, на котором пи
вествования выделяются своей яркой красочностью и живостью. Иг пи
рассматривать летопись как эстетическое целое, как литературное при
изведение, то ее можно сравнить с медальонной живописью, где ярмн
медальоны то тут, то там прорисованы по одноцветному спокойном’,
фону. Эта форма вырастает из сущности материала. Каждое повестим
вание в принципе должно иметь начало и конец. Но история, как они
трактуется при составлении летописей, принципиально лишена начин i
и конца: вступление к летописи имеет лишь ту цель, что связывает кон
кретную русскую историю с бесконечным прошлым и, благодаря у по
минанию о сыновьях Ноя, пробуждает в читателе представление об пом
бесконечном прошлом; собственно говоря, это не вступление, а симпо >
безначальности, безграничности прошлого; некоторые собрания лею
писей и в самом деле настолько сокращают вступление, что в нем, и
сущности, остается лишь перечисление народов, произошедших от 11.1
новей Ноя; вообще же это вступление можно было бы просто заменим
несколькими точками. Что касается конца, то его тоже нет: любой ш
тописец пишет в убеждении, что его труд будет продолжен и после гю
смерти и что это продолжение будет бесконечным. Это основополш»
ющее отсутствие начала и конца ставило летописцев перед особой фор
мальной проблемой: обрамление материала должно было находитм и и
самом материале и именно таким образом, чтобы эти рамки могли Гшн
продолжены в бесконечность. Решение было найдено именно в упоми
навшейся выше технике медальонной живописи. Вместо рамки — фон
заметок, который благодаря своей монотонности и спокойному раппо
душию позволяет интенсивнее выделяться многокрасочным и ожиилеп
но-подвижным повествованиям. Однако в этой форме есть и внутриi
нее символическое значение, отчетливо ощущаемое при непосредстисн
ном чтении летописи как литературного произведения. Действительно
трудно найти другую форму, которая была бы способна лучше перед» ■ <
сущность времени как стихийной силы. Когда читаешь летопись, то et 11
ишь перед этим временем без начала и конца, безликим, безучастным568
и «покойным, но неуклонно движущимся и все уравнивающим; то тут,io	там в этой временной субстанции всплывает событие, обретает об-111	к, цвет, живость, но не сохраняется и снова тонет в бесстрастном жер-
и иремени, растворяется в бесконечности. Такое впечатление достига-
ц || формой летописи. И поэтому следует рассматривать эту форму как
исключительно удачную и целесообразную. Она требует от летописца
нишнта и искусства. Он должен не только решать, какое событие нужно
ннсоти в летопись как заметку, а какое — как повествование, но и сгруп¬
пировать заметки и повествования таким образом, чтобы благодаря это¬
му действительно достигалось впечатление техники медальонов; нако-
1н и, он должен тщательно отбирать краски своей стилистической шка-
1Ы, чтобы контраст между заметками и повествованиями выступал от¬
четливо, но при этом не утрировался. С этой точки зрения можно ус¬
ыновить разные типы летописцев, которые в конечном итоге группи¬
руются по различным литературным школам.Описанная здесь форма с особой четкостью выступает в южнорус -
| них летописях домонгольской эпохи, наилучшим образом — в летопи-■	и (Сильвестра. В других южнорусских летописях XII века заметна тен-
шчщия к увеличению живости повествования. При этом летописцы
прибегают преимущественно к риторическим средствам, причем рито¬
рический пафос проявляется как в речах действующих лиц, так и в ли¬
рических или созерцательных отступлениях автора. Это совершенно
игобого ройа пафос, коренным образом отличающийся от пафоса юж¬
норусских Проповедников. Как кажется, он относится к особой свет-■	кой риторике, выработанной для речей в парадных собраниях или для
шиещаний князей с их дружинами. Она украшает повествования, но
н I ча нее они приобретают настолько яркую окраску, что уже не могут
удерживаться на монотонном общем фоне. Этот фон становится все бо-
||гс и более подавленным и, наконец, в позднейших летописях полно-
| и.к) исчезает. Остается лишь ряд последовательных повествований, ут-
и кивающих силу своего литературного воздействия из-за того, что об-
ыдают одинаковой интенсивностью окраски и содержательно слишком
I ннбо связаны друг с другом.Северорусские летописи изначально отличаются определенной су-
остью повествования. Противопоставление погодных записей и повест-
иинаний здесь не так сильно, как на юге. Во второй половине XII и XIII
т кс стиль повествований становится все суше. Риторические украшения
нжольно бесцветны и полностью выдержаны в тоне условной церковной
риторики, лишенной высокого пафоса. В конце концов повествования и
шмегки сливаются в стилистически единую нейтральную массу. Все эти
черты мы находим и в летописях московской эпохи. Принцип медальон¬
ной техники формально еще поддерживается тем, что в летописи пере¬569
плетаются самые различные памятники. Уже в Сильвестровой летописи
например, вплетено «Поученик Владимира Мономаха» своим сынош,
ям —дидактический памятник, в котором перечисляются обязанное im
христианского князя. Позднее мы все чаще находим в летописях таки>
вставленные памятники, ощущаемые как инородные тела. Это памятии
ки различного содержания, например «Русская правда» (кодекс Ярое,пн
ва), «Легенда о Тамерлане», некоторые жития, наконец, «Хождение и
три моря» Афанасия Никитина, которые внесены в Троицкую летопж ь
Так постепенно летопись становится видом хрестоматии. Историческим
часть летописи становится все более официальной.При царе Иване Грозном возникла так называемая «Степенная кин
га». Это была обработка летописи, внешне в излюбленном тогда ук|м
шенном и усложненном стиле («плетение словес»), а содержательно i
тенденцией к обоснованию самодержавия царя. От старой формы лет
писи ничего не осталось. Даже расположение материала иное. Вмс< о
хронологического принципа выступает генеалогический. История унп
рядочивается по поколениям князей династии Рюрика, причем вел и к и и
князь представлен монархом. Сам Рюрик фантастическим образом симзывается генеалогией с римскими императорами. Для времен Ии;	Грозного такое насилие над историей, стилизация русской древности >
точки зрения определенной тенденции весьма характерны. Этот труп
стал образцом для позднейших времен. Дьяк Федор Грибоедов состанин
в 1669 году «Историю Руси». Это подновление, продолжение и перерп
ботка «Степенной книги» — стиль и тенденция остались теми же. iii
сколько иное обращение с историей предлагают украинские истори'н
ские описания XVII века, самый важный памятник которых —«Синоп
сис» Иннокентия Гизеля. Изложение основывается не непосредствен!и
на древнерусских летописях, а на польских хрониках.Что касается идеологического содержания летописей, то оно ж
слишком сложно. Изначально господствует тенденция христианским'
поучения. Несчастливые события представляются как кара Божьи ш
грехи князей или их подданных. Преступления или несправедливо! ш
отдельных князей или городов резко порицаются, и всякое несчасты
которое позже случается с виновным князем или городом, рассмотри
вается как справедливая кара. Особенно превозносится борьба протки
неверных, союз же с неверными, напротив, всегда порицается. Пори
цаются также и ссоры между князьями. Идеалом для летописца нреп
стает единая Русь, князья которой образуют единую мирную патриар
хальную семью и ничего не затевают друг против друга. Все, что но со
ответствует этому идеалу, не одобряется. Разумеется, летописец здп i
необъективен. Виновными в княжеских распрях бывали по большей чи
сти оба враждующих князя или две княжеские группировки. Так и	570
П|Шжается дело в летописи, когда враждующие партии принадлежат дру-
I пм г ородам или другим княжеским родам. Но коль скоро один из враж¬
дующих князей соотносится с городом летописца, он всегда изобража-
' ich правым, стремящимся к единству Руси и к единомыслию князей,
I сю противник, напротив, — своекорыстным нарушителем мира. Все
чи черты, уже изначально наличествовавшие в летописях, со временем
| пшовятся все более и более резкими. В московскую эпоху они достигли
инка. Результат этого — «Степенная книга», где данная тенденция про-
нодится наиболее отчетливым образом и где повествование о прошлом
иыполнено с точки зрения обоснования самодержавия.«Слово о полку Игореве»Среди памятников древнерусской литературы один-единственный
| | пмого начала вызывал восхищение историков литературы своей по-
ипческой силой: это знаменитое «Слово о полку Игореве» (в западной
in следовательской и переводческой традиции обычно называемое
11сснь об Игоре»). Этот памятник настолько своеобразен и изолирован
и кругу древнерусской литературы, что вскоре после его публикации
' i.i /ю высказано подозрение в том, что это подделка. Это подозрение
пке более укрепилось из-за того, что единственная рукопись, содержав¬
шая это произведение, погибла во время большого московского пожара
IК12 года. Однако оно оказалось безосновательным; в архиве императ¬
рицы Екатерины обнаружился еще один список рукописи, изготовлен-		 для императрицы. Кроме того, вскоре был открыт памятник XIVпни XV века, так называемая «Задонщина», подражающая «Слову», что,
но видимому, доказывает, что в XIV веке этот памятник уже наличест-
ионал. Подозрение в стилизации оказалось полностью несостоятельным
п мри рассмотрении внутренней структуры «Слова».«Слово» было написано по поводу неудачного похода путивильско-
ю князя Игоря Святославича на половцев (куман) в 1185 году. Этот по-ч)д, предпринятый отважно, но крайне легкомысленно, закончился пе¬
нни,Но: войско союзных южнорусских князей было окружено и почти
ноппостью уничтожено, а князь Игорь вместе со своим сыном Влади¬
миром попали в плен. Игорю удалось бежать, а Владимир вернулся до¬
мой лишь спустя некоторое время, после того как женился на дочери
!■ уманского князя Кончака.Обратившись к форме «Слова», мы видим следующее. Сам автор
пОозначает свое произведение как «песнь». Это дает нам право ожидать
метрической структуры. Но четкой метрики, по крайней мере в дошед¬
шем до нас тексте, проследить не удается, хотя в этом направлении уже571
предпринимался ряд попыток. С другой стороны, в тексте явстпешк
прослеживается синтаксическое членение, как это обычно бывает м i m
хотворных произведениях, так что все произведение легко можно |ии
ложить на стихи. Но при сравнении этих стихов видно, что у них и
общих метрических черт — ни числа слогов, ни расстановки ударении
Даже если принять, что для метрики этого памятника определяющим
является лишь число подъемов, то есть число сильноударных слоит >
каждом стихе, в то время как число неударных слогов нерелевантно, и
и тогда не получается равномерной метрики: в некоторых стихах ни i
в других —три или четыре сильноударных подъема. Нет и других оОыч
ных метрических художественных средств: ни рифм, ни аллитерации
ни ассонансов. Следовательно, мы приходим к выводу о том, что н|>н
явной синтаксической расчлененности это все же текст прозаическ и!!
а не стихотворный.Далее встает вопрос о том, не является ли известный нам текп ш
каженным вариантом первоначального текста. Как было сказано, |)v■
пись была уничтожена пожаром и имеется лишь два ее списка: один
из архива императрицы Екатерины II и другой, легший в основу перши •
издания. Ни один из этих списков не точен палеографически. Пиле
графическое описание рукописи вообще не проводилось. Но по опт»
кам, встречающимся в текстах, знатоки древнерусской палеографии
позднее смогли с довольно высокой степенью точности установить, кш
должна была выглядеть утерянная рукопись. Это палеографическое н<
следование показало, что погибшая рукопись относилась к концу 4M
века. Однако само произведение возникло в конце XII века или и краИ
нем случае в начале XIII века. Кроме того, многократно встречают»! 1 1
в известных нам списках написания «ц» вместо «ч» и «ч» вместо «и
показывают, что утраченная рукопись восходит в конечном итоге к см
верорусскому новгородскому списку XIV или XV века, в то время кш
сам памятник был сочинен не на севере, а на юге Руси. Следователи и •
погибшая рукопись не восходит непосредственно к автору «Слона», >
отделяется от изначальной рукописи цепью списков, протянувшей! н
через всю Русь и через четыре столетия. Весьма вероятно, что при таким
чередовании списков первоначальный текст мог очень сильно пострп
дать. Можно было бы тем самым предположить, что он был чисто Mi i
рическим, подлинно стихотворным и утратил этот свой стихотворный
характер из-за постепенного искажения. Однако и это предположена
не представляется вероятным. Как уже было сказано, автор XIV ш i 1
подражал «Слову», и его произведение, «Задонщина», содержит мп<м >
ство цитат оттуда. Сравнив эти цитаты с соответствующими известными
нам местами в «Слове», видим, что они совпадают почти дословно. ()i
сюда следует, что текст, использованный для цитирования неизвестны’ <572
нп'ором XIV века, не выказывал существенных отклонений от извест¬
ного нам текста XV века. Предполагаемые искажения текста при пере¬
писывании не могли быть особо значительными. Внешний облик «Сло¬
ми», известный нам из рукописи XVI века, должен был, следовательно,
довольно точно представлять первоначальный текст. Возможны и от-
ппп.ные искажения, но в общем и целом текст сохранен. Итак, «Слово»I	самого начала не было стихотворным текстом в обычном смысле, это
Пыла проза», хотя и четко ритмизированная.Обратимся теперь к построению и стилю «Слова». В отношении
иша построения это произведение отличается четкостью членения. Оно
распадается на ряд фрагментов, связанных между собой либо свободно,
пибо вовсе никак. Вначале идет введение, в котором автор говорит о
|ипличных стилистических типах эпического творчества и высказывает
намерение воспеть поход князя на новый лад, не придерживаясь старых
образов. Затем следует описание выступления русского войска, затем —
первое столкновение с куманами и победа русских; после этого —ночь
м слепи после победы; вторая битва с куманами, поражение русских и
ипепение Игоря. За этим без всякого перехода следует рассказ о пред¬
ке тающем несчастье сне князя Святослава в Киеве и совет Святослава
г боярами; затем автор обращается к различным русским князьям, за-
I' пиная их помочь Игорю в его несчастье, и одновременно вспоминает
разные прежние походы и раздоры между отдельными князьями. После
Н'ого, снова без перехода, следует жалоба, или плач, жены Игоря, ко-
мрая на городской стене Путивля оплакивает поражение и плен мужа.
1итем описывается бегство князя Игоря из плена, разговор двух куман-
ских князей, Кончака и Гзы, желающих преследовать Игоря. В заклю¬
чение — краткое восхваление русских князей.Уже из этого краткого обзора содержания видна импульсивность
изложения, царящая в «Слове». Но и каждую из отдельных частей, каж¬
дый из крупных фрагментов произведения можно разделить на более
мелкие фрагменты, которые внешне в той же степени взаимонезависи-
мы: переход от такого более мелкого фрагмента к следующему также
импульсивен. Так, фрагмент, описывающий выступление русского вой¬
ска, состоит из следующих частей: военные приготовления в разных
русских городах; речь князя Всеволода Святославича к его брату Игорю,
м которой он возвещает о своей готовности к походу и восхваляет каче-
| гиа своих воинов; выступление; густой туман, затрудняющий путь;
скопление куман на Дону; предчувствие хищных зверей и птиц, чующих
предстоящую битву; ночь в степи перед битвой. Тем самым это ряд сво¬
бодно следующих друг за другом мелких зарисовок. Каждая из них —
но как бы небольшая самостоятельная песнь или, скорее, как бы начало
самостоятельной песни, недоводимой до конца. Эта особая техника по¬573
следовательных песенных фрагментов пронизывает все произведет!
как будто поэт заводит песнь, внезапно ее обрывает и,переходит к лр
гой, а затем к третьей и т.д. Эта черта есть уже во вступлении, где пни
ный стилистический принцип задается в обнаженнейшей форме и и
кусно мотивируется предположительным различием авторов: автор >
дается вопросом, как он должен начать песнь,— то ли по образцу лр*
них песен славного Бояна, то ли по-иному, — и предлагает некотором
образцы различных песенных зачинов, словно он не решил, какой иних наиболее подходит. В этом вступлении автор обыгрывает свой 	стиля, но игра продолжается и далее. При таком скачкообразном t im
собе изложения, при этой принципиально фрагментарной технике мо i
но было бы ожидать, что произведение превратится в беспорядочной
кучу обломков и утратит всякое единство. Однако искусство авторп i -
стоит именно в том, чтобы, тем не менее и невзирая на все эти прети
ствия и затруднения, умышленно создаваемые им самим, достичь хули
жественного единства. Наряду со средствами и художественными при
емами, направленными на разбиение текста, он употребляет и дру| ш
которые, напротив, поддерживают единство и содержательно соединиют в одно целое внешне разобщенные куски. Каждый из фрагме	образует замкнутое единое целое. Единообразие достигается не толы ■
с точки зрения содержания, но и благодаря синтаксическому партии
лизму, последовательности ряда синтаксически тождественных мни
сходных предложений; благодаря внезапному появлению предложении
построенного по-иному, достигается впечатление прерванности тощ
ряда, но при этом такое предложение содержательно связано со ihoi
предыдущим рядом. Таким предложением ряд обрывается и одпоир,
менно заканчивается, а вслед за ним тотчас же начинается новый рил ■
иным содержанием, который точно таким же образом обрывается и nt
вершается другим предложением. Эти завершающие предложения кич
дого фрагмента невольно привлекают внимание читателя или слушан им
и более четко запечатлеваются в памяти, чем весь предыдущий пас« п iСлучается, что то же предложение, которое уже однажды прерынш	завершало ряд, встречается и далее в другом отрывке, где оно играй t
же роль. Такое возвращение создает род ассоциативной связи меной
двумя соответствующими фрагментами, так что в представлении мши
теля или слушателя они объединяются в ассоциативное целое, хотя i о
держательно весьма различаются и не соприкасаются линейно. Так, ни
пример, «О Русская землЪ! Уже за шеломянемъ еси!» встречается неон
нократно в большом отрывке о выступлении русского войска в за кит
чение более мелких отрывков, и это рефренообразное предложение о1и
единяет в одно целое весь фрагмент. Время от времени рефренообри t
ное предложение появляется вновь не в заключение, а в начале неско и t574
hin рядов, которые благодаря этому точно таким же образом соединя¬
ли и в целое. Так, например, во фрагменте плача супруги Игоря, кня-
шии Ярославны: «Ярославна рано плачеть у Путивл’Ь на забрал'Ь а|1КУ'1И».Отдельные более крупные фрагменты также связываются между со-
1и.)й ассоциативной связью с помощью таких нитей. В средней части
ниопь появляются некоторые рефрены первой части.Имя вещего певца Бояна упоминается, с одной стороны, во вступ¬
ивши, а с другой — в заключении. Два куманских князя, Гза и Кончак,
поминаются как связанные параллельной связью при описании ноч¬
ною окружения русских куманами: «Гзакъ б-Ьжить сЪрымъ влъкомъ,
1оичакъ ему слЪдъ править къ Дону Великому», и воспоминание об
ном месте пробуждается при описании бегства Игоря, когда оба этиI	пн'ш, Кончак и Гза, разговаривают, советуясь, что же теперь делать с
| мпом Игоря Владимиром. Описание природы при возвращении Иго-
1>н по контрасту напоминает мрачное ее описание при его поражении.II	такими ассоциативными связями все «Слово» связывается в единое
целое, несмотря на то, что внешне оно как бы составлено из обрыв¬
ши песен.Авторский способ изложения весьма нагляден. Он обнаруживает
ииюнность к сравнениям. Певец сравнивается с охотником, насыла¬
ющим десять соколов на стаю птиц, и при этом каждая из птиц, ко-
lopi.ix хватают соколы, кричит: точно так же звучат струны гуслей,
когда певец касается их своими десятью пальцами. Сравнения часто
н даже в большинстве случаев подаются так, что описывается лишь
пиление, с которым нечто сравнивается, а то, что с этим сравнивает-■	и, остается неупомянутым и должно быть угадано, исходя из контек-
р ia. Так, например, «чръные тучи съ моря идуть, хотятъ прикрыта 4
мншца, и въ нихъ трепещуть синие млънии. Быта грому великому,
пни дождю стрелами с Дону Великаго. Ту ся копиемъ приламати, ту■	ч саблямъ потручати о шеломы Половецкыя на рекЪ на КаялЪ у
Дому Великаго». Тучи — это куманы, молнии — вероятно, передовые■	и ряды, четыре солнца — четыре русских князя. Битва сравнивается
ю с пашней, засеянной костями, политой кровью, урожай которой —
юре, то со свадебным пиром: «Ту кроваваго вина не доста, ту пиръ
мокончаша храбрии Русичи: сваты попоиша, а сами полегоша на зем-
пю Рускую».Излюбленный мотив —вписывание в события природы: «Игорь къ
Попу вой ведетъ. Уже бо бЪды его пасеть птиць по дубрию, влъци грозу
ш.орожать по яругамъ, орли клектомъ на кости звЪри зовуть, лисици
ьрешуть на чръленые щиты». После поражения: «Уныша цвЬты жало-
< 1(>ю, и древо с тугою къ земли приклонилось». После освобождения575
Игоря из плена: «Тогда врани не граахуть, галици помлъкоша, сорш н
не троскоташа, полозие ползоша только. Детлове тектомъ путь къ plmi
кажуть, соловии веселыми пЬсньми свЪть пов-Ьдають». В своем пп.п
Ярославна обращается к солнцу, ветру и Днепру. В бегстве князь И км и
говорит с Донцом, и тот ему отвечает.С помощью этого образного языка повествование заменяется они
санием. Часты метафоры: «Стязи глаголюгь идуть оть Дона, и огь мири
и огь всЬхъ странъ...» Вряд ли ясно, как это понимать: то ли стяги
это русские знаменосцы-сигнальщики, наблюдающие за окрестностями
с возвышенных мест, то ли это стяги половцев, появившиеся со iu .
сторон.Из этих особенностей стиля памятника вытекает, что он, соОп
венно, не повествует о событиях, а лишь указывает на них. При ним
указывается не только на события похода 1185 года, но и на различ
ные другие, более древние. Многие из этих указаний и намеков мои >
быть поняты только с помощью летописей, но часто и летописи и<
помогают: большая часть намеков «Слова» остается для нас совершен
но недоступной.Как и следует ожидать, исходя из техники построения «Слова», пн
склицания и вопросы в этом памятнике играют очень важную рот
Ими то вводятся, то заканчиваются фрагменты, из которых состашичш
целое. Это сообщает произведению, с одной стороны, мелодичссмч"
подвижность, а с другой — ярко выраженный патетический харак н р
Иногда это пафос воинского воодушевления, иногда — пафос восхии
ления героев, иногда — возмущения, иногда —радости, иногда — горн
Все выражения чувства, все душевные движения таким путем патент
ски усиливаются. Действующие лица не говорят, они держат речь пни
формулируют свои мысли афористически. Риторический характер ни»
речей и афоризмов явствует из того обстоятельства, что они зачапун«
обращены к таким персонажам, от которых вовсе не приходится ожп
дать ответа: они либо умерли, либо отсутствуют, либо это не лици. i
явления природы. Сидя в Киеве, князь Святослав обращается с рсчмн
к князьям разных русских городов; Игорь обращается к Донцу, Яро«
лавна говорит ветру или Днепру, да и сам автор ведет патетические речи
обращаясь к разным отсутствующим или умершим князьям или к пн
койному «соловью старого времения» ■— Бояну.Как же нам следует расценивать «Слово»? Раньше оно считалось
произведением безыскусной народной поэзии, в котором еще вжши
сохранились языческие традиции. Разумеется, это неверно. У этою
произведения очень мало общего с народной поэзией. Некоторьп
эпитеты-формулы «Слова» хотя и встречаются в народной поэзии (к576
i>ш полк, чистое, т.е. гладкое, поле, золотое стремя, милый брат и
| н ), но большинство из них ей чуждо, и, наоборот, очень распрост-
i шейные в народной поэзии эпитеты вовсе не встречаются в «Слове»
рпсное солнце, сырая земля, ясный сокол и т.п.). Большинство обра¬
ти «Слова» чуждо народной поэзии, как, например, сравнение битвы
пашней, с током, со свадебным пиром. Совершенно чуждо народ¬
ами поэзии и вовлечение в события природы. Сам тип построения
нанес не фольклорен. Предполагаемые следы язычества также весьма
ммиительны; обращение к солнцу, ветру и рекам носит чисто рито¬
рический характер; мифическое злое существо, «див», находящее па-
!*шмели у южных славян, явно относится к низшей демонологии. Воз¬
имою, что древнее язычество сказывается в обозначении ветра как
ниука Стрибога», а князя как «внука Даждьбога», но это застывшие	роты, вероятно унаследованные по традиции из древнейших вре-м'п, которые для автора явно не более чем стилистические украше¬
нии без каких-либо мифологических побочных представлений. Обо-
шачение певца Бояна как «Велесова внука» не обязательно должно
нмеприниматься мифологически, так как Велес вполне может быть ре-
ии.нмм собственным именем реального старца Бояна. «Великий
мрс», путь которого пересек вещий князь Всеслав, — это не обяза-
м нмю солнечный бог, столь же свободно (и даже вероятнее) он мо-
нт быть каким-нибудь печенегским, хазарским, косожским или
.и ишским вождем.«Слово» — это произведение не народной, а княжеской придвор¬
ной поэзии, многое в нем свидетельствует об известной утонченности;
и нем нет и следа живой, непосредственной безыскусности. Стиль этой
нм пии насквозь риторичен. Причем эта риторика художественная, ис-
имппенная намеков, указаний, эффектной неоднозначности и изыскан¬
ных движений мысли. Отчетливо распознается связь этой риторики со
| метским ораторским искусством, которое отражается в передаче речей
| инзей и придворных в южнорусских летописях XII и XIII веков. Так,I е первые слова («Не л1;по ли ны бяшетъ, братие...»), как кажется,
представляют устойчивый оборот речи, который часто употреблялся
мрнторами в южнорусских народных собраниях и в советах князей: мы
находим эту формулу, например, в речи князя Мстислава Изяславича в
Ипатьевской летописи. Разбирая летописи, мы уже видели, что южно-
ругекие летописные повествования XII—XIII веков были исполнены
мной придворной светской риторикой. Представим себе, что в подо¬
мном летописном повествовании элемент собственно описания подав-
’Шется, а риторический элемент, напротив, усиливается —таким обра¬
ти, мы получаем ту разновидность стиля, которая будет очень близка577
стилю «Слова», которое лишь развивает и поэтизирует эту риторш
Фрагментарность построения, то есть техника соположения фрагмент
песней и речей, — это, с одной стороны, результат односторонне |>м
торической (то есть преимущественно эмоциональной) стилизации, н
другой —следствие особого исторического состояния. Такие стилт m
ческие приемы распространены там, где народ живет в постоянных noit
нах: сходный отпечаток несут, например, древние военные песни ими
песни о битвах кавказских черкесов; эти песни тоже не содержа т i im
тематического изложения событий, а лишь несвязанные, оторвапнп
друг от друга намеки на различные эпизоды битвы, перемежающие! и
воспоминаниями о прежних битвах, краткие похвалы разным воином
т.д.; и все это в форме восклицаний, риторических вопросов и т.п. (’«■
довательно, форма «Слова» типична для военно-аристократичесм.п
среды дружинников, причем более высокопоставленных —так натыин
емой старшей дружины.Конечно, эта форма предполагает определенную поэтическую ip.
дицию, наличие довольно развитой риторико-поэтической литературе
при дворе южнорусских князей. «Слово» содержит также прямые yt
зания на поэта Бояна, даже некоторые скупые данные о содержании и
форме его стихов, и две цитаты: «Ни хытру, ни горазду, ни птицю m
разду суда Божиа не минути!» [«Ни хитрому, ни умелому, ни птице ум<
лой суда Божьего не миновать!»]; «Тяжко ти головы кромЪ плеч«), и
ти гЬлу кромЪ головы» [«Тяжко голове без плеч, беда и телу без пит
вы»]. Спрашивается, насколько укорененной в родной почве были im
поэтическая традиция, не возникла ли она или не развивалась ли И"<
чужеземными влияниями. Здесь в предмет рассмотрения входят три и.
добных влияния: византийское, печенего-куманское и скандинаш t ■
При этом византийское не могло быть особо сильным: оно могло при
являться, скорее всего, в материи поэтических образов. Влияние поч ти
степных кочевников само по себе возможно, но представляет нсощи
деленный фактор: материальные связи между «Словом» и восточной
эпической традицией изучались, и кое-что даже удалось найти, прими -
немногое и не особенно убедительное; в формальном отношении мри i
ли можно отыскать параллели у туранских кочевников, скорее у кат и ■
ских, но здесь сходство может быть случайным, основанным на сход hi i
исторических обстоятельствах. Гораздо перспективнее предсташше |. 1
исследование скандинавских связей; ведь определенное сходство им им
ляется в древнескандинавской риторике; пристрастие к указаниям и ■ >
вуалированию повествования условными выражениями в форме запит,
находит параллели и в нордической поэзии. Это направление нуждам,
в более пристальном изучении.578
Описания путешествийа)	ПаломничестваДревнерусские повествования о паломничествах — это памятни-
1 и, свидетельствующие о характере паломничеств в средние века. Для
нрннильной их оценки как литературных произведений мы должны
нцожде всего вдуматься в психологическую сущность средневекового
ннномничества.Высшее счастье, которое может выпасть на долю христианина, есть
I iltcKoe блаженство, состоящее в вечном сверхчувственном восприятии
f и im. Этого высшего счастья христианин может достичь лишь после
черти при условии безгрешности своего жизненного пути. Здесь, на
и мне, возможно только несовершенное приближение к такому счастью
и форме видений, которых, однако, удостаиваются только великие свя-•	I io, а также при богослужении. Поэтому стремление подойти к сверх-I	умственному блаженству Царства небесного через убранство храма и
| ришение богослужения развило целое искусство. Тем самым достига-
HIO!,, во-первых, отрыв от земного, материального, во-вторых, углубле¬
ние н религиозные мысли и чувства, что при соответствующем душев¬
ном настрое верующего действительно может привести к ощущению во-mpra, когда верующий переживает если не само блаженство рая, то все
| о нечто близкое к нему. Для простого верующего, твердо стоящего на
н мне и не обладающего духовной силой для длительного созерцания
и in аскезы, это, вероятно, максимум, которого он может достичь. По-•	ггпо стремление укрепить силу таких внутренних чудесных пережива-
1111й; понятно также, что простой верующий, мирянин, с этой целью
прибегает к внешним средствам; такое средство и есть паломничество.Любое длительное и далекое путешествие связано с чувством ото-
омппности от земного, материального, действительного. Во время пути
уюшественник в известной степени ощущает себя вне пространства и
примени, ибо пространство и время, в которых живет путешественник,
не обычные, не повседневные. Изменяется и то, что можно было бы
■'■означить как жизненную перспективу, в особенности если цель путе-
нит гния существенным образом отличается от тех целей, к которым пу-
и июственник привык в своей обычной домашней жизни. Окружение,
котором он живет в пути, не только объективно иное, но и субъектив¬
но иоспринимается им по-другому.На окружающие его предметы путешественник смотрит другими
нипами, нежели дома. А при сочетании всех этих чувств с особым ре-
ни иозным настроем возникает до крайности обостренное чувство ото¬579
рванности от материального земного бытия, и благодаря этому — ihm
можность особо интенсивного религиозно-экстатического душеишн
переживания. Так долгое путешествие становится одним из споепПм.
отойти от земной, мирской жизни, что при соответствующем религии,
ном настрое может рассматриваться как разновидность замены мои»
шеской аскезы. Собственно говоря, с путешествиями в средние тч
был связан элемент действительного очищения, так как путешсггмм.
было трудным — в пути нужно было преодолевать усталость, лишенм
а иногда притеснения и опасности.Паломничество — это путешествие, предпринимаемое из решим
озных побуждений в страну, где много реликвий и святынь. Этим им
ределяются душевное состояние паломника, а также и те обстоятспм i
ва, в зависимости от которых он воспринимает все увиденное и 1114ч
житое во время паломничества. Он пребывает в совершенно особой ш
мосфере, полностью отличной от атмосферы привычного домашни
уклада. Сам он воспринимает ее как смену обстановки; дома он lit.ii
погружен в естественное, прозаическое, обыденное и земное, теперь i
он находится в атмосфере сверхъестественного, неземного, чудепти.
В действительности новая атмосфера заложена не во внешних прелм.
тах, а скорее в душевном состоянии самого паломника, несущего пним
атмосферу с собой.Выше мы уже охарактеризовали особенности византийско-дргпп.
русской религиозно-эстетической культуры, проявляющиеся в релит
озной храмовой архитектуре, орнаментике, живописи, музыке и ли и р >
туре. Вся эта культура воспитывала в русском человеке особое наирами,
ние восприятия. Он привыкал рассматривать внешний эффект, прои м.
димый искусством, лишь как символ или повод для сверхчувствен!мii
созерцания преображенного неземного мира. Он не требовал от hckvi 1.
ва реализма: символико-орнаментальные обозначения в искусстве при
обрели для него совершенно особую реальность, отличную от реалы и н и.
земной жизни и в то же время в известной степени связанную с ней, lin>
годаря этому человек в Древней Руси обретал способность таким же...
разом воспринимать и предметы земного реального мира, замечать п ч\.ственно-реальном сверхъчувственно-небесное. Конечно, эта 		ность могла развиваться только при особом душевном настрое. В i н>койной домашней обстановке, в атмосфере прозаической обыденн	такой настрой был труднодостижим, так как здесь чувственно-ими.
слишком сильно ассоциировалось с привычными чисто материальным,
мыслями. Необходимый душевный настрой приобретался лишь в пилим
ничестве — паломник предстоял перед внешним миром как перед ш .•
ной, «иконизировал» его внутри себя. Во всем, что он видел в пути,
отмечал лишь то, что через сверхчувственное зрение мог связать со 1 m580
ими религиозными мыслями и представлениями о Царстве небесном;
ишо всего остального он проходил, не замечая его и никак не реагируя.
| грана его паломничества была для него большим храмом с бесчислен¬
ными яркими иконами.Само собой разумеется, что длительное пребывание в этой атмо-
и|)фе должно было оказывать сильное влияние на душевную жизнь
ннпомника, так что он извлекал из своего паломничества нравствен¬
ную пользу. Это нравственное просветление и было целью паломни¬
чества, которое в силу этого рассматривалось как своего рода эквива¬
лент молитвы, покаяния и аскезы. Но, разумеется, это была низшая
форма самоочищения, так как весь моральный успех здесь достигался
помощью искусственных, внешних средств и через искусственную
мшрнанность от повседневной жизни. Паломник, достигавший во
иремя своего путешествия определенных нравственных высот, мог
ппомь утратить достигнутое при возвращении к обычной прозаической
повседневности. Поэтому Церковь предостерегала от преувеличенной
оценки паломничества и вообще от утрирования этой сферы. Так, в
Мопрошаниях Кирика новгородскому епископу Нифонту» мы нахо-
ним следующую фразу: «Многим, кто хочет пойти в Иерусалим ко
| пятым местам, я это запрещаю и не позволяю им идти; советую им
оиершенствоваться здесь, дома. Скажи, владыко, прав ли я в этом».II	архиепископ одобряет точку зрения Кирика. И, кроме этого, мы
находим в посланиях древнерусских епископов распоряжения, на¬
правленные против преувеличенной склонности к паломничеству, ко-
юрая иногда приобретала характер прямо-таки массового психоза,
ipo m переродиться в бессмысленные шатания охочих к перемене мест
продяг, зачастую лишь лицемерно религиозных. Но невзирая на все
пи распоряжения, паломничества всегда были многочисленны, а сре-III	паломников встречались действительно глубоко религиозные люди.
Описания паломничеств таких набожных пилигримов образуют осо-
iiyio развитую ветвь древнерусской литературы.Мы обрисовали психологическую сущность паломничества. Теперь
обратимся к сообщениям о паломничествах; в этом случае нам следует
прежде всего поставить вопрос о том, для каких целей такие сообщения
нообще писались. Ответ на этот вопрос дает нам уже первое из извест¬
ных нам сообщений, «Хождение Даниила-игумена». В предисловии к
| моему сообщению Даниил говорит, что страшился погрести в земстве
дарованное ему богатство, как нерадивый раб в известной евангельской
притче, и поэтому решил описать свое путешествие. При этом отправ¬
ным моментом для него послужили две причины: во-первых, он хотел
' (фиксировать для самого себя все увиденное в Святой земле, дабы всю
I ишь об этом помнить. А во-вторых, он хочет предоставить всем веру¬581
ющим, которые не были во Святой земле, возможность, читая его си
общение, мысленно посетить святые места, благодаря чему может сти и
ся, что им выпадет такое же счастье, как если бы они сами предприняли
паломничество. Пожалуй, эта вторая причина наиболее важна. Тем ей
мым сообщения о паломничествах служат той цели, что предлагают кш
бы замену самому паломничеству: человек, который в силу каких-лиГт
причин не в состоянии сам совершить паломничество, но хотел бы npi
доставить своей душе все то благо, которое выпадет на долю паломники
должен лишь внимательно прочесть такое сообщение, пробудив в сеГм
силу воображения.Эти цели, а также вышеописанный психологический настрой пи
ломника и предопределяют форму, стиль и содержание сообщений и
паломничестве. Из этих сообщений самое ценное с литературной точки
зрения и самое любимое в Древней Руси — уже упоминавшееся опт и
ние игуменом Даниилом его хождения в Палестину в первом десятине
тии XII века. Это древнейшее из известных нам сообщений о паломии
честве, хотя, судя по данным летописей, паломничества на Руси ними
лись гораздо раньше. Бросается в глаза, что летописям неведомо и ни
ломничество игумена Даниила. Однако этот игумен должен был Gi.ru
лицом историческим, и причем, видимо, из Южной Руси, но был ли он
родом из Чернигова, как это предполагалось раньше, не установлен! i
Как было сказано, его описание паломничества было весьма популяр!и.
оно представлено 90 списками, и, поскольку древнейшие из них отио
сятся лишь к XVI веку (тогда как само путешествие состоялось пример
но в 1108 году), можно предположить, что раньше количество списком
было еще больше. Во многих отношениях это произведение определим,
форму более поздних описаний.Обратимся к самому памятнику. Он начинается введением, в кош
ром автор его обосновывает и извиняется перед читателем, во-пернын
за то, что пишет столь плохо и неуклюже, во-вторых, за то, что он, грош
ный и недостойный, совершал путешествие без достаточной необхоли
мости и поэтому, вероятно, некоторые достопримечательности от нет
ускользнули. Затем начинается описание путешествия с момента си.
выхода из Константинополя. О пути из Руси в Константинополь мы ни
чего не узнаем, и автор не сообщает нам никаких данных о своей пр>
дыдущей жизни, не называет даже родного города. Это —характер*ын
черта, которую мы находим и в других сообщениях о паломничег i ш
Дело в том, что все эти детали кажутся паломнику несущественными
таковы они и есть, коль скоро мы примем во внимание упоминавшунн и
выше цель паломничества: ведь личность и предыдущая жизнь автор» ■
этой целью ничего общего не имеют; читателю, который при чтении
должен мысленно перенестись в Святую землю, такие данные скор! >582
помешали бы. С этой точки зрения и путешествие по Руси лишено вся¬
кой значительности. Само по себе оно могло бы быть и очень интерес¬
ным, связанным с различными дорожными приключениями и даже
опасностями (стоит вспомнить хотя бы, что наш паломник должен был
пересечь область куман-половцев, которые как раз в начале XII века
инходились в особо враждебных отношениях с Киевом). Но здесь речь
идет не о романтическом путешествии и не об увеселительной поездке.
11с это интересует читателя, следовательно — скорее к цели! Ту же черту
мы находим в большинстве других сообщений о паломничестве: ника¬
ких данных о предыдущей жизни паломника и о его путешествии, в
к райнем случае называются только расстояния между отдельными го¬
родами, лежащими на пути.Итак, Даниил начинает свое сообщение с момента отбытия из Кон-
I гаптинополя. Он плыл по Эгейскому морю и должен был миновать
множество островов. Но из них упоминает только те, где были какие-
нибудь святыни, и прежде всего остров Кипр, где Даниил описывает
чудотворный крест, стоящий в воздухе, упоминавшийся паломниками
и и дальнейшем. Затем он сразу переходит к описанию Палестины. Это
описание явно лишено плана и путанно: Даниил скрупулезно описывает
т е места, которые он видел и которые связаны с событиями Ветхого и
I lonoro Заветов. Расстояния указываются точно, как и число ступеней
пн различных лестницах, число колонн в храмах и величина различных
помещений; расположение дверей, алтарей и т.п. определяется по сто¬
ронам света и по размерам. Тем самым даются, собственно, только из¬
мерения, числа и направления — своего рода геометрический чертеж.
Природа описывается лишь изредка, например при повествовании об
Иордане, где приведены данные о деревьях, растущих на берегу реки, и
об обитающих в лесах животных. Описание отдельных мест обычно со¬
провождается краткими сообщениями о ветхозаветных и новозаветных
гобытиях, происходивших в этих местах. При этом Даниил наряду с ка¬
ноническими библейскими текстами использует так же апокрифиче-
| кие евангелия и легенды. Наконец, Даниил сообщает также, как он сам
осматривал описываемые места, как он их воспринимал и оценивал, а
чисто —и от кого получал справки или пояснения. Все это перемешано:
измерительные данные, легенды, личные впечатления. Таковы описа¬
ния каждой достопримечательности, и все они собраны в огромную тя-
кслую массу. Чувствуешь, что ты в сложном лабиринте путевых впечат-
ноний. Именно это обстоятельство, а также содержащиеся в предисло-
мпи сетования автора на свою необразованность и на безыскусность
I моего повествования наводят на мысль, что Даниил просто не мог пла¬
номерно расположить и систематически представить свои путевые впе¬
чатления. Этого мнения придерживаются и все исследователи. Путевые583
записки Даниила рассматриваются как важный документ истории 11н
лестины, как собрание материалов, подчеркивается также ценность м
писанных им легенд для истории христианской легенды — но его с
общению отказывают в какой бы то ни было литературной ценное ш
Это вряд ли справедливо. Во многих местах Даниил прекрасно ум<' ■
обходиться скупыми словами для создания образа, как, например, при
описании пасхальной литургии и возжигания лампад у Гроба Господин
или освящения воды в Иордане. Даниил был начитан в религиозно!!
литературе и обладал ярко выраженным литературным талантом. II i
нашей стороны было бы неверно воспринимать внешне бессистемны!!
план его изложения просто как следствие кажущейся наивности и не
образованности. Нет, эта форма целесообразна, нужно только не уму
скать из виду цель сообщения о паломничестве, которая и состой! и
том, чтобы вызвать в читателе ощущение той же духовной атмосферы
которое было для паломника наиважнейшим в его паломничестве. 111
за беспорядочного перечисления осмотренных святынь и святых mci i
создается впечатление неисчерпаемого множества этих святынь, чги<
нельзя было бы достичь при систематически упорядоченном перечне
лении. Так читатель погружается в особый мир, где повсюду лишь один
священные реликвии и святые места, осматриваемые со всех сторон
так что и не знаешь, чему уделить внимание.Разумеется, главное как для паломника, так и для читателя во ш ■
этих достопримечательностях состоит в том, что они соотносятся с ри i
личными событиями Ветхого и Нового Заветов. В этих местах физичссьн
обитали и этих объектов касались Христос, Богоматерь, апостолы и пер
сонажи Ветхого Завета. Здесь сохранились материальные следы событии
все представление о которых задается только письменной традицией инн
иконописью. Именно это и есть сущность. Каждая из этих достоприки
чательностей вызывает живое воспоминание о традиционно известны"
событиях, и поэтому параллельно со знакомством с ними необходимо
оживлять и сами воспоминания — отсюда сообщения о легендах. Эти < 11
общения кратки именно потому, чтобы у читателя создавалось впечл i in
ние некоторой чрезмерной калейдоскопичности теснящихся в мыени
воспоминаний. Ни одно из них не должно преимущественно выдели i и и
следует воспринимать их как массу, как атмосферу. Достопримечатеш,
ности сами по себе, вне связанных с ними воспоминаний, лишены ней
ности. И чтобы внешняя сторона этих достопримечательностей не нм
теснила их внутренний смысл, нужно давать ее лишь в общих чертах
отсюда и геометрически-схематический способ подачи, при котором до
стопримечательности становятся пространственным обрамлением (>п< >
лейских реминисценций.584
Однако эта атмосфера должна была быть изображена и как личное
ж'1>еживание. Поэтому паломник был обязан вести повествование от
мерного лица, а при каждой упоминаемой достопримечательности ука-
н.шать, как он сам ее увидел, что он при этом делал и т.п. Но необхо¬
димо было исключать и все слишком личное, так как общей целью было
иг т. предоставление путеводной нити для мысленного путешествия чи-
ытелей: изложение нужно было вести так, чтобы читатель мог встать на
место автора. Своеобразие Даниила состоит в том, что он умеет изобра¬
зи. это лично переживаемое кратко, но одновременно и очень живо,
(цемент личных впечатлений не выступает на передний план, но все
нремя наличествует и сопровождает описание как фон. Лишь изредка
"И ныступает для того, чтобы освежить автобиографическую окраску
целого и напомнить читателю, что речь идет не просто о каталоге до-
| тпримечательностей или о хрестоматии преданий, а о лично пережи-
н im путешествии в Святую землю.В сообщении о паломничестве Даниила всегда подчеркивается две
нгобенности: во-первых, совершенное отсутствие данных о политиче-■	ной ситуации и обыденной жизни в Палестине и, во-вторых, постоян¬
ные мысли о Руси. Обе они проистекают из общей цели произведения.II,пн такой цели описание политической ситуации в Палестине было бы
п шишним и даже мешало, так как могло заслонить все то, что для Дани-
шш было крайне существенно. И информация о быте Палестины для це-
пей Даниила была не только не нужна, но и даже вредна: его описание
нпнило бы Палестину характера Святой земли, чудесной страны, где все
пропитано библейскими реминисценциями. Ибо для паломника и для
читателя Палестина важна и интересна лишь потому, что это — Святая
и'мля библейских событий; все остальное, что там можно было наблю-
игп., не представляет интереса ни для паломника, ни для читателя. Пале-
| шпа была связана с Русью только библейскими воспоминаниями, все
in сальное —обычаи жителей, политическая ситуация, природа —раз-
н'лило обе эти страны, и, чтобы русский паломник чувствовал себя в
| пятой земле как дома, все это следовало оставить без внимания. Во вре-
мп путешествия Даниил часто думает о Руси: он всюду молится за свою
родину, за русских князей и за своих духовных детей. Упоминая об этом
н с моем описании, он создает духовную связь между посещенной им Па-
иеетиной и своим русским читателем.Итак, мы видим, что особенности формы описания паломничества
Даниила полностью целесообразны. Это первое сообщение стало образ¬
ном для последующих, и в других русских описаниях паломничеств мы
находим те же существенные черты, хотя йекоторые из этих сообщений
нПладают и собственной индивидуальностью. Так, у позднейших палом¬
ников встречаются описания хождения в Палестину. Архимандрит Аг-585
рафений из Смоленска, путешествовавший в Палестину в 70-х голи*
XIV века, все еще довольствуется простым перечислением городов и <х
тровов, через которые проходил его путь, но паломник Игнатий, то*'
из Смоленска, путешествовавший в свите Московского митрополии
Пимена и епископа Михаила Смоленского в 1389 году в Константине
поль, а оттуда в Иерусалим, описывает свое путешествие уже подробно
Он рассказывает о приеме, оказанном им в разных русских городах, и
мрачных картинах опустошенных татарскими набегами берегов верхт
го и среднего Дона, о принадлежащих татарам огромных стадах на ни i
нем Доне, о набеге «франкских» пиратов в Черном море близ Азова, и
суровом шторме, который вынудил путешественников высадитьсн и
Малой Азии.Однако все это мало меняет стиль сообщения. Как только цель ну
тешествия достигнута, это детальное описание путешествия обрывает i и
и начинается изображение достопримечательностей совершенно в том
же стиле, что у Даниила; лишь момент личного переживания у Агри(|н
ния и Игнатия выступает слабее, чем у Даниила. Возвращение обычно
вовсе не описывается. Только у диакона Зосимы (1420) рассказывае м ио	нападении пиратов на обратном пути. Купец Василий (1465) довольно
подробно описывает увиденные в пути города, особенно Каир, однако
начинает свое путевое описание не с Руси, а с Бруссы.Момент лично пережитого играет у позднейших паломников бот»
ограниченную роль, чем у Даниила. Правда, все паломники ведут рж
сказ в первом лице, вводят описания отдельных мест фразой: «...отгуди
мы (или я) отправились в...» — и заканчивают всякое описание фри toll
«...и я поклонился и поцеловал...» Но более подробных указаний на деК
ствия паломника, как те, которые мы видим у Даниила, у поэднсйпнм
авторов уже нет. Следовательно, из трех элементов сообщения о палом
ничестве —описания достопримечательностей, сообщения преданий и
рассказа о лично пережитом —третий более отодвинут на задний план
возможно, что довольно подробное описание пути (особенно у Ииы
тия) может рассматриваться как своего рода компенсация за это. При
таких обстоятельствах сообщения о паломничестве сильно проигры iw и о
в индивидуальности, и в итоге они оказывают сильное влияние дру| одруга. Некоторые паломники вводят в свои сообщения уже извес	описания, взятые ими из старых сообщений; часто их переписываю! i ■
вершенно дословно, но нередко и снабжают дополнениями. Кроме тот
текст сообщения часто меняется и переписчиком, причем отдельны'
данные или легенды дополняются или добавляются по другим текпнм
Тем самым были возможны и подделки. Одна из них — «Путешса ин>
Трифона Коробейникова», часто переписывавшееся и читавшее! и и
XVI—XVII веках. Русские источники литературы и исследователи Пн586
осетины безоговорочно установили поддельность этого повествования:
I рифон Коробейников — историческая личность; о нем было известно,
мо он действительно странствовал по Палестине, однако никогда не
писал сообщения о своем хождении. Другой паломник XVI века, некий
купец Василий Поздняков, в 1558—1561 годах ездил в Византию, Еги¬
пет и Палестину (по поручению царя Ивана IV) и написал об этом крат-
юс сообщение, а в дальнейшем оно было дополнено неизвестным ав-
гором фрагментами, взятыми из других источников, стилистически ук-
ришено и пущено в обиход как сообщение Трифона Коробейникова.
Иозможность таких подделок объясняется именно отходом на задний
шиш элементов личного переживания.К тому же явлению возводятся еще два интересных памятника лите-
Iщтуры о паломничествах: так называемая «Беседа о святынях Царьграда»
и «Слово о некоем старце». Здесь исключение личного переживания до-
иедено до конца: в первом случае имена участников диалога вообще не
и,потея, во втором —фигурирует вымышленный персонаж и рассказ ве-
нстся в третьем лице. Оба памятника относятся к разному времени; мы
| смываем их здесь рядом, потому что психологически их можно рассмат-
рикать как следствие проявления вышеназванных черт (подавления лич¬
ностных переживаний).«Беседа» примыкает к сообщениям паломников о достопримеча-
и льности города Византа. Если Даниил, как уже упоминалось, начинает
| ное сообщение с момента отбытия из Константинополя, то другие па-
помники ограничиваются только описанием Константинополя. Это двое
новгородцев —епископ Антоний (1200) и Стефан Новгородец (1350). В
| иособе изложения у обоих есть общие черты, которые, вероятно, объяс¬
ни ются особым характером несколько сухих деловых людей Новгорода.
V них не только подавлены личные переживания, но и легендарное сво¬
дится к минимуму. Рассказ у обоих начинается ex abrupto (так, у Стефана:■	На страстной неделе мы пришли в Константинополь и пошли в храм
| мятой Софии и видели: вот, стоит чудесный столп...» и т.д.). Легенды
почти не рассказываются, а лишь упоминаются. Основной акцент пере¬
водит на описание достопримечательностей. Конечно, при этом не со¬
храняется вышеописанный способ геометрически-схематического опи-■	шил, ибо тогда все сообщение полностью утратило бы какую бы то ни
iihuio силу воздействия. Поэтому оба новгородца стараются описывать
иго увиденное подробно и точно, указывая и на детали, но этим они, од¬
нако, не в состоянии передать пережитое ими впечатление, в особенно-
| ги эстетическое. Они вынуждены призвать на помощь силу воображе¬
ния читателя, что и делают, причем беспрестанно перегружают свой рас-■	i .i » фразами-формулами типа «невозможно описать» или «это невыра-III	мо прекрасно, так что словами не передать» и т.п. Но и это, разумеется,
не помогает, так что их сообщения превращаются в своего рода му и и
ный каталог, то есть утрачивают литературное воздействие и литератур
ную ценность. Этот каталожный стиль описаний Византии был явно ш
популярен из-за своей литературной несостоятельности: упомянутые < i >
общения представлены лишь в немногих рукописях. Вероятно, это и мм
звало потребность в придании им подлинно литературной формы, и ни
возникла «Беседа о святынях Царьграда».Эта «Беседа» — разговор царя и епископа (ни один из них не im
зван по имени): они беседуют о пользе паломничества, и епископ и ка
честве иллюстрации повествует о достопримечательностях Констант
нополя. Вымышленный диалог образует рамку повествования, при'и и
отдельные вопросы царя разделяют целое на главы. Само описание xomi
и сохраняет характер музейного путеводителя, но форма обрамленном'
повествования вновь выводит все в целом на уровень литератур!ют
произведения; элемент легендарности также усиливается.«Слово о некоем старце» относится к XVII веку и содержит соиер
шенно фантастическое описание Святой земли, построенное как сооп
щение паломника.От этой паломнической литературы, характеризующейся подаши
нием элемента личностного переживания, отличаются отдельные ни
мятники, в которых такого подавления не происходит. В этом отпоим
нии особенно интересно сообщение купца Василия Гагары, совершим
шего в 1636—1637 годах хождение в Египет и Палестину. В протипоно
ложность другим паломникам Гагара начинает с автобиографичен im
данных. Он рассказывает, что прежде вел весьма греховную жизнь, ы
что Бог и покарал его тем, что он потерял при кораблекрушении в К;и
пийском море товары, предназначенные для Персии, и таким ну н м
почти разорился. Он дал обет предпринять паломничество в Святую
землю, и с этого момента его дела вновь улучшились, и вскоре он епш
почти вдвое богаче, чем прежде. Это побудило его к паломничеству. < >н
двигался через Кавказ, Армению, Малую Азию, Сирию и Палестину и
Египет, чтобы оттуда начать обратный путь домой, который вел его че
рез Малую Азию, Константинополь, Фракию, Молдавию, Польшу (ни
он был арестован, а затем освобожден) на Русь через Киев в Москму
Он доставил царю послание патриарха Александрийского и получим м
награду звание «московского купца». Все свое путешествие Гагара они
сывает очень подробно, причем не только святые места, но и все унн
денные им страны. Разумеется, он в основном придерживается святынь
реликвий и легенд, но описывает и явления природы и города, ншми
не связанные со святынями. Хотя ядром его произведения является рш
сказ о паломничестве, но это ядро обрамлено своеобразными мемуари
ми путешественника.588
Все легенды, связанные со святынями и реликвиями, паломники
и'и принимают некритично. Они также не сомневаются в подлинности
I' пиквий, даже таких, как, например, 5 хлебов, которыми Христос на-•	нрмил 700 человек, или сохраняемый в Константинополе топор, кото¬
рым Ной мастерил ковчег. Это слепое доверие ко всему увиденному в•	питых местах заложено в природе паломничества. Ведь паломник пред¬
принимает свое путешествие именно для того, чтобы погрузиться в ат-
п и феру чудес и библейских реминисценций; недоверие и критика были
им здесь неуместны. Как уже упоминалось, паломников вовсе не инте-
регуют обычаи посещаемых святых мест. Поздними паломниками беглопоминаются только несправедливости, чинимые мусульманами (само
' нГюй разумеется, что у Даниила их нет, так как в его время Палестиной
шшдели крестоносцы). Современного путешественника отвращают ли¬
цемерие и корыстолюбие населения Палестины и монахов, использую¬
щих религиозный энтузиазм паломников. В древности паломник, разу¬
меется, все это тоже замечал, но ничего не говорил об этом в своих опи-
щиях, потому что ведь это впечатление не было для него главным ре-
1УЛ1>татом путешествия и могло бы выглядеть диссонансом. В этом отно¬
шении все паломники одинаковы; даже трезвый коммерсант Гагара без
критики воспринимает сказанное проводником о различных реликвиях
н ни словом не упоминает о нравственном упадке восточных монахов.
I п 111 ь одно сообщение о паломничестве специально останавливается на
них предметах —повествование Арсения Суханова (1651—1653).Это легко объяснимо: Суханов путешествовал по поручению царя
н должен был особо сообщать о состоянии православий у греков. Он
in' I всякой сдержанности описывает злоупотребления, обнаруживаемые
нм у греческих монахов и духовенства, а также нарушения ритуала. Ре¬
ликвии и достопримечательности он также описывает не без критично-
| in — во всем виден педантичный чиновник, которому по поручению
правительства необходимо все официально исследовать. Здесь сообще¬
ние о паломничестве перерастает в служебный протокол.Оригинально написано в 70-х годах XVII века сообщение некоего
Ипеилия Полозова, которого увели в плен в Турцию и там продали в
рабство. Он работал гребцом на турецкой галере и дал обет тотчас же
после освобождения пойти паломником в Святую землю. Галера потер¬
не им крушение у малазийского берега. Полозов освободился и бежал,
переодетый турком, в Иерусалим. Здесь он посетил все святыни и всюду
моиился тайно, так как выдавал себя за турка и мусульманина. В его
рассказе биографический момент выступает еще сильнее, нежели у Га-
шры. Другой военнопленный XVII века, чье имя неизвестно, составил
описание Турецкой империи с топографически-военной точки зрения.
Святые места он описывает только топографически, не касаясь лек -
дарного.В XVII веке литература о паломничествах постепенно теряет' < п>
значение. Последнее значительное описание паломничества принимн*
жит священнику-старообрядцу Иоанну Лукьянову, известному тнь *
под именем старца Леонтия. Будучи старообрядцем, он, в сущности, ни
ляется человеком допетровской эпохи, хотя и живет в XVIII веке I к
произведение отличается резкими выпадами против греков и разобли'и
нием злоупотреблений греческого духовенства. Но в XVIII веке coobm
ния такого рода имели определенную значимость лишь для ограшгн и
ного круга раскольников, а этот круг читателей в то время уже не бы л ш
новополагающим. Основная масса русских читателей тех времен отопи1
от религиозных интересов, и Святая земля утратила для них свою пртн
гательную силу.б)	Светские путевые запискиК паломничествам примыкают простые описания путешестимИ
Однако многие из них, главным образом служебного характера, шиш
весьма сухо приводят расстояния между городами, а по случаю и
замечания о стратегическом или экономическом значении отдельны*
городов или другие данные. Таковы, например, описания путешестимн
купца Котова в Персию (первая половина XVII в.), путешествия м I и
тай Ивана Петрова и Бурноша Еличева (XVI в.), Бойкова и Никоими
Спафария (XVII в.). В качестве собственно литературных проиикчп
ний могут быть отмечены лишь два описания путешествий: «Хожие
ние [Хожение] за три моря» Афанасия Никитина и путешеетшм с
Италию монаха Симона из Суздаля, оба — памятники XV века.«Хождение за три моря» Афанасия Никитина —очень интересным
памятник. Здесь речь идет о путешествии купца Никитина из Твери и
Индию через Каспийское море, Персию и Персидский залив и закм
назад через Персию, Малую Азию, Черное море и Крым. Так как Пм
китин прибыл в Индию в 1466 году, то он был одним из первых христиан, побывавших там и оставивших об этом письменное сообщи	Памятник этот представляет большой интерес для востоковедов о in
ториков и до сих пор рассматривался и исследовался исключительно •
этой точки зрения, то есть как исторический источник, но не литерн
турный памятник. Между тем он весьма интересен и с литературном
точки зрения. Прежде всего важно изучить эти путевые записки м сии м.
с сообщениями о паломничествах, так как здесь, собственно говори, о >
личествует полная молитва путешествия: паломник путешествует м < 'им590
ivio землю, проникнутую атмосферой христианства, а Афанасий Ники-
Iим, напротив, отправился в страны мусульманские и языческие, где
никаких следов христианства нет и в помине и где, наоборот, чужая,
нехристианская, языческая религия не только царит и правит, но и вы-I	умает на каждом шагу во всех деталях жизни.Паломник несет в себе самом, в своем сознании особую атмосферу
нпнгочестивых чувств, мыслей и представлений, и окружающий мир, и
инешняя обстановка Святой земли действуют на этот внутренний мир
шнюмника как мощный резонатор, повышая интенсивность всех его пе-
геживаний, мыслей и чувств. Оба мира, внешний и внутренний, слива-
ииг.я воедино, и паломник не способен провести точное различие между
' моим внутренним религиозным миром и внешним окружением. В слу¬
пи- Афанасия Никитина внутренний мир путешественника, напротив,
находится в резком противоречии с внешним окружением, так как этот
нпутренний мир — христианский, а это внешнее окружение — совер-
ик-ипо не христианское, а мусульманское или даже языческое; это про-
шноречие ощущается на каждом шагу. Благодаря этому путешествие
' пиювится для Никитина еще и религиозным переживанием, хотя это
переживание совершенно иного рода, нежели религиозное переживание
шнюмника. И так как человек Древней Руси считал именно религиоз¬
ные переживания достойными письменной, литературной формы, то и
Никитин записал свои путевые впечатления. Сам он явно рассматривал
| нос путешествие как поучительное — поучительное в подлинном•	мысле слова, то есть не только для разума, но и для души. Он стремится
описать для читателя не только интересные приключения, которые пе¬
режил, не только интересные вещи, которые увидел, но и запечатлеть
ie чувства и душевные состояния, которыми сопровождалось его путе¬
шествие. И это ему полностью удается.Рассмотрим подробнее форму его произведения. В нем мы можем
иычленить различные основные мотивы, располагающиеся следующим
иоразом:1)	вещи, которые он видел в пути;2)	политические события, происходившие на Востоке во время его
путешествия;3)	путевые приключения и эпизоды, в которых он сам участвовал;4)	чувства, мысли и душевные состояния;5)	молитвы.Все эти мотивы взаимопроникающие и образуют неделимое целое;
расчленить их способен лишь тщательный анализ. При таком анализе
ш.шсняется следующее.Произведение начинается с краткой молитвы и заключается мо~
нитвой более продолжительной. Оно обрамлено молитвами. Между591
ними внутри произведения имеются и другие молитвы — одни т ни
кратки, другие более пространны. Если мы рассмотрим, в каких м>
стах они расположены, то заметим, что они всегда стоят там, где щ
вершается какая-то часть рассказа или начинается новая часть. Лини
первая часть, посвященная путевым приключениям во время путенп
ствия вплоть до прибытия в Индию, не отделяется от второй чш и
молитвой. Возможно, молитва здесь была выпущена из-за ошибки in
реписчика. В остальном все восемь частей, на которые содержать п. in
распадается текст, отделяются друг от друга молитвами.Обычно к молитве примыкает выражение чувств, мыслей и сопи
яний души. Так, в конце четвертой части, посвященной религии шин
сов, и в конце восьмой, повествующей о походе мусульман против (»рн
манов, непосредственно перед молитвой мы находим лирические ти|> t
ды, в которых выражается тоска по родине. Такую же тираду мы ofni«
руживаем и после молитвы, отделяющей шестую часть от седьмой. Пт
связи с молитвами лирический мотив появляется лишь однажды, и i >
редине последней части, где описывается возвращение.Среди эпизодов есть и такие, которые связаны молитвами. Тимм,
эпизод об индийском вельможе, который хотел обратить Никитин» и
ислам, затем эпизод разговора с мусульманином, упрекнувшим Ники
тина в том, что тот не следует ни христианскому закону, ни мусульман
скому. Эти эпизоды расположены среди молитв, один —в конце вториИ
части, другой —в конце пятой. Точно также молитва в конце четверти
части прерывается кратким рассказом о том, каким образом Никитин
постился. Эти три эпизода отличаются от прочих тем, что эпизоды |п
лигиозной жизни, выражения душевных движений и молитвы всяких
раз встречаются вместе как определенные интимно-автобиографн'м
ские комплексы, причем молитва —это всегда вершина комплекса, и
дающая ему основной тон. Рассмотренные внешне, формально, ни
комплексы образуют границы между отдельными частями произппи
ния, их появление мотивируется упоминанием великих христиански»
праздников, Пасхи и Рождества. Афанасий Никитин пользуется дня счг
та времени именно христианским календарем, то есть по постам и нра i
дникам. Так как его рассказ ведется хронологически, то упоминать ■
великие праздники и большие посты, и к некоторым из этих упомипа
ний он присовокупляет интимно-автобиографические комплексы. Сти
листически это предоставляет ему возможность прерывать повеетшша
ние и этим отмечать границы отдельных частей. Поскольку, как ус
было сказано, в начале всего произведения стоят молитвы, причем tu ,
интимной биографической мотивировки, то можно сказать, что оно пи
рамлено религиозными элементами и ими же внутренне расчленен«i592
Религиозными и интимными автобиографическими элементами
разделяется прочее содержание текста, образующее основной массив
целого. Это описание путевых событий, политических событий, страны
и се обитателей.Описание страны и людей, то есть части 3—6, образует стержень
ного произведения. Две средние части содержат систематическое
нписание, причем третья глава посвящена религиям Индии, а четвер¬
ти содержит негоциантские данные об отдельных индийских портах.II	противоположность этим двум более крупным и систематическим
I пинам две другие, третья и шестая, содержат некоторые не связанные
между собой данные о климате, фауне, сельском хозяйстве, обычаях
н домашней жизни индусов и о придворных нравах их вельмож. С
помощью такого построения повествования Никитин явно пытался
отделить в своих путевых впечатлениях существенное от второстепен¬
ною. Как набожный купец он в основном интересуется, во-первых,
мрговлей в индийских портах, а во-вторых — религиозной жизнью
Индии. То, что он именно эти составляющие своих впечатлений не
тлько описывает систематизированно и подробно, но и помещает в
центр всего повествования, а все другие впечатления без разбора гро¬
моздит в две кучи, одну из которых устраивает перед сердцевиной по-
иествования, а другую — после нее, свидетельствует о его преимуще-
I тонном стремлении к симметрии построения.В этом отношении примечательно то, что первое сообщение, дела-
| мое им об Индии сразу по прибытии туда (начало второй части), от¬
носится к климату, а все описание Индии точно так же завершается кли¬
матологическими данными (конец шестой части); далее, сведения о
придворной жизни индийских вельмож даются как в третьей, так и в
шестой главах.Путевые события сгруппированы в двух больших фрагментах: собы-
I пя в пути от Твери до первой индийской гавани и события во время воз-
ирнщения из Индии на Русь. Первый из этих фрагментов образует всю
I к рвую часть текста, второй — последнюю. Вместе с тем эти сюжеты об¬
разуют обрамление текста в целом. Во время путешествия по самой Ин-
аии Афанасий Никитин, наверное, пережил немало приключений, но об
пом ничего не упоминается. В тексте содержатся лишь беглые и содер-
| ательно необязательные упоминания автобиографического характера,
I ак, например, о том, что автор продал коня, привезенного с собой. Та-
I не беглые замечания служат, разумеется, лишь тому, чтобы поддержи-
иить представление, что именно автор видел все описываемое своими
I пазами. Той же цели служат и повторяющиеся время от времени «голые»
перечисления городов, где побывал Афанасий Никитин, с упоминанием
рпсстояний и числа дней, недель или месяцев, прожитых им в каждом го¬593
роде. Но здесь преследуется и другая цель: чуждым звучанием названии
индийских и персидских городов автор придает рассказу экзотическую
окраску; мы увидим, что с этой целью он употребляет и другие средстип
в том числе акустического характера.Наконец, что касается политических событий, то они не играми
в произведении Афанасия Никитина самостоятельной роли. Этот ми
мент представлен в предпоследней части, где описываются походы
индийских вельмож. В последней части, где рассказывается о возврн
щении, определенную роль играют и политические события восточ
ной жизни, а именно борьба Усун-Хасана. Как кажется, это прими
дится главным образом для того, чтобы возникло связующее звени
между статическим описанием страны и людей и динамическим ни
вествованием о возвращении.Такова структура произведения. Видно, что она довольно симмс i
рична. Внешнее обрамление образуют две молитвы, краткая в начале и
длинная в конце; еще одно обрамление образуют два собственно пу к
вых описания. Между обрамлениями находится описание Индии, отдг
ляемое от первого фрагмента путевых событий смешанной второй пш
вой, от последнего — рассказом о походах индийских князей. В самим
описании Индии можно вновь увидеть ядро (с подробным и система
газированным описанием религии и торговли), обрамленное бесси
стемно сгруппированными данными о других сторонах жизни Индии
Границы между отдельными фрагментами, за редкими исключениями
отмечены религиозно-автобиографическими комплексами.Чтобы покончить с внешней формой, следует сказать несколы "
слов о языке Афанасия Никитина. Все произведение написано на ра н и
ворном языке Москвы XV века с очень незначительной церковносланяи
ской окраской. Своеобразие языка автора определяют многочисленны'
фразы на арабском, персидском и татарском языках, введенные в тем i
конечно, в русской фонетической транскрипции. Татарский язык, упн
требляемый автором, —это разговорный язык Золотой Орды, которым
понимали во всех странах, плативших дань Орде. Наверное, многие pyi
ские чиновники и купцы XV века знали этот язык, но наверняка не ш >
читатели Афанасия Никитина. Что касается персидского и арабского, и
эти языки должны были быть доступными лишь для весьма ограничен
ного количества тогдашних русских. Употребляя эти восточные языки
Афанасий Никитин наверняка не намеревался быть понятым всеми; ж
видно уже из того, что в двух местах, где приводится прямая речь по ia
тарски, он ее тут же и переводит, поскольку ее понимание существен im
для хода повествования. Следовательно, если в других местах он пережим
не дает, то делает это явно потому, что не хочет быть понятым всем и II"
тогда какую цель преследуют эти арабские, татарские и персидские ф|ш594
м,| без перевода? Кажется, что целей здесь две: с одной стороны, чисто
ннсшняя, стилистическая, когда автор пытался благодаря редкому и
| иоеобразному звучанию восточных слов и фраз придать своему труду не-
иоходимую экзотическую окраску и одновременно создать впечатление о
чем-то таинственном; с другой стороны —внутренняя: Афанасий Ники-
IIIп постоянно выражает на восточных языках то, что у него есть потреб¬
ность высказать, но вместе с тем и не довести до всякого читателя. Если
мы ближе ознакомимся с содержанием этих иноязычных фраз, то обна¬
ружим в них коммерческие тайны (например, данные о месторождениях
прагоценных камней и их ценах), сообщения щекотливого характера
(например, о проституции в городах Востока), такие автобиографиче¬
ские данные, которые для автора позорны (например, как он однажды,
недостаточно твердо держа в памяти христианский календарь и тем не
менее стремясь исполнить свой религиозный долг, постился по мусуль¬
манским предписаниям), и, наконец, молитвы. Последнее особенно
примечательно, так как употребление арабского и татарского языков по-
| а бывает, насколько интимными для него были эти молитвы: из своеоб¬
разного религиозного целомудрия он хотел держать их в тайне от читате-
/III. Последняя молитва, завершающая все произведение, также арабская.
Интересна, например, молитва о России по-татарски. В переводе она
I насит: «Русскую землю Бог да сохранит! Боже сохрани! Боже сохрани!11а этом свете нет страны, подобной ей! Некоторые вельможи Русской
и-мли несправедливы и недобры. Но да устроится Русская земля!.. Боже!
Ноже! Боже! Боже! Боже!» (из этих пяти призываний имени Божьего пер¬
ине передано по-арабски, второе —по-персидски, третье и четвертое —
но русски, пятое —по-татарски). В отдельных местах выражаются тоска
Афанасия Никитина по дому и его горячая любовь к родине. Это харак-
lepno для целомудренности его чувств: эти взрывы эмоций он затушевы-
иает употреблением татарского языка.Если мы обратимся к внутренней, содержательной стороне этого
произведения, то обнаружим здесь прежде всего тоску христианина, чув-
| снующего себя одиноким в нехристианском окружении. Это основной
юн', окрашивающий все произведение. Его одиночество и внутренняя
противопоставленность окружающему миру ислама и язычества он пере¬
кипает очень интенсивно. При этом он слишком хорошо знает и пони¬
мает восточных людей, чтобы просто презирать их и ненавидеть. Их ре¬
ши иозный мир ему чужд, между ним и миром христианина — непрони¬
цаемая стена, но тем не менее это —религиозный мир, и люди, к нему
принадлежащие, не должны ни презираться, ни порицаться. Афанасий
Никитин все время подчеркивает параллелизм этих религиозных миров.
Нремя он считает, как упоминалось, по христианским праздникам и по-
| гам и при этом очень часто при своих указаниях дат упоминает и мусуль¬595
манские праздники и посты. При описании своего посещения священ
ного города почитателей Шивы, Парвата, куда они стекаются из сами
различных частей Индии, он говорит: «тоть ихъ 1ерусалимъ, а по-бесгр
меньскыи Мякъка, а по-рускы Ерусалимъ, по-индМскы Парватъ». Он
описывает, как индусы молятся, и говорят при этом: «а намазъ же ихч. и
востокь, по-рускы» [«а при молитве они обращаются на восток, как ин
русскому обычаю»]. Он описывает индийского идола, огромных ра.чме
ров статую, вид которой ему неприятен и отчасти настолько непристое н
что Афанасий Никитин по своей привычке описывает определено),и
черты этого божества по-татарски. Этот идол, Шива, имеет облик обе и,
яны и длинный хвост, обвивающий все тело. Он наверняка должен Oi.m
произвести на автора впечатление дьявольской образины. Афанасий 11 и
китин, однако, избегает каких бы то ни было замечаний в этом смысле и
лишь констатирует, что этот идол «руку правую поднялъ высоко да при
стеръ, акы Устьянъ царь Царяградскы», то есть как император Юстиниан
в Константинополе, и тем самым снова намечается параллелизм меж/н.
двумя религиозными мирами. С тем же самообладанием и внешне сио
койной объективностью описывает Афанасий Никитин и другие подроо
ности религиозной жизни и обычаи Индии, и нигде нет ни тени осужле
ния, презрения, пренебрежения и ненависти. Он стремится поставим
себя в позицию другого, вдуматься и вчувствоваться в привычки ближт
го. В глубине души он, однако, не без боли переживает свое одиночество
посередине этого чуждого религиозного мира. Эта внутренняя скопни
ность не оставляет его никогда, живет в глубине сердца, хранится в по,и
сознании. И всякий раз, когда приходит время великих праздников, но
ста или покаяния, в нем поднимается тоска по христианскому окруж i
нию и образу жизни. Тогда он разражается лирическими ламентациями
обращает к истинному христианскому Богу пламенные молитвы, кот
рые, однако, из чувства религиозного стыда в то же время скрывает пои
покровом арабского, персидского или татарского языков.Этот всплеск религиозного чувства наступает периодически, оОла
дает своей собственной цикличностью, своим ритмом. Ибо религиошаа
душевная жизнь человека, возросшего в религиозной культуре и с ;и
тства привыкшего к религиозному ритуализированию обыденной жш
ни, всегда ритмична. У нее свои падения и подъемы, напряжения и рш
слабления, связанные с определенными моментами дня, с определен
ными днями, неделями, временами года, так что счет времени для ia
кого человека тесно связан с религией. И именно потому, что движении
религиозных настроений Афанасия Никитина обладают такой перио
дичностью и таким ритмом, они так хорошо приспосабливаются к фор
мальной цели внутреннего членения путевых записок — к разделении'
на главы.596
Второе путешествие, путешествие монаха Симона из Суздаля, к со¬
мнению, представлено лишь в виде конспекта, состоящего из ключе¬
вых слов.За этим следуют описания путешествий XVIII века, то есть уже по-I	^ петровской эпохи.Дидактическая литератураа)	ПроповедиИз византийской литературы русские почерпнули два типа поуча¬
ющих проповедей: риторическую проповедь и более скромное, чисто
I пикретное поучение. Эти два типа формально не различаются, одина-
| оно называются «Слово»; правда, для второго типа встречаются и дру-
' не названия. Но хотя оба типа обозначаются названием «Слово», они
оииршенно различны не только по существу, но и, пожалуй, по при¬
менению.Риторические проповеди составлялись для праздничных богослу-I	еиий. Очень часто уже заголовок содержит указание на определенное
'н иослужение, на котором должна произноситься эта проповедь: «Слово
и неделю цветоносную» (то есть в Вербное воскресенье) и т.д. Богослу-II	пия Православной Церкви строго определены предписаниями: в ли-
цргическом тексте, в последовательности молитв и ритуальных дейст-
ihiII ничто не должно меняться, для импровизаций здесь места нет. Од¬
нако в этом богослужении бывают определенные моменты, когда им-
промизация происходит в форме проповеди. Эта проповедь никогда не
'и.иш облигаторной, да и не каждый священник отваживался писать
проповеди, а лишь те из них, у кого было нужное для этого образование
н млант, ибо задача проповедника, желающего сказать проповедь в
1ШМках определенного канонически твердо фиксированного богослуже¬
нии, была невероятно трудной. Богослужение —это архитектоническое■	нинство, гармоническое целое. Все его части взаимосвязаны, причем
нсп.ма сложными связями, с одной стороны —логическими, соотне-пмюстью ритуальных действий, производимых ради определенной
пени, с другой стороны — мистическими, скрывающейся за этим дей-
' I пнями, но доступной любому верующему ритуальной символикой.
Нисшне единство богослужения как целого выражается стилем. Если вI	■ 1мках богослужения должна произноситься проповедь, то она должна
органически вводиться в это единое целое. Она не может нарушать ло-•	пиески целеустремленного и мистико-символического хода богослуже¬
нии, но должна выступать не как помеха, а как дополнение, усиление597
и украшение всего хода богослужения и быть проникнутой тем 		лем, что и все в целом. Задача проповеди состоит в том, чтобы уеили>
воздействие богослужения на души верующих, запечатлеть в их сот
нии сам повод к праздничному богослужению, но при этом удержи м. •
в русле интенсивного переживания стиля богослужения. Это труд ни и ы
дача, требующая одновременно высокой степени стилистической сотнесенности и глубокого проникновения в дух канонической церкнш	символики. Коль скоро эти предварительные условия отсутствуют, мри
поведь выпадает из богослужения, перестает восприниматься кик н
органическая часть, необходимое дополнение, становясь помехой, ч>
жеродным телом. То же самое происходит, если проповедник позиоши
себе слишком подчеркивать свои личные эмоции, свое собственное чуи
ственное «я», так как богослужение само по себе безлично, и мни
вторжение лично-эмоционального может лишь помешать ходу ритуши
ного действия.Византийская литература предлагает великолепные образцы '»ни
совершенно особого ораторского искусства. Лучшие творения и ю
роде, как по содержанию, так и по форме, — это проповеди двух псин
ких отцов Церкви — Иоанна Златоуста и Василия Кесарийского (И-
ликого). Они очень много занимались литургическими текстами нь
типа литургического текста, применяющихся в восточной Церкви, при
надлежат именно этим двум отцам Церкви. Следовательно, неуднмн
тельно, что их проповеди, которые писались для чтения в храме во itpi
мя литургии по определенным праздникам, исключительно соотигн i
вуют всем требованиям и считаются непревзойденными образцами и
ких проповедей. По своему содержанию и стилю они настолько com i
шенны в своем соответствии стилю и мистическому смыслу литурши
что любая из них сама выступает как органическая часть богослуженииК тому же образы и мысли в этих проповедях исполнены такой но	шенной художественной красоты и такого богословского глубоком».и
лия, что они действительно относятся к жемчужинам богослужении, и»
полняя его и углубляя. Одна из таких проповедей Иоанна Златоуста ihm
днее вошла в канонически закрепленный текст Пасхальной литурГИн »•
можно сказать, что это венец всего восточнохристианского пасхальпнт
богослужения.Трудами этих и других отцов Церкви были созданы стиль и фор» »
византийской праздничной церковной проповеди. Конечно, в этом »н
ношении отцы Церкви не были первопроходцами, они примыкали к ipn
дициям эллинистической и классической древнегреческой риторн»»»как и патристика была облагороженной и углубленной христиане	формой древнегреческой философии. Но для последующих поколении
именно великие отцы Церкви стали образцом в искусстве христиан»»■ ■598
проповеди. Стиль и форма этих проповедей не были простыми и скром¬
ными. Они исполнены риторических фигур, тропов (зачастую с довольно
| ножным ходом мысли), которые с великим искусством сополагаются и
фуипируются. Глубокая основная идея предстает в весьма искусной и
| рноочной форме.-Этот предписываемый стиль постепенно стал традиционным. Мно-
iiic проповедники, из которых, разумеется, не все обладали таким же
пноратурным талантом, тою же глубиной богословского мышления,
подражали этому стилю проповеди. У некоторых поздневизантийских
проповедников он вырождается в довольно банальную и пустую рито¬
рику. И поэтому некоторые исследователи склонны недооценивать этот
ни иштийский стиль праздничной проповеди. Но это неправильно: сам
ио с ебе он — большое достижение эллинистического духа, и его при-
нпение в церковной проповеди полностью оправдывается вышеприве-
шчшыми соображениями.В совершенно ином стиле составлялись скромные, чисто конкрет¬
ные поучения византийской литературы. Эти поучения не читались во
иреми литургии и не посвящались определенному празднику; их слушали
н I обрании монахов, например за монастырской трапезой, или в собра¬
нии верующих вне богослужения. Они не касались богословских или
щи матических вопросов, а также толкований и объяснений Священного
Писания, а лишь этических проблем, проблем благочестивого образа
| ниш монаха или мирянина. Клеймилась похоть, разоблачались нехри-•	I пинские обычаи, разъяснялись обязанности набожного христианина и
монашеские правила. Это практическое и деловое поучение, цель кото¬
рого — христианизация повседневной жизни. В соответствии с этим и
| и iii. таких поучений прост, скромен и деловит, свободен от всякого чи-
ю риторического украшения. Разумеется, некоторый стиль тем не ме¬
нее наличествует. К этому стилю относятся, например, лирические от-11	уиления в форме ламентаций о греховности человека. Личностно-эмо-
иномальный элемент, таким образом, также выступает в этих поучени-
н к в противоположность праздничным проповедям. Очень часто ис¬
тин. зуются доверительные обращения к слушателям, такие, как «доро-
I не дети» или «дорогие братья и сестры».Этот тип поучений также достиг в византийской литературе образ-
нош,ix высот. Их стиль был создан трудами великих основателей мона-■	Iырей и известных восточных аскетов, среди которых следует особо
иидолить Феодора Студита. Этот стиль также стал, в конце концов, тра¬
диционным, и в поздневизантийской проповеди он также выродился,
потерял свою задушевность и стал механическим повторением более
ими менее банальных и условных формул.
Учительная византийская литература рано и в больших масштшш
была переведена на русский язык и в этих переводах очень рано поим i
на Русь. Здесь ее прилежно изучали и переписывали; скоро начат» i
подражание этим образцам.В древнейшей русской литературе, до монгольского ига, оба тшм
учительной византийской литературы представлены отечественными
проповедями. Представителями праздничной проповеди можно напин i •
митрополита Киевского Илариона (сер. XI в.), епископа Кирилла I
ровского (после 1182 г.) и в начале монгольского периода епископа < ■
рапиона Владимирского (1275). Представители морализирующего мн
учения — новгородские епископы Лука Жидята (1036—1059 ) и Ильи
Иоанн (1165—1185) и святой Феодосий, основатель знаменитой Km
во-Печерской лавры, большого монастыря в Киеве (1074).Иларион был первым Киевским митрополитом русского происхо i
дения, до него все русские митрополиты были греками. Летопись они
сывает его как весьма начитанного, высокообразованного человеки и
ревностного аскета. Его богословская начитанность выказывается и н
единственной дошедшей до нас проповеди «Слово о законе и благодшп
(«О законе Моисеевом и Евангелии милости и истины Иисуса Христн»1
Эта проповедь свидетельствует также о выдающемся литературном i и
ланте митрополита Илариона. В форме и стиле он придерживается пи
зантийских образцов, многое в образах и символах, которые он испош
зует, восходит непосредственно к византийско-церковнославянским ш
точникам (особенно к так называемой «Толковой Палее», комментарии
к Ветхому Завету), однако многое принадлежит его собственному идо'
новению, и прежде всего дело его собственных рук — искусное посцш
ение проповеди в целом, правда полностью выдержанное в духе лучит*
византийских образцов. Содержание проповеди состоит из протипот«
ставления Ветхого и Нового Заветов и прославления князя Владимира
обратившего русских в христианство. Противопоставление «Закона Ми
исеева» и «Евангелия милости Христовой» осуществляется в ряде сраннений, всегда парных, в форме соотнесенных контрастирующих обрп	и истолковывается символически. Восхваление святого Владимир!
поднявшего свой народ «из тьмы язычества к свету христианства», шполнено вдохновенного пафоса и образует эффектное завершение	проповеди. Вероятно, она была написана к какому-то празднику в чп 11
святого Владимира и читалась на литургии. Полемика с иудаизмом, но i
никающая в первой части вслед за противопоставлением Ветхого и Ни
вого Заветов, вряд ли просто подражание древним греческим образцам
эта полемика в древнем Киеве XI века была актуальной, посконм
иудаисты-хазары вели прозелитическую пропаганду и в Киеве, и не (н >600
уииеха, так что, например, некоторые монахи Печерского монастыря
переходили в иудаизм.Еще известнее Илариона был другой русский проповедник домон-
"м.ской эпохи, епископ Кирилл Туровский. Популярность этого про¬
пит-,дника, однако, таит значительные трудности для исследователя: его
ими пользовалось такой любовью, что в древнерусских собраниях поучи-
| >т.пых произведений ему приписывалось многое, ему не принадлежав¬
ши-. В некоторых случаях можно доказать, что та или иная из приписы-
|| нощихся Кириллу Туровскому проповедей принадлежит другому писа¬
нию, иногда известному, во многих других случаях авторство неустанов-
и'ио. Число произведений, которые можно с уверенностью приписать
пп орству Кирилла Туровского, относительно мало. Все же его труды до-III	гочно многочисленны, чтобы дать представление об общем характере•	го литературного творчества. Ядро известных нам трудов Кирилла обра¬
зин восемь проповедей для воскресных литургий от Вербного воскре-
1 ш.и до Троицы. Во всех этих проповедях вначале описывается событие,и котором сообщается в Евангельском чтении соответствующей литур-•	ни. Это событие Кирилл описывает очень свободно и живо. Он не при¬
цеживается буквы евангельского текста, а старается лишь, чтобы собы-
I иг предстало сознанию слушателей настолько живо, насколько это
пни,ко возможно. Но при этом такое описание вовсе не реалистично, аишизовано. Новозаветное событие предстает перед духовным взором
|ушателей не в форме реалистической, исторически достоверной жан-
|ц|||()й картины, а в форме византийской иконы. Действующим лицам
приписываются речи, но они исполнены тем же духом искусной визан-
I нНской риторики, что и вся проповедь. Таким образом, евангельское со¬
нм гие одновременно оживляется и еще строже вводится в рамки стиля	ослужения. Это риторически утонченное и стилизованное описаниеинразует ядро проповеди; к нему примыкают общие замечания, которы¬
ми проповедь заканчивается. Благодаря совершенству формы все эти
проповеди оправдывают славу своего автора. Его начитанность в области
нишнтийской патристики и проповедей весьма велика. В его трудах час-111	можно найти цитаты из различных византийских проповедников и от-
HHII Церкви или подражания их произведениям. Он, однако, органиче-■	I н переработал все эти литературные источники. Свежесть воображе¬
нии, живость темперамента и подлинно вдохновенный пафос придают■	io проповедям совершенно особенную силу воздействия. Хотя они це¬
ликом подчинены строгому стилю литургической литературы и им ис-
ноппены, в них проблескивают и мотивы национальной поэзии. Так, в
проповеди на Фоминой неделе Кирилл дает описание весны, символиче-
' |,и представляющее победу христианства над язычеством. Эта мысль
шита из проповеди Григория Назианзина и развивается также с явной601
приближенностью к оригиналу; однако при этом в весенней картине im
являются обороты речи и эпитеты, напоминающие о национально pyi
ских, народных песнях. Точно так же плач Богоматери о смерти Сыпи и
другой проповеди Кирилла напоминает о народных песнях-плачах, мн..
мотив в целом и его развитие обусловлены проповедью знаменитого рн
тора Симеона Метафраста.К совершенно иному роду принадлежат проповеди новгородеин
епископов Луки Жидяты и Ильи-Иоанна. Это нравственные поучении
в которых бичуются и порицаются языческие обычаи и безнравстиги
ный образ жизни народа и знати и разъясняются обязанности хрипи
анина. Стиль этих проповедей свободен от риторических прикрас, щ.
соб выражения краток и деловит. Здесь ощущаются черты популирн in
ции в противоположность проповедям Илариона и Кирилла, наирнп
ленным аудитории, начитанной в византийской литературе. В том *
стиле, но со значительно большим подчеркиванием личностно-эмнпи
онального написаны поучения монахам святого Феодосия ПечерскшТем самым уже домонгольская эпоха дает нам некоторое колит
ство проповедей и поучений обоих основных типов. С началом мни
гольского периода совпадает деятельность еще одного крупного прнни
ведника, епископа Серапиона Владимирского. Его проповеди испоши
ны живого чувства Божией кары за грехи русских. Депрессия, вызшшн i
нападением татар, была очень велика, и православная Русь восприши
эту катастрофу как кару. Сильным языком, в краткой, но тем более дни
ственной форме он описывает праведный гнев Божий, призывает к р и
каянию и покаянию.Со временем искусство проповеди на Руси все более и более при
ходит в упадок. Праздничная проповедь, которая в домонгольский ш
риод разрабатывалась сравнительно мало, все более отступает на вторим
план. Особо талантливых ораторов после Серапиона не отмечается, Ми
касается популярного нравственного поучения, то оно хотя и продни
жает разрабатываться, но все больше и больше теряет литературный ч >
рактер и становится все суше. Это и вполне естественно, ибо этот пн i
проповеди, чтобы возыметь действие, должен составляться на обихпн
ном языке, а не на церковнославянском и, кроме того, скорее имнр"
визироваться, нежели писаться. Возможно, что отдельные церковионм
вянские тексты таких поучений — это лишь конспекты, записанный и,
церковнославянском, и что само поучение говорилось на русском я im
ке. В любом случае эти тексты относятся скорее к истории нрнинм и
Церкви, нежели к истории литературы.Оживление искусства проповеди достигалось в религиозной бори
и религиозной полемике. Особого внимания здесь заслуживает бори
православных с католицизмом на западе Руси. Попавшие под власть ни602
■пои жители должны были здесь выдерживать жестокую борьбу с ка-
чиической пропагандой, которая, поддерживаемая польским прави-
п.ством, шла рука об руку с ополячиванием. Для самозащиты запад-
чирусские православные не усматривали иной возможности, кроме
чп), чтобы поднять на более высокую ступень искусство проповедни-*	ми. Основанная митрополитом Петром Могилой Киевская академия
шип богословско-риторической школой, которая среди прочего обуча-
i.| ни 1аднорусское духовенство и ораторскому искусству. Кроме визан-
нИских образцов, здесь прилежно изучались и служили для подражания
ч митинские. Так возникла особая школа проповеди, в образцах искус¬
им которой сильно выделяется схоластичность. Поздневизантийское
i i рождение праздничной проповеди здесь соединяется с традициями
минской схоластики. Язык становится тяжеловесным, ход мыслей —
, |иным, речь перегружена претендующими на остроумие риторически-
ч| оборотами, пустозвучными сравнениями. Трудно найти здесь лите-
нурный вкус, вдохновенный пафос, и лишь редко сквозь этот толстый
10Й ученого хлама могли пробиться подлинный талант и тонко чувст-
ющая душа. Тем не менее на западе и юге Руси эта форма проповеди
нм подствовала.15 XIII веке южнорусские проповедники и богословы в большом
пшичестве прибыли в Москву, где их ученость импонировала, и рас¬
пространили традиции киевской школы, которые вскоре начали преоб-
I ишть на всей Руси.К проповедям примыкает литература письменных поучений и по-
11111Ий. Ее невозможно отделить от упоминающегося выше жанра по-
нуннрной нравственно-учительной проповеди. В древнерусской литера-i	.pe такие «Поучения» многочисленны; довольно много также и учи-
м.иых посланий различных епископов, которые содержат то полемику
против ересей, например против секты жидовствующих, то осуждение
ч| Ложных обычаев или злоупотреблений в церковной жизни. Все они
щи и представляют историко-культурный интерес и важны для изуче¬
нии истории нравов и Церкви, но не обладают какой-либо литературной
чинностью и остаются вне поля зрения истории литературы, так же как
ч ,1 тавы монастырей, которые часто связывались с дидактическими на-
пнюдениями и поучениями.б)	ЖитияВажнейшую ветвь религиозного письменного наследия составляют
I и гии. Написание биографий святых ставит автора перед троякой зада¬
ми, Во-первых, следует описать события жизни соответствующего свя¬603
того —это задача биографическая. Во-вторых, в этой жизни нужно im
делить аспект поучения —это задача дидактическая. В-третьих, ну*н
сделать очевидным, что речь идет не об обыкновенном человеке, и
святом, — это задача панегирическая. По тому, как решаются эти •
дачи, различаются типы агиографических писаний. Так как одни иже задачи ставились для каждого отдельного жития, а в жизни от;	ных святых было много общего, то удобно было придерживаться лиг
ратурных образцов, то есть подражать тому, как решалась вышена имн
ная проблема в древнейших агиографиях. Следовательно, форма и пи-
соб изложения сильно зависели от осведомленности автора в обл>и и-
агиографической литературы. Существуют безыскусные жития, ним
написанные малоначитанными и малообразованными авторами, и и ■
ряду с ними —такие произведения, в которых представлено почти (>м
вальное подражание древнейшим византийским образцам. Обращен ж
с биографическим материалом зависит и от типа источника, находя¬
щегося в распоряжении автора. Некоторые пишут на основе собсни и
ного опыта: они сами лично знали при жизни святого, о котором ин> ■
речь, и рассказывают о том, что пережили. Другие пишут на основе пи -
что рассказывалось об этом святом в народе или в монастыре, где ни
подвизался, уже после его смерти. Часто это можно увидеть с болыпни
отчетливостью. В устной традиции жизнь святого обычно укравшей
легендарными подробностями, из которых некоторые совершенно im
сознательно перенесены из литературных источников, то есть из Д|н и
нейших агиографических писаний, относящихся к другому святому Чи
сто бывало так, что биографический материал, находившийся в р;н на¬
ряжении автора, был недостаточен или в определенных частях содср* i
лишь общие данные. Чтобы заполнить такие лакуны, некоторые автор) -
сознательно прибегали к литературным источникам и украшали пои.и
ливый материал подробностями, взятыми из других житий: это перш»
что приходило на ум при большом сходстве подлинных биографий рн -
ных святых.Дидактическую задачу можно решать различными способами. II ш
которых случаях жизнь святого была сама по себе настолько поучите щ
ной, что дидактический момент совпадал с биографическим и вони н>
требовал особого выделения. Тем не менее автор и в таком случае о(»ыч
но с помощью некоторых замечаний привлекал внимание читатели •
поучительному. Некоторые авторы разбивали свое повествование он
ширными дидактическими отступлениями, которые зачастую были ни
столько длинны и многочисленны, что образовывали, собственно гоми
ря, стержень всего произведения, оттесняя на задний план биогрифн
ческий момент. Эти дидактические отступления давали автору возмо t
ность развернуться в блеске риторики, которая, разумеется, примьими-604
i	каким-либо образцам византийской или отечественной поучительно-
рнторической литературы. Весьма излюбленное средство решения ди¬
дактической задачи состоит в том, что поучения приписываются самому•	питому. Такие его речи, конечно, неподлинны, зато пронизаны дидак-
I мчсской риторикой.Что касается панегирического элемента, то доказательство святости
множено в выделении определенных событий в жизни святого, в опи-
' >111 и и его действий и образа жизни и исходивших от него при жизни
пни от его гробницы чудес. Но эти моменты подчеркиваются и литера-
ivihio, а именно с помощью «украшенных эпитетов», появляющихся
игмкий раз, когда называется святой, и восхвалительных восклицаний,
прорывающих повествование в особо важных местах и часто объединя-
I мых в пространные патетико-риторические тирады. Обычно такая ти¬
рада завершает весь текст. По большей части к «Житию» примыкает еще
шк называемая «Похвала» — прославление святого с кратким упоми¬
нанием всех основных моментов его жизни и с молитвой к нему.Исконно русская житийная литература очень богата. Древнейшие из
пошедших до нас агиографических трудов, написанных в России, при-
ннддежат печерскому монаху Нестору (конец XI в.). Он составил житие■	ит ого Феодосия Печерского. Это —его шедевр. Нестор лично знал Фе¬
одосия. Описание жизни святого очень пластично, так что сам Феодосий
и некоторые святые лица (например, его мать) предстают как вполне
I опкретные живые люди со своими личностными чертами, что не всегда
т тречается в житийной литературе. Очень конкретно и живо описыва-*	гея жизнь Печерского монастыря, где Феодосий вначале был чернецом,
а ш гем — игуменом; очевидно, исторически достоверен и рассказ об от¬
ношениях Феодосия со светской властью — с киевскими великими
I шпьями. Из поучений, приписываемых Феодосию, некоторые, несом¬
ненно, подлинны, так как святой действительно составил несколько по¬
учений, и отдельные из них до нас дошли. Но в то же время текст в целом
нронизан многочисленными отступлениями дидактического, риториче-
| кого и панегирического содержания. При этом Нестор часто теряет нить
мопествования, извиняется перед читателем за свою болтливость и вновь
но тращается к теме. Иногда он упоминает другие житийные писания,
ui дельные эпизоды которых привлекает как параллели. В этом произве¬
дении сочетаются биографический и дидактический элементы, но вне
органической взаимосвязи. Чувствуется, что обе задачи для автора оди¬
наково важны, что он не в состоянии сделать предпочтительный выбор в
пользу одной или другой, но и не может внутренне их связать.Совершенно иной характер носит жизнеописание нескольких мо¬
нахов того же монастыря, сочиненное епископом Владимирским и Суз-
мальским Симоном (начало XIII в., 1226 г.). Этот своеобразный памят¬605
ник образует основу возникшего позднее знаменитого «Печерского пн
терика». Труд Симона начинается с выдержки из переписки: княгини
Верхуслава просит епископа Симона предоставить монаху Поликарт
пребывающему тем временем в Печерском монастыре, место епископе
или настоятеля. Симон отклоняет эту просьбу. Следует письмо самой-
монаха Поликарпа, в котором он вновь просит епископа о предостпн
лении места, горько жалуется на свою бесполезную тоскливую жизш и
монастыре и указывает на то, что многие монахи, будучи не лучше cm
уже получили хорошие назначения. Затем следует главная часть прои i
ведения — ответ Симона на это письмо карьеристски настроенной'
Поликарпа. Со строгостью, исполненной достоинства, он осуждает чо
столюбие монаха, его суетность и лицемерие, упрекает его в том, чт
тот изображает перед князьями и боярами набожного и святого челот
ка, а монахам показывает свою истинную природу. Ему бы радоватм и
что он живет в таком славном монастыре, как Печерский, где жили и
подвизались столь многие святые. Здесь в напоминание и поучение мн
наху он рассказывает о жизни некоторых святых монахов этого моим
стыря и о чудесном становлении в нем храма Богородицы. Каждая и i
этих историй обрамлена вступлением и заключительными замечаниями
в которых подчеркиваются определенные добродетели тех святых, о км
торых идет речь, в противоположность определенным порокам II"
ликарпа, и святые представляются как образец. Так дидактический ни
мент становится своего рода обрамлением элемента собственно ниш
графического.Как у Нестора, так и у Симона и более поздних агиографов ошу
тимо влияние византийских литературных источников. Но тем не мет >
везде проступает подлинно русская основа; налицо стилизация, но ш
чрезмерная. Такие лишь чуть стилизованные жития, в которых жиим.
святого описывается по свежим воспоминаниям и с очень легким мм
делением дидактического момента, появляются позднее. Благодаря при
стой жизненной правде, благочестивой убежденности и искренней лич
ной любви автора к святому, чью жизнь он описывает, такие прои ни
дения иногда обладали очень сильным воздействием; как и благодариконкретному образу святого, чья жизнь и деяния могли действител!	вызывать глубокое восхищение и нести в себе больше 			чем иная нравственная проповедь. Можно было бы назвать много тик и*
произведений, например трогательную «Жизнь святой Юлиании Осор
гиной из Мурома». Но такие произведения не определяют собой все |ш
правление собственно житийной литературы. Большей частью они и
озаглавлены не как «Жития», а как «Сказания» и служат лишь матери
алом для литературных «Житий».606
Для этих последних с XIV века разработан совершенно особый
гиль, способ изложения, при котором панегирический и дидактиче-■	ПИЙ элементы потеснили элемент биографический; на первый план
ощутимо выступает патетическая риторика, а конкретный русский фон
оиершенно растворяется в византийской стилизации. Этот стиль при¬
писывается влиянию южных славян, многие из которых как раз в это
нрсмя эмигрировали на Русь в связи с разрушением славянской державы
ни Балканах турками. Действительно, у православных балканских сла-
IHMI в XIV веке утвердился сходный стиль житийных описаний под вли¬
пшем поздневизантийской агиографии. В середине XIV века балкан-
кос (болгарское и сербское) влияние как в палеографии и орфографии,
ык и в употреблении церковнославянского языка становится на рус-
' кой почве заметным, так что отрицать его невозможно; оно могло рас¬
пространяться й на агиографию. К тому же существуют прямые свиде-
пмм.ства того, что некоторые из южнославянских эмигрантов в то время
' оставляли жизнеописания русских святых или обрабатывали их и что
■шканские славяне рассматривались как специалисты, как профессио¬
нальные агиографы. Так, прибывший на Русь с Афона сербский монах
11нхомий Логофет в XV веке написал десять житий русских святых. Еще
н XVI веке Соловецкий монастырь послал монаха на Балканы, чтобы
ihm заказать какому-нибудь мастеру агиографии жизнеописания осно-
иителей этого монастыря святых Зосимы и Савватия, и этот монах дей-
I мительно привез из Сербии написанное сербским агиографом Львом
Филологом «Похвальное слово». Влияние южных славян на разработку
| гиля русских житий в XIV — XVI веках — это, следовательно, факт,■' гторый нельзя отрицать. Но одновременно мы должны принять во
мпимание, что один из типичных представителей этого стилистического
направления в первой половине XV века —это русский Епифаний Пре¬
мудрый и, что особенно важно, этот житийный стиль явственным об-
ри'юм близок стилю и направлению русской иконописи, которая была
исконно русским явлением и как раз в это время переживала особый
подъем.•Труды Епифания, как сказано, типичны для искусной литератур¬
ной агиографии. Это жития преподобного Сергия Радонежского и свя-
пи о Стефана, епископа Пермского. Второе произведение настолько ти¬
пично для этого направления, что нам следует несколько ближе с ним
и шикомиться. Святой Стефан трудился в XIV веке и был личностью,
предоставившей биографу особенно благодарный материал. Будучи сы¬
ном купца из города Устюга, он происходил от тех отважных и пред¬
приимчивых новгородских первопроходцев, которые закладывали в не-
юженых лесах севера многочисленные города, жили в постоянной борь-
1к1 с северной природой и при этом хранили дух свободы в сочетании с607
глубоким благочестием. Стефан со дней юности чувствовал склонит и
к аскетическому идеалу монастырской жизни. В то же время его глуОш
удручало то, что пермяки, восточнофинский народ охотников, которьи
так часто приходили на торг в Устюге и жили в непосредственной (um
зости от этого христианского города, все еще не обращены в христиан
ство и живут в грубейшем язычестве. Он один ушел в пермские днмн
леса и начал проповедовать христианство среди пермяков (зыриш
Убеждающей силой своей проповеди он так глубоко воздействошш ни
язычников, что они во множестве обратились в христианство. Но нам
ческие жрецы, шаманы, не желали выпускать народ из своих рук. Мом
Стефаном и этими шаманами, среди которых выделяется один по имени
(или с титулом) Пам, возникла ожесточенная борьба. Но деятельный и
одухотворенный миссионер Стефан держался твердо и наконец одои» и
своего врага. Народ прогнал шаманов и перешел в христианство. Си
фан стал епископом новой пермской диоцезы, воздвигал храмы, игр«
водил на пермский язык (древнезырянский) Священное Писание н пн
тургические тексты, для чего сам разработал особый алфавит, и умер
осознанием исполненного долга.Вот история, как бы созданная для писателя. В личности Стефани
есть нечто героическое; в то же время она насквозь типична для снос m
времени и народа: Стефан — представитель религиозного подъема, i-■
торый в этот период XIV века одушевлял всю Русь, выражаясь в жиип
писи, церковной музыке, в основании множества новых монастыре и
одновременно Стефан был достойным потомком мужественных нонт
родских колонистов, закалившихся в борьбе с северной природой. I н>
жизнь в диком лесу, его борьба с шаманами представляют богатые ни >
можности для описания. Противопоставление убежденного и одухотин
ренного христианского миссионера и цепляющихся за традиции яаы'и
ского предания шаманов, христианского и языческого мировоззрении
можно ярко изобразить в житии. Все это — на этнографическом фон»
жизни пермяков, этого отважного народа охотников, со всеми их сит
образными обычаями, мифологией, жертвоприношениями, идоламиНо насколько же по-иному понимал свою задачу Епифаний! Hm
браженный им Стефан ничем не напоминает конкретного, очень ли*Ш"
стного представителя своего времени и своего народа, каким он бы и м
действительности: это обобщенный безличный тип христианского i им
того, обращающего язычников. Проповеди, приписываемые ему, сопи
ят из цитат из Священного Писания и искусных риторических оборон и
они длинны и тягучи; исторический Стефан наверняка никогда не тинрил так со своими дикими пермскими слушателями! В том же стиле,		сываются и его жизнь и характер. Эта характеристика — настоящий рн
торический фокус: для описания святителя Стефана Епифаний употр>1608
	г 25 эпитетов, и ни один из них не подходит к энергичному северове-шкороссу XIV века. Столь же нереалистично описывается и побежден-
HI ui (л ефаном в результате борьбы древнепермское язычество: это не на-
Iнищий восточнофинский шаманизм, который известен нам по тому,
но от него осталось у вотяков, остяков и вогулов, а язычество «вообще»,•	Ц||чество как этическое или метафизическое понятие, совершенно ли-
iih иное всякого конкретного этнографического содержания, нечто, чторанным правом могло быть приложимо к любому язычеству, будь оно
ш'рмское, славянское или эллинское. И только по общему очерку всей
in юрии жизни Стефана мы можем отгадать, что же происходило в дей-
щительности.Рассматривая это произведение с художественно-исторической
межи зрения, мы легко заметим, что в нем наличествует тот же способ
множественного представления материала, что и в тогдашней русской
иконописи. Все житие —это, так сказать, словесная икона. Святитель
| м фан у Епифания соотносится со святителем Стефаном, каким бы
чп описал современный историк, так же, как древнерусская икона со-
ниосится к реалистическим портретом. Исключен личностно-эмоцио-
ншн.мый элемент, личность автора, скрывшегося за безличной, тради-
миоппой литературно-условной формой, как иконописец —за канони-•	I ки закрепленными образцами подлинника. Но вытеснена и конкрет-
initl, чемная, телесная сущность изображаемого святого. Она лишь очень
Н1Х0 и робко намечена общим контуром, как это бывает на иконах. Пе-
I" и нами стоит не телесный, реальный человек, а его одухотворенный
iiipa i, Стефан не как человек, а как канонизированный святой, не как
"И муж, который жил и трудился в диких пермских лесах в XIV веке, а
| и-, святой, сопричастный вечной жизни, которому можно молиться не	ко в Перми и не только в XIV веке, но повсюду и во все времена.1	недует особо подчеркнуть: икона — это не портрет, сохраняющий для
памяти черты некогда и где-то жившего на земле человека; икона —
|Ц|Я молитвы святому. Этой целью обусловлена вся техника иконы. По¬
питым образом обстоит дело и с такими агиографическими произве-
и пнями, как анализируемое житие Стефана, принадлежащее Епифа-
HIIII) Премудрому. Как мы говорили, это словесная икона — и поэтому
н п слова настолько абстрактны, поэтому они создают впечатление ис-| пого плетения или словесного орнамента; ведь краски и линии ико¬
ны тоже нереалистичны и орнаментальны. Это лишь прекрасное искус¬
ит1 обрамление стилизованного образа святого, которому молятся.От житий, написанных в этом стиле, оставался лишь один шаг
in собственно литургического восхваления святых, которое читалось
н чраме во время посвященного данному святому акафиста или спе¬
циального богослужения. Такими восхвалениями являются «Похва¬609
лы», «Похвальные слова», каноны и акафисты. Все эти формы — ии
зантийского происхождения. Они все писались в том же стиле, чти и
упомянутые жития, но короче и с еще большим перевесом риторики
панегирического элемента над биографическим. Наиболее искупи ■
каноны и акафисты, которые первоначально были в Византии по п и
ческими произведениями, религиозной поэзией и писались по оп|н
деленным поэтическим правилам. Но и собственно жития по сноси
употреблению — это наполовину литургические тексты. Они читали* i
в монастырях на вечерне, причем каждый день читалось житие сим
того, день памяти которого праздновался.В 40-х годах XVI века возникли так называемые «Великие Четы*
Минеи» — своего рода энциклопедия расхожей на Руси учительной н
житийной литературы. Это собрание содержит 12 томов, всего спыин
14 ООО страниц. Материал упорядочен по календарю. Так как каждый
день посвящен определенному святому, в рубрике этого дня приводи и ..
все, что к нему относится, прежде всего житие. В собрании содержим и
жития как русских, так и всех других святых Православной Церкви. I In
ряду с житиями здесь можно найти и фрагменты Ветхого и Нового '1н
ветов —так, в день Собора 12 апостолов внесены целиком Деяния шш
столов, в день Иова — Книга Иова и т.д. Если этот святой был к том*
же литературно одаренным, то приводятся его труды in extenso* (напри
мер, в день святого Василия Кесарийского).Колоссальный труд по составлению этого собрания был задумай
митрополитом Московским Макарием (1542—1563) и исполнен пин
его руководством. Для его осуществления понадобилось провести шгантскую работу, которой было занято множество сотрудников. Дрен	церковнославянские труды искались по монастырским и церкоииы"
библиотекам, их собирали и переписывали. Много нужно было перст
ста на церковнославянский, например жития нерусских православны*
святых, перевода которых не было. Древние русские жития и сказании
стилистически не соответствовавшие единственно принятому с XIV н.
ка стилю, перерабатывались. Наконец, нужно было писать и новые * и
тия таких святых, которые хотя и были уже канонизированы, но жит»
их еще не были написаны. Источником таких новых житий (свыше ЫИслужила устная традиция. Это колоссальное предприятие харакк 		для своего времени —дней правления Ивана IV Грозного, так как toi н->на повестке дня вообще были собрания, систематизации, 		культурного достояния.* Без сокращений (лат.). — Прим. ред.610
Спустя 150 лет энциклопедия Макария была пересмотрена и пере¬
глотана. Митрополит Димитрий Ростовский предпринял эту работу и
юнел ее до конца в 1705 г. Димитрий Ростовский был хорошо образованI	ж богослов и филолог. Он улучшил переводы, вошедшие в собрание,
присоединил некоторые заново переведенные жития, сократил слиш-
iiiM затянутые и исключил из собрания все те произведения, которые
иг ныли чисто агиографическими. Тем самым это великое произведениеII	нно более единообразным и компактным.«Житие протопопа Аввакума»Совершенно своеобразен памятник «Житие протопопа Аввакума»,
ui к »биография известного предводителя раскольников. Он жил в
VII веке, во время борьбы за реформы Церкви, касавшейся опреде-
н иных изменений в текстах и ритуале и приведшей в итоге к так на-
1Ыиаемому расколу Церкви.Исторические факты вкратце были следующими. После присоеди-
1м ния Украины к России пришел черед объединению украинской Цер-•	мм с русской; до этого украинская греко-православная церковь нахо-
ншась в номинальной юрисдикции патриарха Константинопольского.
| ни облегчения этого объединения внешние формы церковной жизни
п ритуала должны были стать единообразными; тогда именно во внеш¬
них частностях ритуала были довольно большие расхождения между ук-
Р шнекой и московской Церквами, так как украинцы регулировали свои
|Щ гуалы и обычаи в соответствии с современными греческими, а мос-
| пииты пытались сохранить ритуал и всю церковную жизнь точно в той
| г форме, в которой русские в X веке переняли их у Византии. Были
шпможны два решения: либо признать и принять украинские особен-
1ИМТИ, введя их вместо сохранявшихся издревле русских, или, наоборот,
ншшзать русские украинцами. После долгих споров патриарх и царь впну различных причин приняли первое решение. Нужно было попы-*	111.ся показать, что отклонения в московском ритуале основаны на рус-
1 к их нововведениях, внедрившихся с течением времени из-за невеже-
' I па духовенства и копиистов церковных текстов. Противники этихii	м мядов, напротив, представляли украинские и греческие отклонения
н ритуала как позднейшие нововведения, возникшие под латинским
м'шннием, и рассматривали московский ритуал как единственно по-
ипииый, ревностно сохраненный древний православный ритуал.С объективной точки зрения эта партия была права, что оконча-
I' ныю было установлено позднейшими историческими исследовани-
»III. Но царь и патриарх высказались за другую точку зрения; созван¬611
ный вскоре Московский Собор, в котором принимали участие так i
представители восточных патриархов, высказался за реформу москои
ского ритуала, и она была проведена. Однако довольно большое чи< ч>
людей не желало введения этой реформы. Они были объявлены ш
павшими и жестоко преследовались; со своей стороны они проктит
господствующую Церковь, объявили ее еретической и ведомой духом
антихриста, а самих себя — единственными хранителями истиннпм
веры. Так возникли раскольники.Современному человеку трудно представить себе психологию >тлюдей, которые мужественно вынесли все преследования и защиии	свои убеждения вплоть до костра, и при этом речь шла о вещах, с нши< и
сегодняшней точки зрения чисто внешних и несущественных. Мнопи
исследователи стоят на позиции, в соответствии с которой это были tu
более чем предрассудком, привязанностью к внешнему, своего роди <|м
тишизмом; разумеется, это неверно. Для религиозных представлении
того времени различие внешнего и внутреннего было далеко не спин
отчетливым, как для нас; все внешнее понималось как символ внуг|и и
него, и приверженность внешнему ощущалась и как привержеппт и
внутреннему содержанию веры. К этому присоединились уязвлении
национальные чувства, так как вся реформа проводилась под зниьин
пренебрежения к «необразованности» русских и дезавуирования |и
ских древностей, что, во-первых, в этом случае было вовсе неспрат и
ливо, а во-вторых, противоречило господствовавшему тогда воззрении'
согласно которому Русь была единственным хранителем истинной нрн
вославной традиции.Протопоп Аввакум был главным руководителем раскольником 1
непреоборимой энергией и отвагой он восстал против реформы И"
дружеские увещевания царя, ни тюрьма и ссылка, ни анафематстпшш
ние на Московском Соборе — ничто не преодолело его фанаттмп н
стойкости. Он умер на костре и был провозглашен своими единоверии
ми святым как мученик за правую веру.Среди оставленных Аввакумом трудов его собственное житие, и
самим написанное, очевидно, значительнее всего. Это произведен и i чи
сам определил как житие, поскольку был твердо убежден в своей i и
тости и богоизбранности. Наряду с лишениями и пытками, которьи •
должен был вынести в тюрьме и ссылке, он описывает также свои мн
дения и откровения, чудеса и исцеления, которые он совершал, <
вершенно так же, как если бы это было написано в жизнеописании < И"
того. И точно так же, как в житиях, рассказ прерывается пространным'
дидактическими отклонениями, то в форме речей и проповедей, ми>
рые при случае произносит герой жития, то в форме размышлений
тора, примыкающих к определенным описываемым событиям; то, и612
и этом случае автор и герой идентичны, ничего не меняет с формальной•	троны. Тем самым это произведение по своему построению представ-
и1ст совершенно осознанное подражание традиционным житиям. Оно
| пн нано с решением тех же трех задач — биографической, дидактиче-
' кой и панегирической, в нем широко употребляются риторические ху¬
дожественные средства и цитаты из Священного Писания, и оно служит
и м же целям, что и прочие жития, — поучительному чтению. Но в то
+ с время дух и пафос этого произведения настолько основополагающе
п| ничаются от тех, которыми проникнуты другие жития, что часто труд¬
но избавиться от впечатления пародии. 'Житие Аввакума стремится вызвать в своих читателях совершен¬
но иные чувства, чем обычные жития. Нравственная цель, которую
проследуют эти последние, явственно видна в таких трудах, как ввод¬
или часть Киево-Печерского патерика: чтение жития должно укрепить
н поддержать благочестивого читателя в его тяжелом труде по собст-
нспному религиозному и нравственному очищению и в его борьбе с
t обственной греховностью, а также служить ему при этом руководст-
1И1М. В образе безупречного идеализированного героя жития читатель
получает пример, по которому он должен равняться, и одновременно
п1ц,ект молитвенного обращения: подлинный святой, человек, стано-
мится иконой.Совершенно по-иному обстоит дело с Аввакумом. Он сам себя опи-
' ыиает. Хотя он твердо убежден в собственной святости, он вовсе не
‘Iумствует себя иконой, но человеком из плоти и крови. Он хочет побу-
нить читателя не к внутренней борьбе с грехами, а к внешней борьбе с
юиителями и врагами истинной веры. Эти враги —люди, которых и
ом, и все его читатели постоянно могут видеть перед собой. Описанием
мучений и пыток, которые он сам вынужден был от них претерпеть, он
«очет пробудить в читателях праведный гнев против этих совершенно
ишкретных физических врагов. Описывая свою стойкость и твердую
приверженность истинной вере, несмотря на все искушения и муки, Ав-
иикум желает воспитать те же свойства в читателе. Он дает читателю не
отдаленный, труднодостижимый идеал, а совершенно конкретную жиз¬
ненную задачу. Читатели должны ему подражать, делать то же, что делал
пн и все еще делает здесь, на земле, в этом конкретном историческом
окружении. Чтобы все это совершить, вовсе не нужно быть особен¬
ным — ведь он — человек, как и другие, и только благодаря тому, что
действовал так-то и так-то, он стал святым.Ибо он свят, в этом он твердо убежден, и чудеса и видения, о ко-
юрых он рассказывает, должны служить этому доказательствами. Но•	юль же свят будет всякий, кто в тех же или сходных обстоятельствах
нудит вести себя так же, как он. И читателю тут же указывают на награ¬613
ду, которая ожидает его в Царстве небесном после всех земных мучении
и лишений; это делается то в форме видения, то в форме рассуждениио	потусторонней жизни. Следовательно, в то время как обычные жинш
должны поддерживать и укреплять читателя в его тяжкой ежеднеинин
работе по преодолению своей греховности с помощью примера святы»
которые когда-то раньше действовали на земле, но теперь пребыишш
вне времени и пространства в вечном блаженстве, причем стилизошш
ный до идеализации, одухотворенный образ героя подчеркивает беси<
нечность нравственно-религиозной задачи, Аввакум требует от енот
читателей конкретных дел здесь и сейчас.Благодаря такому различию цели воздействия можно объясни м и
различие формы. В то время как традиционное житие стилизует дей» i
вительную жизнь телесного человека, одухотворяя ее до уровня иконы
«Житие» Аввакума, напротив, материализует иконообразное в конкр'ч
ную действительную жизнь живого человека. Этот человек говори!
себе в первом лице, что ставит его действительность и его жизненно' и
вне всякого сомнения. Рассказ в целом следует вести так, чтобы чти
тель воспринимал и переживал все рассказанное настолько реалистнчю
и конкретно, насколько это возможно. Разумеется, для этой цели сим
дует избрать другие средства, нежели те, что используются при сосни*
лении традиционных церковнославянских житий. Поэтому Аввакум пи
шет историю своей жизни на пестрой смеси церковнославянского и ру*
ского, причем эти языковые компоненты не смешиваются в единое нг
лое, как в позднем русском литературном языке, но все еще сосуще* i
вуют в отдельности. Все иконное — на церковнославянском, все ими
ненно-конкретное — на русском. Стержень повествования — по ру
ски, причем на еще вполне безыскусном, грубом, простонародном pv
ском языке, с частым употреблением диалектных слов и грубых, пенрн
стойных с современной точки зрения выражений. Там, где в жинн
вторгается сверхъестественное, в русское повествование вплетшон <
церковнославянские обороты и грамматические формы; точно так *
все цитаты из Священного Писания, разумеется, церковнославянп м>
Церковнославянский элемент выступает и в таких местах, где описыин
ются некоторые события жизни Аввакума, напоминающие эпизоды и
житий других святых. Благодаря этому сохраняется ассоциация с 11 и
диционной житийной литературой, и одновременно в читателе про'ц .
дается впечатление, что Аввакум и действительно святой. Но тотчп* <
он приплетает пару русских словечек из самого обыкновеннейшего они
ходного языка — и на первый план снова выступает конкретное, псин
ственная материальная реальность пережитого. Эта мастерская же
церковнославянскими и русскими языковыми элементами — сим >
примечательная особенность стиля Аввакума. Тем самым ему уди* п614
побиться ошеломительного эффекта, действительно создавая впечатле¬
ние иконописности.С реализмом жизнеописания Аввакума связана еще одна черта —-
его ярко выраженный национальный характер. В то время как тради¬
ционные жития, даже русских святых, развертывают повествование,
шк сказать, в своего рода условном географически-историческом ок¬
ружении, где вряд ли узнаваемы подлинные черты России и истори¬
ческой эпохи, в книге Аввакума перед нами предстает конкретная
1'оссия XVII века. Ее и ее народ Аввакум любит горячей любовью, но
не потому, что это его страна и его народ, а потому, что он рассмат¬
ривает Россию и русских как носителей истинной веры. Лишь это ему
дорого. Внешнее могущество он считает чем-то ничтожным и незна¬
чительным. Будучи ссыльным, он вынужден участвовать в сибирской
и(медицин воеводы Пашкова, а Сибирь имела очень большое значе¬
ние для русской истории, для расширения и укрепления русской дер-
111ИЫ в Азии. Но он всю эту экспедицию рассматривает с презрением,
потому что у него нет ничего общего с важнейшим для России, с по-
И1ИННЫМ содержанием русской жизни, то есть с истинной верой. Во-
| иоду Пашкова, который в действительности был деятельным, отваж¬
ным человеком, русским первопроходцем в Сибири, он рассматривает
mui,ко как еретика и нечестивца.В литературе той эпохи житие Аввакума стоит особняком. Это пер¬
ши- литературное произведение, в котором русский язык употребляется
кик равноправное литературное средство. Оно может рассматриваться
I нк предтеча нового времени.ПриложениеСреди особенно возмутивших раскольников нововведений Никона
I рнйне важны два: изменение положения пальцев при крестном знаме¬
нии и изменение формулировки восьмого члена Символа веры.В Древней Руси крестились двумя пальцами. Это был старый обы-
чпй, изначально вместе с христианством пришедший на Русь из Греции.
Ниачале на всем христианском Востоке крестились одним пальцем. Од-
пнко затем, когда монофизиты толковали символически этот обычай как
доказательство правоты своих взглядов на исключительно божественную
природу Христа, было введено двуперстное крестное знамение: тем са¬
мым должны были символизироваться две природы Иисуса Христа, од-
нонременно Бога и Человека. По этому крестному знамению опознава¬
лись сторонники Православной Церкви в противоположность монофи-
штим. Итак, этот древний символ имел свое историческое основание. Но615
позднее греки, когда христианство уже давно было принято русскими
без достаточных оснований изменили форму крестного знамения, висни
троеперстие, которое должно было символизировать для верующих Сии
тую Троицу. Но это было совершенно ненужным, потому что со времени
отклонения арианства в троичности никто не сомневался. На всем хри
стианском Востоке не было ни одной секты, которая выступала бы при
тив этого догмата. Введение нового крестного знамения тремя пальцами
не было, следовательно, вызвано церковно-историческими причинами и
основывалось только на типичной для греков склонности к мистики
символическим построениям. А теперь это крестное знамение не толм i >
вводилось, но и делались попытки доказать, что оно —единственно при
вильное, подлинное, древнее и что двуперстие — это форма истинном'
троеперстия, искаженного русскими по невежеству и небрежению. 1h
неправильность этого была слишком очевидна — на всех древних им>
нах, как русских, так и византийских, известных всякому русскому, im <
святые, Богоматерь и Христос всегда писались с двумя поднятыми наш*
цами, так что древность и подлинность этого знамения стояли вне пои ■ •
го сомнения. Правительство и господствовавшая Церковь объявили >п
знамение еретическим и преследовали его сторонников, а также перс пи
сывали древние иконы, нанося тем самым, по мнению этих сторонни
ков, и святым, и Самому Христу на иконах глубокое оскорбление, грин и
чащее с кощунством.Восьмой член Символа веры в древнем русском тексте гласил: «Ом
рую) И в Духа Святаго, истиннаго, животворящаго, иже от Отца исходи
щаго». У южных славян и украинцев это место таково: «...в Духа Свята! о
Господа животворящаго, иже от Отца исходящаго...» Можно научно Д"
казать, что московский текст был подлинным и изначальным, а друюи
возник по недоразумению. Однако теперь ввели именно этот теки >
древний запретили. Иными словами, было запрещено именовать Дуй
Святого истинным, и это могло быть истолковано только как кощунс i и>
против Духа. Следовательно, возмущение раскольников было попитш и
и оправданным.Перевод с немецкого М.А. Журштч"
О МЕТОДАХ ИЗУЧЕНИЯ ДОСТОЕВСКОГОДля истории литературы Достоевский интересен прежде всего как
писатель, т.е. создатель литературных произведений. Каждый писатель
и глазах литературоведа является совокупностью литературных произ-
нсдсний, которые можно рассматривать с различных точек зрения.
Можно искать в них отражение личных свойств и переживаний писа-
п'пи, можно изучать высказанные им в своих творениях философские,
политические, эстетические, моральные и религиозные идеи и воззре¬
нии; можно, наконец, изучать совокупность литературно-художествен¬
ных приемов, которыми он пользуется. Это три разных подхода, из ко-
шрых каждый требует своего особого исследовательского метода. Разу¬
меется, существует известная связь между Достоевским-человеком, До-
юевским-мыслителем и Достоевским-писателем, так что, с какой бы
н I указанных точек зрения ни исследовать его литературное наследие,•	t(>r другие непременно должны быть приняты во внимание. Но из этого
юисршенно не следует, чтобы эти три точки зрения можно было сме-
ппшать, как это, к сожалению, слишком часто делается. Практически
щкое смешение приводит к тому, что Достоевского — писателя и ху-
пожпика совершенно забывают и вместо изучения его творческих осо-
'м пностей занимаются изучением его биографии и идеологии. Мы ни-
' колько не отрицаем, что биография и идеология Достоевского очень
интересные предметы для изучения; мы только утверждаем, что это са¬
мостоятельные предметы для изучения, требующие каждый своего са¬
мостоятельного метода; точно так же и чисто литературная, художест-
ншная сторона его творчества является самостоятельным предметом
и учения со своим самостоятельным методом.Серьезная биография Достоевского, составленная на основании
пениального научного исследования, еще не написана1; это объясня¬
ли, вероятно, тем обстоятельством, что материалы для такой биогра¬
фии, чрезвычайно разнообразные и разноценные, должны быть подвер¬
шу гы тщательной научной критике, и эта-то предварительная работа1 Автор писал это в начале 30-х годов. — Прим. ред.617
до сих пор не была еще полностью сделана. Для биографии Достиг и
ского важны преимущественно два рода источников: воспоминании со
временников о нем и его письма к ним. Воспоминания современником
далеко не все одинаково ценны и неравномерно распределены по ри i
ным периодам жизни писателя. Лучше всего освещен последний периом
его жизни, время создания больших романов и наибольшего разними
его публицистической деятельности.Наиболее богатый сведениями источник — воспоминания втором
жены Достоевского, Анны Григорьевны, урожденной Сниткиной. Иго
рой брак писателя был счастлив; между мужем и женой царила полним
гармония. Анна Григорьевна помогала мужу во всем, взяла на себя ш
дение его дел, стремилась ввести в них некоторый порядок, помог»ми
ему и в чисто литературной работе, так как он ей диктовал все спои
произведения. Он с ней советовался обо всех своих проектах, так чю
она всегда была в курсе задуманных им работ, знала о всех последующи
изменениях и переработках их первоначального плана. Как хороший
жена, она знала все привычки и вкусы своего мужа, ей были известии
и его отношения с различными современниками. Достоевский рассг и
зывал ей о разных впечатлениях, случаях, переживаниях, подавших он
вод к созданию тех или иных деталей и эпизодов в его произведению.
Все, что она знала, Анна Григорьевна, умная и образованная женщин i
обладавшая прекрасной памятью, передала нам в своих воспоминании и
которые представляют собой богатый, ценный и достоверный матерним
Но не следует его переоценивать. Не нужно забывать, что Анна I ри
горьевна, по всему своему складу, глубоко отличалась от мужа. Ее про
стая, здоровая и трезвая натура была полной противоположностью Оо
лезненной, страстной, сложной и неспокойной натуре Достоевского i
тому же между ними была и большая разница лет. При этих усложни
понятно, что, несмотря на свою безграничную любовь к мужу, Лит
Григорьевна не могла понимать многих его переживаний, многих ми
рон его душевной жизни, может быть, даже и не знала о них. При чн
нии ее воспоминаний читатель постоянно испытывает чувство раночи
рования —он узнает множество подробностей, а о главном, о чем гм»
хотелось бы узнать, воспоминания часто не сообщают ему ничего. I м
ким образом, и этот источник, несмотря на свою большую цент и и
недостаточно полон.Гораздо менее ценны воспоминания дочери писателя, Любови <!»■
доровны. Она унаследовала от отца богатую и живую фантазию — чо
для автора мемуаров является серьезным недостатком. Записывая cimhi
воспоминания, она постоянно начинает фантазировать, сознательно
или бессознательно выдумывать разные события, эпизоды, подробно
сти, так что на ее мемуары ни в коем случае нельзя полагаться.618
Очень ценны воспоминания любовницы Достоевского, Полипы
Сусловой. В противоположность Анне Григорьевне, которая была сопер
шенно «недостоевской» натурой и не оставила ни малейшего следа в тип
рениях мужа, Суслова очень напоминает некоторые женские типы в про
изведениях писателя. В ее душевном складе было много черт, родствен
ных складу Достоевского. Он ей доверял свои тайные мысли, показьпшм
сокровенные стороны своей души, и она в нем знала и понимала многое
что оставалось скрытым для других. Ценность ее воспоминаний очеш
велика — к сожалению, они охватывают только короткий период жизни
Достоевского.Кроме этих воспоминаний трех близких писателю женщин, суще
ствует ряд других, составленных разными современниками. Не на m 1
из них можно полагаться. Нужно принимать во внимание, что все ни
воспоминания были написаны лишь после смерти Достоевского, ког/ш
все его произведения уже были известны и он сам был знаменитостью
Невольно люди, лично знавшие писателя, старались своими воспоми
наниями и впечатлениями объяснить и осветить как личность, так и
творения его, и многое было с полной добросовестностью сочинено
что казалось авторам мемуаров хорошим комментарием к произведет!
ям писателя. Иные старались затушевать или замолчать какие-нибую
подробности или черты, не подходившие к уже созданному традицией
так сказать канонизованному, облику Достоевского. Отдельные мемуи
ристы часто противоречат друг другу. Чтобы разобраться во всех этш
запутанных данных, нужно изучить личность и биографию самих апто
ров мемуаров, выяснить их отношения с Достоевским и между собой
их положение в обществе и т.д. Таким образом, биография Достоевско! 11
переходит в историю современного ему общества.Другой источник для биографии писателя — его переписка с со
временниками. Внимательное исследование этого материала показыии
ет, что и в этом случае требуется большая осторожность и строгая кри
тика. Достоевский оставался писателем и когда писал частные письма
Не все данные, сообщаемые им о самом себе, оказываются по проверю
правильными. Особенно осторожно нужно относиться к самообвинспи
ям Достоевского, — клевета на самого себя была одной из странный
но очень характерных его черт. Кроме того, он страдал слабостью ни
мяти; часто, когда он рассказывает в письмах о событиях из прошло! и
которые, как ему кажется, он хорошо помнит, на самом деле нельзя i
достоверностью сказать, действительно ли все так было, как ему кажп
ся, и не обманывает ли его память. Могут играть в письмах некоторую
роль и соображения цензурного характера. Наконец, ценность пиа.мн
как биографического источника сильно зависит от того, кому оно быпи
написано и в каких отношениях писатель был со своим корреспондеп
том. Все это должно быть учтено при сравнении различных источником620
Таким образом, оказывается, что написать биографию Достоевско-III	—очень трудная работа, требующая основательной научной критики
ниточников. Исследовательский метод, которым в данном случае при-
идится пользоваться, чисто исторический, а не метод литературоведе¬
ния. Для исторического метода нет никакой принципиальной разницы
между биографией Достоевского и биографией любого политика, госу-
ннрственного человека, музыканта или полководца. Факт, что он был
именно писателем, никакого влияния на применение этого метода не
пказывает. Поэтому биография Достоевского является задачей истори¬
ки, а не литературоведа.Что может почерпнуть литературовед из биографии Достоевского
ипл толкований его произведений? Многое, конечно. Но нельзя пре-
. неличивать значение этого «многого». Поясним это примером. В
Преступлении и наказании» рассказано, что Раскольников прячет ук¬
раденные у убитой старухи вещи под камень в темном промежутке
между двумя домами. Камень при этом описан очень подробно. Анна
Григорьевна рассказывает, что однажды во время прогулки муж по-
нпал ей камень, который он описал в романе: он заметил его как-то
щучайно, гуляя, в то время когда обдумывал роман, и представил
| ибо, что Раскольников очень хорошо мог бы спрятать вещи именно
Иод такой камень. Когда он позднее писал эту главу романа, он в ней
действительно подробно описал этот виденный им камень. Что мы
иыигрываем от этого рассказа? Ровно ничего. Представлял ли себе ав-
1<>р во время писания романа настоящий камень, виденный им в дей-
| гиительности, или он вызвал в своем воображении представление о
несуществующем камне — совершенно безразлично и никакой роли
пня романа не играет. Для читателя или исследователя интересен
голько самый факт, что в романе подробно описан камень, а суще-
етновал ли он на самом деле — совершенно все равно. На этом про-
| гом примере видно, как мало дает знание биографических подроб¬
ностей для понимания литературных произведений. Камень, замечен¬
ный Достоевским во время случайной прогулки по Петербургу, ника¬
кой роли в его жизни не играл, в то время как камень, под который
I'.гскольников прячет вещи, играет в романе очень важную роль.Но может быть и наоборот. Хороший пример этому мы находим в
романе «Идиот». В совершенно незначительном, второстепенном эпи-
юде Лебедев изводит генерала Иволгина. Оба они второстепенные и
| корее комические фигуры. Лебедев между прочим вздором рассказы-
ипет, что ему будто бы ампутировали ногу, что он ее затем похоронил,
поставил на могиле памятник и сделал на нем надпись: «Покойся, ми-
ный прах, до радостного утра». Известно, что такая надпись действи¬
тельно существовала на могильном памятнике матери писателя. У До-
| госвского было к матери страстное обожание; ее могила должна была621
быть для него чем-то священным и важным, и, однако, в «Идиоте» и.памятник фигурирует во второстепенном и еще вдобавок комичен	эпизоде.Из этого видно, что подробности и элементы, которые писинчц
черпает из своей жизни, из своих воспоминаний, имеют в его прои ин
дениях совершенно иную функцию, чем в его жизни. Атак как он тикш
подробности и элементы может черпать не только из своей жизни, и
и из литературных источников и просто из воображения и так как i \
щественны не сами эти элементы, а их функция в произведении, то ист*
что происхождение их дня литературоведа совершенно неважно.Случаи, когда литературовед может из биографии Достоевского ни
черпнуть какое-нибудь ценное объяснение для произведений, очень m
многочисленны. Это большею частью данные об отношении его с дру
гими писателями или с какими-нибудь личностями, оказавшими int
него влияние, и т.п.Если биография писателя сравнительно мало дает для понимании
его произведений, то и, наоборот, произведения не могут служить m
точником для биографии писателя, и ими нельзя в этом отношении
пользоваться. К сожалению, однако, это делается очень часто. Пост
янно литературоведы или критики имеют тенденцию толковать те ими
иные высказывания, намеки, описания происшествий, попадающж ■
в романах или рассказах, как автобиографические признания (осоОпип
если рассказ ведется в первом лице). При этом обыкновенно забьпшни
что каждое литературное произведение представляет собой единое in
лое, отдельные части которого получают свой настоящий смысл толы ■
в общей связи всех составных частей, из которой их нельзя вырьпшм
Забывают также, что писатель такого калибра, как Достоевский, в кш
дом своем произведении создает что-то новое, особую жизнь, в корт
отличающуюся от его собственной.Все сказанное касается отношения живой, биографической лично
сти писателя к его художественной, творческой личности. Перейдем и
перь к отношению Достоевского — мыслителя, идеолога к Достоеимп
му — писателю, творцу литературных ценностей. У Достоевского быпи
определенные воззрения на проблемы философии, истории, культуры
политики, эстетики, морали и религии, которые он и высказывал очеш
часто в своих критических и публицистических статьях, а также и i
письмах. Приведенные в систематический порядок, эти воззрении и
мысли в своей совокупности дают довольно стройную картину его ми
ровоззрения. Но исследователи, занимающиеся идеологией Достт и
ского, обыкновенно не довольствуются этим материалом, они стреми i
ся изучать его мировоззрение на основании литературных проини м.
ний, часто считая именно их наиболее важным источником.622
Допустимо ли это? Правильно ли считать мысль, высказанную дей-1	тующим лицом какого-нибудь романа, мыслью самого Достоевского?
и ci'O больших романах каждое лицо имеет свое собственное мировоз-
||>ение. Эти мировоззрения так же различны, как различны характеры
ш-йствующих лиц. В противоположность Толстому Достоевский — не
юнденциозный писатель. У Толстого всегда совершенно ясно, кто
именно является носителем его мировоззрения: он всегда изображаетсяI	ПК самый умный и самый симпатичный из всех персонажей, или, во
исиком случае, видно, что он наиболее симпатичен самому автору; егоI	нова и мысли наиболее убедительны, тогда как другие большей частью
и менее умны, и менее убедительны. Совсем иначе обстоит дело у До-
нневского. У него мировоззрения всех действующих лиц совершенно
|шиноправны. О том, что именно из высказываемого разными лицами
отвечает взглядам самого автора, мы можем судить только по тому, что
н тем эти взгляды из его нелитературных произведений. Очень часто
случается, что представитель взглядов, совершенно противоположных
n-м, которые мы знаем из статей или писем, значительно превосходитii	умственном отношении того, кто защищает воззрения, сходные с воз-1|>ениями автора. Исследователи часто склонны объяснять такие случаи
| пмокритикой, отказом от прежних взглядов. Другие склонны видеть
пиалектику в том факте, что взгляды, противоположные мировоззрению
Достоевского, высказываются с полной серьезностью, со всей силой ло-
шческой аргументации и остаются иногда неопровергнутыми. Иные,
наконец, видят в этом признак внутренней раздвоенности, колебания
между различными мировоззрениями.Все это едва ли можно считать правильным. Теория «диалектики»
пс выдерживает критики, потому что если считать взгляды, враждебные
идеологии автора, «антитезисом», то конечный результат, «синтез», дол¬
жен был бы соответствовать воззрениям Достоевского и быть выражен¬
ным с полной убедительностью; этого, однако же, нигде не видно. Что
мсается до предположения, что писатель либо отказался от прежних
ии лядов, либо все время колебался, переживая тяжелую внутреннюю
Оорьбу, не приходя к определенному решению, —то оно тоже чрезвы¬
чайно неправдоподобно. Очень странно и даже необъяснимо, каким об¬
разом эта борьба нашла свое выражение только в литературных произ-
иодениях. Ни малейших следов отказа от взглядов или борьбы мы не
находим ни в публицистических статьях, ни в переписке. Никто из близ¬
ко стоявших к нему людей ничего подобного в нем не замечал. В годы
фелости, как раз в период создания больших романов, Достоевский
исегда, и в статьях, и в письмах, защищал неизменно одно и то же ми¬
ровоззрение. Очень мало вероятно, чтобы он при этом скрывал в себе
какие-то задние мысли, сохранял в душе сомнения и возражения, Тща¬
тельно скрываемые от всех, как от публики, в статьях, так и от друзей623
и близких, для того только, чтобы высказать их в своих литературнм
произведениях.Противоречие между публицистическими статьями и литературпи
ми произведениями на самом деле объясняется совершенно иначе i
именно разницей функции, выполняемой мировоззрением в обеих кап
гориях произведений. В философско-публицистических статьях и иле
ологических письмах центр тяжести лежит в поучении и пропаганде И
них мировоззрение является самоцелью —это система взглядов, кою
рых Достоевский твердо придерживается, которые составляют его niv
бокое убеждение и которые он хочет передать своему читателю. В ли
тературных же произведениях мировоззрение служит только для xapai
теристики действующих лиц. В изобразительной системе Достоевском'
мировоззрение тесно связано с характером данного лица, они состаили
ют вместе одно целое. Это мировоззрение принадлежит не Достоеискм
му, а данному лицу, точно так же, как и все другие его черты, физи'н
ские и нравственные, принадлежат именно ему, а не автору. Это едини,
целое, состоящее из мировоззрения и характера, определяется полони
нием и значением данного лица в романе и, в конечном счете, mell
структурой романа. Несомненно, что некоторым из своих персона»! II
Достоевский дал мнения и взгляды, которые сам считал правильными
точно так же, как он мог некоторым из них придать иные черты снос и
собственного характера. Но комбинация этих элементов, их соединение
в одну характерологическую фигуру — это уже было единственно m
зданием его творческой фантазии.Итак, здесь повторяется то же самое, что мы уже видели, когда ш
ворили о значении биографии в творчестве писателя. Некоторые ни
менты из мировоззрений действующих лиц могут быть взяты из идеи
логии Достоевского, но—так как они вырваны из своего естественной'
контекста и поставлены в другой, сочиненный автором, в котором они
исполняют совершенно новую функцию, — их происхождение для нш
безразлично. Кроме того, они связаны с другими элементами, не при
исходящими из мировоззрения писателя и часто ему даже протипопп
ложными. Поэтому должно быть совершенно ясным, что выводит]. ил<
ологию Достоевского из его произведений невозможно. Исследователи
стремящиеся именно к этому — а их, к сожалению, большинство,
ставят себе неразрешимую задачу, совершают грубую методологическун'
ошибку и оказываются на ложном пути.Так же методологически неправильно толкование «настоящем1
смысла» отдельных произведений. Нельзя забывать, что Достоевский ш
тенденциозный. писатель. За очень немногими исключениями, оп ш
стремился в своих литературных произведениях к пропаганде сноп*
взглядов, не ставил себе целью кого-либо поучать или доказывать при
вильность тех или иных мыслей. Поэтому не следует читать между стро»624
io	произведений то, чего в них нет. Особенно ошибочно искать в них
| крытое, символическое значение. В эту ошибку исследователи впадают
иопольно часто, особенно когда дело идет о юношеских произведениях
или о произведениях переходного периода. Из того, что в свои зрелыеI	морения Достоевский вводит философские мысли, еще далеко не сле-
п уст, что таковые существуют и в его молодых произведениях и что там
надо их искать в скрытой, символической форме, раз они открыто нигде
ис высказаны.Тот, кто хочет изучить мировоззрение Достоевского, должен изу¬
чит!. с этой точки зрения его публицистические, философские, крити¬
ческие статьи и его письма. Литературными трудами в этом отношении
можно пользоваться лишь с крайней осторожностью, в качестве иллю-II	рации, подтверждения, но никак не самостоятельного аргумента. Ра¬
змоется также, идеологию Достоевского нельзя изучать изолированно,
I ii ишь в связи с историей русской философии, богословия, идеологи¬
ческих систем; эта история со своей стороны тесно связана с историей
| иропейской мысли. Если Достоевский-человек, как мы видели, при-
нидлежит историку, то Достоевский-мыслитель принадлежит философу
ПНИ историку философии.К области литературоведения принадлежит только Достоевский-
ииеатель, Достоевский-художник. Литературовед исследует прежде все-
I и форму, изобразительные методы, художественные приемы, тематику
произведений писателя в их постепенном развитии и окончательном за-
иершении. Ибо то, что отличает литературное произведение от нелите¬
ратурного сообщения мыслей или фактов, — это именно форма. Лите¬
ратурная форма — вот что является специфическим для литературы, а■	чедовательно, и единственным предметом изучения для литературове-
и пия. Но форма, разумеется, неразрывно связана с так называемым со¬
держанием. Существуют литературные произведения, состоящие из од¬
ной формы, без всякого содержания, но обратный случай невозможен:
произведение, состоящее только из содержания и лишенное всякой
формы, немыслимо. Нормальное литературное произведение обладает
м формой, и содержанием. Чисто научному, объективному исследова¬
нию поддается только форма, никогда не содержание; но через изучение
формы можно проникнуть и в содержание, во внутреннюю сущность
произведения. У Достоевского развитие формы и содержания идет со-
мершенно параллельно. Изучая форму его произведений в ее постепен¬
ной эволюции, мы получаем одновременно и историю содержания, и
представление об эстетической ценности и о духовной сущности этих
произведений.Я хотел бы еще упомянуть о двух методах исследования, которых■	'Iсдует остерегаться. Достоевский страдал эпилепсией, болезнью, вли¬
яющей на всю психическую жизнь человека. К тому же он был и опре¬625
деленно выраженным неврастеником. Эти два обстоятельства примш
кают внимание психиатров и невропатологов к его произведениям И
последнее время ими занялись особенно психоаналитики школы ФргИ
да. Как известно, эта школа исходит из утверждения, что сознателып и
мысли и чувства человека очень часто являются только реакцией на пип
сознательные душевные движения, причем последние большей часп.п
имеют свои корни в забытых или вытесненных из сознания пережит
ниях, часто относящихся к эпохе раннего детства. Таким образом, с
знательные действия и мысли человека часто являются лишь символ»»*
подсознательного. Пользуясь законами этой особой символики, можи<>
путем анализа реконструировать то, что происходит у человека в мни
сознательном. Наилучшим материалом для такого анализа являют*
творения фантазии, воображения — в первую голову сны, выдумашп и
рассказы, рисунки «из головы» и т.д.Мы не собираемся здесь обсуждать фрейдовский психоанализ, ми
интересует только ценность этой теории для литературоведения вооПип
и для изучения творений Достоевского в частности. И тут мы должш *
сказать: если творения Достоевского могут дать полезный материал ж и
хоаналитику, то литературоведу, изучающему его литературное нагт*
дие, психоанализ не приносит ни малейшей пользы. То, что психонмм
литик может почерпнуть из произведений Достоевского, он с тем *
успехом мог бы почерпнуть из его снов, его рисунков и т.д. Далее, такми
же материал он мог бы получить и из творений другого писателя, им* и
шего в подсознательном «комплексы», сходные с «комплексами» До* м*
евского. Что Достоевский был именно великим писателем, а не велик»*<
музыкантом или полководцем, не играет при этом ни малейшей роли
А между тем для литературоведа именно это обстоятельство и являем ■
наиболее важным. Примем правильность психоаналитического мспнн
и предположим, что Достоевский описал, например, в романе как»!!
нибудь эпизод, потому что хотел таким способом освободиться от м
чившего его комплекса. Это, однако, нисколько не объясняет того, цп
чему он описал этот эпизод хорошо, почему он при этом применим м
или другие художественные приемы, почему этот эпизод дейстпуп м i
читателя, даже на такого, в чьем подсознании такого комплекса ш *Присматриваясь ближе, мы заметим, что для описания данного эти	*нельзя было бы выбрать лучших приемов, чем те, которые выбрал aivi»i<
что этими приемами он пользуется не только в этом случае, но и м др
гих, что они принадлежат к арсеналу его художественных приемов и ч и
вся совокупность этих приемов составляет стройную и внутренне г и«
занную систему. Вот это-то и важно и интересно для литературошчм
это единственное, что для него существенно: только благодаря ’имм
произведения Достоевского становятся литературными ценностями
сам Достоевский—писателем и художником. Подсознательный же »•626
тчник литературного вымысла сам по себе не имеет никакого значе¬
ния. Такие подсознательные, задние и побочные мысли и переживания
остаются собственностью индивидуума; они несоциальны уже по самой
| моей сущности и не могут быть сообщены другому человеку (если толь-I	ii »тот человек не психоаналитик). Между тем литература — явление
прежде всего социальное, это нечто, что может быть сообщено другим,
по предполагает не только существование творческого ума писателя,
im и воспринимающего ума читателя. По всему сказанному мы не мо-
| ем признать никакой ценности за психоаналитическим методом ни
пня литературоведения вообще, ни для изучения произведений Досто-
|'некого в частности.Второе направление, которое мы тоже не можем признать полез¬
ным для изучения творчества Достоевского, — это так называемое со¬
циологическое направление. Оно исходит из теории, что каждое лите-
(ЩТурное произведение, каждая культурная ценность вообще в конеч¬
ном счете должны иметь экономическую базу. Желает ли этого автор
пни нет, он невольно создает только такие образы, которые соответ-
| гнуют экономическим условиям данного времени. Каждый образ в тво¬
рениях Достоевского является, таким образом, воплощением опреде¬
ленного социального типа, чей характер, взгляды, мысли и действия оп¬
ределяются его ролью в экономической жизни, в производственном
процессе. Задача исследователя, согласно этой теории, состоит в том,
чтобы вскрыть социальную роль данного образа, выяснить связь между
но социальным положением и его характером. Так же как и психоана¬
литический метод, это направление рассматривает литературное произ-
иедение не как таковое, а как материал для внелитературного изучения.
Психоаналитик интересуется им только как записью созданных фанта-
шей образов, которая может быть подвергнута медицинскому исследо-
пппию и в этом отношении ничем не отличается от записи опроса боль¬
ного. Точно так же и социолог оставляет в стороне художественную и
литературную ценность произведения и обращается с ним как с мате¬
риалом для социальной психологии, ничем не отличающимся от всяко-
HI другого материала.К литературе все это не имеет ни малейшего отношения. Как мы уже
шпорили, литературное произведение предполагает прежде всего худо¬
жественный замысел автора, затем художественное впечатление, произ-
нодимое им на читателя, и, наконец, художественные приемы, с по¬
мощью которых это впечатление достигается. Только при наличии этих
ipex условий простое сообщение мыслей становится литературным про-
ншедением. Можно с уверенностью утверждать, что в произведениях
Достоевского социальное положение и экономическая роль его действу¬
ющих лиц никакого значения для этих трех предпосылок не имеют: ни
гам автор, ни его читатели не воспринимали соотношения между харак¬627
тером действующего лица и его ролью в производственном процессе кш
основной фактор, они просто не замечали его, и никогда это соотноин
ние не применялось автором в качестве приема, чтобы произвести то ипн
иное художественное впечатление на читателя. Достоевский был худо*
ником-реалистом, и поэтому его произведения развертываются на фот
действительных социальных и экономических условий его времени, и i >
рои его так или иначе включены в социальную жизнь. Но совершенно i и
же и по тем же причинам в произведениях писателя изображены де!1( i
вительно существующие русские климатические условия и географиче¬
ские особенности, что может быть очень интересно для географа, но im
для литературоведа.Итак, наше собственное направление — чисто литературовед1 и
ское. Нас интересует Достоевский как писатель, то есть его художро
венные намерения и замыслы, средства, которыми он пользовался /им
того, чтобы произвести желаемое впечатление, наконец, тодействитеш
ное впечатление, которое его творения производили на современником
Биография и идеология Достоевского интересуют нас также, но не ми
самоцель, а лишь поскольку они связаны с его творчеством.
РАННИЙ ДОСТОЕВСКИЙIДостоевский впервые выступил на литературное поприще в 1845 г.,■	рным его произведением был роман в письмах «Бедные люди». Это
и рсписка между немолодым, очень бедным мелким чиновником Ма-
фом Алексеевичем Девушкиным и такой же бедной, как и он, молодой
мушкой, сиротой, Варварой Алексеевной Доброселовой. Девушкин,
пиленный родственник Варвары Алексеевны, любит ее самоотвержен¬
ии отеческой любовью, сквозь которую просвечивает робкая влюблен-
||кн.. Ему хотелось бы каждый день видеть свою Вареньку, что было
<i,t мполне возможно, так как она живет в соседнем доме, но он боится,
ни с лишком частые посещения могут скомпрометировать молодую де-
, шку в глазах ее сожителей по квартире. Поэтому он сводит до мини-
и'ми личные встречи и заменяет их письмами. Этим мотивируется фор-
щ романа.Гак как письма должны были заменять личное общение, они на¬
шиты не эпистолярным, а свободным разговорным стилем, и содер-■	нше их чрезвычайно разнообразно: описание всевозможных проис-
нтгиий повседневной жизни, излияние чувств, общие рассуждения,, «цения о литературных произведениях, наряду с этим советы, прось-
N. поручения и т.д. Но переписка была не единственной формой об-
1НЧ1ИЯ между обоими корреспондентами, и время от времени они встре-
пшеь, некоторые события из их жизни в письмах не описаны, о них
номинается только вскользь. Так же и о прежней жизни обоих читатель
1ЦИСТ не очень много, и то большей частью из намеков или коротких
шечаний. Правда, Варенька посылает Девушкину первую часть своих
"| поминаний, где она описывает свое детство и отрочество, но эти вос¬
питания вдруг обрываются, и наиболее важный, последний периодкизни читатель должен реконструировать из отдельных фраз, наме-
щ| и упоминаний.Из всего этого выясняется, что после смерти родителей Варенька
ннпша в руки некоей Анны Феодоровны, которая внешне проявляла к■	II участие и желание помочь, на самом же деле была сводней, старав-II	Пен торговать невинной девушкой; что один из клиентов этой Анны629
Феодоровны, землевладелец Быков, обесчестил ее' что каким-то o(i|> >зом она встретилась с Девушкиным, который спас ее из ее ужас	положения. Все эти события, поскольку их удается восстановить, м>
посредственно предшествовали началу переписки.О	предшествующей жизни Девушкина мы узнаем еще меньше. Иан
известно только, что он происходит из бедной семьи, всегда был бс,т ь
и боролся с нуждой, что он не получил образования и потому не им! > >
шансов на повышение по службе, что он мелкий чиновник, перепиши
с нищенским окладом, и всегда останется таковым.О	внешних событиях жизни обоих корреспондентов во время im
реписки известно тоже довольно мало. Макар Алексеевич рассказы иш >о	своей безуспешной попытке занять деньги сперва у товарища по слу *
бе, потом ростовщика; еще рассказывает он о том, как его превосходи
тельство, начальник канцелярии, где он служил, узнал о его бедстш и
ном положении и подарил ему в награду за усердную службу 100 pyfun
Этим и ограничиваются непосредственные сообщения о внешних и.
бытиях жизни Девушкина. О том, что он одно время запил с горя, при •
в отчаяние от своего безысходного положения, мы догадываемся толы
по намекам. Все же остальные события, о которых рассказывает М.и ч
Алексеевич, относятся не к его жизни, а к жизни его сожителей по мир
тире. Такова, например, история бедного, обремененного большим
семьей Горшкова, который все свои надежды на лучшее будущее по ны
гал на благополучный исход какого-то процесса. Но в тот самый jn ш
как процесс им действительно выигран, Горшков, потрясенный пп-
известием, умирает, его истощенный долгими годами ожидания и му
ды организм и расшатанные нервы не выдерживают слишком большим
радости.Жизнь Вареньки во время переписки тоже небогата событиями *1
времени до времени у нее появляются клиенты Анны Феодоровпы пи
честными предложениями, что каждый раз приводит ее в ужас и тм >
яние; она видит опасность своего положения и всячески старается пни
ти занятие, которое доставило бы ей материальную независимость М >
кар Алексеевич со своей стороны старается оказать материальную нимощь Вареньке и именно благодаря этому попадает в то тяжелое	>•жение, из которого его выручает только щедрость начальника. По и
смотря на старания, ни Варенька, ни Девушкин не могут найти пынп
Выход находится сам собой: тот самый помещик Быков, который ш i
до того обесчестил Вареньку, появляется вновь, но на этот раз с или и>
жениться на ней. В связи с получением какого-то наследства он дол t >
непременно жениться, безразлично на ком, и тут он вспоминает оО
корбленной им девушке. Он может обещать ей только материальна im
вольство и приличное положение в обществе; решить она должна (и м
тро, т<ак> к<ак> он не может ждать: свадьба должна быть через 10 ли.630
и молодые должны сейчас же уехать в свое имение с тем, чтобы уже
никогда не возвращаться в Петербург. Вареньке много выбирать не при¬
водится, она соглашается, выходит замуж и навсегда покидает столицу
н бедного Девушкина. Роман заканчивается тем жалобным воплем от-
чннния, который Макар Алексеевич посылает ей вслед в своем послед¬
нем письме.Итак, внешняя фабула романа очень бедна, особенно по сравнению
| его длиной. Большая часть писем не имеет прямого отношения к дей-
1 гнию. И в сущности, роман является гораздо более описанием «жизни
медных людей вообще», их взглядов и чувств, чем определенной исто¬
рией из этой жизни, последовательным изложением событий. Некото¬
рые критики сочли это недостатком; они находили, что роману недо-
| гнет внутреннего единства, что оба корреспондента пишут более друг
имя друга, нежели для читателя.В действительности это не так. Несмотря на кажущуюся пестроту
| одержания, переписка, несомненно, представляет собой единое целое,
и притом в разных отношениях. Если внимательно вглядеться во внеш¬
ние события, ясно видно, что они расположены по известной кон-
i ротирующей схеме, постепенно ухудшаясь и кончаясь душевной тра-
м-дией. Вначале все благополучно, но вскоре Варенька заболевает, так
что переписка на некоторое время прекращается, и Макар Алексеевич
цштит последние деньги на то, чтобы помочь Вареньке. Затем следует
in нюльно долгий спокойный период, без особых событий, который сме¬
няется серией неудач и бед; когда они достигают кульминационного
пункта, наступает внезапный поворот к лучшему благодаря подарку на¬
чальника. Одновременно у Девушкина появляются какие-то надежды
н,| улучшение своего и Варенькиного положения, но тут наступает за-
I томительный эпизод, Варенькина свадьба, после которой Макар Алек-
| есиич остается один, брошенный и несчастный. И в самом периоде на-
Фомождения несчастий можно заметить наличие принципа контраста:
ui каждой неудачей следует какая-то возможность улучшения, которая,
пднако, быстро рассеивается, и новая беда всегда хуже предыдущей..Таким образом, весь рассказ о событиях можно изобразить в виде
чогя и зигзагообразной, но постепенно опускающейся линии, ведущей
нг весеннего оптимизма первого письма (от 8 апреля) к осеннему отча-
ипию последнего (от 30 сентября). Рассказы о других «бедных людях»,Iпобросанные по всем письмам, или подогнаны под ту же контрастиру¬
ющую схему, или служат для усиления впечатления от основной фабу-
П1,|. Напр<имер>, рассказ о несчастном Горшкове, умирающем в мо¬
мент исполнения его желания, идет непосредственно за рассказом о
щедрости начальника, т.е. тогда, когда положение Девушкина как будто
унучшается, и служит как бы предчувствием приближающейся катаст¬
рофы. О чахоточном студенте Покровском и его опустившемся пьяни-631
отце, страстно любящем сына, Варенька рассказывает еще в начале рн
мана; но заключительный эпизод этого рассказа, рисующий нам обри •
оборванного, полубезумного старика, бегущего за гробом сына, зшн
чатлевается в памяти и невольно вспоминается при чтении отчаянном'
письма Девушкина, посланного им вслед уехавшей Вареньке, и это шн
поминание усиливает действие заключительного момента.Эмоциональная сторона писем тоже представляет собой единое ш
лое, построенное по определенному плану. Первое письмо Макири
Алексеевича написано в очень нежных, лирико-поэтических тотм
сквозь которые проступают чувства влюбленного. Но из ответа Варен i
ки Макар Алексеевич видит сразу, что в этом тоне ему продолжать нет
зя. Второе письмо носит уже несколько иной характер, нежность ости
ется, но приобретает отеческий оттенок, причем постоянно подчерки
вается разница лет между ним и Варенькой. Этот тон сохраняется п>
конца как общий фон, но эмоциональная окраска каждого отдельно! и
письма находится в контрасте к непосредственно предшествующему ш
жалобой следует утешение, за оптимистическим настроением — песен
мистические сомнения, за тревогой — успокоение и т.д. Таким обри
зом, возникает колеблющаяся, непрерывная эмоциональная линии
Свою влюбленность Девушкин целомудренно скрывает, о ней можно
только догадываться, и лишь в последнем отчаянном письме, после m 1
езда Вареньки, вновь прорывается тон глубокой, настоящей любви: чо.
уже не оптимистическая лирика счастливого влюбленного, а жалобным
крик несчастного человека, чья жизнь благодаря разлуке утратила ней
кий смысл и всякую цель.В письмах Вареньки господствует тон меланхолического разочнро
вания, печальных предчувствий вместе с нежной благодарностью к <« •
корыстному защитнику и другу.То, что придает роману наибольшее единство и целостность, — не
стилистическая сторона. Оба корреспондента, Макар Алексеевич и Ии
ренька, очень определенно стилистически охарактеризованы. Варены i
пишет довольно отвлеченным литературным языком; это обычным
стиль писем образованной, воспитанной девушки, он совершенно нем
трален и одинаково далек как от непринужденного разговорного яи.н п
так и от поэтического пафоса, не имеет индивидуальной окраски н m
дает социальной характеристики пишущего. Когда она рассказыши i
или описывает, ей недостает пластичности — ее нет ни в лирически*
описаниях природы, ни в изображении людей, у которых она описыши i
только чувства и душевные движения, оставляя без всякого внимании
их наружность, манеры, жесты и т.п. Только в рассказе о старике Но
кровском она пользуется совершенно иными приемами: тут, наоборш
с чрезвычайной яркостью описываются детали наружности, одежды
жестов: речь старика передается тоже не безличным обычным языком632
инеем, а чисто разговорным, с сильной индивидуальной окраской. В
мжтексте отвлеченно-лирического, бесцветного стиля Варенькиных
ш упоминаний эта натуралистически описанная фигура старого По¬
кровского воспринимается как нечто постороннее и потому особенно
I нубоко запечатлевается в памяти.Характер писем Девушкина совершенно иной. Его язык — раз-
I опорный язык полуобразованного мелкого чиновника, переписчика,
ыких в старину много служило по петербургским присутственным
местам. Это смесь простых, порою тривиальных полупростонародных
поражений с канцелярским слогом, что нередко производит комиче-
кое впечатление. Речь Девушкина пестрит ласкательными и умень¬
шительными словами, характерными для человека, привыкшего всю
мпнь смиряться и стушевываться. Типично также для Макара Алек-
ее,спича его многословие. Для более или менее отвлеченных и возвы¬
шенных мыслей ему не хватает точных выражений, и ему приходится
шменять их сложными объяснениями; кроме того, он, как всякий
приниженный и забитый человек, не уверен в себе, боится быть не¬
понятым и потому прибегает к повторениям, повторяя одну и ту же
мысль разными словами или переставляя слова в одной и той же фра-
и-. Он пересыпает свою речь всевозможными ограничительными, из-
шшительными, смягчающими словами, постоянно перебивая самого
| гбя и начиная снова. Это же многословие господствует и в рассказах,
и ii описаниях Девушкина: он задерживается на мелочах, описывает
незначительные подробности, упуская при этом самое существенное.Ко всему этому присоединяется еще одна черта, с которой мы и
шльше будем встречаться у героев Достоевского. Девушкин постоянно
пишет так, как будто он с кем-то спорит или защищается от чьих-то
иипадок и возражений. Этот «кто-то», этот воображаемый противник не
I уществует вообще, но Макару Алексеевичу чудится его присутствие, и
пи старается защитить свое достоинство в глазах этого несуществующе-
ю лица. Вот пример: «У меня кусок хлеба есть свой; правда, простой
кусок хлеба, подчас даже черствый; но он есть, трудами добытый, за¬
конно и безукоризненно употребляемый. Ну что же делать! Я ведь и сам
шлю, что не много делаю тем, что переписываю; да все-таки я этим
юржусь: я работаю, я пот проливаю. Ну что ж тут в самом деле такого,
но переписываю! Что, грех переписывать, что ли?»1 И дальше: «Ну, так
и и сознаю теперь, что я нужен, что я необходим и что нечего вздором
человека с толку сбивать. Ну, пожалуй, пусть крыса, коли сходство нашли!
Ци крыса-то... пользу приносит, да за крысу-то эту держатся, да крысе-то
♦той награждение выходит, — вот она крыса какая!» и т.п. Ясно, что1 Курсив Н.С. Трубецкого. — Прим. ред.633
невидимый противник находится в самом Девушкине, что он защити
ется против собственного комплекса неполноценности. Все вышеуи..
мянутые особенности придают языку Девушкина особый, индивиду;* m
ный отпечаток.Этим своим стилем Девушкин говорит о всевозможных вещах, рт
сказывает эпизоды из своей и чужой жизни, философствует, жалуем и
утешает, выражает целую гамму чувств, которые все преломляют* и
призме одного и того же языкового оформления. За время перетк и*
стиль Макара Алексеевича претерпевает некоторые изменения, вбири<*
в себя все более и более элементов образованного языка: эти изменении
мотивируются тем, что Девушкин читает много беллетристики и вооПми
интересуется литературой; на самом деле это просто известная устут ■
нормальному литературному языку, и эти изменения недостаточно им
чительны и недостаточно многочисленны, чтобы изменить осноипни
характер его стиля, который своей яркой личной и социальной окрн
ской продолжает резко отличаться от нейтрального стиля ВаренькиВызванная эпистолярной формой романа постоянная смена дну*
стилей является одним из важных архитектонических принципов роми
на. Стиль Девушкина занимает в нем первое место и составляет глаииуи>
его массу, т.е. письма Макара Алексеевича и многочисленнее, и ofti.*
мистее, и разнообразнее по содержанию, чем письма Вареньки. Но, ри
зумеется, целый роман выдержать исключительно в этом стиле было Iii 1
совершенно невозможно — это было бы слишком однообразно, дн и
самое впечатление, производимое таким стилем, в этом случае, несом
ненно, притупилось бы, и читатель перестал бы воспринимать его спи
еобразный характер. Поэтому письма Вареньки, обычно довольно ки
роткие, совершенно необходимы в строении романа —они позволимн
читателю отдохнуть от монотонности языка Макара Алексеевича, пн>
же время подчеркивая своеобразие последнего, его отличие от нормаль
ного литературного языка.Смена обоих стилей необходима также для членения романа. К»#
дое письмо представляет собой единое целое и по содержанию, и ни
эмоциональной окраске, а так как содержание и чувства неизбежно ими
яют на лексику и синтаксис, то можно сказать, что каждое письмо ни
ляется разновидностью индивидуального стиля каждого из корреспнн
дентов. Благодаря тому что такая разновидность одного стиля iicci im
сменяется разновидностью другого, разница между ними выступает m
нее, ярче и подчеркивает их разнообразие. Без этого постоянного npi
рывания письмами другого стиля отличия между различными оттеш ■ ■*
ми языка Девушкина не выступали бы так ярко, членение не было »и«
так четко, и все произведение слилось бы в стилистически не ди<|н|н
ренцированную массу.634
Таковы содержание и строение «Бедных людей». Какое место за¬
нимает это произведение в русской литературе сороковых годов? Како-
IKI было его отношение к тогдашней литературной традиции?В «Бедных людях» соединяются две традиции — сентиментализма
н натурализма. Сентиментализм был в то время уже более или менее
и 1жит, он вновь ожил в первом произведении Достоевского. Переписка
между двумя корреспондентами, мужчиной и женщиной, с благородны¬
ми и возвышенными душами и несчастной судьбой была одной из из-
нюбленных литературных форм сентиментальной школы. В письмах
цолжны были выражаться благородные, возвышенные и в то же время
фогательные чувства обоих корреспондентов; слишком сильные чувст-
iiit и страсти не допускались. Точно так же и события, о которых в пе¬
реписке шла речь, не должны были быть слишком яркими или волну¬
ющими — напротив, самые обыкновенные случаи из повседневной
нпии, дающие, однако, повод показать благородство, самопожертво-
нипие, нежные тонкие чувства обоих корреспондентов, должны были
I оставлять содержание писем. Высказываемые в них мысли и суждения
не должны были быть слишком глубокими или сложными, но трога-
нмп.ными и задушевными. Главной задачей писателя-сентименталиста
ln,ню создать трогательное, меланхолическое настроение, вызвать в чита-
н не чувства жалости и сострадания вместе с восхищением перед душевной
i расотой простых, но добрых людей. Отсюда отвлеченное описание душев¬
ной жизни героев без углубления в материальные и социальные условия
их жизни, без внимания к внешним подробностям; поэтому же и участни-
| п подобных переписок большей частью бесцветные отвлеченные фигуры,
ппгебраические знаки для «хорошего человека вообще».Таких романов в письмах было великое множество, особенно фран¬
цузских и английских; многие из них были переведены на русский, да
и к русских подражаниях не было недостатка. Хотя в сороковых годах
педущие литературные круги уже отошли от сентиментализма, некото¬
рые из таких романов все еще пользовались большим успехом, оставаясь
нюбимым чтением известной среды, еще не затронутой новыми лите-
рнтурными веяниями.Достоевский довольно точно сохранил форму «сентиментального
романа в письмах». Согласно традиции этой литературной формы, ду¬
шенную жизнь одного из двух корреспондентов полагалось изображать
подробнее и рельефнее, чем душевную жизнь другого; зато те немногие
происшествия, которые составляли фабулу романа, имели центральной
фигурой второго корреспондента. Также и его предшествовавшая пере¬
писке жизнь описывалась подробнее, причем большей частью уже в од¬
ном из первых писем он описывал своему другу более или менее под¬
робно свое прошлое. Эту схему мы находим и в «Бедных людях»: ду¬
шенная жизнь Девушкина описана гораздо подробнее, в то время как
иен фабула относится к Вареньке; последняя посылает Макару Алексе¬635
евичу свои воспоминания, в то время как о предыдущей жизни Денут
кина не говорится почти ничего. Сентиментальной традиции прими«
лежит и весь эпизод со сводней Анной Феодоровной — это был ниш.
из излюбленных мотивов сентименталистов. Вообще весь образ Bapein
ки взят из сентиментальной литературы, так же как и ее стиль i m
отвлеченной меланхолической лирикой.Что же касается Девушкина, то он принадлежит к другой литер !
турной традиции сороковых годов, так называемой натуралистическом
в которой был хорошо известен образ мелкого чиновника —бедной
старого, полуобразованного. Особенно в произведениях Гоголя этот ми
достиг высшей степени совершенства. Это была, в сущности, комич.
ская фигура — по крайней мере она так сперва изображалась натур«
листами в соответствии с художественными приемами этой школы и
противоположность писателям сентиментального направления натур»
листы придавали главное значение описанию наружных подробное и и
причем они совершенно устраняли из своей схемы изображении m
красивое, изящное, поэтическое, так же как и все романтические ими
экзотические элементы, словом, все то, что чем-нибудь могло выдели и
ся из рамок повседневной жизни. Полуобразованный, бедный, мелким
переписчик был вполне подходящей темой для этой школы: он веет i
принадлежал повседневной жизни и был наименее поэтической, ним
менее изящной фигурой, какую только можно себе представить. Они
сание его наружности — потрепанной одежды, красного носа, сгори
ленной спины, так же как и его нелепых, застенчивых жестов и прнни
женных манер, —давало писателям возможность широко применим
излюбленную натуралистами детальную живопись. Речь мелкого чином
ника, неуклюжая, с искаженным и путаным синтаксисом, с комичеек и
ми выражениями, отчасти вульгарными, отчасти чересчур торжеспи н
ными или старомодными, тоже отвечала требованиям натуралистом
она была полной противоположностью поэтичной или изыскании»
речи. Писатели натуралистической школы ею охотно пользовались: хои
чиновник в их произведениях говорил мало, но если уж он говори и, ь
именно таким языком.Изображение в литературе некрасивого и непоэтичного может |>и i
виваться в двух направлениях: комическом или вызывающем в читан м.
отвращение. Русский натурализм сороковых годов шел преимуществен
но по пути комизма, и, следовательно, мелкий чиновник стал комом,
ской фигурой. Но повесть Гоголя «Шинель» произвела в изображении
этой фигуры переворот. Герой ее, Акакий Акакиевич, — все тот же м< •кий чиновник, с его смешной наружностью и смешной речью, 		возбуждает к себе жалость, и эта жалость к несчастному, бедному и
смешному человеку и составляет главное содержание повести. Натур»
листическая манера изображения была Гоголем сохранена, но ей (и.н
придана другая установка, давшая традиционному образу трогательны'636
iii.iбывающие жалость обертоны. Это произвело известный сдвиг и в
н и.1ке повести — мы находим в ней два стиля, сменяющие друг друга:
г одной стороны, юмористический, остроумный, с воспроизведением
неуклюжей речи полуинтеллигентного человека, с другой —серьезный,
митотический, отвлеченно-морализирующий. «Шинель» указала писате-
инм ясный путь, и эта новая разновидность натуралистической повести
сейчас же нашла многочисленных подражателей.Образ Девушкина отвечал именно гоголевской новой манере изо¬
бражения мелкого чиновника. Его язык и его наружность очень напо¬
минают АкаКия Акакиевича, в нем есть что-то смешное, но вместе с тем
и глубоко трогательное, вызывающее жалость. Все рассказы Девушкина
иыдержаны в том же духе гоголевской натуралистической традиции; его
минера описывать только внешние подробности, опуская самое главное,
и котором читателю приходится только догадываться, вполне соответ-I	шует натуралистической технике изображения, и в то же время ему
удается растрогать читателя, вызвать в нем сострадание — как Гоголю
и «Шинели».Итак, «Бедные люди» являются своего рода синтезом обеих лите¬
ратурных традиций сороковых годов; но не следует представлять себе
по слишком схематически и просто, считая Вареньку носительницей
и птиментальной, а Девушкина носителем натуралистической тради¬
ции. Дело обстоит гораздо сложнее, синтез принес с собой сдвиг в обеих
фадициях, давших совершенно новые результаты. Так, напр<имер>, в■	гп гиментальных воспоминаниях Вареньки образ старика Покровского
нарисован натуралистически; эта натуралистическая техника в сенти¬
ментальном окружении создает принципиально новый род стиля, и по¬
скольку эпизод со старым Покровским является кульминационным
пунктом всего рассказа Вареньки, он бросает несколько иной свет на
иге ее воспоминания, приближая их к рассказам Девушкина. И наобо¬
рот, у Макара Алексеевича попадаются постоянно лирические излияния
и пыражения чувств, которые хотя и выдержаны в соответствующем
И11туралистической традиции языковом стиле, но по содержанию подхо-
нит гораздо более к сентиментальной традиции.Есть и более глубоко идущие изменения. В обычном сентименталь¬
ном романе в письмах героиня является тем из корреспондентов, чья
пушевная жизнь подробно изображается (вообще сентиментальная
школа интересовалась более женскими образами, чем мужскими), меж-
и у тем в «Бедных людях» главная фигура — не Варенька, а Девушкин.
Иследствие этой перемены ролей не герой, а героиня рассказывает о
| моей прежней жизни, и ход романа определяется событиями из ее, а
ис его жизни. Так же нарушена и схема натуралистической повести о
Псдном чиновнике. Мелкий чиновник натуралистической школы почти
исссловесен, он говорит, только когда это совершенно необходимо, и,
уж конечно, никакому натуралисту не пришло бы в голову позволить637
ему философствовать или рассуждать о литературе. Этот говорящий
Акакий Акакиевич с собственным мировоззрением, собственными
взглядами на социальный порядок, мораль и литературу был чем-то i ■
вершенно новым, небывалым — это было коренным, решительным и ■
менением натуралистической традиции.Итак, своеобразие первого произведения Достоевского заключт i
ся не в простом синтезе двух традиций, а в существенном изменении
обеих. Всмотревшись внимательно в это изменение, можно понять и.
внутренний смысл, а также и значение «Бедных людей» как литератур
ного произведения. Как мы уже видели, Гоголь открыл в комичсгнф
фигуре мелкого чиновника натуралистической повести новые стороны
благодаря чему она вступила в новую фазу развития и стала обри ihm
человека, социально обездоленного, но достойного сожаления и сочуи
ствия. Теперь оставалось сделать шаг дальше, углубить «человечески!
в этом образе, и для этого нужно было изобразить его внутреншии
жизнь. Для такого изображения существовала готовая форма —сспт
ментальный роман в письмах. Правда, в нем до тех пор изображижн i
душевная жизнь героини, доброй и благородной девушки, но без ними
видуальности и довольно бесцветной. Благодаря изменению функции
оказалось возможным переменить роли, дать мужскому корреспондент
традиционное положение женского и путем применения натуралист
ческих приемов обрисовать этот образ индивидуально и рельефно i i
ким образом, героем романа в письмах стал бедный чиновник, и зилпн
его «очеловечения» была разрешена, ибо как раз эпистолярная <|х>|>м
давала возможность описать душевную жизнь героя, осветить изнутри
образ, до тех пор изображавшийся только снаружи. В этом был см пи *
«Бедных людей».Найденное разрешение задачи Достоевский проводит очень поет
довательно и систематически. Он как бы сам вселяется в своего горим
Макара Девушкина, и смотрит как на него, так и на окружающий мщ
его же собственными глазами. Из объекта изображения Достосштнипревращает его в субъект, т.е. делает его мыслителем и автором. Mi	и взгляды, высказываемые Девушкиным в письмах, принадлежат то	ему, а не Достоевскому, который не берет на себя за них никакой ш
ветствености, так же как за язык, манеру выражаться. В одном из сини
писем к брату Достоевский объясняет ему это, говоря, что по обыкин
вению писатели показывают в произведении свое лицо, а он этого мш >
не сделал, и этого-то критики не хотят понять. Они недовольны стшп > ■
выражениями, многословием, ставя их в упрек автору, совершенно ти
бывая, что так говорит не он, а Девушкин. Особенно характерны нтти
отношении суждения Макара Девушкина о литературе. Бедный чиним
ник, бывший до тех пор объектом литературного изображения, с ни
субъектом, сам начинает судить о литературе. Ему очень нравятся при
изведения его соседа по квартире, Ротозяева, которые он часто цитпр-638
i. — бездарные отношения в преувеличенно-патетическом стиле, с изо-
-'Iжжением сверхчеловеческих страстей, в духе бульварного романа, или
юль же бездарные подражания юмористике Гоголя. Зато гоголевской
Шинелью» Макар Алексеевич недоволен — он воспринимает ее как
ингмешку над собой, его возмущает и комическая внешняя сторона изо-
|мжения, и он совершенно не замечает, что именно самое главное в
ном произведении — пробуждение у читателя жалости и чувства спра-
|(| цпивости. Вся социальная философия Девушкина, его мысли о бед-
ннсти, о положении обездоленного человека и т.д. принадлежат тоже
штцело ему, а не Достоевскому: это характерные представления малень-
ино, забитого человека, который, хотя и страдает от своей бедности и при¬
ниженности, не восстает против них и, сохраняя психологию мелкого чи-
ноиника, не может даже вообразить себе радикальные изменения социаль¬
ного порядка. Сам Достоевский в то время был гораздо радикальнее. Та-
I им образом, писателю удалось совершенно скрыть свое «я», свое лицо
н иприсовать душевную жизнь мелкого канцеляриста не издали, не в
перспективе, а в непосредственной близости.Успех романа был огромный. Тогдашняя критика с Белинским воI	иннс держалась взгляда, что задача литературы — в правдивом изобра-II	они общества и вскрытии и обличении социальной неправды. Со вре¬
мени «Шинели» требовалось еще, чтобы бедных людей изображали с
, 'шстием и жалостью, требовали одухотворения образа бедного челове-
| и, Достоевский мастерски разрешил последнюю задачу и стал героем
ним. Нашлись молодые писатели, ставшие подражать ему, и молодой
имтор (ему было тогда 24 года) при первом своем выступлении на лите-
|iiiIурном поприще стал сразу главой школы. Все ожидали от него даль¬
нейших, еще лучших произведений в том же духе. Но уже следующая
ноиесть Достоевского не оправдала этих надежд.IIВторым произведением Достоевского была повесть «Двойник», по¬
мнившаяся в 1846 г. Герой ее снова мелкий чиновник по имени Голяд-
>ип. В противоположность Девушкину он не особенно беден, у него
приличная квартира, есть даже слуга, он может себе кое-что позволить:
| щит на извозчиках и один раз даже нанимает на целый день экипаж и■	нжает на козлы своего слугу, одетого во взятую напрокат ливрею. И
I пужебное положение его выше, чем у Макара Алексеевича. Но Голяд-
I пн честолюбив, хочет сделать карьеру, подняться на высшую ступень
н обществе, стать чем-то большим, чем он есть на самом деле. Его внут¬
ренняя жизнь двойственна. С одной стороны, он скромный, застенчи-
III,|й человек, страдающийся стушеваться, уступающий каждому дорогу,
инеующий перед каждым сколько-нибудь решительным и уверенным639
человеком. Сам он нерешителен, предпочитает всегда осторожные дои
ствия и окольные пути; он всегда боится, что его заденут и обидит, и
всего приятнее ему оставаться незамеченным. С другой стороны, ему
телось бы быть совсем другим человеком — самоуверенным, самонадсии
ным, независимым, знающим себе цену, прямым и смелым, идущим сишп
путем, не глядя на других и не позволяя наступать себе на ноги.Это раздвоение ведет к постоянной внутренней борьбе с самим im
бой, со своим комплексом неполноценности. Голядкин непрестпшм
старается доказать самому себе, что он независимый человек, челопп
достоинством и весом, человек, как все другие, который может себе im
зволить все, что позволяют себе другие. На самом же деле ему постои! и и
приходится убеждаться в противном. Каждый раз, когда ему нужно при
явить себя, он оказывается не на высоте, не выдерживает экзамена, кн i
дый раз приходит в негодование на самого себя, но сейчас же старпом и
себя убедить в том, что это, собственно, было одно недоразумение, пи
ничего особенного не произошло и он все-таки тот самый решительным
и самоуверенный человек, каким ему так хочется быть. Он старпснн
вытеснить из сознания свой комплекс неполноценности, и, хотя все ein
действия определяются почти исключительно этой главной пружиним
его душевной жизни, она у него постоянно остается скрытой в подо и
нании. Комплекс неполноценности всегда связан с неуверёностью и
себе, порождающей в свою очередь недоверчивость и подозрительно! и
Голядкин всюду подозревает интригу, направленную против него, при
писывает какому-нибудь врагу всякую неудачу, вызванную его со(н i
венной неловкостью или боязливостью, сваливая таким образом пепин
вину с себя на других.Такое состояние несомненно болезненное — Голядкин душепнп
больной. Болезнь постоянно развивается, и вскоре начинаются у мпи
галлюцинации. Внутренняя раздвоенность получает внешнее вопломп
ние, и ему кажется, что он встречает своего двойника. Это чиновник, к ш
две капли воды на него похожий, носит то же имя и служит в той же кип
целярии. Второй Голядкин сперва воплощает застенчивую и неувсрониуи
сторону души героя, настоящий Голядкин вступает с ним в дружбу, ofHm
ряет его, покровительствует ему —словом, проявляет решительную и ут
ренную сторону своего характера. Но внезапно роли меняются —двоймш
становится воплощением, и даже сильно преувеличенным воплощешп м
того независимого и решительного человека, каким Голядкин сам ш»
представляется: он дерзок, фамильярен, не считается ни с чем, ставит oei«
целью унизить настоящего Голядкина, выжить его из канцелярии и заиин
его место, что ему легко и удается благодаря их внешнему сходству. 11нстоящий Голядкин с отчаянием борется со своим двойником, но тор	полное поражение и кончает сумасшедшим домом.Вся эта трагедия разыгрывается в душе самого Голядкина. Но ни
ряду с этим в повести есть и внешняя фабула, и предшествующая ист640
1>ия героя. Последняя не рассказана подробно, на нее только намекает-
I H, и намеки настолько неясны, что восстановить ее довольно трудно.
Дело идет о любовных перипетиях — по-видимому, у Голядкина было
намерение жениться на Кларе Олсуфьевне, дочери чиновника более вы-
| окого ранга, чем он, но нельзя выяснить, делал ли он ей уже предло¬
жение. Во всяком случае, Клара предпочитает ему другого, племянника
непосредственного начальника Голядкина, с которым она как будто уже
помолвлена. Где-то на заднем плане еще другая история — Голядкин
пыл раньше жильцом у некоей Каролины Ивановны, немки, которой,
нмдимо, сильно задолжал и, чтобы успокоить ее, обещал на ней женить-
( II. Это обстоятельство стало известно отцу Клары, который отрицатель¬
но отнесся к намерениям Голядкина.Внешняя история героя повести, развертывающаяся перед нами,
iiiK же мало ясна, как и предшествовавшие события его жизни. Подлин¬
ные происшествия и галлюцинации так тесно переплетены друг с дру-
1ом, что их невозможно разделить, нельзя разобрать, что происходило
IIH самом деле, а что в воображении Голядкина. Читателю хочется в этом
разобраться, но автор не облегчает ему этой задачи. Все рассказывается
' точки зрения самого Голядкина, для которого проблема различения
между действительностью и вымыслом не ставится вовсе, он все свои
шплюцинации считает действительностью.Вся повесть описывает только четыре дня. В первый день Клара
Омсуфьевна празднует свое рождение. Голядкин, еще не совсем поте¬
рявший надежду жениться на ней, готовится нанести ей поздравитель¬
ный визит. Он оделся по-праздничному, нанял на весь день экипаж,
п 1нл напрокат ливрею для своего слуги и отправляется по магазинам,
по видимому, чтобы купить подарок для Клары. Он выбирает самые до¬
рогие вещи, торгуется с продавцами и в конце концов ничего не поку¬
пает. Затем он едет к Кларе Олсуфьевне и звонит у дверей. Слуга, от-
иориющий ему, объявляет, что господа не могут его принять, и дает по¬
ишь, что они вообще не считают его больше в числе своих знакомых.| овершенно пораженный Голядкин удаляется и на лестнице встречает
| моего счастливого соперника, направляющегося к Кларе Олсуфьевне.
1атем следует описание званого вечера, который отец Клары дает по■	иучаю дня рождения своей дочери. Голядкин, разумеется, не пригла¬
шен на вечер, но он проникает в дом по черной лестнице и сперва под-
| матривает через полуоткрытую дверь залы, а затем решается войти в
пес и совершает ряд бестактностей, так что в конце концов его выпро-
иаживают сперва за дверь, а потом и из квартиры. В страшном волнении•	>п бегает по петербургским улицам в ужасную ноябрьскую погоду, под
| пегом и ветром. И тут-то он встречает своего двойника. Сперва он по-
ииляется перед ним и исчезает, как какое-то привидение, несколько раз,
н когда Голядкин входит в свою квартиру, он входит за ним.641
Что происходит между ними дальше — мы не знаем, т<ак> к- in
рассказ на этом месте прерывается, и дальше следует уже пробуждеиш
Голядкина на следующее утро. Возможно, что весь эпизод, начинки >
появления на вечере у Клары Олсуфьевны, был только галлюцинащи н
но для Голядкина он абсолютная реальность, и так как у него страшным
насморк, что может легко стоять в связи с ночными похождениями, ни
еще более укрепляется в своей уверенности. Он отправляется в сини
канцелярию, где встречает вновь поступившего чиновника, в котор ¬
ой узнает своего двойника и которого тоже зовут Голядкиным. Как m
ни странно, никто не удивляется поразительному сходству обоих Гол никиных; сосед настоящего, сидящий с ним за одним столом, 			сходство, только когда Голядкин сам обращает на это его внимание, м>
не видит в этом ничего необыкновенного. По окончании занятий моими
чиновник подходит к Голядкину, знакомится с ним и просит разргпн
ния проводить его до дома. Он кажется очень скромным и совершежи
безобидным человеком; герой повести очень этим доволен, станонш
экспансивным, приглашает двойника к себе ужинать, пьет с ним пуши
рассказывает ему все свои тайны и оставляет его у себя ночевать.Утром второго Голядкина нет — он исчез не простившись, что И
жется настоящему Голядкину подозрительным, и он глубже раскними
ется в том, что слишком много наговорил накануне. Придя в канцени
рию, он встречает в передней двойника, который его почти не узине! и
вообще совершенно переменился: это уже не вчерашний скромным и
безобидный молодой человек, а дерзкий карьерист, ни с кем и ни с ч< м
не считающийся интриган. Когда начальник канцелярии требует к in
дело, которое было поручено разработать Голядкину, двойник хтр
стью овладевает делом, относит его к начальнику, как будто это он 1i"
разработал, и получает благодарность за отличную работу. По оконч i
нии служебных занятий двойник позволяет себе по отношению к I и
лядкину глупые и нахальные остроты, высмеивает его перед чинопни
ками. Возмущенный Голядкин возвращается домой и пишет двойню ,
письмо, но в это время сам получает от одного сослуживца письмо, н
которого видно, что все его товарищи по канцелярии настроены тон |ч
к нему враждебно и что виной этому двойник. Голядкин проводит пи н
очень беспокойно, его мучат тяжелые неприятные сны. И когда он и
следующее утро приходит к себе в канцелярию, он узнает от слуги, чп
его стол уже занят новым чиновником. Один из сослуживцев расски и i
вает ему, что многие вещи, которые он под влиянием пунша гопорнн
своему двойнику, известны стали всем и что его увольняют из канне ми
рии. Голядкин идет к двойнику, чтобы объясниться с ним, и тут, II |И| I
говоре, тот опять ему кажется совершенно безобидным человеком, пи
уже радуется, что вновь обрел друга, но внезапно двойник отпускает i -
кую-то глупую остроту, смеется ему нагло в лицо и убегает. Растеря мши и
Голядкин бродит по улицам и вдруг находит у себя в кармане письмо •642
К пиры Олсуфьевны, умоляющей его освободить ее от власти ее врагов,
которые тоже его враги, спасти ее и в ту же ночь бежать с ней.Голядкин спешит домой, укладывает свои вещи для бегства и уже
м1чст ехать к Кларе, но передумывает и едет сперва к начальнику кан-
ненярии, чтобы протестовать против увольнения и искать защиты от ин-
||>иг двойника. Это ему не удается — его выкидывают из квартиры на-
шпьника, он отправляется к Кларе Олсуфьевне и остается на дворе ее
тать, но она не выходит к нему. У ее отца опять гости, кто-то из них
тмечает на дворе Голядкина и приводит его в залу. Все смотрят на него
| каким-то странным выражением — не то удивления, не то жалости.
Диойник тоже находится среди гостей и проявляет к Голядкину искрен¬
нее участие. Все ждут чьего-то прихода; внезапно раскрываются двери
н появляется врач, Христиан Иванович, у которого Голядкин когда-то
и чился. Он берет героя повести за руку, выводит его из квартиры, оба
едятся в карету и едут в сумасшедший дом.Рассказ ведется в третьем лице, но очень большое место занимают
н нем разговоры Голядкина с самим собой, ведущиеся в первом лице.•	Н гальное состоит из немногочисленных речей Голядкина, произнесен¬
ных вслух и обращенных к другим людям, еще менее многочисленных
реплик этих людей, из описания автором душевных состояний и пере-
мтаний героя и, наконец, из рассказа о событиях. Язык, которым
пользуется Голядкин как в разговоре с самим собой, так и с другими, в
нг.иове своей все тот же язык мелкого канцеляриста, который нам уже
таком по письмам Девушкина, но в отношении словесного состава он
ни более высоком уровне — в нем больше элементов официального
| шцелярского слога и меньше простонародных выражений. Особен¬
ность его — частое неточное употребление слов, нередко приводящее
I комическим эффектам. Что касается до синтаксиса и стиля, то они
| миершенно различны в разговорах с самим собой и в разговорах вслух.
I опоря с другими, даже со своим слугой или с извозчиком, Голядкин
настолько застенчив и боязлив, что не в состоянии договорить до конца
почти ни одной фразы. С одной стороны, он как бы предполагает, что
шбеседник уже знает, о чем идет речь, уже отгадал его мысль и потому
нп надобности эту мысль целиком высказывать; с другой —он все вре-
>н| боится, что его все-таки неправильно понимают, и потому ищет на-
иОолее точного выражения, старается высказаться с возможно большей
*н торожностью, что практически приводит к тому, что он поминутно
поправляется, вставляет пояснительные или смягчающие слова, и часто
in и его речь состоит исключительно из таких слов, как, например: «я
полагаю, вы меня, конечно, понимаете, я думаю, то есть я только хотел
ипать, впрочем, вы должны сами признать» и т.п. Это речь косноя-
П.1ЧНОГО человека, страдающего болезненной затруднительностью речи.
I' этому присоединяются еще некоторые особенности — известные
ища, предметы, имена для Голядкина настолько неприятны или страш¬643
ны, что он не может их произнести и заменяет их описательными ни
ражениями, как-то: «известная особа женского пола». Затем еще оп мм
работал несколько готовых словесных формул, которыми постоят и <
пользуется, даже и там, где они совершенно не подходят.Таковы главные черты языка Голядкина, когда он говорит вслу
благодаря этим чертам слова его большей частью остаются непонятыми
и ответы собеседников состоят из просьб повторить или объяснить чп
сто Голядкин и его собеседники говорят каждый как бы сам для сеОн
вовсе не понимая друг друга. Один двойник понимает Голядкина с im
луслова, что, впрочем, и неудивительно.В разговорах Голядкина с самим собою фразы построены несшим,
ко стройнее и мысли не так запутаны. Большинство задержек и затруп
нений, тормозящих его речь и делающих ее столь непонятной, отпади"н
сами собой при отсутствии слушателя. Словесные «табу» и готовые фор
мулы остаются и в молчаливых диалогах Голядкина — они здесь ли i ■
более уместны, так как изобретены были именно во время разговори!,
с собой. Но чисто ситаксические недостатки речи — повторения, но
стоянное перебивание самого себя, поправки, обрывание начатой фри
зы —отпадают в мысленных диалогах Голядкина. Таким образом, mi.ii
ли его гораздо понятнее его речей.Интересны два характерологических типа, выступающих в разгони
рах героя повести. То говорит человек застенчивый, скромный, nepi
шительный — то человек гордый, решительный, независимый. В ри i
говорах вслух с другими всегда господствует первый тип (за немногими
исключениями разговоров Голядкина со своим слугой); иногда он ш
имствует у второго какой-нибудь решительный или энергичный оборш
но сразу чувствуется, что этому обороту здесь не место и он не причин
лежит к репертуару говорящего. В мысленных диалогах выступает npi
имущественно второй, энергичный и решительный Голядкин, которым
уговаривает и подбадривает первого или опровергает его возражении
Из двух голосов, ведущих диалог, один мы слышим громко и ясно, in о
рой же как бы под сурдинку.Мысли и душевные переживания героя описаны не только им <и
мим в его разговорах с собой, но и автором; эти описания тесно при
мыкают к диалогам, как бы составляя их продолжение, язык их очпи
похож на язык Голядкина, и хотя он несколько менее индивидуалыi.
окрашен, в нем встречаются характерные голядкинские словечки и им
ражения. Очень часто можно отличить слова автора от предшествоинн
шего им мысленного диалога только по отсутствию кавычек и по уши
реблению третьего лица вместо первого, что, конечно, несколько и im>
няет интонацию речи. Во всяком случае, изображение, даваемое ант
ром, не объективно, а всегда субъективно — оно дано с точки зрении
Голядкина. Достоевский никогда не говорит о душевной жизни сноп и644
н'роя ничего такого, чего тот сам не мог бы сказать: граница между ав-
мфом и Голядкиным совершенно стерта. И если в мыслях последнего
мы всегда различаем два голоса, то слова автора являются как бы треть¬
им голосом Голядкина. Проявления душевной жизни других людей, с
которыми Голядкин сталкивается, тоже описаны большей частью с его
шчки зрения.Зато жесты, движения, действия героя повести описаны с полной
мЛьективностью, вернее было бы сказать, что они просто регистриру¬
ются автором без малейшей попытки осмыслить или объяснить их, так
чп» Голядкин производит впечатление марионетки или автомата. Тако-
IH) же и изображение других лиц. Вся внешняя физическая сторона со¬
бытий кажется какой-то кукольной комедией. И только время от вре¬
мени субъективная оценка этой внешней стороны, оценка с точки зре¬
ния Голядкина, выраженная каким-нибудь его словечком или форму¬
лой, вкрапливается в объективное описание.В этой манере изображения есть что-то карикатурное, какая-то
| месь комичного с трагичным. Для самого Голядкина переживаемые со¬
бытия — трагедия. Его душевное состояние изображается в преувели¬
ченных, патетических тонах, и в момент достижения наивысшего на¬
пряжения автор вводит описание какого-нибудь маловажного действия,
никак не подходящего ко всему этому пафосу, какого-нибудь незначи-
к льного марионеточного движения, что производит комический эф¬
фект. Но несмотря на такие отдельные эффекты, общий тон описания
питается серьезным.Такова структура второго произведения Достоевского. Оно воспри¬
нималось современными ему читателями в контексте многочисленных
рмесказов натуралистической школы, описывавших сумасшествие чес-
юшобивого чиновника, — в частности, некоторых сочинений Гоголя.| иизь «Двойника» с Гоголем, особенно с повестью «Нос», не подлежит
никакому сомнению. Даже собственные имена совпадают с гоголевски¬
ми — напр<имер>, слуга Голядкина называется Петрушкой, как слуга
Чичикова, его прежняя квартирная хозяйка — Каролиной Ивановной,I нк хозяйка в «Шинели»; сцена у начальника канцелярии, когда Голяд-
HIH приходит просить помощи и защиты, очень напоминает такую же■	цену в «Шинели»; некоторые детали в разговорах и действиях Голяд-
кпиа почти буквально совпадают с отдельными местами из «Мертвых
иуш» или «Носа». Самый литературный жанр гротеска, в котором труд¬
но отличить фантастическое от реального, или угадать подлинное наме¬
рение автора, напоминает «Нос», особенно мотив двойника. Описание
иечера у отца Клары Олсуфьевны выдержано совершенно в стиле Гого-
нп, как и некоторые другие описательные части рассказа. Наконец, Го-
юл1> написал «Записки сумасшедшего».Современники отметили все эти черты сходства, но переоценили
пк, не поняв глубокого своеобразия «Двойника» —для них он был про¬645
стым подражанием. Благодаря непониманию критики считали недо
статком именно отсутствие объективности: в повести рассказана исто
рия душевной болезни, однако нигде этого не сказано, об этом нужпм
догадываться. В гоголевских «Записках сумасшедшего» ключ к поним»
нию рассказа дан уже в заглавии, затем сумасшедший говорит такие ш
суразные вещи, что каждому его сумасшествие должно быть ясно; мо
мент заболевания ясно показан читателю, и во всем дальнейшем ра<
сказе все время можно отличить галлюцинацию от действительностиСовершенно иначе обстоит дело у Достоевского. Только при пор
вой ночной встрече с двойником можно с полной уверенностью сказан
что дело идет о галлюцинации, во всей остальной повести очень труди*,
отличить, где кончается реальность и начинается'галлюцинация, и мм
тателю автор нигде не объясняет, что он описывает сумасшедшего. Ни
зит Голядкина к врачу в первый день еще ничего не доказывает, т<пк
к<ак> врач тоже не говорит, что он считает его душевнобольным. 11 •
протяжении всей повести нельзя с уверенностью сказать, простой пи
это гротеск вроде «Носа» или описание душевной болезни. Эта ист
ность, медлительный процесс отгадывания раздражали читателя; читн
тель требовал объективного изложения, требовал, чтобы автор объясним
ему свою точку зрения, сказал прямо, что его герой сумасшедший. I v t
произошло то же недоразумение, что и с «Бедными людьми»: читатеш
привыкший всегда видеть в произведении «лицо» писателя, не мог и*
понять, зачем Достоевский скрывает свое. Но в «Бедных людях» были
очень много других сторон и свойств, заставлявших читателя забыгош
об этом мнимом «недостатке»; в «Двойнике» же таких «смягчающих «п
стоятельств» не было. Кроме того, у критиков того времени была уем
новка на социальные проблемы, и, не находя их в «Двойнике», они счи
тали все произведение пустой болтовней, неудачным подражанием I п
голю. После всех ожиданий, возлагавшихся критикой на Достоевскш * *
это было большим разочарованием.Но если мы посмотрим на «Двойника» в другом контексте, поемом
рим, какое место он занимает как в творческом пути самого Достиг и
ского, так и в более поздней литературе, то мы увидим, что он ими i
большое значение. Тот же самый прием превращения объекта в субъо *
с которым мы впервые встречаемся в «Бедных людях», здесь выступа* i
еще ярче. Техника описания в непосредственной близости, эта специ
фически «достоевская» техника, достигает здесь уже высокой степени
совершенства. В «Двойнике» мы находим и многое другое, что впоелгд
ствии было развито и разработано писателем. Внутреннее раздвоспи*
борьба против собственного комплекса неполноценности, воплощен м.
одной из сторон душевной жизни в виде искаженного изображении
своей личности — все эти моменты встречаются вновь в зрелых прои *
ведениях Достоевского. Две массовые сцены на вечерах Клары Олсуф*
евны являются прототипом тех массовых сцен со скандалом, котор|.и646
играют такую большую роль в позднейших произведениях писателя: в
■Двойнике» автор пользуется ими совершенно так же, как и в больших
романах, —они отмечают кульминационный и поворотный пункт в по-
нествовании.Но сравнение с позднейшими произведениями показывает и недо¬
статки «Двойника». Главный из них —тот, что сама личность Голяд-
кина слишком незначительна, чтобы возбудить и удержать интерес чи-III	геля. Метод описания предмета не издали, а в непосредственной от
него близости создает возможность очень правдивого изображения; спе¬
циалисты говорят, что с психиатрической точки зрения описание ду¬
шевной болезни в «Двойнике» не оставляет желать лучшего (чего нельзя
сказать о других произведениях такого рода, особенно о «Записках су¬
масшедшего»); но читателю, не специалисту-психиатру, читать «Двой¬
ника» скучно. Вообще вышеупомянутый метод сам по себе уже тяжело-
иесен и связан с большой подробностью изложения. Чтобы читатель не
п рял интереса, нужно сочетать этот метод или с интересной фабулой,
пни с интересной личностью самого героя, или с оригинальными иде-
нми и взглядами —ничего этого в «Двойнике» нет, и читать его скучно.
Но и было главной причиной провала «Двойника».Сам Достоевский был очень удручен этим провалом, особенно по-
| не громадного успеха «Бедных людей»; последующие годы не принесли
••му в этом отношении никакого утешения. Все его произведения сле-
дующих четырех лет были приняты читателями так же равнодушно или
нраждебно, как и «Двойник».Причину этого нужно искать в самом писателе. Его произведения
кого периода отличаются одинаково характерными особенностями
формы, не облегчавшими чтение и не делавшим его приятным; в то же
иремя это не компенсировалось ни интересной фабулой, ни глубокими
мыслями. Достоевский еще находился в периоде поисков. Он искал
1 пособы проявить и развернуть все своеобразие своего творчества; са¬
моутверждение своей творческой индивидуальности становилось у него
самоцелью, а это, конечно, не могло найти отклика у читателя или ув-
печь его. Все произведения этого времени носят характер опытов, все
•то — короткие вещи (рассказы или повести), и только в 1849 г. Досто¬
евский начал длинный роман, оставшийся неоконченным. Но хотя про¬
изведения 1846—1849 гг. остались не замечены публикой и были отвер-
сиуты тогдашней критикой, для историка литературы они имеют гро¬
мадное значение именно как опыты, как та лаборатория, в которой вы¬
рабатывалось творчество писателя. В них лежат исток дальнейшего ху¬
дожественного развития, зародыши позднейших литературных при¬
емов, эмбрионы будущих тем.
ТВОРЧЕСТВО ДОСТОЕВСКОГО
ПЕРЕД КАТОРГОЙ1848 год не принес с собой сколько-нибудь значительных прои im
дений молодого Достоевского. Лишь к концу года появились «Белы«
ночи», которые стоят выше всех других сочинений этого периода. <>i
тальное были все короткие рассказы, преимущественно сентиментши.
но-натуралистического направления, а также одно юмористически!
произведение. Но в этой области юмора Достоевский не был большим
мастером, легкий юмор не подходил к особенностям его дарования«Чужая жена и муж под кроватью», собственно, два рассказа, со»’
диненные общим заглавием и единством главного действующей'
лица, —два приключения одного и того же героя. Оба рассказа pa:ipn
батывают банальную тему старого ревнивого мужа, подозреваются
свою жену в измене, выслеживающего ее и действительно обманутом >
ею. Это одна из излюбленных тем юмористической литературы всех щи
мен и народов. Как юморески рассказы довольно слабы, но, как и ш -
ранние произведения Достоевского, они чрезвычайно поучительны дни
литературоведа, так как в них некоторые особенности техники изобрп
жения, характерные для писателя, выступают в обнаженном виде и пи
ко поддаются анализу.В первой части, или в первом рассказе, ревнивый муж выясним
что его жена находится в данный момент в одном доме, где у нес, но
его предположению, свидание с любовником. Он стоит перед домом
чтобы подстеречь и уличить жену. У другого любовника его жены зари
дилось то же подозрение, и он стоит перед тем же домом с той же цел ми
Рассказ начинается с того, что оба встречаются у входа в дом и вступанм
в разговор. Муж подозревает, что молодой человек —любовник т.
жены; он не хочет себя выдать, стыдясь комической роли реви ином >
мужа, и выдает себя за холостого друга одного обманутого мужа, из л ню
ви к которому он выслеживает его неверную жену. Вместе с тем он чуй
ствует в молодом человеке союзника, могущего быть ему в данном но
ложении полезным. Молодой человек со своей стороны тоже прекрш in
понимает, с кем он имеет дело, но и он тоже не желает быть разгадан
ным и не может признаться в своих истинных отношениях к жене р<648
ммивого супруга. Оба взволнованы и в своем возбуждении и нетерпении
постоянно выдают свои настоящие мысли и чувства. Они даже бранятся
и ссорятся, но не покидают друг друга. Наконец, появляется и сама не¬
мирная жена в сопровождении третьего мужчины, того самого, с кото¬
рым у нее было свидание. Она сразу находит объяснение своему появ-
нопию, совершенно неправдоподобное, но мужчины вынуждены сде-
инть вид, что они ему верят.Во всем рассказе нет никакого действия, одни только разговоры,
причем ни одно из действующих лиц не говорит ни разу того, что оно
пойствительно думает. У каждого есть свои сокровенные мысли, которые
шше хочет высказывать; каждый угадывает эти сокровенные мысли дру-
юго, делая, однако, вид, что они остаются для него неразгаданными. При
|: и пости диалога это сложное построение из неискренних слов постоян¬
но подвергается сдвигам, обнаруживающим подлинные, скрытые мыс-
пи, которые, однако, немедленно опять исчезают и скрываются, остава-
ша. между строк. В этом должен состоять комический эффект произведе¬
ния. Механизмом неискренних слов и скрытых мыслей каждый из пер-
| онажей пользуется по-своему, чем придается ему индивидуальная ха¬
рактеристика.Во втором эпизоде «Чужой жены и мужа под кроватью» больше
m-йствия, но это действие лишено динамики, оно превращено в ситуа¬
цию, причем центр тяжести лежит опять-таки в разговорах, ведущихся
на фоне этой совершенно неправдоподобной ситуации.И в этом рассказе центр тяжести лежит в диалоге, с игрой скрытых и
мысказанных мыслей, но в противоположность первому рассказу на этот
ри I скрытые мысли остаются большей частью действительно скрытыми.
По самый принцип, на котором диалог построен, остается одинаковым
м обеих частях рассказа. Особенно характерна для второй части неверо-
HI пая, совершенно неправдоподобная ситуация, на фоне которой, одна-
ю, диалог развертывается с полной естественностью, психологически
| опершенно правдоподобно, — это прием, который встречается часто
«последствии не только в юмористических, но и в серьезных произведе¬
ниях Достоевского.В рассказе «Чужая жена и муж под кроватью» обнаруживается
' те одна особенность Достоевского, характерная и для позднейших
произведений писателя. Уже часто отмечалось, что в противополож¬
ность Толстому Достоевский почти не описывает наружность своих
действующих лиц или по крайней мере описывает ее малорельефно,I ак> ч<то> образы героев его произведений не оставляют у читателя
никакого зрительного впечатления. Они охарактеризованы своими
мыслями, чувствами, душевными движениями и в этом отношении
представляют собой яркие, живые личности, но у этих личностей поч-III	нет тела, во всяком случае, телесная оболочка их не запечатлева¬649
ется в памяти. В юмористических произведениях Достоевского ни
особенности его приемов изображения выступают особенно ярко, и
том числе и устранение зрительного впечатления. Это мы видим и
«Чужой жене и муже под кроватью». В первой части действие npoiit
ходит сперва на улице, при ночном освещении, а затем на совершен
но темной лестнице. О наружности действующих лиц почти ничей
не упоминается: сказано только, что ревнивый муж одет в енотопуи
шубу, а молодой человек в бекешу; оба друг друга не видят, а толь и*
слышат. Точно так же обстоит дело и во второй части рассказа
ревнивец и его предполагаемый соперник друг друга не видят, т<а*
к<ак> под кроватью темно, точно так же не видят они и хозяйки
квартиры, а только слышат, как он говорит, и только в последи* II
сцене все видят друг друга при свете. Таким образом, во всей помп m
зрительная сторона в изображении действующих лиц совершенно у*
транена, и они охарактеризованы только своими словами. Это очпм
типичная черта техники изображения Достоевского. К тематике «Чу
жой жены» писатель вернулся еще раз позднее, в повести «Вечным
муж».Сентиментально-натуралистические произведения того же 184Н i
гораздо менее характерны в отношении техники изображения и вооЬни
не имеют большого значения. Тематика рассказов «Ползунков» и «Ч<-< i
ный вор» типична для сентиментально-натуралистического направлении
40-х годов. Оно уже не ограничивалось стремлением возбудить интерг* и
жалость к «бедному человеку», но стремилось возбудить те же чувства и i
человеку всеми презираемому, порочному или непорядочному. Трсбоин
лось доказать, что и самый низко павший, достойный презрения челож *
может иметь благородные чувства, может заслуживать сожаления. У пи
тераторов с социалистическими воззрениями, к которым в то время при
мыкал Достоевский, к этому стремлению присоединялось еще и у беж j и
ние, что подлости и низости, совершаемые человеком, большей чат и
лишь последствия социальных условий и что подлец лишь жертва спи* м
социальной среды. К литературе предъявлялось требование откры ть м.
ловеческие черты в подлеце, вызвать к нему жалость. Такая установка oi
вечала характеру творчества Достоевского, т<ак> к<ак> «очеловечетп
литературных образов тесно связано с его системой изображения. В oft«
их рассказах, посвященных данной задаче, писателю, однако, не удали*.
создать ничего значительного.И в «Ползункове» и в «Честном воре» повествование влагаете« *
уста рассказчика, говорящего в первом лице, особо стилизованным и и *
ком. В «Ползункове» это мелкий чиновник, всеми презираемый, о * •
ним смеются и обращаются с ним как с шутом. Он и сам невысоки!«
мнения о себе, привык к насмешкам и не стесняется открыто при «ни
ваться в своих неблаговидных или низких поступках. Разумеется, он м«650
швирует их материальной нуждой и своим социальным положением,
хотя и сознает, конечно, что это его, в сущности, нисколько не оправ¬
дывает. Он рассказывает о том, как он вымогал путем шантажа деньги
V своего начальника, чтобы помочь матери и улучшить собственное ма¬
териальное положение. Начальник растратил крупную сумму; ожидает¬
ся ревизия, и Ползунков пользуется этим обстоятельством: он намекает
начальнику, что выдаст его, если не получит от него нужной ему суммы.
11ачальник не только дает ему ее, но особенно с ним любезен, пригла¬
шает его к себе и дает понять, что охотно выдал бы за него свою дочь.
Ползунков думает, что достиг вершины благополучия и навсегда рас¬
прощался с бедностью. Он обещает будущему тестю устранить из дел и
документов все следы растраты и исполняет свое обещание. Начальнику
удается хитростью получить обратно от Ползункова данные ему деньги,
и, когда ревизия закончена и опасность уже позади, он резко меняет
гон, помолвка расстраивается, и Ползунков увольняется со службы. Так
кик обо всем этом рассказывает сам Ползунков, освещая события со
смоей точки зрения, читателю приходится ему верить, извинять его и
жалеть его. Повесть не особенно удачна и очень мало убедительна.Так же незначительна и повесть «Честный вор». Рассказчик — ре¬
месленник, повествование ведется типичным языком его среды. Он рас¬
сказывает об одном опустившемся, очень бедном старом пьянице, ко¬
торого он из жалости взял к себе в комнату жить и который обокрал
смоего благодетеля. Ремесленник заметил кражу, но не делал старику
никаких упреков, жалея его. Вор, охваченный раскаянием, на некоторое
иремя исчез, но затем, тяжело больной, вернулся умирать к ремеслен¬
нику, признавшись в своей краже. Наружность и жесты «Честного вора»
описаны типичной для натуралистических рассказов манерой детальной
живописи и напоминают рассказы Девушкина в «Бедных людях». Пси¬
хологическая основа приводимых в рассказе разговоров все та же изве¬
стная уже нам игра высказанных слов и невысказанных мыслей. Ремес¬
ленник, хотя и догадался о том, что старик обокрал его, разговаривает
с ним как ни в чем не бывало; старик, хотя и понимает, что тот его
разгадал, делает безнадежные попытки отвести от себя подозрения. Сла¬
бая сторона рассказа заключается в противоречии между языком, кото¬
рым говорит ремесленник, вполне простонародным и соответствующим
культурному уровню его среды, и теми психологическими, слишком
-литературными» тонкостями, которые этим языком излагаются. Обще¬
моральные рассуждения в конце рассказа тоже звучат фальшиво, и рас¬
сказ лишен всякой убедительности. В этом отношении он не выдержи-
нает никакого сравнения с рассказами Девушкина, где не только стиль
н манера изложения, но и все мысли и чувства кажутся совершенно ес¬
тественными и правдивыми, т<ак> к<ак> они обусловлены всей струк¬
турой романа и психологически обоснованы.651
Несколько удачнее обоих разобранных рассказов другой трогатолг
ный рассказ того же времени — «Слабое сердце». В нем описываем и
симпатичный и жизнерадостный молодой канцелярист, погибающиП i
конце концов от собственной добросовестности. Его любят не толы-
коллеги, но и начальство. В награду за усердие начальник дарит ему ш
которую денежную сумму, одновременно дав -ему для переписки ofvi >
мистую рукопись, которую просит переписать к определенному cpoi
Тем временем происходит помолвка молодого человека с девушкой, км
торую он давно уже любит, он очень счастлив и совершенно забышн tо	данной ему начальником работе. Когда он о ней вспоминает, до ерш '
остается всего несколько дней. Он осыпает самого себя упреками, Cm
ится, что начальник сочтет его неблагодарным, тотчас же принимаем и
за работу, но рукопись велика, и времени у него мало. Он работает ш
переставая, день и ночь и, наконец, переутомляется так, что сходт ■
ума. «Он сошел с ума от благодарности», — говорят о нем его коллп и
Рассказ написан очень мило и трогательно, но в нем нет ничего ориш
нального или значительного. Это одно из многочисленных описании
«микроскопических радостей и горестей» мелкого чиновника, изготои
лявшихся писателями натуралистически-сентиментального напрашн
ния. «Слабое сердце» не поднимается выше среднего уровня подобном>
рода произведений.Короткие сентиментальные рассказы 1848 г. не имели большим,
значения для дальнейшего творчества Достоевского. Разве только темп
тика их была использована им позже, и то лишь во второстепенных мин
зодах. Только самого Ползункова можно считать прототипом фигуры
низкого шута, доходящего иногда до настоящей подлости, но обладаю
щего в то же время благородными и возвышенными чувствами, —оп
раза, воплощенного лучше всего в Лебедеве (из романа «Идиот»). У Лр
кадия, друга и сожителя Васи (героя «Слабого сердца»), мы находим
черты, с которыми встречаемся позднее в фигуре Разумихина в «Ilpi
ступлении и наказании». Тема «Честного вора» была использована Дм
стоевским еще в одном второстепенном эпизоде романа «Идиот», но м>
имеющем значения для общей структуры романа.Самое значительное из произведений 1848 г. —длинная сентимш
тальная повесть «Белые ночи». Подзаголовок повести — «Сентимсм
тальный роман. (Из воспоминаний мечтателя)». Повествование веде м и
в первом лице, самим героем, душевная драма которого и состашии i
содержание повести. Отрывок жизни мечтателя описывается им самим
автор не отделяет себя от рассказчика, находится не вне его, а внутри
Иначе говоря, это опять уже знакомая нам техника изображения и ш
посредственной близости, без всякого расстояния от изображаемо! п
подзаголовок повести не является суждением автора о рассказе герои >
суждением последнего о собственном рассказе: он вполне сознает спою652
сентиментальность и сам подсмеивается над ней. Он одинокий, замк¬
нутый, нелюдимый молодой человек, живущий в мире грез и мечтаний.
Мечты и фантазии — его единственное развлечение, но вместе с тем и
наркотик, без которого он не может жить, в его мечтаниях есть что-то
цитологическое. Каждую свободную минуту он погружается в свой фан-
гистический мир: он сознает, что это дурная и опасная привычка, что
«следствие злоупотребления ею фантазия сама уже начинает иссякать;
нн замечает, что все чаще в своих мечтаниях пользуется старыми тема¬
ми, которые приходится обновлять и освежать, вместо того чтобы при-
нумывать что-нибудь новое. Он понимает также, что мечтательность —
главная причина его одиночества, что он постепенно теряет всякую спо¬
собность общаться с другими людьми, и предчувствует, что настанет мо¬
мент, когда фантазия откажется работать и он окажется лицом к лицу
с действительной жизнью, той самой жизнью, которой он не знает, ко-
трой боится, от которой отгораживался до сих пор как только мог. Но
именно это мрачное предчувствие заставляет его еще больше уходить в
мечты, чтобы забыть о мрачной действительности, ожидающей его, и
пожить еще, пока возможно, в своем фантастическом мире. Мечты его
«еегда приятны — он воображает себя героем, обладающим самыми
удивительными свойствами, придумывает себе самые необыкновенные
романтически-сентиментальные переживания. Все эти грезы и мечты
но сравнению с действительной жизнью, в конце концов, довольно од¬
нообразны, и герой повести сознает это, но ему не остается уже другого
пмбора, в этом его жизнь.Такая мечтательность по существу своему всегда сентиментальна.
Поэтому вполне естественно, что воспоминания молодого мечтателя
непременно должны быть сентиментальны. В данной повести это так
н есть.	„В стилистическом отношении «Белые ночи» обладают всеми чер-
шми, характерными для сентиментального рассказа: гладкая речь, за¬
кругленные предложения, никаких тривиальных или грубых оборотов,
никакого нарушения нормального синтаксического построения, изве¬
стная изысканность и изящество в слоге, однако без искусственного
преувеличения. Особенное внимание обращено на мелодическую сто¬
рону речи. Этой цели служат многочисленные восклицательные пред-
пожения, риторические вопросы, длинные ряды совершенно одинаково
построенных предложений или предложений, начинающихся с одного
и того же слова (синтаксический параллелизм). Местами нагроможде¬
ние всех этих особенностей создает впечатление риторического пафоса,
как, напр<имер>, в длинном монологе героя, в котором он характери-
|ует Настеньке самого себя, раскрывает перед ней свое душевное состо-
«иие. Ясно видно, что он саМого себя слушает, кажется себе очень ин¬
тересным, жалеет себя и восхищается собой, желая все эти чувства воз¬653
будить и в своей слушательнице. Настя замечает, что он говорит, мн
книге. Сама она говорит проще, без всякой риторики; только когда им.
говорит о чувствах, речь ее становится мелодической; но резкого рм>
личия между языком героя и Настеньки нет. Весь рассказ написан им
нородным слогом, никогда не выступая из рамок сентиментальной пи
листики, в полном соответствии с индивидуальностью рассказчика. Я"
стоевскому удалось вполне дать своему герою речевую характерна ш
в противоположность подобным характеристикам в других прошипи
ниях манера мечтателя говорить не связана ни с какой определен!mit
социальной средой.Образ мечтателя из «Белых ночей» имеет большое значение in >
дальнейшего творчества Достоевского. Им начинается ряд образом, шрающих важную роль в позднейших произведениях писателя. Соиш	своему обычному методу, Достоевский изобразил героя «Белых почги
не снаружи, а изнутри, дал ему изобразить самого себя. А т<ак> к- .и
автор не отделяет себя от героя, то можно сказать, что он сам взгляну ■
на него и на мир глазами мечтателя. Писатель часто возвращался мши
ледствии к этому образу, который со временем, конечно, значителен
видоизменился. «Человек из подполья», Раскольников, Иван Караим
зов — главные перевоплощения мечтателя из «Белых ночей», потери»
шие свою сентиментальность. Но и сентиментальная сторона этот ни
раза не прошла бесследно в творчестве Достоевского — он вернут и i
ней в «Униженных и оскорбленных».*	* *В 1849 г. появились первые 7 глав неоконченного романа «Нсто'П»
Незванова». Работа над ним была прервана арестом и ссылкой писатиш
а по возвращении из Сибири Достоевский не стал его заканчивать Пно	его размерах, ни о дальнейшем его содержании, как они были чат
маны автором, мы ничего не знаем, поэтому трудно произнести какт
нибудь окончательное суждение о первых его главах. В дошедшем im
нас виде они производят впечатление отдельных повестей, лишь спапн
друг с другом связанных; вероятно, их взаимная связь должна была мм
ясниться из дальнейшего повествования, но об этом мы опять-так и <
дить не можем, тем более что техника структуры больших романом, при
меняемая Достоевским, известна нам только из гораздо более полапт
произведений, а в 1849 г. он мог иметь другие взгляды на строение рн
мана.Роман начинается с воспоминаний детства Неточки, ведущей рш
сказ в первом лице. Должна ли она была, по замыслу автора, быть i паи
ным действующим лицом на всем протяжении романа или ей была ш654
ж дана в дальнейшем роль рассказчика и наблюдателя — неизвестно.
Иго эти «неизвестные» нужно иметь в виду при разборе романа, и вы-
' кизывать суждение о нем можно лишь с некоторой осторожностью.Первые три главы представляют собой законченное целое — в них
и шожена история Неточкиного вотчима и ее матери, вплоть до смерти
последней. Разумеется, мы ничего не знаем о том, какое значение дол-
| на была иметь эта история для дальнейшего хода романа, ни о месте,
I оторое она должна была в нем занимать. Но мы можем судить о внут¬
ренней структуре самой истории. Ефимов, вотчим Неточки, —скрипач;
v 'КС с самого начала его артистической деятельности у него создалось
преувеличенное представление о собственном даровании, которое, од-
инко, не возбуждало в нем стремления работать, бороться за признание
| моего таланта, а вело лишь к чрезмерной и горделивой мечтательности.
Он мечтал о славе, о всеобщем энтузиазме и признании, ат<ак> к<ак>
ш-йствительность этим мечтам не соответствовала, Ефимов убедил са¬
мого себя, что он жертва несчастных обстоятельств. Трудная работа над
усовершенствованием техники игры, тяжелая и скучная, но необходи¬
мая борьба за завоевание благосклонности публики и признания в мире
музыкантов — все это было полной противоположностью тем гордели-
иым мечтам, в которых Ефимов видел себя уже общепризнанным гени-
нпьным артистом, мировой знаменитостью. Этот контраст между меч-
гой и действительностью парализовал его энергию — он предпочитал
удовлетворять свое честолюбие в мире грез, предаваясь в действитель¬
ной жизни полному безделью; постепенно он стал пить, физически и
морально опускаться и вести жизнь паразита, живя на чужой счет, спер¬
ма на счет друга, а потом, женившись, на счет жены. Несчастная жен¬
щина стала для него козлом отпущения, все свои беды Ефимов припи¬
сывал ей: он не может развивать своего таланта, не может работать, пока
н о жизнь проходит в таком прозаическом, нищенском окружении, пока
он должен жить с этой лишенной всякого артистического чутья женщи¬
ной. Так проходили годы.К началу рассказа Неточки мы видим, что талант Ефимова гибнет,I аника пропадает, т<ак> к<ак> он никогда не упражняется, но не хочет
н ого замечать: в своем воображении он все еще лучший скрипач в мире.
Пусть он сейчас не играет, опустился — в этом виновата только его
«на; как только она умрет — а это будет скоро, — он снЬва подни¬
мется на прежнюю высоту. Все слышанные им до сих пор скрипачи го¬
раздо ниже его по таланту — в этом он совершенно уверен. Ефимов
очень тонкий критик по отношению к другим, его острый взгляд вы¬
искивает и замечает малейшие недостатки — конечно, критическая
юркость Ефимова в значительной мере обостряется из-за зависти, но
ного он не сознает. Он принужден пренебрежительно относиться к дру¬655
гим артистам и находить в них всевозможные недостатки, чтобы ук|»
пить свою позицию в собственных глазах.Но в один прекрасный день наступает трагедия пробуждении ...
грез и фантазий. В Петербург приезжает мировая знаменитость, им"
странный скрипач. Ефимов идет на концерт и не может не убедиты и i
том, что перед ним артист, достигший совершенства, в котором он и.
может найти ни одного недостатка, подавляющий его огромностью i im
его таланта. В ночь концерта умирает его жена —единственное прими
ствие на его пути к славе, как он уверил себя, — и вот он берет скриш \
пытается играть, но сразу же вынужден убедиться в том, что он не моли i
выдержать никакого сравнения с приезжей знаменитостью. Он болын.
не может обманывать себя, мир его фантазий рушится. Давно подпуши
лившееся безумие прорывается наружу. Ефимов бежит из дому, бесцсш
но бродит по городу — на другое утро его находят где-то за городом и
отвозят в сумасшедший дом, где он и умирает через неделю.Эта трагическая история воспринималась современниками До< и>
евского на фоне гоголевского «Портрета», в котором тоже ставится про
блема отношения художника к искусству. В рассказе Неточки пошит
ется много общих рассуждений на эту тему, высказываемых друзьями
Ефимова, а в конце рассказа и самой Неточкой. Друзья и Неточка cm
раются найти объяснение трагической судьбы Ефимова и находя т его и
том, что он больше любил славу, чем само искусство. Мысль эта сходим
с мыслью Гоголя, но, быть может, в «Неточке Незвановой» она форму
лирована глубже, чем в «Портрете». У Достоевского при создании :>то11
повести играли роль и автобиографические мотивы. Один из дру и II
Ефимова высказывает, между прочим, предположение, что его безмер
ное самомнение было в нем как бы компенсацией полуосознанного ри i
очарования в себе. Вначале он был так уверен в огромности своего ш
ланта, что думал шутя, без труда, достичь вершин славы. Но вскоре он
увидал, что без труда ничего не дается, что без усилия ничего нель ш
достигнуть, — и это было для него ужасным разочарованием. Где-то и
подсознании он усомнился в себе, потерял веру в свой талант, и, чтоПы
не допустить этого мучительного сомнения в сознание, он всячески cm
рался его вытеснить горделивыми мечтами. Мы знаем из биографии До
стоевского, что, когда после первого успеха критика и публика отпер
нулись от него, писатель был очень этим подавлен и стал сомневаты и
в своем таланте. И себе самому, и своим друзьям он ставил страшным
и мучительный вопрос: есть ли у него талант? — вопрос, сыгравшим
такую роль в трагедии Ефимова, хотя оставался у последнего в подсо i
нании. Эта биографическая черта была, несомненно, известна многим
из современников Достоевского, и, конечно, это обстоятельство влияло
на то, как они воспринимали трагедию Ефимова.656
Эта с чисто человеческой точки зрения тяжелая трагедия в рассказе
I (сточки тесно переплетена с другой — с трагедией самой Неточки, ко-
шрая обожает своего вотчима и в силу этой страстной любви оказыва¬
йся замешанной в конфликт между ним и ее матерью. В далеком от
мини фантазере Ефимове было что-то детское, и благодаря этому он
|ц>ш ребенку ближе и понятнее, чем всегда серьезная, удрученная мате¬
риальными заботами, утомленная тяжелой работой, болезненная мать.
Ниточка становится на сторону вотчима и под его влиянием начинает
приныкать к мысли, что смерть матери принесет избавление от всех бед.
Конечно, она не отдает себе ясного отчета в значении этих слов; чем
приближение смерти матери становится реальнее, тем больше она ис¬
пытывает жалости к ней, и тяжелый разлад возникает в ее душе. Посте¬
пенно начинается разочарование в обожаемом вотчиме. Мать не дает
| му денег, зная, что он их пропьет; он же ищет каждого удобного случая,
чтобы как-нибудь похитить их у жены, и использует для этой цели Не-
тчку — из любви к нему она ворует деньги у матери и обманывает ее,
испытывая, однако, при этом мучительные угрызения совести. В день
и я щерта приезжей знаменитости душевная драма Неточки достигает
| иосго апогея.Мать ее тяжело больна; она посылает Неточку за необходимым ей
мгкарством и дает ей двадцатипятирублевую бумажку —последние день-
IH и доме. Ефимов требует у Неточки эти деньги, т<ак> к<ак> они ему
нужны на покупку билета в концерт, и обещает подарить ей игрушку. Это
го страшно огорчает и оскорбляет — она готова из любви к нему украсть,
но получать за это награду кажется ей чем-то чудовищным. После долгих
колебаний она все-таки отдает ему деньги; мать замечает это, и разыгры-
мпется тяжелая сцена; Неточка видит, как ее мать страдает, и ей до боли
ишь ее. Ночная сцена, когда Ефимов, вернувшись домой и найдя жену
мертвой, схватывает скрипку и начинает играть, производит потрясаю¬
щие впечатление. Неточка бежит за ним, когда он покидает дом, но он
кочет от нее избавиться, старается отослать ее под каким-нибудь предло-
I им и, когда это не удается, убегает от нее. Она бросается за ним, но силы
п 1меняют ей, и она падает без сознания на улице.- Трагедия артиста Ефимова так тесно переплетена с трагедией Не-
ючки, ее страстной любовью к нему и конечным разочарованием в нем,
что нельзя сказать, которая из них составляет главную тему повество-
нцния. Рассказчица описывает свое детство, чувства, которые она испы-
I i.iнала, будучи ребенком, она становится на свою тогдашнюю точку зре¬
ния и рассказывает о происшествиях так, как она их в то время восп¬
ринимала. Таким образом, значительная часть истории Ефимова дохо-
иит до читателя, пройдя через призму душевной драмы маленькой Не-
1очки. Наряду с этим другие части его истории рассказаны без такой
призмы — прежняя жизнь Ефимова описана совершенно объективно,657
не как воспоминание, а как простое изложение фактов; так же передан! i
и суждения друзей о нем, так же описана встреча скрипача с одним д|>у
гом перед концертом; следующее за трагичным концом Ефимова рж
суждение Неточки о причинах его гибели тоже написано уже с точим
зрения взрослого человека, а не ребенка. Таким образом, мы видим, чн>
изображение фактов преломленными в призме детской души примени
ется автором преимущественно в наиболее драматических моментик, н
функция этого рода изображения заключается в усилении трагической
эффекта. С другой стороны, описание душевной жизни Неточки шиш
ется и Самоцелью, поскольку разбираемые главы составляют лишь чаем
романа, в котором она должна была, вероятно, играть важную рольВ пятой главе описывается начало дружбы между Неточкой и кин *
ной Катей, которая, видимо, должна была в дальнейшем быть одним и i
главных действующих лиц. Неточка говорит о ней: «Я нарочно расск и
зала так подробно этот эпизод моего детства, первого появления Каш
в моей жизни. Но наши истории нераздельны. Ее роман —мой роман
В этой главе Катя еще ребенок, и дело идет о детской дружбе. Цпм
ральное место в рассказе занимает сама Катя, ее характер, ее психоли
гия. Они опять описаны не непосредственно, а с точки зрения малрпь
кой Неточки, иначе говоря, проходят через призму душевной жизни рг
бенка. Обе девочки совершенно различны, их характер и душевный <>П
лик представляют собой полный контраст, и этим усиливается жишн и
и рельефность изображения. Рассматривая эту главу с точки зрения при
вильности изображения детской психологии, можно найти в ней недп
статки — известные отклонения от нормы, м<ожет> б<ыть> и ветре
чающиеся у детей, здесь значительно преувеличены: истеричный ими
рыв, обостренность чувств, эротическая окраска дружбы между обеими
девочками, наконец, некоторый садизм, с которым Катя мучает Нсточ
ку только потому, что стыдится своих чувств, своей любви к ней, — ш ■
это производит почти патологическое впечатление и стоит в пропит
речии с веселым, безудержным характером Кати. Возможно объясни и
это тем, что данный эпизод должен был служить, вероятно, как бы нрп
логом к самому роману, в котором Катя явилась бы уже взрослой ;и
вушкой и была бы первой в ряду тех женских фигур, с которыми мм
так часто встречаемся в романах Достоевского: натур гордых, склоним'
к истеричности, страстных и полных внутренних противоречий.В шестой главе начинается, по-видимому, самый сюжет роман,!
Вместо Кати появляется ее замужняя сестра, Александра Михайлошт
Нам известно только начало этой истории, но контуры ее так четко im
рисованы, что позволяют угадать тему, к которой Достоевский чжш
возвращался впоследствии, —это тема кроткой, смиренной, беззащт
ной женщины, хладнокровно мучимой своим мужем. Это даже не ш
ранство в строгом смысле слова; внешне муж ласков и приветлип и>658
i моей женой, но всегда сохраняет известную дистанцию, всегда серье-
imi, всегда у него одна и та же задняя мысль, которую он на каждом
шагу дает жене почувствовать. В чем заключается эта задняя мысль, что
н о за тайна, заставляющая Александру Михайловну трепетать перед му-
и-м, — об этом мы можем из сохранившихся глав только догадываться.
По-видимому, у нее в молодости был какой-то роман, скомпрометиро-
ишшшй ее в глазах света, т<ак> ч<то> выход замуж был для нее выходом
щ положения, и она, таким образом, обязана своему мужу. Из того, что
дошло до нас, видно, что семейная драма Александры Михайловны раз¬
минается в какой-то тесной связи с внутренней жизнью рассказчицы,
павшей за это время взрослой девушкой. Она рассказывает со своей
ночной точки зрения, сильно подчеркивая собственные переживания и
чувства.Итак, можно предположить, что рассказчица должна была и даль¬
ше играть активную роль. Весь роман был, по-видимому, задуман в
imyx плоскостях — с одной стороны, душевная жизнь и драма Неточ¬
ен, с другой — драмы остальных лиц. Обе плоскости совершенно
равноправны, любую из них можно принять за передний или задний
план повествования. Благодаря совпадению наиболее трагичных мо¬
ментов жизни рассказчицы с такими же моментами в жизни других
действующих лиц драматическое действие этих моментов усиливает-<	>1 — это можно сравнить с ролью педали при фортепианной игре.11ромежутки между драматическими вершинами заполнены ровным и
(покойным содержанием, дающим, однако, всегда предчувствовать
новый подъем драматической кривой. При этом либо спокойные
нпешние события описываются на фоне душевных страданий рассказ¬
чицы, либо, наоборот, спокойный период в душевной жизни Неточки
описан на фоне еще не проявившейся, но уже явно предчувствуемой
драмы в жизни других.Рассматривая ближе этих других, мы в каждом из них увидим раз-
дноение душевной жизни, внутренние контрасты. У Ефимова самоут-
нерждение, подчеркивание своей гениальности связано с вытесненным
ш сознания разочарованием в себе, неверием в свой талант —это обер¬
тон, сопровождающий его внутреннюю жизнь. В княжне Кате горячая
шобовь к Неточке связывается с наружным гордым равнодушием и даже
открытыми демонстрациями антипатии. У Александры Михайловны и
ех мужа внешние хорошие отношения сопровождаются всегда таинст-
иенной задней мыслью, бросающей мрачную тень на все. Таким обра¬
том, все действующие лица живут в двух плоскостях — одна из них
пишь обманчивая внешность, другая — задний план — скрытая дейст-
нительность. Драматический ход действия заключается в постепенном
раскрытии этой действительности, этого трагичного заднего фона. Если
мы прибавим к этому, что душевная жизнь самой Неточки, через чье659
посредство мы знакомимся с жизнью других лиц, тоже двойственна, м*
увидим, какой сложной системой параллельно проходящих драмати'и
ских кривых, или, вернее говоря, контрапунктически соединенных и*
лосов, должен был быть незаконченный роман.Был ли в 1848 г. Достоевский уже в состоянии справиться с тныш
сложной и трудной задачей, мы не знаем, т<ак> к<ак> роман осмии ■■
незаконченным по чисто внешним причинам. Но важно то, что мм
здесь впервые находим у молодого писателя специфичную для него и
нику многоголосого, или полифонического, романа; это его собстнгм
ная, своеобразная техника, доведенная им до совершенства в болыпи
романах. Подготовлена она была уже всеми его предшествующими ii|>>>
изведениями.Между арестом и ссылкой, находясь в тюрьме, Достоевский шиш
сал несколько повестей, из которых только одна, «Маленький герои
дошла до нас. Это снова рассказ в первом лице из детской жизни, и
снова мы находим тут две плоскости изображения: на одной из них чуй
ства и переживания мальчика, влюбленного в прекрасную молодуи
даму, на другой —то, что этот мальчик видит отрывок из драмы заму»
ней женщины, которая должна расстаться со своим возлюбленным и
должна при этом сохранять в обществе маску беззаботной весело« ш
Вновь встречаем мы здесь уже знакомый нам образ внешне приметим
вого и ласкового, но несимпатичного и холодного мужа, наводящего и
свою жену трепет. Другими словами, все это мотивы, уже известные пни
из «Неточки Незвановой». Оттуда же взят и прием изображения трнн
дии взрослых людей через призму души ребенка, горящего любом!.ю t
одному из этих взрослых. Но тон рассказа и стиль изложения иные, с
них больше сентиментальности и светскости. Все происходит в очгш
хорошем, элегантном обществе, на фоне светских развлечений — ион
ный контраст к мансардной обстановке истории Ефимова в «Нокии
Незвановой».«Маленький герой» был последним произведением Достоспгкои
перед ссылкой. За ним последовало десять лет молчания. Таким olipn
зом, «Маленький герой» заканчивает собой первый период творчп им
Достоевского.*	* *Первый период творчества Достоевского характеризуется двум» и«
новными чертами: борьбой с влиянием Гоголя и выработкой тех ху/и•
жественных приемов, которые впоследствии нашли себе применетп и
больших романах. Эти черты характерны для каждого начинающего ни
сателя. Каждый связан с какой-нибудь литературной традицией, и ч<660
им моложе, тем сильнее в нем зависимость от его литературных образ¬
ном. Если писатель обладает сильно выраженной творческой индивиду-
нп.иостью, он старается освободиться от этой зависимости и в своем
пюрчестве ведет непрестанную борьбу против влияющего на него об-
|нпца. С другой стороны, молодые годы писателя — это годы ученья,
мнда пробуются и устанавливаются художественные приемы, характер¬
ные для всего дальнейшего его творчества, т<ак> к’<ак> число приемов,
I оторыми может пользоваться писатель, не безгранично и в зрелые годы
переучиваться уже трудно. Не только писатель, но и каждый человек
утаивает себе в молодости известные знания, манеры и навыки, кото¬
рыми пользуется затем в течение всей своей жизни.Традиции, с которыми был связан молодой Достоевский, как мы
уже упоминали, были сентиментализм и натурализм. Сентиментальная
фидиция особенно сильно проявляется в «Бедных людях», «Белых но¬
чах», во многих мелких рассказах первого периода: мы ее встречаем и в
11сточке Незвановой» (история одинокой сироты, девочки, излюблен¬
ная тема сентиментальных романов). Мы уже указывали, что эта тради¬
ция для Достоевского была анонимной. Здесь дело шло не о влиянии
определенных писателей, а о влиянии всей сентиментальной традиции
пообще, которая к тому времени была представлена и в России, и в Ев¬
ропе большим количеством второ- и третьестепенных писателей, слив¬
шихся в общую, недифференцированную массу. Достоевскому в голову
не приходило с этой традицией бороться; он не принимал ее всю в це¬
пом, без критики, а лишь усвоил себе некоторые из ее мотивов и при¬
емов. И т<ак> к<ак> последние были изолированы из своего обычного
101 [текста, они часто приобретали у Достоевского (как, например, в
Иедных людях») совершенно новый и своеобразный вид.Совсем иначе обстояло дело с натурализмом и традицией Гоголя.
1дссь было не безличное литературное направление, а связанное с име¬
нем и личностью определенного писателя. Влияние натуралистических
рассказов Гоголя мы могли бы установить и в «Бедных людях», и в
■Двойнике», и в ряде мелких рассказов; в «Хозяйке» мы видели влияние
Фантастически-романтических творений Гоголя и в «Неточке Незвано-
мой», в первых главах, тоже: история Ефимова, несомненно, связана с
Портретом». Для Достоевского, таким образом, вопрос был не в осво¬
бождении от натурализма как такового, а в освобождении от влияния
Го,шя, во всех его художественных аспектах.Гоголя нельзя целиком подвести под рубрику натурализма или ро¬
мантизма — он слишком крупная и своеобразная творческая личность.
Он остается самим собой и в романтических повестях из украинской
истории, и в своих натуралистических, или так называемых «реалисти¬
ческих», рассказах из жизни петербургских чиновников или из жизни
провинции. (Мы говорим «так называемые», ибо название «реалисти¬661
ческие» менее всего применимо к творениям Гоголя, хотя официант
русское литературоведение и называло Гоголя «реалистом».) Самая
рактерная его черта на самом деле —живописное преувеличение. II у»
раинских повестях эта черта мотивируется стилизацией, местным кои»
ритом, фантастикой, а в рассказах из провинциальной или чиновничыжизни преувеличение мотивируется комическим эффектом. Но кик	бы ни была мотивировка, Гоголь никогда не описывает живых, реши
ных людей, с обыкновенными человеческими чувствами и мыслями
показывает читателю маски и куклы. Все, что они говорят или делним
безмерное преувеличение того, что говорят или делают обыкновении,
реальные люди. Так же гиперболизована и природа — она являем
только декорацией, внешним окружением сцены, на которой выступи**'*марионетки, а потому у Гоголя природа всегда изображена в извее	соответствии с характерами выступающих на сцене персонажей. И м>
только природа, но и все второстепенные действующие дин*Напр<имер>, в «Мертвых душах» герой, Чичиков, разъезжая из од	имения в другое, встречается с помещиками, представляющими соОнИ
каждый воплощение одного какого-нибудь свойства, и только одним.
Плюшкин — скупости, Собакевич — грубости, Манилов — при миф
ной любезности и лицемерия, Петух — обжорства и т.д. Не только * m
помещик является носителем своего характерного качества, но и ы
члены его семьи, прислуга, окрестные крестьяне, помещичий дом, * нм«
природа — все описано так, что служит как бы резонатором, усилии*'
ющим и подчеркивающим это основное свойство. Манера изображгмн-.
у Гоголя всегда субъективна, гораздо более, чем у всех современных гм
писателей. Образы Гоголя обладают чрезвычайной рельефностью, и.
именно благодаря этому субъективность изображения особенно бри* и
ется в глаза. У читателя создается впечатление, будто они живут и дни
жутся (так они рельефны), но вместе с тем он все время чувствует и пн
преувеличение и односторонность именно потому, что это не жнт млюди, а произвольно созданные фантазией фигуры. Поэтому-то Го	было всегда так легко сочетать свои будто бы «реалистические» обрн ** •
с фантастическими существами или сверхъестественными проис.ш* * *
виями. И поэтому же, в сущности, нет никакого противоречия м* ♦ и
натуралистическими и фантастическими произведениями Гоголя.Творчество Гоголя было тем фоном, на котором развертывали* ь ни
тературная деятельность начинающего Достоевского. Уже при рл Кшр
«Бедных людей» видно, что молодой писатель старался прежде всего м..роться именно с этой субъективностью изображения. Художестве	и*образ, призванный к жизни фантазией писателя, должен был, по нр* нставлению Достоевского, действительно жить, а для этого сущестпе	не только черты лица, телесные свойства, жесты и манеры, но пр* * *
всего мысли и чувства. Те и другие у каждого живого человека и* гм-662
i ножны: человек никогда не является воплощением одного душевного■	пойства, он всегда представляет собой сложный комплекс разнообраз¬
ных, часто противоречащих друг другу чувств и мыслей. Этого как раз
недоставало образам Гоголя. Вполне ли сознательно уяснял себе все это
Достоевский в то время, сказать трудно, но, во всяком случае, он бо¬
ролся именно с марионетностью, со стилизацией, и средством для этой
Порьбы он выбрал подход к изображаемому человеку не снаружи, а из¬
нутри. Достоевский переносится внутрь какой-нибудь изображаемой
Гоголем фигуры, смотрит на мир и на жизнь ее глазами, описывает ее
пушевную жйзнь в непосредственной близости. Это видно в «Бедных
людях», в «Двойнике», в «Хозяйке». Мы видим также, что Достоевский
порывает с системой переноса романтического сюжета в старые времена
нпи географически отдаленные места, как это делал Гоголь, вероятно
нидя в таком переносе действия только внешнее средство для достиже¬
нии романтического эффекта. Ему хотелось показать, что фантастиче-
I кую историю можно изобразить происходящей в современности и в
' iMOM Петербурге; для этого достаточно применить метод изображения
и днух плоскостях и психологически мотивировать фантастику, дав ее с
тчки зрения больного, бредящего, далекого от жизни человека. В ис~
юрии Ефимова мы видим полемику Достоевского против слишком про-
юго, банального, чисто внешнего изображения драмы художника, ко-
юрое дал Гоголь в «Портрете».Во всех случаях, где Достоевский явно выступает против Гоголя,
пн всегда восстает против бездушности его действующих лиц, или, вер¬
нее, против слепоты их творца, не видящего — или недостаточно глу¬
боко видящего —душевной жизни созданных им самим образов. Таким
пИразом, отношение молодого Достоевского к Гоголю было двойствен¬
ным. С одной стороны, его привлекала художественная сила великого
писателя, он восхищался искусством, с которым Гоголь создавал свои
рельефные образы, придавая им своеобразную жизнь. С другой сторо¬
ны, его совершенно не удовлетворяло изображение душевной жизни
них образов. Недовольство этим создавало в нем потребность самому
| цслать лучше, дополнить то, чего недоставало Гоголю, и от этого шла
постоянная художественная полемика против него. Эта полемика, это
кслание написать лучше Гоголя были одной из главных движущих сил
и тиорчестве молодого писателя. Мы уже видели, что такая постоянная
гиизь Достоевского с Гоголем очень вредила ему в глазах современной
ему публики и критики, которые воспринимали творчество молодого
писателя как простое подражание («Двойник», «Хозяйка»). Самое су¬
щественное в нем — очеловечение бездушных фигур Гоголя — оста-
нось незамеченным. Для нас же теперь видно, что преодоление Гоголя
Iii.ijio основным фактором первого периода литературной деятельности
молодого писателя.663
Что касается до художественных приемов, выработанных Доски и
ским в ранних произведениях, то все они находятся в связи с этим <м
новным фактором — борьбой против бездушия гоголевских обра ти
Метод наблюдения в непосредственной близости, проникноипиы
внутрь изображаемого лица логически вел к превращению объекта и ш
бражения в субъект и к полному исключению личной точки зрении
личного отношения автора. Это также логически приводило к создании
неразрешимых загадок, то есть к такой технике изображения, при ко
торой ни писатель, ни читатель не знают настоящей разгадки, и ihm i
интерес произведения заключается как раз в гадании и искании при
вильного ответа. Неразрешимость загадки является прямым следстиж и
существования двух равноправных точек зрения с исключением
третьей, «объективной». В свою очередь все это лишь одно из прошшг
ний более общего психологического явления — двойственности, или
наличия двух разных плоскостей, на которых разыгрывается дейетшн
С самого начала Достоевский упражняется в изображении внутреши
раздвоенной психики: уже у Макара Девушкина есть борющиеся дру> ■
другом, вытесняющие друг друга душевные движения и чувства; у Го
лядкина это превращается в душевную болезнь, тогда как у всех octiijii,
ных героев юношеских произведений писателя раздвоенность являем и
нормальным состоянием. Эта раздвоенность душевной жизни, при ко
торой основная внутренняя мысль, сопряженная с мыслями и чувепш
ми как будто совершенно ей противоположными, все же от времени до
времени проступает сквозь них. Это и составляет главное «открытт
Достоевского. Это то, что придает его образам особую психологическую
убедительность и резко отличает их от образов Гоголя. Раздвоенной и
душевной жизни соответствует вовне раздвоенность диалога — игра иг
искренних, высказанных и настоящих, невысказанных мыслей. Этш
прием выступает особенно ясно в юмористических рассказах о рении
вом муже, но также и в более серьезном «Честном воре» (где двойствен
ность выражена уже в самом заглавии). Наслоение разнородных пер(
живаний создает двойственность, поскольку оно происходит в предел и*,
одной индивидуальной души. Но эти разнородные переживания moivi
также быть распределены между разными личностями, и тогда получи
ется то, что мы видели в «Маленьком герое» и «Неточке Незвановой*
изображение душевной драмы одного человека с точки зрения другою
переживающего в то же время другую, свою собственную драму.Особое внимание, уделяемое молодым Достоевским душенной
жизни, имело следствием перенос центра тяжести с внешнего пн
внутреннее, пренебрежение внешностью создаваемых образов. Зри
тельный момент оттесняется возможно дальше. Особенно заметна :ни
черта в юмористических рассказах, но в большей или меньшей си
пени мы находим ее во всех произведениях юношеского периодн664
Ниешность героев или вовсе не описывается, или описывается шаб¬
лонно, в выражениях, к которым читатель привык из бесчисленного
количества других произведений и которые поэтому не оставляют ни¬
какого впечатления. Это — полная противоположность Гоголю.Художественные приемы проявляются всего яснее на определен¬
ном, подходящем для них материале. Есть известные положения, извест¬
ные типы людей, которые подходят к одним приемам, другие — к дру-
| пм. Поэтому молодой Достоевский создал определенные мотивы и
шпы, к которым его приемы особенно применимы и которые по этой
причине перешли впоследствии и в произведения периода зрелости.Далекий от жизни мечтатель «Белых ночей» и Ордынов в «Хозяй-
м1» — образ, играющий впоследствии очень большую роль у Достоев-*	кого именно потому, что в нем душевная жизнь выступает в наиболее
чистом виде, а конфликт между сном и действительностью служит хо¬
рошим опорным пунктом для драматического развития действия. Исте¬
рическая женщина, полная противоречий, действия которой кажутся
| опершенно неожиданными и непредвиденными, — образ, впервые
минный в княжне Кате и затем постоянно повторяющийся в творениях
писателя, тоже типичен для психологической техники Достоевского, с
re установкой на душевную раздвоенность. Но и многие другие фигуры,
появляющиеся в произведениях зрелого периода, мы уже находим в за¬
чаточной, рудиментарной форме в творчестве юношеского периода.Так Достоевский вышел из первого периода своей литературной де-
ительности с целым арсеналом приемов и методов, мотивов и фигур, в
которых проявлялась его ярко выраженная творческая личность и ко¬
торые стали строительным материалом при создании больших романов.Десятилетний перерыв в литературной деятельности, совпавший сI	одами каторги и ссылки, отделяет ранний период творчества от даль¬
нейших. За этим перерывом не сразу наступил период зрелости, прошли
( нерва еще несколько переходных лет.
О	ВТОРОМ ПЕРИОДЕ
ТВОРЧЕСТВА ДОСТОЕВСКОГОIПервым сравнительно крупным произведением, написанным До
стоевским после каторги, был «Дядюшкин сон». Сюжет повести - tu
бавный анекдот о старом жуире, князе К., дряхлом и почти выжинии м
из ума, но все еще желающем жить и казаться молодым, скрывая сини
дряхлость разными искусственными способами (парик, фалышпим
зубы и т.п.). Он приезжает в провинциальный город, и, так как он (шип
и знатен и проявляет большую слабость к женским чарам, местные дамы
наперерыв стараются использовать эту слабость. Энергичной и ирги
приимчивой Марье Александровне Москалевой, пользующейся (шш.
шим авторитетом в городском обществе, удается завладеть старым кин
зем и заманить его к себе в дом. После роскошного завтрака, за которым
князю усердно подливают шампанского, Марья Александровна засып
ляет свою дочь, красивую двадцатилетнюю Зину, петь князю ромат и
Дряхлый старик настолько опьянен и шампанским, и красотой Зины
что опускается перед ней на колени и, запинаясь, предлагает ей рукv и
сердце. Мать сразу же дает свое согласие — она в восторге, что ей уди
лось помолвить дочку с таким знатным и богатым женихом. Старик у я и
дит к себе в комнату и ложится спать, чтоб отдохнуть от пережитых мои
нений. Проснувшись, он рассказывает обо всем происшедшем споем\
племяннику Мозглякову, который перед тем сам безуспешно сватшн и
за Зину. Мозгляков приходит в бешенство и, чтобы отомстить, убеждш i
своего слабого разумом дядюшку в том, что все это ему только присии
лось. Когда вечером у Марьи Александровны собирается все городски)
общество и она уже хочет объявить о помолвке дочери, князь начипш i
рассказывать о том, какой у него был необыкновенный сон. Напрасно
Марья Александровна старается ему доказать, что это было не сном, и
действительностью, старик остается при своем, поддержанный собран
шимися городскими дамами, которые все ненавидят хозяйку дома, и
видуют ей и в восторге, что могут ей насолить. Марья Александриты
теряет самообладание, начинается страшнейший скандал, и, наконец666
"Ыступает Зина, открыто заявляя перед всеми, что мать ее нарочно на¬
поила старого князя и злоупотребила его слабостью.Весь рассказ выдержан в юмористическом тоне. Главные действу¬
ющие лица — комические фигуры, карикатуры. Властолюбивая и ли-
нгмсрная Марья Александровна, изображающая из себя благородную
шпуру, но на самом деле фальшивая и способная ради своей выгоды на
игмкую низость, если и не прямая карикатура, то, во всяком случае,
| ильно преувеличенный образ. Ее разговор — настоящий шедевр вы-•	икопарной и сентиментальной риторики, которой она старается при¬
крыть свои неблаговидные поступки и придать им благородную види¬
мость. Истинная, неприглядная сущность ее натуры нет-нет да и про-
ишдывает сквозь риторику, более явно прорываясь наружу в минуты
пол нения и уже вполне обнаженно выступая в разговорах с мужем, с
мггорым она обращается самым грубым, возмутительным образом.
Контраст между двумя аспектами ее личности — наружным благород-11	иом и внутренней низостью — слишком велик, и уже один он создает
шрикатурное впечатление. Как в ее высокопарных речах, так и в ее бра¬
ни и криках, когда она дает себе волю, есть что-то нарочитое, преуве¬
личенное; к тому же смешными выражениями и оборотами, обильно
нкрапленными в ее разговор обоих стилей, автор постоянно напоминает
читателю, что он имеет дело с персонажем из комического рассказа.Еще ярче выступает карикатурная техника в изображении старого
князя. Описание его наружности — неприкрытая карикатура. Его раз-
юиоры, в которых каждая вторая фраза содержит какую-нибудь непре¬
думышленную двусмысленность или каламбур, созданы для юмористи¬
ческого журнала; нужно признаться, что комический эффект их часто
довольно плоский и что многое в речах князя действительно заимство-
iiiiiю из подобных журналов или же повторяет ходячие анекдоты о вы-
кишиих из ума старых сановниках. Настоящую карикатуру представляет
собой также муж Марьи Александровны, Афанасий Матвеевич, кото¬
рый до того глуп, что жена сослала его в деревню, чтобы он не срамил
гс. н городе своей глупостью. Когда она его привозит в город на помол-
ику дочери со старым князем, она ему категорически запрещает гово¬
рить. Если кто-нибудь обратится к нему, он имеет право в ответ только
улыбнуться или солидно кашлянуть. Окружающие Марью Александров¬
ну городские дамы тоже чистейшие карикатуры. Таким образом, вся по-
иссть носит юмористически-сатирический характер.На этом фоне ярко выделяется фигура Зины, дочери Марьи Алек-
гппдровны. Этот образ нисколько не карикатурен, в нем нет никаких
| лтирических черт, он задуман вполне серьезно. Достоевский подчер¬
кивает, что она совершенно не подходит к своей среде и история ее яв-
мистся самостоятельным мотивом, лишь внешне соприкасающимся с
гнавным сюжетом. В то время как описание предшествующей жизни667
других действующих лиц кратко и не выходит за пределы сатиры н-
жизнь провинциального города, жизнь Зины довольно длинная ccm и
ментально-романтическая история. Несколько лет раньше она поит
комилась с молодым школьным учителем, очень бедным и из прости
семьи, увлекающимся поэзией и полным высших интересов. Они им
любили друг друга, но Марья Александровна, разумеется, и слышан, ми
чего об этом не хотела и заставила дочь порвать отношения с молодым
человеком. Глубоко оскорбленный учитель совершил некрасивый им
ступок: чтобы отомстить «гордой» Зине, он передал одно из ее пики
даме, враждебно настроенной против Марьи Александровны. Разум! с >
ся, вся история немедленно сделалась достоянием городских куму im i
и Зину со всех сторон забросали грязью. Молодой человек вскоре пойми
всю некрасивость своего поступка; от раскаяния и несчастной люСши
он заболевает, затем у него делается чахотка, и, когда разыгрышн- и и
история со старым князем, он уже при смерти. Соглашаясь на угопор» >
матери выйти замуж за старика, Зина имеет единственной целью not
пользоваться богатством мужа, чтобы спасти от смерти своего ВОЗЛЮП
ленного. При этом она вполне сознает, что совершает постыдный мм
ступок, стараясь использовать в своих целях умственную слабость дрич
лого князя; ее прямая и гордая натура с трудом мирится с этим, и, kmi ми
слабость старика уже слишком явно проявляется в истории со сном, мин
не выдерживает и выступает с публичным признанием. После болыимИ
скандальной сцены из-за несостоявшейся помолвки Зина получает и i
вестие, что ее возлюбленный умирает; она спешит к нему, мирик и .
ним и после его смерти навсегда уезжает из города.Образ Зины вносит в сатирически-карикатурную картину серы i
ную, даже трагическую ноту, и этот контраст по-иному освещает im ■
произведение. Контрастирующая роль Зины выдержана во всей пот
сти. Еще до первой сцены с завтраком и помолвкою у нее с матер* и
происходит разговор, во время которого явно выясняется разница м< i
ду обеими женщинами. Напыщенной риторикой мать старается убеди м
дочь, что, выходя замуж за богатого старика, она совершает благорми
ный поступок. Дочь не дает себя обмануть и откровенно высказымш i
свое отношение к морально отталкивающим намерениям матери, и
только когда Марья Александровна указывает ей на возможность спаи и
умирающего возлюбленного при помощи денег князя, Зина соглашпп
ся на постыдный поступок, не скрывая нисколько от себя его небл.им
видности. Весь диалог построен на контрасте между напыщенным ли
цемерием матери и прямотой и искренностью дочери. Тот же контрж i
выступает и в сцене со скандалом, когда Зина своим честным и откры
тым поведением разрушает хитрые планы своей матери, не обращая пи
какого внимания на злорадство собравшегося общества. Но хотя они и668
положительный образ, а не карикатура, Зина все же очень схематична:
"iia «героиня» в понимании сентиментально-романтической традиции.Среднее место между карикатурами и романтическими образами
ишимает отверженный претендент Мозгляков, изображенный совер¬
шенно реалистически, без идеализации и без карикатуры. Это человек
1мч характерный, легкомысленный, тщеславный, хорошо помнящий
| ною выгоду, но в то же время доступный и благородным чувствам. Уз¬
нан о помолвке Зины со стариком, он приходит в бешенство, делает ей
фубейшие упреки, и диалог построен опять-таки на контрасте между
"(пшенным честолюбием и вульгарными чувствами Мозглякова, с од¬
ной стороны, и тонкой душой и благородной гордостью Зины — с дру-
I ой. Положение осложняется тем, что Зина действительно совершила
некрасивый поступок, которого стыдится, в то время как Мозгляков уп¬
рекает ее совершенно не с моральной точки зрения, а лишь дает волю■	поему оскорбленному самолюбию. Непосредственно за этим следует
разговор между Мозгляковым и Марьей Александровной, в котором она
пускает в ход все свое лицемерное красноречие, чтобы доказать ему вы-
году создавшегося для него положения: под покровом пышных фраз она
мнет ему понять, что он может после свадьбы вступить с Зиной в лю-
Повную связь, использовать протекцию старого князя для своей карьеры
и после его смерти — которой недолго придется ждать —жениться на
ногатой вдове. Этот циничный план нравится Мозглякову и на время
успокаивает его. Зина к аналогичному разговору с матерью отнеслась
диаметрально противоположно, и это еще сильнее подчеркивает конт¬
раст между ней и Мозгляковым. Но когда Зина своим выступлением
раскрывает и разрушает планы матери, высоко поднимаясь этим по-
| гулком над моральным уровнем окружающей среды, она увлекает Моз-
I п икова за собой — он испытывает раскаяние и открыто признается в
юм, что это он обманул дядю и уверил его, что все происшедшее с
мим — сон. После смерти молодого учителя он заявляет о своей готов¬
ности жениться на Зине, но благородный прорыв уже ослабел, и он свя-
а.шает свое предложение с условием: так как Зина теперь скомпроме¬
тирована, свадьба должна состояться тайно и после свадьбы они должны
немедленно исчезнуть из города. Зина гордо отклоняет это предложе¬
ние. В эпилоге рассказано, что, когда три года спустя Мозгляков встре-
I ил в большом обществе Зину, ставшую женой высокого сановника, она
его даже не узнала.Итак, «Дядюшкин сон» дает целую гамму образов, начиная с от¬
кровенных карикатур (старый князь, Афанасий Матвеевич) и кончая
романтически-сентиментальным, идеализованным образом Зины; про¬
межуточную ступень занимают сильно преувеличенная, но не совсем
I арикатурная Марья Александровна и реалистически обрисованный
Мозгляков. Каждое действующее лицо внешне охарактеризовано своим669
особым языковым стилем, что особенно ясно выступает в диалоги*
Стиль, которым автор излагает события, тоже не везде одинаков, прем
ставляя собой постоянную смену сатирически-юмористического решш
стически-нейтральным. Композиция рассказа сравнительно прост и
ясна: основной принцип, на котором он построен, — противоположи
ние сатирически-карикатурного и серьезно-морализирующего элемги
тов как в образах действующих лиц, так и в самой фабуле. Посещена
Зиной умирающего учителя после скандальной сцены является за к ню
чительным контрастом и бросает новый свет на образ Зины, дополни»
то, что уже известно о ней читателю. Рассказ кончается эпилогом, вы
держанным в спокойных тонах бесстрастного повествования.Если сравнивать «Дядюшкин сон» с предыдущими произведениями
Достоевского, можно найти в них много общих черт. Влияние Гоголи m <еще ясно чувствуется. Вся первая глава с описанием провинциалы	города, с характеристикой Марьи Александровны и ее супруга написшт
совершенно в гоголевских тонах. Высокопарная риторика Марьи Лш к
сандровны пародирует патетический стиль Гоголя. Так же ясно вид im н
сентиментальная традиция: умирающий от чахотки бедный юноша, лю
бящий богатую и социально выше его стоящую девушку, посещающую
его в последнюю минуту его жизни, — излюбленный мотив сентимси
тальных романов. Как и в предыдущих своих произведениях, автору уди
ется придать известную глубину и внутреннюю жизнь гротеску пуп м
вскрытия серьезной моральной стороны внешне смешного анекдотаВ то же время многое в «Дядюшкином сне» связывает его с ihm
днейшими произведениями Достоевского. Отдельные образы налом и
нают персонажей из позднейших произведений; так, напр<имср
старый князь очень похож на князя Сокольского из «Подростки
Особенно большое сходство с позднейшими произведениями можно
заметить в композиционной технике. Длинные диалоги, в которы-
благодаря взаимному противопоставлению говорящих раскрываем и
их индивидуальное своеобразие, а также и вся техника контраста m
пичны для больших романов писателя. Еще типичнее композиции!i
ная роль массовых сцен со скандалом. Такие сцены, в которых кю
нибудь из действующих лиц говорит именно то, чего в данном обив
стве говорить нельзя, или делает то, чего именно нельзя делать, ко.
встречаем во всех больших романах, и всегда они представляют соОоИ
кульминационный пункт действия, за которым напряжение ослабши
ет и наступает некоторое успокоение.Кроме черт, связывающих «Дядюшкин сон» с прошлым и будущим
есть в нем и нечто своеобразное, свойственное всем произведениям ш
реходного периода, — это схематичность изображения действующи ,
лиц и простая, ясная структура.670
IIВ том же 1859 г. появилось «Село Степанчиково и его обитатели».
I Антральное место в повести занимают две фигуры: полковник в от¬
ставке Егор Ильич Ростанев и Фома Фомич Опискин. Ростанев живет
помещиком в своем имении Степанчиково. Его основные черты — без¬
граничная доброта, полное отсутствие эгоизма и добродушие, связан¬
ные с некоторой ограниченностью и очень небольшим образованием.
Он во всех людях видит только хорошее, просто не замечая дурного,
ютов простить всякий недостаток, кроме своих собственных, большей
частью воображаемых недостатков. Он очень строг к самому себе, по¬
стоянно упрекает себя в недостатке внимания к другим, постоянно бо¬
ится обидеть или огорчить, легко готов отказаться от собственного сча¬
стья, если думает, что это нужно для счастья других, и все это не в силу
отвлеченных принципов, а по природной склонности. Ростанев со все¬
ми простодушен и откровенен и, считая себя самого недостойным и ни¬
чтожным, легко восхищается другими, даже когда они на самом деле
стоят много ниже его по своим душевным свойствам.Фома Фомич является полной противоположностью Ростаневу. Он
смолоду был очень беден и, хотя не получил достаточного образования,
любит изображать из себя ученого и употреблять ученые слова. Его чес¬
толюбие безмерно; всю жизнь он мечтал о власти, почестях и славе и всю
жизнь должен был выносить унижения и обиды. Наконец он попал в дом
генерала Крахоткина, женатого вторым браком на матери Ростанева. Это
(>ыл грубый и вспыльчивый тиран, циник, терроризировавший всех до¬
машних. Фома Фомич сделался его домашним шутом, ему приходилось
молча выносить капризы и насмешки и забавлять генерала шутками и
кривляньем. Каким-то образом Фоме Фомичу удалось приобрести боль¬
шое влияние на генеральшу; когда ее муж умер, это влияние еще усили-
лось, и вдова Крахоткина, переселившись с целым штатом приживалок к
своему сыну в имение, привезла с собой и Фому Фомича. Здесь, в Сте-
ианчикове, Фома Фомич, уже старый человек, стал неограниченным
аластителем и деспотом. Его честолюбие и властолюбие, подавляемые и
скрываемые в течение всей жизни, расцвели пышным цветом. Теперь он
мог вымещать на других свои прежние унижения, тиранить и мучить ок¬
ружающих, беззастенчиво эксплуатируя обожание генеральши и добро¬
душие ее сына, требуя к себе уважения, почитания и полного послуша¬
ния. Все должны были чувствовать его власть над собой, подчиняться его
капризам, унижаться перед ним. Ему хотелось, чтобы все его считали ве-
ииким мыслителем, гениальным человеком и даже святым. Во всем он
иидел недостаток уважения к себе и находил повод обижаться и оскорб-671
ляться, заставляя «обидчика» просить прощения, и прощал его, лини
вдоволь натешившись его унижением.На контрасте этих двух образов, Ростанева и Опискина, пострш и
весь рассказ.Содержание «Села Степанчикова» несложно. Жадная генерал!.нм н
Фома Фомич из корыстных расчетов требуют от Ростанева, чтобы он и <
нился на богатой и слабоумной Татьяне Ивановне. Ростанев любит ми
лодую и симпатичную гувернантку своих детей, Настеньку Ежевикищ
но он готов отказаться от своего личного счастья и согласиться на угони
ры матери сделать это «ради семьи». Все же у него не хватает духа com > > i
расстаться с Настенькой, ему хочется сохранить ее в кругу своих близки н
и потому он уговаривает своего племянника жениться на ней. Тем вром(
нем романтически настроенная Татьяна Ивановна дает себя похити 11
некоему Обноскину, молодому и бессовестному искателю богатых ш
вест. Ее скоро удается освободить из рук ее похитителя, но этот скандии
делает невозможной женитьбу Ростанева на ней, и он решается дать ноши
собственному чувству и жениться на Настеньке. О своем решении ом vi»
домляет Фому Фомича письменно, и тот приглашает Ростанева явиты и
к нему. У Фомы Фомича собираются все домашние, и, когда Ростшн >
приходит, Опискин начинает осыпать его упреками и позволяет себе гру
бо и оскорбительно отозваться о самой Настеньке. Ростанев, терпел ими
переносящий сам всякое оскорбление и унижение, не может стерпеть <м
корбления Настеньки —он выкидывает Фому Фомича из дома и запр'
щает ему когда-либо опять показываться у него. На дворе страшная i рн
за, генеральша в истерике, Ростаневу скоро делается жалко Фому Фоми
ча, и он велит его вернуть. Фома Фомич понял, что на этот раз перетяну и
струну и, вернувшись, поворачивает свои слова так, будто он только хо
тел испытать Ростанева, и, видя теперь всю искренность его любви к I In
стеньке, просит генеральшу благословить сына на брак. Ростанев и I In
стенька безгранично счастливы и так же безгранично благодарны Фом«
Фомичу, который до самой смерти остается у них в доме в качестве лю
бимого и уважаемого домашнего тирана.Число действующих лиц в «Селе Степанчикове» довольно велики
каждое из них специально охарактеризовано автором, причем харя к и
ристика отдельного лица получает свой особый индивидуальный они
чаток лишь из сопоставления своего с другими. Либо двое или больипдействующих лиц обладают каким-нибудь общим признаком, и име	этот общий признак выявляет индивидуальные особенности каждою и >
них; либо двое или больше из них находятся в одинаковом положении
и различием своего поведения проявляют различие своих характером
либо, наконец, действующие лица приходят в столкновение друг с дру
гом, и тогда разница в их поведении определяется не только личными672
индивидуальными свойствами каждого, но и свойствами «партнера» в
столкновении. Так, напр<имер>, характеристика Ростанева определя¬
йся не только его глубочайшей противоположностью Фоме Фомичу,
но и сравнением, напр<имер>, с помещиком Бахчеевым, который тоже
нобрый и добродушный человек, но раздражителен, вспыльчив, возму¬
щается недостатками своего ближнего и довольно бестактно свое воз¬
мущение высказывает. Далее, например, Ростанев и Обноскин оба со-
I лишаются на уговоры своих матерей жениться на Татьяне Ивановне,
но именно одинаковость их положения в этом отношении особенно
и|жо показывает разницу их натур. Разница отношения действующих
ниц к вопросу о женитьбе на Татьяне Ивановне проявляется не только
ш контраста Ростанев — Обноскин, но и Обноскин — Мизинчиков.
Последний — бедный родственник Ростанева, тоже надеющийся же¬
нитьбой на богатой невесте поправить свои дела и замышляющий ее
похитить. Обноскин просто подленький человек, мелкий мошенник,
неспособный придумать ничего в оправдание своего поступка, тогда как
Мизинчиков, человек с убеждениями, придумывает целую сложную ка¬
устическую теорию, чтобы оправдать свои намерения. Но богатство
Гитьяны Ивановны не достается никому из них — она дарит треть сво¬
его состояния Настеньке в качестве приданого, инстинктивно чувствуя,
несмотря на свое слабоумие, что Настенька и Ростанев —единственные
н I всех обитателей Степанчикова, которые относятся к ней сердечно и
rin корыстолюбивых намерений. Таким образом, все эти лица охарак-
н-ризованы противопоставлением друг другу и разницей реакции на
одинаковые внешние обстоятельства.Самоотверженность и кротость как Ростанева, так и Настеньки вы-
| тупают яснее не только из противопоставления их Фоме Фомичу, но
и из их взаимоотношений с некоторыми второстепенными фигурами;
1шпр<имер>, с дочерью Ростанева, Сашенькой, которая обожает отца и
' то невесту и горячо становится на их защиту, или с приживалкой ста¬
рой генеральши, девицей Перепелицыной, совершенной фурией, нена-
иидящей Ростанева и Настеньку и всячески старающейся подвести их
под гнев Фомы Фомича. На фоне всех многочисленных второстепенных
фигур личность Ростанева вырисовывается особенно ярко.Не менее рельефно выступает и Фома Фомич из своих отношений•	и торостепенными лицами: с одной стороны, с роем поклонниц со ста¬
рой генеральшей во главе, с другой стороны, с некоторыми индивиду-
нп.но очерченными лицами из числа прислуги. Это старый почтенный
шюрецкий, Гаврила, с которым Фома Фомич обращается грубо и пре-
фнтельно и которого заставляет ради издевательства учиться француз¬
скому языку; полный самомнения, напыщенный и глупый Видоплясов,
югорому Фома Фомич покровительствует, и, наконец, придурковатый673
и очень красивый малый, Фалалей, которого Фома Фомич ненавидш
за то, что его господа его любят.Для характеристики действующих лиц Достоевский пользуем
прежде всего разговорами. У каждого из них свой особый стиль, cihw
манера говорить; их основные черты раскрываются перед читателем ■
диалогах; каждый из них говорит и рассказывает о других: Ростанеи рш
сказывает своему племяннику о Фоме Фомиче и Настеньке, о ее от
и т.д. со своей точки зрения; Бахчеев говорит ему о них же — со cm и и
Мизинчиков -—тоже со своей и т.д. Племянник Ростанева нужен и im
вести только для роли слушателя.Наибольшее значение имеют, конечно, те разговоры, в кагоры
участвуют главные действующие лица — Ростанев и Фома Фомич
Ростанев почти всегда старается успокоить, сгладить, смягчить рашри
жение или недовольство своих собеседников; Фома Фомич, напроиш
ищет повода для раздражения и всегда умеет найти в самых безоСнт
ных словах что-нибудь злокозненное, обидное для себя или посты»
ное для говорящего, которому немедленно же начинает читать нош
ции. Наибольшей яркости, достигает контрастическая техника п по¬
логах между Ростаневым и Фомой Фомичом, который переверти и»> >
все его слова, а когда Ростанев пытается оправдаться, объяснить ежи.
намерения, набрасывается на него все с большим ожесточением, пин
дая в патетическую риторику, т<ак> ч<то> бедный Ростанев все (>о/и
ше путается, смущается и, наконец, сам убеждается в справедлиши im
делаемых ему упреков и просит прощения. Тут красноречие Фомм
Фомича достигает своего апогея — из него буквально льется ripoo"
ведь, которой автор обыкновенно не передает полностью, ограиичн
ваясь словами и т.д. и т.д. Прием перевертыванья слов для приди ни
им другого смысла особенно характерен для Фомы Фомича. И кони
Ростанев его выгоняет, он, убедившись в том, что зашел слишком im
леко, перевертывает свои собственные обидные слова, придании нм
характер благожелательного намерения. Эффект этого заключитеш н
го перевертыванья и подмениванья смысла слов усиливается тем, чм
оно происходит в направлении, обратном тому, к которому пршнм
читатель.Повесть построена по интересному плану. Сперва — ддиню
введение, в котором изложена предшествующая история и дана харю
теристика главных действующих лиц, Ростанева и Фомы Фомичи I
тем следует сам рассказ, в котором излагаются происшествия ди\
дней и который соответственно этому распадается на две част •
каждой из них кульминационным пунктом служит массовая сцени
скандалом. В первой части кульминационный пункт подготошшем •
постепенным нарастанием настроения против Фомы Фомича ihm
мянник Ростанева приезжает в Степанчиково и все время слипом674
|ипговоры о Фоме Фомиче — все по очереди рассказывают ему не¬
вероятные вещи о тираническом поведении Опискина в доме его
п|ди, и наконец он сам убеждается в справедливости этих рассказов
п мысказывает Фоме Фомичу открыто свое мнение о нем, что и вы-
и.тает грандиознейший скандал. Этим исчерпывается тема характери-■	гики Фомы Фомича и начинается новая — любовная драма Роста-
mma. В рассказ включены еще две сцены, подготовляющие похище¬
ние Татьяны Ивановны.Вторая часть начинается с самого похищения, за ним следует раз-
иитие темы любви Ростанева и Настеньки, и все заканчивается массовой
сценой с изгнанием Опискина. Когда повествование достигает высшей
| генени напряжённости, наступает развязка — хитрая уловка Фомы
'I'омича. Повесть заканчивается эпилогом, где быстрым темпом и в спо-
И1ЙНОМ тоне рассказывается о дальнейшей судьбе действующих лиц.
Кик видно, обе части построены совершенно симметрично.Сравнивая «Село Степанчиково» с «Дядюшкиным сном», можно
установить несомненное сходство обоих произведений в технике изо¬
бражения. Общими чертами в них являются использование массовых
I цен со скандалом в качестве кульминационного пункта действия и ши¬
рокое применение диалога, того специфического диалога, который слу-
| ит для характеристики действующих лиц. Эти две особенности изо¬
бразительной техники придают обеим повестям характер драматических
произведений: ту и другую очень легко превратить в театральные пьесы,
и го никак нельзя утверждать ни об одном из прежних произведений
Достоевского.Говоря о «Дядюшкином сне», мы уже указывали на карикатурность
м юбраженйя действующих лиц; то же самое можно сказать и о «Селе
' гепанчикове». Все персонажи в этой повести не что иное, как кари-
| нтуры, все черты их характеров преувеличены, искажены, представле-
ш,| комически: Фома Фомич, генеральша с приживалками, Татьяна
Пиановна, Видоплясов; племянник Ростанева неоднократно спрашива-
' г себя, не попал ли он в сумасшедший дом. Даже и сам Ростанев скорее
I омический образ —симпатичные черты характера в нем преувеличены
но комизма. В первом издании у «Села Степанчикова» был подзаголо-
мок —«юмористический роман», который автор вычеркнул при втором
а (Дании.Сходство «Села Степанчикова» с «Тартюфом» Мольера бросается в•	низа, но оно ограничивается одной ситуацией: лицемер и ханжа живет
и доме доверчивого и умственно ограниченного человека, имеет беспре-
шшьное влияние на него самого и на его мать, в то время как остальные
юмашние его ненавидят. Но психологическая характеристика действу¬
ющих лиц и фабула в обоих произведениях не имеет ничего общего, и675
между самим Тартюфом и Фомой Фомичом единственное сходстио
ханжество. Поэтому попытку исследовательницы Маргариты Хааз мри
вести полную параллель между «Селом Степанчиковым» и «Тартюфом
нельзя считать удавшейся.Для основной темы повести — жизни домашнего пророка и дом.
ослепленного почитателя — не нужно было искать образцов в литсрн
туре: такая ситуация была известна в то время из жизни. Почти у ш >
еще были в памяти последние годы жизни Гоголя, когда он, отойдя im
литературной деятельности и решив стать философом и учителем ли ■
ни, поселился в доме обожавшего его писателя Аксакова; он жил mim
окруженный толпой восторженных почитателей и почитательниц, и|.
имущественно старушек, принимавших каждое его слово за пророчп i
во и исполнявших все его капризы и прихоти. Сам Гоголь был убак и > и
в своем пророческом призвании и в то же время исполнен созпиши
своей греховности, проводил время в остентативном покаянии и молт
ве, читал всем знакомым мораль и обличал их пороки. Все это поп.
пенно перешло в душевную болезнь, в род религиозного пометите ш.
ства, приведшего к полному помрачению разума. В этом состоянии I ■
голь и умер.В своей статье «Достоевский и Гоголь. К теории пародии» Юри»
Тынянов рассматривает речи и проповеди Фомы Фомича как пароли"
на знаменитые в свое время «Выбранные места из переписки с дру н и
ми» Гоголя и видит в самом Фоме Фомиче карикатуру на писатели в
последний период его жизни. «Выбранные места» содержали в себе рш
суждения на всевозможные моральные, религиозные и политичос к н>
темы, изложенные в патетически-риторическом стиле, но очень банши
ные по содержанию, строго консервативные и не выходящие за прсуи и.
официальной идеологии того времени. Они были встречены всей мри
грессивной частью русского общества с большим возмущением, м I»линский написал Гоголю то самое «Открытое письмо», чтение 		привело Достоевского на каторгу.Конечно, известную аналогию между Гоголем и Фомой Фомичом
установить можно, но только аналогию, не больше; что же касается ни
пыщенных и плоских речей Фомы Фомича, то их можно действитслмв
принять за пародию на «Выбранные места», главным образом на их о.
тетический тон. Если Достоевский при создании образа Фомы Фоми ..
и думал о Гоголе в последнее время его жизни, то это была интимм.н
мысль, которую он не хотел показывать явно. Если принять во нними
ние, с одной стороны, что все первое время своей литературной ш •.
тельности Достоевский стремился преодолеть влияние гоголевской i р >
диции, с другой — что «Выбранные места» сыграли в жизни Доски в
ского фатальную роль, гипотеза Тынянова становится очень прапдоМ"676
добной, но все же о прямой пародии или карикатуре говорить нельзя,
и лучшем случае можно говорить о намеке на пародию1.Во всяком случае, очень интересно, что такой намек на личностьI	оголя мы встречаем как раз в том произведении Достоевского, в кото¬
ром наиболее ярко выступает применение той самой гоголевской схе-
матически-карикатурной техники изображения, против которой писа¬
тель так усиленно боролся прежде. Конечно, и при этой технике Досто-
1'нский остается своеобразным и независимым, но она не соответствует
его особенностями, его творческой личности, тогда как к гоголевскойI	морческой системе она подходила как нельзя лучше. Достоевский дол¬
жен был сам ощущать эту манеру писания как недостаток. Долгий пе¬
рерыв в литературной работе привел его к потере своего писательского•	я», своей своеобразной индивидуальности, и все произведения первых
годов после Сибири характеризуются исканием потерянного «я». При
такого рода поисках ошибки и ложные шаги неизбежны, и манеру изо-
бражения в «Селе Степанчикове» и «Дядюшкином сне» следует считать
именно такой ошибкой, ложным шагом. Достоевский сам понимал это
и » самом своем большом произведении переходного периода, в романе
«Униженные и оскорбленные», стал на совершенно иной путь, который,
кстати сказать, тоже оказался ложным.В заключение следует еще подчеркнуть, что если Фома Фомич дей¬
ствительно карикатура на живое лицо, то карикатура эта скрыта и не
ииляется литературным приемом в противоположность тем карикатурам,
которые мы встречаем позднее, напр<имер> в «Бесах» (Тургенев) или в
«Крокодиле» (Чернышевский), которые повышали интерес читателя к
произведению благодаря своей актуальности. Но самый факт появления
карикатуры на существующее лицо, как бы он скрыт и ослаблен ни был,
нов — он не встречался в произведениях первого периода. В нем можно
иидеть первое проявление той едкости и озлобленности, которые делали
Достоевского столь непопулярным в среде современных ему писателей.IIIВ следующем произведении писателя, большом романе «Унижен¬
ные и оскорбленные», в двух параллельных историях развивается тема
девушки, покинувшей родительский дом для любовника, которую отец
проклинает, а любовник покидает. Это история Наташи Ихменевой,
ушедшей к молодому князю Алексею Валковскому, и безымянной до¬1 Леонид Гроссман, написавший подробное предисловие к изданию «Села Степанчико-
iiii* (М., 1935), старается доказать, что Фома Фомич был карикатурой на Белинского, но его
шжазательства малоубедительны.677
чери старика Смита, уехавшей в свое время за границу с отцом Алеки и
князем Петром Банковским; покинутая им, она вернулась в ПетерОу|и
и умерла в нищете, не прощенная отцом. Первая из двух параллельны1
историй развивается перед нашими глазами, вторая —уже в прошлом,
она живет лишь в памяти некоторых ее участников, о ней рассказыпи
ется отрывочно, иногда только намеками. Драма Смита служит как Пы
фоном для драмы Ихменевых, постоянно проступая в последней и ю
части влияя на нее.При всем внешнем сходстве обе истории сильно отличаются лр\т
от друга главным образом потому, что характеры действующих лип i
обеих совершенно различны. Семейная драма Ихменевых проте к и i
среди добрых, безобидных, слабых людей, в то время как участники д|ш
мы Смита отличаются сильными, непреклонными характерами. Кии и
Валковский —просто бессердечный, низкий злодей, для которого про
похищении возлюбленной главную роль играла не любовь, а корыстны,
мотивы; при ее посредстве он получил какие-то документы, достаини
шие ему крупные деньги, так что он лишил старика Смита не толы.о
дочери, но и значительной части его состояния. Смит тоже отнюдь ш
безобидное существо. Его любовь к дочери носила тиранический харю
тер, он всегда хотел ее иметь около себя, не позволял ей выходить ш
муж; когда покинутая и нищая дочь вернулась к нему, он ее оттолкну и
и проклял и никогда не простил, хотя и знал, что она тяжело болыш о
живет подаянием. Только когда он узнал, что она при смерти и хоч.i
с ним проститься, он поспешил к ней, но уже не застал ее в живых. ' >м<
настолько его потрясло, что он с тех пор стал полупомешанным. Чю
касается до самой несчастной дочери Смита, то несколько раз аптор
подчеркивает ее гордость. Правда, по отношению к отцу она прояви т.
много смирения, несколько раз пытаясь примириться с ним, несмотрн
на то что он каждый раз ее отталкивал, но по отношению к другим они
была непомерно горда и ничего не соглашалась предпринять хотя Г>ы
для того, чтобы обеспечить лучшее существование своей маленькой ло
чери. Эта резкость и непреклонность характеров придает всей истории
мрачный колорит; к тому же она всегда остается на заднем плане и по
сит отпечаток таинственности — читатель до самого конца не узнает ..
во всей полноте и многое в ней для него загадочно.В истории Ихменевых, напротив, все светло и ясно, т<ак> к<ш
все ее непосредственные участники —добрые, благородные и вмен и .
тем по-человечески слабые люди, с которыми читателя автор знаком и i
очень подробно. Такая односторонняя положительная характерней!.
не дает возможности создаться подлинной трагедии, так как из стол к
новения между одними только благородными и добродушными людьми
ничего весьма трагического произойти не может. Необходимо поэтом*
ввести их в соприкосновение с людьми злонамеренными и низкими, и678
пли этой цели автор вводит в их среду князя Валковского. Отец Наташи,
старый Ихменев, ничего не имел бы против брака своей дочери с Але¬
шей Валковским, если бы он не был глубоко оскорблен и унижен кня-
|см, Алешиным отцом, имением которого он прежде управлял с кото¬
рым его когда-то связывали дружеские отношения. По неясным причи¬
нам князь обвинил его в недобросовестности и краже, а также в стрем-
лении «поймать» Алешу для своей дочери. Оскорбленный Ихменев на¬
чал против своего обвинителя процесс, закончившийся неудачно для
него благодаря связям и влиянию богатого князя. Поэтому, когда между
Наташей и Алешей действительно начался роман, Ихменев не мог до-
мустить этого; но любовь Наташи была так велика, что она покинула
родителей и ушла к Алеше. Последний, очень порядочный и благород¬
ный человек, непременно на ней женился бы, если бы отцу не удалось
споим коварным влиянием удалить его от нее. Князь хотел женить его
на падчерице своей любовницы, очень богатой девушке, во всех отно¬
шениях достойной и привлекательной; ему удается влюбить Алешу в
нее, и Наташа тогда сама от него отказывается. Таким образом, Алешин
отец, единственный дурной человек во всей истории Ихменевых, во
моем виноват — без него вместо драмы была бы идиллия. Он же явля¬
ется связующим звеном с историей Смита, т<ак> к<ак> он был соблаз¬
нителем его дочери.Конечно, одного вмешательства злого и коварного князя еще не¬
достаточно, чтобы придать трагический оборот событиям, —этому дол¬
жны были способствовать и известные личные свойства остальных дей¬
ствующих лиц. Старый Ихменев слишком доверчив — он сперва идеа¬
лизировал князя, и тем сильнее было потом его разочарование; он очень
самолюбив и упрям; самое сильное чувство в нем —любовь к дочери,
и в борьбе между этой любовью и оскорбленным самолюбием, проис¬
ходящей в душе доброго, честного и прямодушного человека, заключа¬
ется психологическая роль отца Ихменева в романе. Свойства Ихменева
определяют и его социальное положение: автор делает его мелким по¬
мещиком, т<ак> к<ак> к традиционному образу чиновника, умевшего
глотать обиды и скрывать свои чувства, откровенность и доверчивость
не подходят.Особенно трудной задачей для автора был образ Алеши. Поэтому
Ллешу пришлось изобразить хотя и добрым, и благородным, но безмер¬
но легкомысленным человеком, слабым, всегда подпадающим под чье-
нибудь влияние, не вполне ответственным за свои поступки —словом,
полуребенком.Разумеется, и образ кн<язя> Валковского должен был быть внешне
подогнан к этим добрым, благородным людям, иначе и Ихменев в свое
нремя с ним не подружился бы, и Алеша не поддавался бы так его вли-
ннию. Поэтому кн<язь> Валковский изображен человеком двуличным,679
ведущим двойную жизнь: внешне он глубоко порядочен, высказынш •
благородные чувства, вращается в высшем обществе, на самом же дет
он низок, жаден, безнравствен, зол и труслив. Эти свойства в нем лини
изредка прорываются наружу, но сын ничего не замечает и питает кош,
безграничное доверие и уважение. Лицемерие кн<язя> Волковского нн
ляется, таким образом, необходимым следствием характеров его сыпи и
старого Ихменева.Характер Алеши в свою очередь делает очень трудной характери
стику Наташи. Если бы она была лишь глупенькой легкомысленной д*
вушкой, все было бы очень просто, но тогда не было бы трагедии. Дим
последней необходим был серьезный, глубокий характер, благородии,
чувства, что очень трудно было сочетать с легкомыслием и детскостын
Алеши: как могла такая серьезная, глубоко чувствующая девушка полю
бить такого детски легкомысленного, безвольного и бесхарактерного чп
ловека? И полюбить настолько сильно, чтобы покинуть родительский
дом и всем пожертвовать для него? О чисто чувственной страсти .чдп i
не могло быть и речи, она изменила бы всю окраску истории Наташи
При этом если уже такая странная комбинация характеров состояла! i
то можно было бы подумать, что более сильная женская натура подчи
нит себе всецело своего слабого партнера, между тем как на самом дпн
Алеша бросает Наташу и легко освобождается от ее влияния. Все ни
психологические загадки должны были быть разрешены в характерт i и
ке Наташи и в анализе ее любви к Алеше. Созданный автором обри •
Наташи — настоящий психологический фокус. С одной стороны, i >
любовь носит ярко выраженный материнский характер, связанный с со
знанием Наташей своего духовного превосходства, — все это находи I
свое выражение в жалости, умилении, готовности жертвовать собой, <
другой стороны, мы видим в этой любви все признаки нормальной жен
ской любви с сильно выраженной ревностью. Материнское самоотмср
жение и ревность постоянно вступают в конфликт между собой ими
вследствие легкомысленных поступков Алеши, или в силу сознании ш
соразмерности между безграничной, сильной любовью Наташи и но
верхностным ответным чувством Алеши. Наташа страдает от ревносm
но когда Алеша, раскаиваясь в том, что заставил ее страдать, в отчаянии
упрекает и винит себя, материнское чувство заглушает ревность, и ут<
шать его для нее наслаждение — в эти минуты она счастлива. Таким
образом, Наташино чувство представляет собой сложный комплон
переживаний, центр тяжести которого лежит в известном наслажд*
нии страданием и в потребности и радости утешать — т<о> е<сп.
переживать с любимым человеком его страдание. Это сложное пси
хологическое построение является прямым результатом характера
Алеши, но и все остальные свойства Наташи приобретают по той ,н
причине особый отпечаток.680
Кроме лиц, судьба которых определяет содержание истории Ихме-
исных, есть в романе и другие, принимающие в ней прямое участие.
(>дно из этих лиц — Нелли, тринадцатилетняя девочка, внучка Смита
и незаконная дочь князя Валковского. Она терпела горькую нужду с ма¬
терью, пережила ее смерть, была свидетельницей жестокости деда и по¬
мрачения его рассудка; затем попала в руки злой женщины, Бубновой,
«стоко обращавшейся с нею и пытавшейся ею торговать. Все это сде¬
лало ее замкнутой, недоверчивой и гордой, хотя в глубине души это был
любящий, добрый ребенок, с сильными чувствами. Она больна —у нее
падучая и болезнь сердца. Нелли — живое напоминание об истории<	мита, как таковое она вмешивается в историю Ихменевых. Когда она
и присутствии Ихменева рассказывает о своей матери и о деде, рассказ
ее производит такое впечатление на старика, что он прощает дочери.
1аким образом, создается живая связь между обеими историями: вос¬
поминание об истории Смита становится действующей силой в истории
Ихменевых, и притом действующей силой с решающим значением.Образ рассказчика, Ивана Петровича, играет чисто связующую
роль — роман написан в форме его воспоминаний. Иван Петрович —
одновременно и конфидент Наташи и ее родителей, т<ак> к<ак> рас¬
сказ ведется в первом лице, ему приходится присутствовать или прини¬
мать участие во всех самых важных моментах романа, что создает для
пего особое положение. Его близость с Наташиными родителями объ-
иеияется тем, что он воспитывался в их доме. Отношения его с Наташей
ООлее сложные: он был прежде ее женихом, но когда она отказала ему
ради Алеши, он остался ее другом и доводит свое самопожертвование
до того, что во всем помогает своей прежней невесте и ее возлюблен¬
ному. Связь его с историей Смита начинается с того, что он случайно
присутствует при смерти старика, затем поселяется на его квартире и
Перет себе его внучку, вырвав ее из рук сводницы Бубновой. Отношение
11слли к нему дает возможность яснее обрисовать ее сложный характер.
Иван Петрович вступает в сношения и с князем Валковским, кото¬
рый — без достаточной мотивировки — откровенничает с ним. Нако¬
нец, он знакомится и с Алешиной невестой Катей, которая просит у
него совета. Таким образом, он — связующее звено между всеми дей¬
ствующими лицами романа, и этим роль его исчерпывается. Индивиду-
пльных черт у него почти нет — это схематически очерченный образ,
полный добродетелей: жалости, благородства, самоотвержения и т.д.Мать Наташи — воплощенная материнская любовь, прощающая
асе своей дочери; роль ее в романе — роль фотографического прояви¬
теля: характер ее мужа особенно ярко выступает в разговорах с ней и в
ее рассказах о нем Ивану Петровичу. Катя, счастливая соперница На¬
таши, является как бы двойником последней: она не только добра и бла¬
городна, но и умна и серьезна; несмотря на это, она влюблена в легко¬681
мысленного, бесхарактерного Алешу, и, как у Наташи, ее любовь not ш
материнский характер, хотя она сама еще очень молода. Единстве!ни»
ее отличие от Наташи — наивность и детскость, специально подчерк
нутые автором, быть может, для того, чтобы показать, что она все тик и
больше подходит Алеше, чем Наташа. Роль частного сыщика МаслоГш
ева в романе заключается в том, что он сообщает рассказчику все < и
бранные им данные о прежней жизни Валковского, а также помопиi
ему вырвать Нелли из рук Бубновой. Эпизодическая фигура добродуш
ного старого врача дает повод раскрыть перед читателем сложный ни
рактер Нелли.Таковы все действующие лица. Как видно, их немного: рошт
столько, сколько нужно для фабулы романа; их психология и взаимн
отношения довольно просты и естественным образом вытекают ил и>
роли в тематической схеме романа. Схема эта тоже проста и ясна,
же как и вся структура романа. Во всем повествовании очень мало дс (1
ствия — схема дана с самого начала и почти не развивается. Это jxapm-
терно для сентиментальных романов, в которых центр тяжести лежт и
изображении душевных переживаний, и в «Униженных и оскорбят
ных» мы как раз видим возрождение той сентиментальной традиции
которая играла такую важную роль в юношеских произведениях Дост
евского. Многочисленные нити связывают этот роман с произведении
ми первого периода. Сцена в первой части, где влюбленный в Наткни
рассказчик сопровождает ее на свидание с Алешей, живо напомнит i
сцену из «Белых ночей». Рассказчик сам писатель, и из всего, что ом
говорит о своем первом произведении, видно, что это была сентимги
тально-романтическая повесть вроде «Бедных людей», которая бы пн
очень благоприятно принята публикой, причем особенно горячо они <
ся к ней некий критик Б.; дальнейшие же его произведения успехи ш
имели. Все это явно автобиографические черты. Описание самого се!ш
которое дает рассказчик, очень похоже отчасти на героя «Белых ночей-
отчасти на самого автора в молодые годы. Сама фабула-мотив добро.ш
тельной и благородной девушки, соединяющейся против воли роди i <
лей со своим возлюбленным, покинутой им и возвращающейся про
щенной в родительский дом, очень часто была использована в сети
ментальной литературе, так же как и мотив сироты, попавшей в руки
сводницы («Бедные люди»). Да и вся трактовка характера действующи
лиц стоит очень близко к традиции сентиментальной школы.Таким образом, мы вправе назвать «Униженных и оскорблении', ■
сентиментальным романом, и связь его с произведениями первого и>
риода наводит на мысль, что он был реакцией против карикатур! кии
жанра, возвращением к традиции сороковых годов. Правда, в ромшн
мы находим и выпады против сентиментализма, «прекраснодушии*
«шиллеризма». Эти выпады вкладываются главным образом в у< ■ >682
кн<язя> Банковского, который иронизирует над «прекраснодушием»
(»о время своего разговора с рассказчиком в ресторане) и называет от¬
ношения межиу своим сыном и Наташей «пасторалью». Так же ирони¬
чески относится к «шиллеризму» и Маслобоев, и, хотя оба эти лица не
принадлежат к положительным персонажам романа, все же в их взгля¬
дах выражены и авторские взгляды, самокритика автора, который, не¬
сомненно, чувствовал недостатки сентиментализма и испытывал по¬
требность извиниться за них перед читателем, посмеяться над ними. До¬
стоевский не идет дальше легкой иронии, смущенной улыбки, он все
еще сам находится во власти сентиментальной традиции, и, несмотря
на все его старания, действующие лица этого произведения все же по¬
лучились несколько слащавыми. И даже князь, который должен был
служить контрастом, противовесом этим образам, всецело остается в
рамках той же традиции; это мелодраматический злодей, обладающий
одними только дурными свойствами. Только в образе Нелли можно
найти черты, независимые от сентиментальной традиции. Болезненно
неуравновешенная психика, сеть стыдливо скрываемых чувств, истери¬
ческая смена противоположных настроений — всему этому нет образ¬
цов в произведениях сентиментальной литературы. В Нелли есть что-то
своеобразное, специфически «достоевское», напоминающее лучшие ме¬
ста из «Неточки Незвановой».Достоевский, вероятно, сам чувствовал, что «Униженные и оскорб¬
ленные» были не особенно удачными произведением. После карикатур
«Села Степанчикова» и «Дядюшкиного сна» он надеялся, вероятно, най¬
ти в сентиментализме верное направление для своего творчества, но и в
) гой области ему удалось создать только схематические образы. Прогрес¬
сом в его творчестве это не было: схема остается схемой, безразлично,
юмористическая она или сентиментальная. Казалось, Достоевский в то
иремя совершенно потерял дорогу к живому человеку. Только в образе
11елли ему удалось создать что-то живое и несхематическое, и это знаме¬
нательно: Нелли была больным существом. Этим как бы указывалось До¬
стоевскому направление для его поисков пути к живому человеку: изо¬
бражение и углубление болезненной, ненормальной психики. Б этом ле¬
жала для писателя возможность преодоления схематизма, господство-
навшего в его произведениях по возвращении'из Сибири.Другое обстоятельство, важное для дальнейшего развития его ли¬
тературного творчества, заключалось в том, что Достоевский в это время
усиленно занимался публицистической деятельностью, той особой фи¬
лософствующей журналистикой, которая была столь характерна для из¬
дававшихся братьями Достоевскими журналов. Влияние этой публици¬
стической деятельности на литературное творчество стало вскоре ска¬
зываться в последующих произведениях писателя.683
IVВ 1861 и 1862 гг. в журнале «Время» печатается следующее крушин
произведение Достоевского — «Записки из Мертвого дома». Это не ро
ман, не повесть, не сборник рассказов и не автобиография, а скоро
собрание наблюдений над жизнью сибирской каторги. Центр тяжести
произведения лежит в изображении психологии каторжников и в общи*
рассуждениях, примыкающих к психологическим наблюдениям. «Запи
ски» написаны как личные воспоминания бывшего политического кп
торжанина, что придает им характер литературного произведения; oi
дельные главы написаны в повествовательной форме, иногда в форм!
законченных рассказов, как, напр<имер>, рассказы отдельных катор
жан о самих себе. Это произведение занимает особое место в творчестш
писателя, находясь вне чисто литературной линии его развития.Появившиеся в 1863 г. «Зимние заметки о летних впечатлениях»
впечатления от поездки в Европу —уже почти нельзя причислить к ли
тературным произведениям писателя; это скорее журналистическт
очерки в жанре философствующей публицистики журналов «Время» и
«Эпоха». Описания конкретных впечатлений или переживаний из евро
пейской поездки автора занимают в них наименьшее место, являяп.
только отправной точкой для общих рассуждений. Можно даже сказан,
что европейской поездки вовсе и не нужно было для этого произведении
так как изложенные в нем мысли и рассуждения могли возникнуть точно
так же и без всякой поездки. В них Достоевский говорит о европейской
цивилизации, подвергая ее безжалостной критике, атакже об отношении
к ней русского человека и призывает к побуждению русского самосознп
ния, к отходу от рабского подражания и восхищения. «Впечатления» пн
писаны легким разговорным языком, полны саркастических замечании
и полемических выпадов. В качестве художественного приема полемики
в литературно-разговорной форме находит себе впоследствии широко«
применение в больших романах автора.Итак, в периоде, названном нами «переходным», к уже выработан
ным ранее литературно-художественным приемам прибавились нош,и
(контрастическая техника, усиление роли диалога); выяснилось также
что лучше всего автору удается изображать не вполне нормальную ду
шевную жизнь. В это же время выкристаллизовался и особый характер
публицистики Достоевского, в которой центр тяжести лежал в полсми
ке, причем противник опровергался главным образом путем преувели
чения и доведения до абсурда его собственных взглядов. Как мы уж>
упоминали, полемику на отвлеченные темы писатель применял внос
ледствии и в литературных произведениях. Дальнейшим этапом на пути684
шорческого развития должен был быть синтез всех выработанных на
протяжении многих лет приемов и способов изображения. Первым ша-I	ом в направлении к такому синтезу был юмористический рассказ
•( кверный анекдот», в котором основные особенности нового направ-
исния еще только слегка намечаются, почти еще незаметны. Достоев-
| кий часто пробовал новые художественные приемы или новые уста-
новки в юморесках, с тем чтобы впоследствии применять их в серьезных
произведениях.«Скверный анекдот» был не только юмористическим, но и актуаль¬
но сатирическим рассказом. Шестидесятые годы были временем так на¬
певаемых «великих реформ» — отмены крепостного права, введенияI	насного суда, выборных самоуправлений в городах и в деревне, ослаб¬
ни шя цензуры и т.д. Все это должно было заменить старое чиновничье
управление, что в свою очередь требовало изменения психологии и са¬
мих чиновников. Пароль «либерализма» шел сверху, и чиновники, со¬
перничавшие прежде друг с другом в реакционности своих взглядов и в
строгом соблюдении чинопочитания, теперь должны были вдруг стать
нибералами. Прежде чиновник был одетым.в мундир и увешан орденами
(речь идет, разумеется, о высших представителях сословия, а не о мел¬
ких канцеляристах типа Девушкина), был автоматом, частью строгой,
недоступной человеческим чувствам государственной машины; теперь
нм должен был сделаться живым, благожелательным человеком, рабо-
пиощим вместе с обществом в одном и том же деле строительства. Ра-
|умеется, такое глубокое изменение не могло произойти со дня на день,
новый дух» проникал в среду старого чиновничества медленно и с тру¬
пом, но, во всяком случае, являлся в то время злободневной темой. В
рпссказе «Скверный анекдот» изображен сравнительно молодой, до-
иол ьно высокого ранга чиновник, пытающийся провести «новый дух» в
жизни и попадающий благодаря этому в глупейшее положение.Герой рассказа, Иван Ильич Пралинский, идет домой после ужина
у сослуживца, во время которого шел разговор о новом направлении;
Пралинский пытался убедить старших и скептически настроенных со¬
беседников в том, что необходимо действительно упразднить старую
бюрократическую систему, заполнить пропасть между начальниками и
подчиненными и встать на путь человеческого и либерального отноше¬
ния к последним. Пралинский — очень дельный и способный чинов¬
ник, достигший уже довольно высокого положения, несмотря на свойI	те молодой возраст, заведующий большой канцелярией. За ужином
пили шампанское, и Иван Ильич, не привыкший пить, слегка охмелел.
Но дороге он замечает ярко освещенный небольшой деревянный дом,
нидит через открытые окна собравшееся там многолюдное общество,
смышит доносящуюся оттуда музыку, он спрашивает, что такое, и узна-
| г, что в доме празднуют свадьбу чиновника Пселдонимова. Пралин-685
ский вспоминает, что Пселдонимов служит у него в канцелярии с он
ладом 10 руб. в месяц, и ему вдруг приходит в голову мысль попробошт
применить на деле свои теории о необходимости установления сердп
ных отношений между начальством и подчиненными и осчастлишт
Маленького канцеляриста своим посещением. Хмель придает ему смг
лости, он направляется к дому и входит.Его появление в зале, где весело и без стеснения танцуют знакомы,
и друзья молодых, вызывает всеобщее смятение: гости перестают таи
цевать, все замолкают, жених дрожит от страха. Иван Ильич стараеп и
его подбодрить, вообще объяснить как-то свое появление; но слова см,
звучат неискренне, он чувствует, что сделал глупость, но уже не знаа
как отретироваться. Через несколько времени ему приносят бутыли
шампанского, стоившую хозяйке дома ее последних денег, и один ш
приглашенных, несколько старше Пселдонимова чином и потому счи
тающийся почетным гостем, получает задание занимать Его Превосхо
дительство. Оба собеседника смущаются, не знают, о чем говорить, и
им не остается ничего другого, как пить. Пралинский хмелеет все боле,
ше и больше. Тем временем общество несколько оправилось от первою
испуга; в соседней комнате поставлен стол с водкой, к которой гост
усердно прикладываются, и веселье постепенно становится все боли
шумным и безудержным, танцы переходят в прыжки и топанье, ра но
вор в крик; Иван Ильич чувствует, что теперь самое время ему уйти, по
он не решается встать, т<ак> к<ак> не вполне уже может управлять сип
ими движениями. Всех приглашают к ужИну, Пралинского сажают пн
почетное место; в первый раз в жизни он выпивает большую рюмку под
ки и чувствует, что совершенно пьян. Остальные гости еще пьянее и
ведут себя соответственно. Когда Иван Ильич, пытаясь произнести toi i
может только пробормотать бессмысленные отрывки фраз, хмельны,
гости прерывают его выкриками, и один из них, журналист, видимо
радикального направления, вступает с ним в спор; его выкидывает о,
комнаты перепуганный Пселдонимов. Пралинский пытается встать, пи
дает на пол и тут же засыпает. Гости в панике разбегаются.Затем описывается ужасная ночь. Пралинского переносят на кро
вать, предназначавшуюся для молодых, так как это лучшая кровать н
доме. Вскоре он начинает страдать от последствий выпитого алкогопч
и мать молодой проводит всю ночь у его постели, ухаживая за ним, осы
пая в то же время зятя бранью и упреками; новобрачная делает мужу
ужасную сцену за то, что его начальник испортил праздник и причиним
массу расходов. Пселдонимов в отчаянии и ломает себе голову, откули
ему достать деньги, чтобы заплатить за выпитые Пралинским две (>у
тылки шампанского; к тому же для него ясно, что ему придется пода iь
прошение о переводе на другую службу, т<ак> к<ак> его начальник о<
рамился у него в доме и, наверное, не захочет больше его видеть.686
На следующее утро Пралинский просыпается от мучительного сты¬
да и бежит из дома Пселдонимова, ни с кем не простившись. Он не¬
сколько дней остается у себя, никому не показываясь, мучась стыдом и
раскаянием. Когда он наконец идет в свою канцелярию, он находит там
прошение Пселдонимова о переводе на другое место. Иван Ильич ис¬
полняет его желание и дает себе слово отныне поддерживать лишь стро¬
го официальные отношения со своими подчиненными.Основу всего рассказа составляет почти не прекращающаяся «мас¬
совая сцена со скандалом» того же типа, как в «Дядюшкином сне» или
«Селе Степанчикове». Мы уже упоминали, что такие сцены у Достоев¬
ского похожи на дурной сон — это особенно ярко выступает в данном
рассказе. Скандальное поведение Ивана Ильича не зависит от его
ноли — он пришел с лучшими намерениями, но все идет не так, как он
хотел, а иначе — несуразно и бессмысленно, и вместо того, чтобы по¬
казать благородство своих чувств, он срамится. Скандал как бы навязан
ему извне, Пралинский скользит в него, как в пропасть, не имея воз¬
можности ни за что ухватиться, чтобы удержаться: это тоже характерное
для сна явление. Такое напоминающее сон состояние психологически
мотивируется тем, что Иван Ильич пьян, и тут мы встречаемся с при¬
емом, уже известным нам из прежних произведений; состояние Пра-
линского описано в непосредственной близости, развитие скандала об¬
рисовано с его точки зрения, читатель видит происходящее его глазами.
В какой-то части своего «я» Пралинский полон самых лучших намере¬
ний, но эта часть бессильна — он напрасно пытается бороться с другой
половиной своего «я», до последней минуты стараясь себя уверить в
том, что все еще можно исправить, хотя в глубине души сам этому не
верит — он с ужасом сознает, что совершенно пьян и потерял всякий
контроль над своими действиями.Психология пьяного изображена с необыкновенным мастерством,
причем Достоевский пользуется в этом случае теми же приемами, ко¬
торые он применял для изображения раздвоенной душевной жизни сво¬
их героев. Также пользуется он здесь и другим своим приемом — про¬
тивопоставлением двух точек зрения, имеющих одинаковое право на су¬
ществование: когда Иван Ильич теряет сознание, Достоевский оставля¬
ет его и описывает внутреннее состояние домашних новобрачного и его
самого. Все то, что читатель до сих пор видел глазами ПралинсКого, для
которого происшедшее было, в конце концов, лишь странным приклю¬
чением в неизвестном ему мире, рассматривается теперь с точки зрения
несчастного Пселдонимова, для которого все случившееся — горькая
проза, грозящая ему печальными последствиями.Итак, мы видим, что в этой^повести инвентарь психологических
приемов тот же, что и в «серьезных» произведениях писателя, но эффект
достигается ими юмористический. Можно с уверенностью сказать, что687
«Скверный анекдот» — самое лучшее юмористическое произведен м.
Достоевского. В нем нет и следа того карикатурного преувеличения, ко
торое так неприятно действует на читателя в комических сценах «Ди
дюшкиного сна» или «Села Степанчикова», а также в юморесках пер
вого периода. В этом рассказе жизненная правдивость и тонкий психи
логический анализ сочетаются с подлинным юмором. Для современии
ков эффект усиливался еще благодаря элементу актуальной сатиры.Рассказ «Скверный анекдот» занимает особое положение в литер»
турном развитии Достоевского. Он связан и с пройшым, и с будущим
его творчества, с прошлым, пожалуй, сильнее, чем с будущим. К.и
«Униженные и оскорбленные» были последним аккордом отзвучавшей
уже сентиментальной традиции, как «Скверный анекдот» является по
следним отзвуком традиции Гоголя. В некоторых местах можно заме
тить следы влияния гоголевской стилистики и техники изображении
(напр<имер>, при описании смятения, вызванного появлением I Ip.i
линского, или при описании жителей Петербурга вообще и т.д.), пп
главное, что связывает рассказ с гоголевской традицией, — это темати
ка, сюжет из жизни чиновников. Но в этой повести видно, насколько
Достоевский эмансипировался от Гоголя. О борьбе с ним нет более и
речи — влияние Гоголя было уже переработано и «переварено», т<ак
ч<то> отношение к нему уже не было проблемой, и Достоевский moi
теперь, когда хотел, пользоваться гоголевской стилистикой или темати
кой, не боясь этим нанести ущерб своей самостоятельности. Новым и
«Скверном анекдоте» является актуальность сатиры, что было результа
том журналистической деятельности. Писатель работал в журналах, ко
торые занимались актуальными проблемами русской жизни, он работ и
в атмосфере полемики, которая явно дает себя чувствовать в «Скверном
анекдоте» как в высмеивании поверхностного либерализма, так и в и ю
бражении пьяного журналиста из радикального лагеря.«Скверный анекдот» заканчивает второй период творчества Досю
евского и в то же время указывает путь, который приведет писателя i
произведениям третьего периода его творчества; это — сочетание поле
мики между различными идеологиями (философскими, религиозными и
моральными) со своей психологической техникой, выработанной и
прежних произведениях, а также с приемами изображения и с полифо
нической структурой. В разобранном рассказе этот путь еще только на
мечается, но автор на него уже встал, и потому можно сказать, что
«Скверный анекдот» стоит на границе между вторым и третьим периода
ми творчества Достоевского.
О	«ЗАПИСКАХ ИЗ ПОДПОЛЬЯ»
И «ИГРОКЕ»I1864 годом начинается третий период литературной деятельности
Достоевского. В журнале «Эпоха» печатались в этом году «Записки из
подполья», которые можно считать первым произведением третьего
периода.«Записки из подполья» написаны в первом лице. Главное действу¬
ющее лицо, автор «Записок», не имеет имени, т<ак> ч<то> придется,
говоря о нем, называть его «человек из подполья». Все произведение
представляет собой лишь пробное самоописание, автохарактеристику
>того человека и вместе с тем изложение его мировоззрения.Это мировоззрение очень своеобразно и парадоксально. Человек из
подполья не признает рациональным желание организовать человече¬
ское счастье. В каждом человеке наряду с врожденным стремлением к
строительству и порядку существует столь же врожденное стремление к
разрушению и хаосу. Нет никакого основания предпочитать первое
стремление второму. Для человека мыслящего тот факт, что какой-ни-
Пудь поступок отвечает его интересам, еще далеко не является достаточ¬
ным аргументом в пользу его совершения. Самое сильное побуждение
человека — это поступать по своей воле, без всяких ограничений, а
«собственный интерес» не что иное, как ограничение свободной воли.
Ксли допустить, что «собственный интерес» коренится в самой челове¬
ческой натуре, он становится как бы своего рода законом природы; но
перед законом природы склоняется только ограниченный человек, че¬
ловека же мыслящего он не обязывает ни к чему. Если осуществление
свободного желания человека сталкивается с природной необходимо¬
стью, если ему мешает закон природы, то само желание от этого не пе¬
рестает существовать, но даже не ослабевает, а, наоборот, усиливается.
!)то вызывает страдание, но страдание еще не достаточная причина,
чтобы такие желания подавлять или препятствовать их возникновению.
11апротив, подлинно мыслящий человек найдет себе в этом страдании
удовлетворение, создаст себе из него особое наслаждение. Страданием689
он выражает свой протест против необходимости, помешавшей ему ocv
ществить свою волю, а наслаждаясь, он преодолевает необходимостьОбыкновенный человек, человек дела, всегда ограничен: для нет
личный интерес и природная необходимость являются убедительными
аргументами, заставляющими его поступать так или иначе; его поступки
всегда обоснованы какой-нибудь причиной. Это происходит только oi
его ограниченности: он не понимает, что все причины, говорящие ы
или против поступка, имеют одинаковое право на существование; он ш
старается найти обоснование самой причины, т<ак> к<ак> для нею
всегда существует какая-то непоколебимая отправная точка. Но у чело
века мысли не может быть такой отправной точки, п<отому> ч<то> он
ищет и для нее обоснования, затем причину этого обоснования и т.д
он не может остановиться в этом мысленном процессе. Мыслящий чг
ловек, лишенный предрассудков и желающий жить независимо, по
своей свободной воле, не может вообще совершать никаких поступком
Он должен отгородиться от внешнего мира и от других людей, должен
ненавидеть и презирать все, наслаждаться своим страданием и своими
обидами, обращая боль в сладострастие. Поэтому автор «Записок» и уди
лился в свое «подполье», т.е. в свою маленькую квартиру, и живет тнм
много лет без всякого общения с другими людьми.Это парадоксальное мировоззрение изложено в первой части «Чп
писок». Человек из подполья спорит мысленно с воображаемым про
тивником, приводит его аргументы и опровергает их. Этот спор веде н и
очень страстно. Автор «Записок» сердится на своего противника, прг
зирает его, но не может от него избавиться, его тянет говорить с ним
Страстность, с которой он защищает свои мысли, и саркастический тон
в котором он иногда говорит о самом себе, показывают, что в глуби ш
души он своей идеологией недоволен и только старается перекричим
свой внутренний голос. Ход его мыслей вполне логичен, но он не он
лекает их в спокойную, академическую форму, а высказывает их взнол
нованно, со страстью и настойчивостью; порядок изложения мыслен
так же как и частые отступления, очень затрудняет понимание их. Ни
окрашено в одинаковый цвет, все проникнуто одним духом, духом не.
симизма и полного отрицания, т<ак> ч<то> читателям кажется, что ш <
время повторяется то же самое. Частые яркие вспышки блестящих и
остроумных мыслей на этом мрачном фоне только усиливают обит
гнетущее впечатление. Вся философская или идеологическая сторон,i
«Записок» тесно переплетена с психологией их автора, вызывая впеки
ление чего-то отталкивающего, безнадежного, безобразного и унылого
Таково душевное состояние человека из подполья. Он выступает из сип
их записок как резко очерченная, своеобразная личность.Во второй части автор «Записок» рассказывает несколько эпито
дов из своей жизни, выбирая как раз такие, о которых ему особенно690
стыдно и неприятно вспоминать. Ему при этом хочется быть совер¬
шенно искренним, он зорко смотрит в глубину своей души, чтобы не
выпустить наружу никакого просящегося оттуда извинения, оправда¬
ния, чтобы обнажить свои сокровеннейшие мысли и насладиться тем
мучением, которое в нем вызовет этот процесс. Он снова стоит перед
своим воображаемым противником или судьей, которого хочет оскор¬
бить своим цинизмом.Рассказанные эпизоды — столкновения с внешним миром, с дру¬
гими людьми — относятся к тому времени, когда автор «Записок» еще
не заключился в «подполье». Они вполне характеризуют его личность,
его безмерное самолюбие, связанное со столь же безмерным, ярко вы¬
раженным комплексом неполноценности. Он презирает всех людей, в
то же время страстно желая, чтобы они его признали и оценили; каждый
свой шаг он рассматривает с точки зрения эффекта, производимого им
на зрителя. Внутренне гордый и самоуверенный, он внешне очень за¬
стенчив, смиренен, стушевывается перед всем и каждым. Свои униже¬
ния он компенсирует фантастическими мечтами, он мечтатель типа ге¬
роя «Белых ночей», но у него привычка мечтать зашла уже так далеко,
что сделала его неспособным жить среди людей. К тому же он стыдится
проявлять свои чувства и потому обыкновенно делает как раз противо¬
положное тому, что хочет сделать.Первый эпизод совсем короткий. Раз, когда автор «Записок» нахо¬
дился в биллиардной грязного трактира, через комнату проходил слегка
подвыпивший офицер, и т<ак> к<ак> человек из подполья загораживал
ему дорогу, он взял его за плечи, отодвинул и прошел дальше, не изви¬
нившись. Оскорбленный герой рассказа начинает придумывать всякие
планы, как отомстить офицеру, придумывает их в течение нескольких
лет, постоянно встречая при этом своего обидчика на улице. Офицер,
разумеется, не узнает его и вообще не обращает на него никакого вни¬
мания, что еще более раздражает человека из подполья. После много¬
летнего раздумья он принимает наконец решение: не уступить офицеру
дорогу при встрече с ним, даже если это вызовет скандал, Чтобы при
такой встрече произвести достаточно солидное впечатление, нужно
быть хорошо одетым, и автор «Записок» долго копит деньги, чтобы при¬
обрести новый костюм взамен старого и потрепанного, который он
обыкновенно носил. Когда все готово, он отправляется на улицу, где
всегда встречает офицера, но, встретив его, снова уступает ему дорогу,
в последнюю минуту не найдя в себе мужества осуществить свой план.
Он в отчаянии, мучится, проводит бессонные ночи, но на следующий
день происходит опять то же самое. Когда же он наконец решает отка¬
заться от своего плана, он неожиданно встречает офицера, прямо идет
на него, и тот уступает ему дорогу.691
В другом эпизоде автор «Записок» рассказывает, как он посети
школьного товарища, которого давно не видал, которого глубоко мр<
зирал, но к которому должен был пойти, чтобы отдать деньги. У пот
он встретился с двумя другими бывшими товарищами. Все трос
обыкновенные, довольно ограниченные люди, сумевшие, однако, еде
лать карьеру, в то время как человек из подполья все еще был канцоли
ристом с маленьким жалованьем и еще меньшим чином. Товарищи рнч
говаривают о том, что хотят устроить прощальный ужин четвертому то
варищу, уезжающему на Кавказ. Автор «Записок» не принадлежит к и н
кругу, ничего общего у него с прежними товарищами нет — они и пи
казывают ему с достаточной ясностью, что не считают его своим, - и
вот именно поэтому он заявляет, что желает принять участие в этом
ужине. Затем следует описание самого ужина.Вся сцена изображена, разумеется, с точки зрения человека из пол
полья, но изображена так живо, что легко можно угадать и почувстио
вать также и отношение его товарищей к происходящему. Читатель од
новременно видит все с двух диаметрально противоположных точек зре¬
ния. Противоположность обусловлена тем, что автор «Записок» сопор
шенно не подходит к обществу своих зажиточных, практических, уме
ющих пользоваться жизнью, но совершенно банальных и неинтересныч
бывших товарищей. Каждое их слово, каждый жест воспринимаются им
как преднамеренное оскорбление: эти люди не хотят его замечать, и
между тем он чувствует свое превосходство над ними. Им же должно
было казаться бестактностью каждое слово человека из подполья, и ни
него они смотрели как на злобного, тщеславного, смешного человеки
достойного только презрения. Все его поведение до крайности глупо
Он все время пытается показать свое превосходство, свою независн
мость, но это ему не удается; он сердится на самого себя, пытается спо
ва, новая попытка опять не удается — словом, он срамится все болыш
и больше. Товарищи, собравшиеся, чтобы весело провести время, ясно
дают ему понять, что он лишний. Вся сцена похожа на музыкальную
пьесу, в которой две разные мелодии идут параллельно, совершенно п<
считаясь друг с другом, т<ак> ч<то> ежеминутно создается режущий
ухо диссонанс. Обе мелодии — банальный разговор карьеристов и бес
сильная злоба преувеличенно обидчивого и самолюбивого автора «За
писок» — одинаково неприглядны.Третий эпизод — встреча человека из подполья с проституткой,
хотя формально и является продолжением предыдущего, имеет, однако
независимое от него значение. Автор «Записок» после ужина следует ти
остальными в публичный дом и там встречает проститутку Лизу. Со всей
силой своего красноречия, со всей живостью своей фантазии и способ
ностью проникать в самую глубину психики он рисует перед ней уж;к
ное будущее, которое ее ожидает, и глубину той моральной пропасти, и692
H.C. Трубецкой. Дружеский шарж лингвиста A.B. Исаченко (1934 г.)
которую она свалилась. Девушка сперва защищается, старается кати и
равнодушной, но мало-помалу все более поддается своему собессдшн
и, наконец, совершенно потрясенная, разражается рыданиями. Это ■ н
зы отчаяния, раскаяния, душевной муки. Человек из подполья д<м im
своей цели —ему только нужно было показать себе самому свою им и
над чужой душой, чтобы компенсировать этим унижения и обиды, и
ренесенные им. Но когда он видит отчаяние девушки, ему стаиоши
жаль ее, он начинает ее утешать, и Лиза обещает ему бросить свою и|<
фессию и снова стать честной девушкой, что еще возможно, i m
к<ак> она только недавно стала на этот путь. Он дает ей свой ади > .
уходит.На следующий день его мучит чувство глубокого недовольстии •
мим собой: ему стыдно, что он искренне почувствовал жалость и учи*
тие, и вместе с тем того, что он надел накануне на себя маску блаич1"
ного моралиста; он уверен, что, если только Лиза придет к нему, ••••-,
под маской разглядит его настоящую сущность. Но в то же врсми и
ображение рисует ему целый роман с Лизой. Через несколько дней нм
действительно приходит к нему, и как раз в очень неудачный момош
во время безобразной сцены, когда человек из подполья бранит« и
своим слугой и кричит на него. Это проявление дурного характер!также и вся неряшливая и потрепанная обстановка его жизни не	ходят к тому облику благородного моралиста, в котором он явился ич •
ней при первой встрече; Лиза этого не замечает, но зато он сам это i ihm
но чувствует, стыдится, сердится, и раздражение его обрушиваем ни
Лизу. В страстном, циничном монологе он ей объясняет, что в пи |м
он только хотел над ней посмеяться, что все, что он говорил, Оым
ложью, что ее жизнь и судьба нисколько его не интересует и он пин-ц
шенно не имеет желания о ней заботиться. Он не герой и не моршпн •
а просто подлец и лентяй, единственное желание которого —чтоЬы m
оставили в покое. Он так возбужден, что у него делается припадок in 1
вного плача. Из всего этого Лиза понимает только одно — что он i м
боко несчастен, и начинает с трогательной нежностью утешать cm Чловек из подполья чувствует, что роли переменились, что тепс|и	морально выше его, и это снова наполняет его яростью. Он ведет и im
с ней так грубо и цинично, что в конце концов она уходит от нот т >
в слезах, огорченная и обиженная: чтобы еще более ее оскорбить и унм
зить, он в последнюю минуту еще сунул ей в руку деньги. Когдабросив деньги на пол, выходит из комнаты, он еще сидит нею	время неподвижно, затем на него нападает раскаяние, и ему хочеп и и
бежать за ней, вернуть ее, попросить у нее прощения, но вскоре он шн
мывается. Он слишком хорошо себя знает и не сомневается в том, и
если он попросит у нее прощения, то сейчас же и начнет мстить u i н
унижение, и потому он остается у себя.694
«Записки» заканчиваются общими рассуждениями их автора, кото¬
рый утверждает, что читатели переживали и переживают те же душевные
циижения, те же чувства, Что и он, и вся разница между ним и ими толь-
nt в том, что они непоследовательны и лицемерны, в то время как он
додумывает свои мысли до конца и беспощадно разоблачает свое «я».«Записки из подполья» — первое произведение Достоевского, в ко-
тром он пользуется идеологией как средством для характеристики дей¬
ствующего лица. Идеология человека из подполья составляет одно це¬
нно с его личностью, т<ак> ч<то> трудно сказать, возникла ли его иде-
илогия на почве его характера или, наоборот, характер его сложился под
шшянием идеологии. При создании образа человека из подполья гене-
ШЧески первичным фактором для самого Достоевского была идеология.II	это время он в своих публицистических статьях полемизировал с ра¬
ционализмом и утилитаризмом и, доводя до абсурда мировоззрение ра¬
ционалистов, часто высказывал мысли, очень сходные с мыслями чело-
иска из подполья. При этом им часто подчеркивалось, что русские ин-
н-ллигенты, хотящие жить по принципам рационализма, только мечта¬
ми и болтают, но неспособны действовать, что они озлоблены, желчны
и безмерно самолюбивы. Достоевскому достаточно было представить
небе рационалиста, обладающего всеми этими свойствами в преувели¬
ченной степени и доводящего свои рассуждения до последних логиче¬
ских выводов, чтобы получить образ человека из подполья.Стиль первой части «Записок» тоже связан с публицистической де-
и гельностью писателя. Фамильярный разговор с читателем был харак-
герен для журнальных статей Достоевского. Преувеличив эту манеру и
добавив к ней несколько индивидуальных черт, характерных для чело-
иска из подполья, легко получить этот стиль. Парадоксальная идеология
(парадоксальность которой происходит оттого, что она полемически до-
исдена до абсурда), соединившись с индивидуальными чертами, дает
кивую человеческую фигуру. Это новость в творчестве Достоевского:
идеологий, ставших людьми, абстрактных мыслей, получивших челове¬
ческий образ, до сих пор у него не встречалось. Самый принцип очело-
иечения литературных образов не нов, его мы Неоднократно находили
и творениях первого периода, но там дело шло об очеловечении мари¬
онеток или сказочных фигур, а не о воплощении отвлеченных идеоло-
I ических конструкций. Когда такая воплощенная идеология становится
киной человеческой личностью, Достоевский обращается с ней уже зна¬
комым нам образом: не как с объектом изложения, а как с субъектом,
проникает внутрь ее, становится всецело на ее точку зрения. Свои соб¬
ственные взгляды, свое «лицо» он, как и в других произведениях, пря¬
чет; в «Записках из подполья» этот художественный прием полного рас-
торения автора в своем герое проведен так искусно, что вводит в за¬
блуждение не только читателя, но и серьезных исследователей. Такой695
тонкий мыслитель, как Лев Шестов, такие знатоки Достоевского, кш
Гроссман и Комаров, считали, что в человеке из подполья писатель сим
отказался от своих гуманитарных и идеалистических взглядов. Они, пи
видимому, совершенно не приняли во внимание, что «Записки из мои
полья» были напечатаны в первом номере журнала «Эпоха», напраиж
ние которого была определенно идеалистическим; как раз в первом пи
мере всякого нового идеологического журнала направление должно
быть выявлено с особой ясностью, т<ак> ч<то> этого одного уже до
статочно, чтобы показать, что об отказе от гуманитарных идеалов ш
могло быть и речи.Во второй, повествовательной части автор «Записок» выступает ш
ред нами в качестве мечтателя, не теряя при этом, разумеется, свои
характерных черт, известных читателю из первой части. Далекий от жн i
ни мечтатель был для Достоевского уже давно знакомым образом («Хо
зяйка», «Белые ночи»), который в «Записках из подполья», в силу осо
бенностей психики их героя, приобретает резко отрицательный харю
тер. Вместе с тем изображение этого образа достигает такой рельефно
сти, какой у него еще никогда не было. Все эпизоды, рассказанные ап
тором «Записок», подобраны так, чтобы показать человека из подпольи
в его самом отталкивающем виде — с несомненной полемической
целью, особенно ясной в эпизоде с офицером, в котором обидчиво« и
и восприимчивость рассказчика слишком преувеличены и доведены до
абсурда. Читателю, впрочем, преувеличение не так бросается в глаза
он уже прочитал первую часть и привык уже к непомерному и пост
янному взвинчиванию чувств и мыслей.Второй эпизод сводит автора «Записок» с обыкновенными, банал'.
ными людьми его возраста, третий — с женщиной; в обоих случаях он
охарактеризован контрастически. Третий эпизод самый важный, т<ак
к<ак> в нем человек из подполья неожиданно для самого себя испытм
вает непосредственное чувство — ему в самом деле жаль Лизу. Но нр<
зрение к чувствам, самоанализ и вся его исковерканная психология м<
дают ему отдаться этому чувству. Достоевский не раз подчеркивал в спо
их журнальных статьях, что не разум, а лишь полное самопожертвоип
ние может делать человека счастливым и что чувство жалости <eci i.
основание всякой морали и всякого здорового социального устройств«'
В контексте журнала «Эпоха», в котором «Записки из подполья» были
напечатаны, они должны были восприниматься читателями как иллю
страция мыслей Достоевского о несостоятельности рационализма (ккк
это очень верно отметил литературовед Скафтымов). В такой связи хи
рактер и поведение человека из подполья должны казаться последстми
ем его идеологии; но вне этой связи, наоборот, поведение и идеологии
автора «Записок» должны казаться следствием его психической струк
туры, и тогда на первый план выступает не рационализм, а социаш.696
ность, сочетание самолюбия и бесконечного самоанализа с комплексом
неполноценности. Таким образом, мы снова сталкиваемся с возможно¬
стью двух толкований, с загадкой, допускающей разные решения, —
прием, уже знакомый нам по произведениям первого периода.Общее впечатление, производимое «Записками из подполья», ис¬
ключительно неприятно. Это длительный диссонанс, раздражающий
и мучащий нервы. Часто у читателя возникает желание, особенно вна¬
чале, бросить книгу, но парадоксальность идеологии и глубокая внут¬
ренняя правдивость психологического анализа все же заставляют про¬
честь «Записки» до конца. Личность человека из подполья чрезвычай¬
но интересна, и это компенсирует мучительный диссонанс изложения.
Неприятное впечатление усиливается еще тем, что в рассказе слиш¬
ком мало действия. Для дальнейшего развития примененного Досто¬
евским в этом произведении способа изображения необходимо было
сочетать его с интересной, захватывающей фабулой. В этом заключа¬
лась формальная задача, которую писателю предстояло разрешить в
своих больших романах.Но остановимся еще на одном произведении, не написанном тех¬
никой больших романов, хотя оно и появилось позже «Преступления и
наказания», — на «Игроке», напечатанном в 1867 г.II«Игрок» был написан в пять недель — от 4 октября до 8 ноября
1X66 года, что даже для Достоевского, писавшего очень быстро, было
рекордом. В этом произведении есть довольно много автобиографиче¬
ских элементов, что постоянно вводило в заблуждение исследователей:
одни рассматривали «Игрока» как биографический источник, другие
видели в нем произведение, в котором самое важное — автобиографи¬
ческие элементы, нахождение которых они считали своей задачей. И те
и другие забывали при этом, что «Игрок» прежде всего роман, литера¬
турное произведение. Альфред Бем, чувствовавший односторонность
такого' биографического подхода, пытался заменить его другим и искал
литературные источники «Игрока», приводя в качестве такового «Пи¬
ковую даму» Пушкина. Это, конечно, тоже совершенно неправильно,
т<ак> к<ак> с «Пиковой дамой» у «Игрока» мало общего. Значительно
важнее и нужнее исследовать вопрос, какое положение занимает «Иг¬
рок» в художественном развитии Достоевского.«Игрок» снабжен подзаголовком: «Из записок молодого человека».
Роман представляет собой рассказ очень молодого человека, ведущийся
и первом лице. Уже одно это обстоятельство уменьшает автобиографи¬
ческую ценность произведения, т<ак> к<ак> страсть Достоевского к697
игре и его любовная связь с Сусловой, которые вспоминаются при ч i.
нии некоторых эпизодов «Игрока», относятся ко времени, когда ему у *
было 40 — 41 год.Рассказчик, некто Алексей Иванович, живет в семье отставного и
нерала в качестве воспитателя его детей. Генерал — вдовец и уже п.
молод, но отличается большим легкомыслием; все его имущество ашшжено, он кругом в долгу, но он единственный наследник старой 		1тетки, которая очень богата. Он живет за границей, на элегантном i
рорте и влюблен в красивую француженку из полусвета, на которой хи
чет жениться. Мадемуазель Бланш готова выйти за него замуж, но и>
раньше, чем он получит наследство. Главный кредитор генерала
француз по имени де Грие, выдающий себя за маркиза; все имущее ! ни
генерала заложено у него и перейдет в его собственность, если генорим
не сможет заплатить своего долга. В доме генерала живет его падчершм
Полина, у которой раньше была связь с де Грие; позднее, разочароиин
шись в нем, она порвала эту связь, но материально она тоже находи i • и
в зависимости от француза. Богатый англичанин по имени Аттлей то*!
влюблен в Полину; он замкнут, молчалив, застенчив, но очень блат
роден, верен в привязанностях и настойчив во всем, чего добивап t и
Это главные действующие лица.Рассказчик сам страстно влюблен в Полину и готов пожертпошгп
для нее жизнью; она знает это, но обращается с ним пренебрежительии
и как будто не принимает его всерьез. Он живет в атмосфере неуверен
ности, отношения действующих лиц между собой ему неясны, он можно	них только догадываться. Больше всего беспокоит его вопрос об oi
ношениях Полины с де Грие, его. мучат неизвестность и ревность, i
Полина находит удовольствие в том, чтобы его мучения еще более уси
ливать. Роль мистера Аттлея ему тоже непонятна; англичанин хорошик нему относится, но никогда не высказывается вполне 		Одно только совершенно ясно — и генерал, и Полина находятся щи
чаянном денежном положении, и единственное спасение для них
смерть старой тетки, от которой получено известие, что у неё был у,пни
Французы —де Грие и Бланш —тоже ждут этой смерти, как коршуны
Такова ситуация, как она изображена в первых пяти главах. Уже и игр
вой главе генерал запрещает Алексею Ивановичу ходить в казино, im
играют в рулетку, но Полина просит его сыграть за нее, ей нужны день
ги, и он играет два раза; оба раза сама игра описана очень подробно, и i
этого описания видно, что она привлекает рассказчика, но т<ак> к- .и
он играет не для себя, то играет осторожно, без азарта и даже без бот.
шого интереса. Преобладающим переживанием для него является мн.
бовь к Полине и связанные с ней чувства. Он болезненно ощущает сипи
приниженное, неравное положение не только в социальном, но и и др\
гих отношениях. Он чувствует себя оскорбленным тоном и выражоии698
ими де Грие, когда тот говорит о русских, и считает позором, что боль¬
шинство русских рабски подражает Европе, как будто они стыдятся
Пить русскими. Национальное чувство переплетается у Алексея Ивано-
иича с ревностью к французу. Ему ужасно хочется доказать всем, что он
иикому не должен кланяться, что он самостоятелен и независим, что он
ми в чем не уступает никаким европейцам, но он понимает, что для
независимости нужна материальная база и что он, если хочет быть не-
щмисимым, должен стать богатым. Все эти чувства в нем наивны, он
(чце молод, слишком много говорит, и поведение его далеко не всегда
Гшагоразумно.Первые пять глав хронологически непрерывно следуют одна за дру-
Iой, между пятой и шестой главами перерыв в два дня, после которого
начинается вторая часть. Главное действующее лицо в ней —та самая
I сарая тетка генерала, чьей смерти все ожидают с таким нетерпением:
она не только не умерла, но поправилась от удара и по совету своего
мрача; предприняла путешествие за границу. Неожиданно она появляет¬
ся на курорте, где проживает семья генерала. Это русская помещица ста¬
рого закала, которая всем говорит правду в глаза, не терпит никакого
пнуличия, ни перед кем не унижается. Она презирает европейцев и не
желает этого скрывать, но так как она очень богата, то все перед ней
1аискивают. Генерал и французы ошеломлены ее появлением, тем более
что она сразу заявляет, что ни копейки генералу не даст. Всеобщее сму¬
щение усиливается еще больше, когда оказывается, что она страстный
игрок. Сразу по приезде она велит отвести себя в казино и выигрывает
крупную сумму, что еще больше подзадоривает ее страсть; дальнейшая
игра ее менее счастлива, она проигрывает, играет еще и еще, и, наконец,
у нее едва остается денег, чтобы уехать с курорта. Рассказчик, уже в пя¬
той главе потерявший свое место у генерала, служит теперь у старой
помещицы переводчиком и сопровождает ее повсюду; за рулеткой его
щражает ее азарт, и он с волнением следит за игрой, которая снова опи¬
сывается во всех подробностях. О Полине в этой части Алексей Ивано-
иич не говорит, т<ак> к<ак> не видается с ней.Вторая часть занимает шесть глав. Между двенадцатой и тринадца¬
той, начинающей собой третью часть романа, проходит месяц. В ней
описываются, уже с некоторого расстояния, события, последовавшие за
отъездом старой тетки, который имел катастрофические последствия: деI	рие и Бланш порвали с генералом, и он находится в отчаянном матери¬
альном положении. У Алексея Ивановича есть основания предполагать,
что и у Полины положение не лучше, и он пишет ей, спрашивая, не мо¬
жет ли ей быть полезен. Вместо ответа она сама приходит к нему и дает
ему понять, что любит его. В разговоре она упоминает, что когда-то по¬
лучила от де Грие 50 ООО франков и что этот долг ее очень тяготит. Рас¬
сказчик просит ее немного подождать, бежит в казино, играет несколько699
часов подряд и выигрывает двести тысяч. Он как в дурмане, опьяпе	рой и игорным азартом. Он возвращается к Полине, не вполне ясно ■
знавая ни того, что он делает, ни того, что вокруг происходит. Помини
проводит ночь у него, но ведет себя как-то странно, а утром бросаеч i ■ ■
деньги в лицо, объясняет, что ненавидит его, и убегает. Он бросаекн ы
ней, но вспоминает, что сперва нужно спрятать деньги. А когда, сдги и
это, он выходит, Полины уже нигде нет. Несколько позже он встрсчш *
мистера Аттлея, который сообщает ему, что Полина больна и он устрпи.
ее у себя в гостинице.Алексей Иванович идет домой и по дороге встречается с Бланш, i >
торая окликает его и предлагает ехать вместе с ней в Париж прожжшн
там выигранные деньги. Он соглашается и проводит с ней там месяц, им
разу не вспомнив о Полине. Когда деньги самым бессмысленным «При
зом растрачены, попав главным образом в карман Бланш, он возврппш
ется в Гамбург, чтобы снова начать играть.В последней главе описывается положение двадцать месяцем гщ
стя. Рассказчик совершенно порабощен страстью к игре, преврати
шейся у него в настоящую манию. Он то выигрывает, то проигрыши i
все до последнего гроша и тогда прислуживает курортным гостим,
чтобы заработать на дальнейшую игру. Страсть к игре совершенно mi i
теснила в нем любовь к Полине. Раз как-то он снова встречаем и >
мистером Аттлеем, и тот ему говорит, что она все еще больна и ми-
она его любит. Алексей Иванович как будто приходит в себя, он pt<
шает вернуться к Полине, но только тогда, когда выиграет много m
нег. Завтра он пойдет в последний раз в казино, т<ак> к<ак> наш р
ное завтра выиграет. «Завтра, завтра решительный день» — этими
словами кончаются его записки.Основная психологическая тема этого романа — вытеснение л юн
ви к женщине страстью к игре. Эта тема единственное, что связи шм >
«Игрока» с «Пиковой дамой». Нет никакой необходимости предномп
гать здесь генетическую связь, Пушкин и Достоевский могли совершиi
но независимо друг от друга написать литературное произведение на и,
тему. Вытеснение любовной страсти игорной —явление, которое мо*
но наблюдать постоянно, когда эти две страсти сталкиваются, оно imh
хологически интересно и представляет собой прекрасный сюжет дли рн
мана или повести. Достоевский знал этот психологический факт из то
ственного опыта. Когда в 1863 г. он поехал за границу, его сопровож/пим
Аполлинария Суслова, с которой у него была связь прежде; из дненшп и
Сусловой мы знаем, что он устраивал ей сцены ревности, стало 6i.m
его страсть еще не прошла, но, как только он попал к рулеточному сю
лу, любовь была забыта. Автобиографические моменты отразил ии и
«Игроке» —характер Полины с ее неожиданными переходами от люОии
к ненависти напоминает истерическую натуру Сусловой; то, что у II"700
лины была связь с иностранцем, к которому ее ревнует Алексей Ива¬
нович, тоже отражает действительный факт —у Сусловой перед самым
мриездом Достоевского в Париж был роман с испанцем, что, судя по ее
дневникам, было причиной сцен ревности. Самая страсть к игре была
хорошо известна Достоевскому. Таким образом, в «Игроке», несомнен¬
но, есть автобиографическая основа, но не следует преувеличивать ее
шачения: «Игрок» прежде всего роман, литературное произведение, а
не автобиография.При ближайшем рассмотрении действующих лиц в «Игроке» ока¬
зывается, что центральной фигурой является сам игрок, Алексей Ива¬
нович, остальные лица все обусловлены этой центральной личностью и
нужны главным образом для того, чтобы его индивидуальные черты, его
психология яснее раскрылись читателю и чтобы основная психологиче¬
ская тема обрисовалась ярче. Полина лишь объект любви. Чтобы вы¬
теснение любовной страсти игорной производило более сильное впе¬
чатление, любовь должна была быть особенно глубокой и сильной, а
самый объект ее — женщиной, способной вызвать сильные чувства,
имеющей власть над мужчиной; она сама должна чувствовать глубоко
и страстно, требуя таких же чувств и от других. И такая женщина сама
бросилась в объятия игрока; то, что ее любовь он не сумел оценить,
показывает, какой силой обладает страсть к игре, победившая в нем все
остальные чувства. Мистер Аттлей нужен в романе, чтобы показать, ка¬
кую верную и сильную любовь может внушить к себе Полина. Он анг¬
личанин, а англичане были для Достоевского олицетворением сильного
и упорного характера. Аттлей стоит перед игроком воплощенным упре¬
ком, что особенно ясно видно при их последнем разговоре. Его можно
считать полной противоположностью игроку, т<ак> ч<то> функция его
и романе отчасти тоже контрастическая. Контрастом к Полине служит
мадемуазель Бланш, низкопробная и вульгарная во всех своих чувствах,
способная вызвать в мужчине только грубую чувственную страсть. То,
что игрок, презирающий ее, поехал с ней в Париж и отказался от любви
Полины, показывает, в какой дурман погрузила его игорная страсть, с
первого раза завладевшая всем его существом. То, что для роли Бланш
ныбрана француженка, стоит в связи с взглядами Достоевского на фран¬
цузов и Францию. Эти взгляды были выражены Достоевским в свое вре¬
мя в «Зимних заметках о летних впечатлениях», и многое из того, что
()ыло высказано им в этом произведении, нашло свое отражение в ро¬
мане «Игрок». Сам игрок прямо высказывает мысли писателя о том, как
недостойно и подобострастно перед европейцами ведут себя русские из
иысшего общества, ездящие за границу, и генерал является прекрасным
образчиком русских этого сорта. Он настолько ослеплен всем европей¬
ским, что даже Бланш принимает всерьез и готов на ней жениться; он
распекает Алексея Ивановича всякий раз, как тот, по его мнению, не¬701
достаточно почтительно отзывается о Европе. При этом безмерное уин
жение к европейцам сочетается у него с чисто русскими реакционными
понятиями. Старая тетка, напротив, иллюстрирует другой тип русских
которым ни Европа, ни европейцы не импонируют. Ее эксплуатирую!
как и других, но в то же время боятся и уважают. Внешняя элегантно! 11
ее не обманывает, она сама вовсе не стремится «выглядеть по-европсй
ски» и гордо выставляет напоказ свою «русскость». И эта гордая, н<
преклонная, своевольная женщина становится слабой и бессильной
как ребенок, когда ее охватывает страсть к игре, —это лишний раз но
казывает, какая страшная сила заключена в этой страсти. Де Грие
пара к Бланш: внешне элегантный и благородный, внутри — мелки»
ростовщическая натура.Так в «Игроке» переплетаются два основных мотива: с одной сто
роны, мысль, что страсть к игре сильнее любовной страсти, с другой
мысли из «Зимних заметок о летних впечатлениях» о проблеме отношг
ния между русскими и европейцами. Страсть к игре представлена кш<
национальная черта; сперва сам игрок, потом мистер Аттлей говор»!
«Рулетка создана для русских».«Игрока» можно назвать отчасти идеологическим романом, т<ак
к<ак> одна из его целей — иллюстрировать некоторые взгляды автори
на известные проблемы. Это, как я уже говорил, связывает его с «Зим
ними заметками о летних впечатлениях». С другой стороны, «Игрок*
несомненно, связан и с «Записками из подполья». Сама личность игро
ка имеет много общего с человеком из подполья. Оба страдают «коми
лексом неполноценности», чувствуя себя всегда обиженными, не но
лучившими того, на что имеют право рассчитывать. Они хотят докаж! i
другим, а прежде всего самим себе, что они нисколько не хуже других
наоборот — гораздо лучше. У человека из подполья это душевное со
стояние превращается в настоящую манию, тогда как у игрока его oi
тесняют на задний план то любовь к Полине, то страсть к игре, хоти
нетрудно заметить, что и в этих двух страстях комплекс неполноценно
сти играет немаловажную роль. К эпизоду с офицером, которому чело
век из подполья не хотел уступать дорогу, можно найти параллель в «Mi
роке», где место офицера занимают прусский юнкер и его жена. Но
следняя настолько горда и спесива, что при встрече с Алексеем Ивано
вичем прямо идет на него, как бы вовсе не замечая его существовании
для нее само собой разумеется, что он должен уступить ей дорогу. Игро»
ей действительно уступает ее, но при этом преувеличенно вежливо кии
няется и говорит: «Милостивая государыня, я ваш покорный слуга»,
чем приводит в бешенство юнкера, ее мужа.В «Игроке» можно также найти много общих черт с позднейшим
романом «Подросток» (1875). Герой его, подросток, тоже во что бы ю
ни стало хочет разбогатеть, чтобы быть самостоятельным и независи702
мым. Он страдает от унижений, которые ему приходится переносить в
силу своего социального положения, и надеется при помощи богатства
освободиться от этого страдания. Покамест же ему приходится доказы¬
вать свою независимость только вызывающим тоном, что он и делает
при каждом удобном случае. Это нам знакомо уже, так же поступал и
Алексей Иванович1. В конце концов все это генетически восходит к че¬
ловеку из подполья с его комплексом неполноценности, но у него не
было стремления достигнуть независимости через богатство, и он не
был молод. Эти два элемента не нужны для человека из подполья, они
даже исказили бы его образ, в котором асоциальное поведение и все
душевные страдания зависели от идеологии. Ведь, описывая судьбу но¬
сителя последовательно доведенного до конца рационализма, автор
:щесь опровергает самый рационализм. Введение мотивов молодости,
наивности или материальной заинтересованности ослабило бы силу оп¬
ровержения. С другой стороны, дальнейшее развитие этого образа, в ко¬
тором поведение и психология объяснялись бы молодостью и социаль¬
ным положением, напрашивалось само собой; при этом он, конечно,
должен был потерять свой отталкивающий характер, а центр тяжести
произведения должен был быть перенесен с опровержения рационализ¬
ма на что-нибудь иное. В «Игроке» мы и видим, что идеологическая
проблема уже не рационализм, а отношение русских к Европе. Такое
же перемещение идеологического центра мы видим и в «Подростке».Кроме черт, общих всем трем произведениям, есть черты, общие
только «Игроку» и «Подростку». Это прежде всего самый принцип из¬
ложения происходящего так, как его видит очень молодой человек, ко¬
торый отчасти в силу своей молодости, отчасти в силу взволнованного
душевного состояния никогда себе этого происходящего вполне не уяс¬
няет. В «Игроке» этот мотив непонимания окружающего не так сильно
разработан, как в «Подростке», — тайны, окружающие Полину, не так
трудно разгадать; подростка же окружает такая густая сеть тайн, кото¬
рую разгадать действительно очень трудно. В большой степени это на¬
ходится в связи с тем, что в «Подростке» центр тяжести лежит не в са¬
мом рассказчйке, а вне его, что характерно для той особой трактовки
рассказа в первом лице, с которой мы встречаемся в больших романах
Достоевского. Другая черта, общая обоим произведениям, — это идео¬
логическая проблема отношения русских к Европе. В «Игроке» она дана
в упрощенной форме и трактуется довольно поверхностно, вероятно, в
связи с тогдашними настроениями писателя, с его еще свежими и не¬
глубоко продуманными впечатлениями от первой поездки в Европу. Не¬
которую роль в этом отношении могла сыграть и рекордная быстрота,1 Эпизод с офицером находит свое дальнейшее развитие в столкновении подростка с
гвардейским офицером.703
с которой был написан «Игрок». В «Подростке» та же проблема поп ни
лена гораздо глубже. За восемь лет, отделяющие оба произведения, Д"
стоевский много о ней думал и лучше узнал Европу. Высказываемы! и
«Подростке» Версиловым мысли на эту тему неизмеримо глубже ипт
что говорит Алексей Иванович, что, конечно, можно тоже мотивиронки
тем, что игрок еще очень молод. Противопоставление в «Подростке» ни
шенного корней, европеизированного русского Версилова почвенном*
живущему в национальной культуре, не затронутому европеизмом M iкару Долгорукому гораздо важнее и значительнее противопоставлп	увлекающегося Европой генерала его старой тетке в «Игроке».В общем «Подростка» можно рассматривать как облеченную и д|>\
гую фабулу, новую переработку основных тем «Игрока», углублениу"
расширенную и дополненную новыми мотивами.
О ДВУХ РОМАНАХ ДОСТОЕВСКОГОIВ 1866 г. в «Русском вестнике» Каткова появился роман «Преступ¬
ление и наказание» — первый большой роман Достоевского, над кото¬
рым писатель работал долго и тщательно. «Преступление и наказа¬
ние» — идеологический роман, как его понимал Достоевский. Это не
тенденциозное произведение, имеющее целью проповедовать опреде¬
ленную идеологию или доказывать правоту какого-нибудь философско¬
го принципа, а роман, в котором действующие лица являются вопло¬
щением различных идеологий. В «Записках из подполья», например, па¬
радоксальное мировоззрение приобретает индивидуальную оболочку,
материализуется в человека, который начинает действовать соответст-
ненно своему характеру или, лучше сказать, характеризуется своими
действиями. Но в «Записках» воплощена только одна идеология, осталь¬
ные лица служат только для того, чтобы лучше дать выявиться главной
фигуре. Если мы представим себе роман с несколькими такими вопло¬
щенными мировоззрениями, то получим идеологический роман в по¬
нимании Достоевского.Таков роман «Преступление и наказание». Различные воплощен¬
ные в нем идеологии играют неодинаковую роль. В романе есть одно
шавное, центральное мировоззрение, отличающееся своей парадок-
с;шьностью и оригинальностью. Носитель его — главный герой ро¬
мана, студент Родион Раскольников. Он делит людей на два неравных
класса: один состоит из натур властных, способных господствовать
над другими и вести их за собой. Они благодетельствуют человечеству,
давая ему новые великие мысли, основывая государства, совершая
преобразования и т.д.; их немного. Во втором классе находится мно¬
гомиллионная масса, обыкновенные люди, исторический материал.
Человеческая мораль существует только для обыкновенных людей,
югда как «властители» и «вожди», люди, принадлежащие по натуре
своей к первому классу, свободны от всяких нравственных предписа¬
ний, они могут нарушать все моральные законы и даже имеют право
на преступление, если оно нужно для достижения их целей. Только705
они имеют право называться настоящими людьми, все остальные
презренные вши. Если это «настоящему человеку» нужно, он имсп
право без всякого угрызения совести убить «вошь». Но «вши» таких
прав не имеют, и потому «злая вошь», т<о> е<сть> обыкновенный
человек, который мучит других, не обладая правами властителей, осо
бенно достоин презрения, и его следует уничтожить в первую очередь
Такова идеология Раскольникова, оригинальность которой для 60 х
годов, когда еще не было Ницше, отрицать нельзя.Этой идеологии противопоставляется христианское учение, носи
тельницей которого является Соня Мармеладова. Для нее все люди име
ют одинаковую нравственную ценность. Никто не имеет права доби
ваться счастья, своего или чужого, путем преступления. Грех остастсн
грехом, кто бы его ни совершил. Личное счастье нельзя ставить cd»
целью. Человек не имеет права на эгоистическое счастье, он должен
страдать, и через страдание он достигает счастья, не земного, узкою
эгоистического счастья, а просветленного блаженства в другом мир«
Самопожертвованной любовью, смирением и служением достигаем и
это счастье; нужно думать не о себе, а о других, не о том, чтобы влап
вовать над людьми, а о том, чтобы жертвенно служить им. Утешение м
земных страданиях и силу нести их человек находит только в вере и
Бога, в уповании на Него, в любви к Богу и людям.Эти два мировоззрения — Раскольникова и Сони — противомо
ставлены друг другу как идеологическая основа всего романа, и носи гемм
их в то же время главные действующие лица. Наряду с ними есть в ром,им
и другие воплощенные идеологии, сильнее оттеняющие две осношп.и
они выделяют ярче их особенности своим сходством или контрастом >
ними. Около Раскольникова —Лужин, Сввдригайлов, Разумихии, ою
ло Сони — ее отец Мармеладов.Лужин — носитель обыкновенного, мещанского, эгоистическою
мировоззрения. Чтобы на свете или в государстве было больше ечт i
ливых людей, нужно поднять общий уровень зажиточности, а так ■ и
основой хозяйственного прогресса является личная выгода, кажлыН
должен о ней заботиться и обогащаться, не беспокоясь о любви к л юли»
и тому подобных романтических мечтаниях, не давая им отвлека ть ееон
от цели. Единственным ограничением для ищущего своей выгоды чю
иста является разумное чувство меры. Эта мещанская, банальная ил* >>
логия отличается от воззрения Раскольникова своею мелкостью, но они
ему все-таки как-то сродни, так что ее даже можно воспринима ть
своего рода пародию: это как бы обоснование права на еущестнонпни.
той самой «вши», которую Раскольников так презирает, и прт- ■«вши», стремящейся занять, так сказать, командное положение и	-гающей таким образом на права «настоящих людей».706
Свидригайлов — представитель совершенно другой идеологии: он
нигилистически-аморальный циник. Жизнь не имеет никакого смысла,
люди совершенно напрасно стараются придумывать себе разные роман¬
тические принципы и стремятся жить согласно им. Удовлетворение чув¬
ственных желаний, прежде всего половых, приятно, это —развлечение,
помогающее убивать время, что очень важно, так как жизнь без смысла
да еще без развлечений уж чересчур скучна. Поэтому человек должен
удовлетворять свои желания, не заботясь ни о какой морали, и если дело
у него дойдет даже до преступления, то нечего в нем потом особенно
раскаиваться. Отрицание нравственности и допущение преступления
общи у Свидригайлова и Раскольникова, только обоснования у них раз¬
ные. Раскольников видит в жизни смысл и допускает преступления «на¬
стоящих людей», только если они дают что-то человечеству. Мировоз¬
зрение же Свидригайлова — это, в сущности, reductio ad absurdum1 ми¬
ровоззрения Раскольникова.Разумихин принципиально отрицает всякое теоретическое разре¬
шение моральных и социальных проблем: жизнь гораздо сложнее и
разнообразнее, чем это кажется теоретикам. Только работа, практиче¬
ская деятельность и здоровое, непосредственное моральное чувство
могут научить человека жить. Это мировоззрение наиболее отличается
от взглядов теоретика Раскольникова, привыкшего думать силлогиз¬
мами. Оно отвергает всю его надуманную теорию, отвергает преступ¬
ление просто потому, что преступление претит здравому человеческо¬
му смыслу. Таким образом, каждая из второстепенных идеологий
контрастом или сходством с идеологией Раскольникова уточняет и
уясняет последнюю.Около Сони стоит только одна второстепенная идеология — это
мировоззрение ее отца, Мармеладова. Соня видит путь к спасению в
смиренном самопожертвовании, а Мармеладов считает, что само сми¬
рение, сознание своей греховности, ничтожности и слабости уже мо¬
гут привести к спасению. Это путь слабых людей, неспособных по
своей слабости на самопожертвование. Взгляды Мармеладова служат
как бы дополнением к взглядам Сони. В идеологическую схему рома¬
на входят еще несколько незначительных фигур, связанных теми или
иными отношениями с второстепенными действующими лицами. Так,
около банального буржуа Лужина стоит не менее банальный социа¬
лист Лебезятников, не имеющий самостоятельных мыслей и только
повторяющий без всякой критики вычитанные из книг социалисти¬
ческие теории. Рядом с темпераментным, непосредственно чувствую¬1	Сведение к абсурду (лат.). — Прим.ред.707
щим и действующим Разумихиным стоит спокойный, разумный прак
тик Зосимов, появляющийся всегда вместе с Разумихиным, и всегда
на ролях контрастирующего образа.Совокупность этих воплощенных мировоззрений составляет идс
ологическую основу романа. Не следует думать, что созданные писн
телем образы исчерпываются своей идеологией. Мировоззрение каж
дого из действующих лиц входит только как одна составная часть и
его характеристику, и притом как часть органическая, без которой ха
рактеристика была бы неполная. Первичным и основным для лиц,
выведенных в романе, является их психология, их личность. Так, на
пример, мировоззрение Раскольникова раскрывается читателю только
в пятой главе третьей части, то есть приблизительно в середине кни
ги, когда личность Раскольникова в главных своих чертах уже изис
стна ему давно. В романе есть также лица, обрисованные только пси
хологически, без всяких идеологических черт, и эти лица так же важ
ны для структуры романа, как и носители мировоззрений. Такова, на
пример, Катерина Ивановна, жена Мармеладова. В противополож
ность своему мужу и падчерице Соне она не хочет склониться перед
судьбой. Свою нужду она принимает как несправедливость, своею
мужа, алкоголика, потерявшего службу и пропившего все, что у них
было, она бранит и оскорбляет, падчерицу Соню упрекает за то, что
она слишком мало зарабатывает, и своими упреками толкает ее на то,
чтобы пойти на улицу и стать проституткой. Эта жестокость отчасти
объясняется отчаянием и болезнью — Катерина Ивановна чахоточна»
и не вполне нормальна, но корень все же лежит в ее неприятии своей
судьбы. Оно же является причиной другой черты Катерины Иваном
ны: ее хвастовства прошлым. Она рассказывает фантастические ист
рии о богатстве и высоком положении своего отца, о прежних заел у
гах своего мужа и т.п. Она верит им сама и компенсирует своими
фантазиями тяжелую нужду и безнадежную действительность. Эта, и
сущности, добрая, любящая, но страстная, непомерно гордая и ш
примиренная, несчастная женщина контрастически выделяет как гну
бокое смирение своего мужа Мармеладова, который полон сознании
своей вины и своего ничтожества, так и самопожертвование Сопи, а
также и то христианское мировоззрение, носителями которого они
оба являются. Другим психологическим контрастом Катерине Ива мои
не служит ее хозяйка Амалия Ивановна, у которой есть все недоспи
ки Катерины Ивановны, но без смягчающих обстоятельств и хороши
черт; это карикатурный образ, так же как и Лебезятников.Чисто психологически также обрисованы мать и сестра Расколмш
кова, которые обожают его, готовы пожертвовать собой ради него, ни
именно своей любовью причиняют ему мучительные душевные страна708
ния. Сестра его хочет выйти замуж за нелюбимого человека, с тем чтобы
материально обеспечить брата; его любовь к ней и его гордость не по¬
зволяют ему принять этой жертвы, и это ставит его перед проблемой,
которой он не в силах разрешить и которая в связи с его идеологией
окончательно толкает его на преступление. Сестра Раскольникова,
Дуня, выполняет в романе еще другую функцию: Лужин, Свидригайлов
и Разумихин, каждого из которых можно считать в известном отноше¬
нии контрастом к главному герою повествования, все трое хотят на ней
жениться, причем в сватовстве каждого с особой яркостью проявляются
его специфические черты, его характерные особенности. Во многих ме¬
стах романа подчеркивается, что у Дуни есть что-то общее с братом —
гордость и независимость характера, упрямство и т.п. Сходством, но не¬
полным, с другими лицами Достоевский любит выделять и оттенять
особенности своих героев, как это мы видим, например, в «Селе Сте-
панчикове». С другой стороны, самопожертвование Дуни Раскольников
сравнивает с самопожертвованием Сони Мармеладовой, пошедшей на
улицу, чтобы помочь семье; обе находятся в этом отношении в одина¬
ковом положении (вернее, находились бы, если бы жертва Дуни состо¬
ялась). Такой аналогией в положении двух, по существу, сильно отли¬
чающихся друг от друга лиц Достоевский тоже часто пользуется, чтобы
яснее охарактеризовать каждое из них.Итак, мы видим, что в романе «Преступление и наказание» роль
чисто психологически обрисованных лиц в общей структуре романа за¬
ключается главным образом в том, чтобы яснее и ярче выделились лич¬
ности идеологически охарактеризованные (носители миросозерцаний),
и в силу этого они тоже входят составной частью в идеологическую схе¬
му романа.Идеологическая установка самого автора совершенно скрыта за
этой сложной сетью образов. Характерно для изобретательной манеры
Достоевского, что мировоззрение главного героя Раскольникова не
только не совпадает с его личным, а, напротив, совершенно противо¬
положно ему. Собственные мысли автора о рационализме и социализме
высказываются Разумихиным, симпатичным, но несколько смешным
человеком, стоящим в умственном отношении много ниже Раскольни¬
кова. Религиозные и моральные взгляды Достоевского высказываются
Соней, которую Раскольников тоже далеко превосходит умом. Это
очень характерно для Достоевского и лишает его романы всякой тен¬
денциозности. Так как в них идеология является лишь одной из органи¬
ческих составных частей индивидуальности действующего лица, по¬
ступки же его определяются всей совокупностью свойств, составляющих
его личность, читатель может симпатизировать ему, нисколько не раз¬
деляя его идеологии, и не только читатель, но и сам автор, который,709
впрочем, старается сохранять строгую объективность. Из всех персона
жей «Преступления и наказания» один только Лужин обрисован без вся
кой симпатии, тогда как не только Раскольников, но даже и развратник
Свидригайлов и глупый Лебезятников изображены автором, несомнеи
но, с симпатией. Достоевскому удается совершенно скрыть свое «лицо»
за своими героями и становиться всецело на их точку зрения.Кроме лиц, принадлежащих к идеологической схеме романа, в нем
есть и такие, существование которых обусловлено его фабулой. Пре
ступление Раскольникова — убийство, являющееся логическим выво
дом из его идеологии. Он хочет убить для того, чтобы, обогатившие!,,
благодетельствовать человечеству, а также чтобы проверить себя, при
надлежит ли он к «настоящим людям», способным убить «вошь». По»
тому объект убийства должен быть несимпатичным, низкопробным,
вредным существом, «злой вошью», по его терминологии. Этим требо
ваниям отвечает Алена Ивановна, старая ростовщица, которую убивао ■
Раскольников. Преступление, как это часто бывает, повлекло за собой
другое — Раскольников вынужден был убить и сестру Алены Ивановны,
Лизавету, безобидное, ни в чем не повинное, беспомощное создание,
вызывающее жалость и симпатию. Образы обеих убитых набросаны бег
лыми штрихами, так что ни у Раскольникова, ни у читателя не можс i
возникнуть более близкого отношения к ним. Они — объекты убийств;!
больше ничего. Преступление Раскольникова —убийство, из которого
исключено, насколько возможно, все лично-трагическое, всякое лично«
чувство (ненависть, любовь, жалость и т.д.).Другая группа лиц стоит в связи с «наказанием», то есть судебным
и полицейским аппаратом. Судебные следователи, полицейские, ремп
ленник, арестованный по подозрению в убийстве, берущий на себя пину
из фанатического желания «пострадать», мещанин, донесший сперва ни
Раскольникова в полицию и взявший затем свое обвинение обратно
Все эти лица изображены очень рельефно, каждый из них говорит споим
особым языком, индивидуально и социально обусловленным, но ни и
мание на них долго не задерживается. Только образ судебного следом.,
теля Порфирия Петровича нарисован подробнее. Он умен, знаток ч<
ловеческой души и психологии преступников, высказывает много чип
чительных и интересных мыслей. Его функция в романе заключается м
том, что он разгадывает Раскольникова и уличает его в преступлении
Отчаянная борьба, которую ведет с ним Раскольников, чтобы избежи м
наказания, служит большему уточнению и выяснению его психологииНаконец, в романе есть еще много бегло, но ярко обрисованных
фигур, не играющих роли ни в идеологической схеме, ни в фабуле,
это прислуга Настасья, прохожие, проститутки, уличные музыкпшы
жильцы квартиры Амалии Ивановны, пьяницы в трактире и т.п. ДеП710
ствие происходит на пыльных улицах окраины, в пролетарских райо
нах Петербурга, в нищенских мансардах, бедных квартирах, грязны«
трактирах и пивных, в номерах дешевых гостиниц, в полицейски*
участках. Пыль, фязь, нужда — вот фон, на котором развертывает» н
действие. Достоевский постарался особенно реалистически изобрази 11
этот фон: дает названия улиц, описывает дома, и современники могли
по этим данным точно представить себе действие в этой знакомой им
обстановке.Что касается до фабулы, то главную часть ее составляют имении
самое преступление и наказание, т<о> е<сть> переживания и душенные
состояния Раскольникова до, во время и после убийства старой ростом
щицы и ее сестры. Эти переживания доводят его в конце концов до при
знания — он сам отдает себя в руки властей, и его присуждают к ки
торжным работам. Наряду с этой основной темой в романе есть еще дне
другие — история семьи Мармеладовых и история Дуни и трех претеп
дентов на ее руку.Все эти три темы развиваются параллельно, при преобладании
первой. Уже в первых четырех главах романа все три выведены ни
сцену и связываются друг с другом в неразрывный узел. В первой гни
ве Раскольников идет к ростовщице и думает об убийстве; во второй
он встречает Мармеладова, который рассказывает ему свою историю
и ведет его к себе; в третьей он получает письмо от матери с и ии
щением о помолвке Дуни; в четвертой он обдумывает это письмо, ш>
ходит в нем аналогию с рассказом Мармеладова — жертва Дуни тот
же порядка, что и жертва Сони. Раскольников не может принять >roli
жертвы, он должен сам себе помочь выйти из материальной нужды
и для этого есть только одно верное средство — это убийство старой
процентщицы, зловредной «вши», выбранной им уже прежде подпм
нательно как объект убийства для подтверждения своей теории, о при
ве на преступление. Во всех шести частях романа мы видим эти три
тематических комплекса в разных сочетаниях и комбинациях. Разу ми
хин, друг Раскольникова, который любит его сестру Дуню, в то .*■
время дружит с судебным следователем Порфирием Петровичем и
живо интересуется расследованием убийства старухи и ее сестры < >и
действует то в первом, то в третьем тематическом комплексе. Лужин
в качестве отвергнутого жениха принадлежит к третьему комплеи \
но он выступает и во втором в качестве клеветника — он пытнеич
обвинить Соню в воровстве и ему почти удается добиться ее аре» м
Наконец, Соня — главное лицо во втором комплексе и одно из гиии
ных в первом — она приводит Раскольникова к признанию.Тематические комплексы тесно связаны с идеологической схемой
романа. Первый комплекс неотделим от идеологии Раскольникова, и »712
нему принадлежат, кроме самого Раскольникова, все второстепенные
фигуры, связанные с убийством и его расследованием. Второй —связан
с идеологией Сони, в нем участвуют, кроме нее, ее отец, Катерина Ива¬
новна и дети. Третий тематический комплекс идеологически принадле¬
жит Лужину, Свидригайлову и Разумихину, и в нем, кроме них самих,
участвуют еще Дуня и ее мать. Соня служит связующим звеном между
первым и вторым комплексами, Разумихин связывает первый с третьим,
а связь между вторым и третьим осуществляется Лужиным. Свидригай¬
лов действует во всех трех. Таким образом, идеологическая и тематиче¬
ская стороны романа связаны в одно нераздельное целое.Что касается до способов изображения, которыми Достоевский
пользуется в «Преступлении и наказании», то они нам знакомы по преж¬
ним произведениям писателя. Из записок, заметок, набросков мы знаем,
что сперва он предполагал написать роман в форме рассказа самого Рас¬
кольникова, в первом лице; затем он хотел скомбинировать объективный
рассказ в третьем лице с дневником Раскольникова; наконец, он решил
совсем от первого лица отказаться, и окончательная форма романа, в ко¬
торой он появился, представляет собой объективное повествование в
третьем лице. Но автор применяет в нем свою любимую технику, изобра¬
жая своих героев изнутри, смотря на все их глазами и исключая совер¬
шенно собственные установки. Большая часть романа рассказана с точки
зрения Раскольникова, пропущена через призму его душевной жизни —
это весь первый и значительная часть второго тематических комплексов.
Таким образом, несмотря на объективно-повествовательную внешнюю
форму, роман остается субъективным переживанием действующих лиц.
В третьем комплексе Раскольников фигурирует мало, но та же техника
изображения применена к другим лицам — например, 5-я и 6-я главы
VI части даны с точки зрения Свидригайлова; в некоторых местах Дуня,
се мать и Разумихин говорят о Раскольникове, т<о> е<сть> представляют
со своей точки зрения то, что только что было изображено с точки зрения
самого Раскольникова, и т.д. Эта техника изображения достигает в «Пре¬
ступлении и наказании» большой степени совершенства, и благодаря ей
Достоевскому удается достигать потрясающих эффектов. Становясь сам
всецело на точку зрения своего героя, видя его глазами как его внутрен¬
нюю жизнь, так и окружающее, Достоевский заставляет и читателя де¬
лать то же самое; все невысказанные мысли, все таящееся в глубине души
г ероя становится достоянием читателя.В первой части, где описаны дни перед убийством и само убийство,
читателя самого как бы захватывает навязчивая идея Раскольникова. В
подсознании последний уже давно принял решение убить старуху, но
сознательно еще окончательно на это не решился. Он идет к ней, рас¬
сматривает ее самое, ее квартиру, все окружающее с точки зрения этого713
подсознательно принятого решения. Он все время ловит себя на этоII
мысли, которая все более пронзает его сознание. Позднее эта мысль ни
столько овладевает им, что он уже не свободен в своих действиях, ом
поступает автоматически, как во сне, да и само убийство совершает пом
ти автоматически. Описывая дни перед убийством, автор изображает ду
шевное состояние своего героя, все чаще делая намеки на план убийп и i
и подробно регистрируя все внешние действия и поступки, не давая мм
при этом никакого рационального объяснения (этот прием нам знаком
из «Двойника»). И после убийства продолжается эта полубессознатсль
ная, автоматическая внешняя жизнь; Раскольников чувствует, что терм
ет контроль над собой, и это его пугает, он боится в этом состоянии
сделать что-нибудь, что может его выдать. Он становится недоверчии
даже к самому себе; ему все время кажется, что другие разгадали сю
тайну; каждую минуту в словах других людей или во внешних событиях
ему чудится намек на его преступление. Читатель заражается этим i о
стоянием. Благодаря изобразительной технике Достоевского читатель
становится как бы соучастником Раскольникова.Итак, после убийства каждое слово, каждое происшествие прИоО
ретают два значения: одно —для Раскольникова и читателя, другое
для остальных. Своим преступлением Раскольников противопоставит
всем другим людям, исключен из человеческого общества. Читатель м<
реживает это вместе с ним. То обстоятельство, что Раскольников одни
знает что-то ужасное, чего никто другой не знает и чего он никому im
может рассказать, делает для него сношения с другими людьми неши
можными. Это особенно ясно чувствуется в его разговорах с материн м
сестрой: он больше не тот, каким они знали его раньше, что-то немы
сказанное и ужасное стоит между ними и препятствует нормальному oi<
щению. Никто не может разгадать настоящей причины его дейстмнН
которые кажутся ничем не мотивированными, в то время как для 1’ш
кольникова они психологически совершенно естественны.Все эти эффекты достигаются изобразительной техникой Доски и
ского, при которой хотя установка Раскольникова и стоит на периом
плане, но наряду с ней существуют одновременно и другие, равноприм
ные с ней, так что все происходящее видно одновременно с несши.ми
точек зрения, совершенно различных и часто друг друга исключают и-
С этой техникой мы уже встречались в других произведениях, но шин
она не достигала такой силы, как в «Преступлении и наказании».Искусство диалога тоже достигает в этом романе большой высоп i
некоторые из диалогов настоящие шедевры, как, например, оба fiom.
ших разговора Раскольникова с Соней, в которых эти два идеологичп 111
противоположных образа раскрывают свое психологическое свосоорн
зие и друг друга характеризуют. Мастерски написаны и разговоры Г и714
кольникова с судебным следователем Порфирием. В них непрерывно
происходит игра скрытых и высказанных мыслей — уже известный нам
прием, доведенный здесь до виртуозности.Сравнивая «Преступление и наказание» с более ранними произве¬
дениями Достоевского, мы видим, что многие из его приемов достигли
здесь исключительного мастерства. Разработка психологических обра¬
зов здесь гораздо глубже и полнее, чем в каком бы то ни было из его
прежних произведений. Можно, например, установить известное сход¬
ство Раскольникова с человеком из подполья, конечно только в идео¬
логии и в ситуации, и первый разговор Раскольникова с Соней очень
напоминает разговор человека из подполья с Лизой. Сходство это, од¬
нако, только внешнее — и тут и там человек-рационалист, проводящий
свою жизнь в одиноком думании, говорит с проституткой и рисует ей
ее ужасное положение, — но смысл разговора с Соней совершенно
иной, и впечатление, производимое на читателя, неизмеримо сильнее и
глубже. Сонин отец, Мармеладов, принадлежит к серии бедных чинов¬
ников, восходящей к Макару Девушкину из «Бедных людей» (которого
он даже несколько напоминает своей манерой говорить). Чета Марме-
ладовых напоминает внешне чету Ефимовых в «Неточке Незвановой»,
где муж тоже пил и тяжело больная жена прятала от него деньги. Но ни
«Бедные люди», ни «Неточка Незванова» не могут сравниться по тра¬
гизму содержания и по глубине художественного изображения с исто¬
рией семьи Мармеладовых. Свидригайлов напоминает князя Валков¬
ского из «Униженных и оскорбленных», и разговор Раскольникова со
Свидригайловым в ресторане имеет некоторое сходство с разговором
кн<язя> Валковского с Иваном Петровичем. Но Свидригайлов гораздо
более живой человек, полный трагизма и способный даже вызвать не¬
которую симпатию, тогда как кн<язь> Валковский только условный ме¬
лодраматический злодей.Изображение душевного состояния Раскольникова, который часто
действует как во сне и не всегда в состоянии различить сон от действи¬
тельности, напоминает изображение душевного состояния Ордынова в
«Хозяйке», а механическая подробная регистрация его внешних дейст¬
вий напоминает изображение поведения Голядкина в «Двойнике». Но
благодаря трагичности содержания и идеологически-психологической
проблематике применяемые автором прежние методы изображения со¬
здают здесь эффект такой действенной силы, какой не было еще ни в
одном из произведений Достоевского. Художественные приемы Досто¬
евского, которые прежде применялись им по отношению к незначи¬
тельным или схематическим фигурам, в «Преступлении и наказании»
применены к личностям замечательным и интересным или психологи¬715
чески глубоко и тонко разработанным, что, конечно, создает совершен
но иное впечатление.«Преступление и наказание» возвышается над всем, что раньше
было написано Достоевским, как высокая башня над окружающими до
мами. Писатель в этом произведении достиг такой высоты, с которой все
прежце написанное кажется мелким и незначительным. В этом первом
из ряда своих идеологически-психологических романов автор наконец
нашел свое писательское «я» и раскрыл его перед читателем. Форма этого
романа дает возможность проникать в самую глубину души и совести,
ставить глубокие и серьезные этические проблемы, не давая при этом чи
тателю готовых ответов. Этим пробуждается мысль, идеологический ии
терес читателя, что в соединении с захватывающей фабулой создает впе
чатление, необыкновенное по своей действенности, глубине и силе.Как мы уже указывали, действующие лица Достоевского, особенно
в его идеологически-психологических романах, не являются просто но
сителями какой-нибудь одной идеологии или какого-нибудь одною
психического свойства. Они представляют собой сложный комплекс
противоположных свойств, чувств, мыслей, душевных движений, из ко
торых одни высказываются или проявляются, другие остаются скрыты
ми, и их нужно угадывать. То, что соединяет в одно целое этот разно
образный конгломерат и не дает ему распадаться, — это единство жи
вой человеческой личности. Каждое действующее лицо представляет со
бой отдельный психологический мир, индивидуальную душевную дри
му, совокупность душевных состояний и свойств, находящихся в посто
янной борьбе друг с другом.Взаимоотношение и противопоставление этих сложных личностей,
их взаимодействие построены на принципе, который лучше всего мож
но сравнить с контрапунктом в музыке. Романы Достоевского похожи
на хор, в котором каждый голос поет свою самостоятельную и закон
ченную мелодию; но эти мелодии построены так, что всякую из них
можно рассматривать как аккомпанемент каждой из остальных, так что
при одновременном пении создается не какофония, а стройное музы
кальное единство, в котором каждый голос сохраняет свою самосто»
тельность, и в то же время он неотделимая часть целого. Русский лиге
ратуровед Бахтин совершенно правильно назвал такого рода ром;т
«полифоническим».Полифоническая структура обусловлена тем, что каждое действу
ющее лицо, как сказано выше, представляет собой особый психоло
гический мир — эти «миры» нельзя подвести под простую тематиче
скую схему, подвергнуть их тематической дисциплине. Они должны
сохранять свою автономию, и поэтому только путем контрапунктиче
ского противопоставления можно объединить их в одно полифониче
ское целое.716
II«Идиот» и «Преступление и наказание» — полифонические рома¬
ны с центральной фигурой, вокруг которой развивается вся их сложная
фабула; положение этих центральных фигур в романах особое, они про¬
тивопоставлены всем остальным. В «Преступлении и наказании» это
особое положение мотивируется тематически преступлением Расколь¬
никова, формально — тайной, которая отделяет его от других; в «Иди¬
оте» тематическая мотивировка — «святость» князя,'формальная —аб¬
солютная правдивость и искренность его слов и его поведения. Суще¬
ствование центральных фигур является уступкой «монофоническому»
роману. В дальнейших произведениях Достоевского они исчезают, и мы
находим полифоническую форму в чистом виде. Правда, в «Бесах» и
«Подростке» рассказ ведется в первом лице; но в «Бесах» рассказчик
еще более безличный образ, чем в «Селе Степанчикове» или в «Уни¬
женных и оскорбленных»; при некоторых очень важных сценах романа
он вообще не присутствует, и рассказ в первом лице внезапно сменяется
объективным рассказом в третьем. В «Подростке» рассказчик индиви¬
дуально охарактеризован, формально он герой романа, т<ак> к<ак> это
сам подросток, но на самом деле он отнюдь не главное действующее
лицо, а лишь одно из действующих лиц; его роль в романе напоминает
роль рассказчицы в «Неточке Незвановой». В «Братьях Карамазовых»
последний след централистической структуры устранен — в нем нет ни
рассказчика, ни противопоставленной всем центральной фигуры, а не¬
сколько равноправных действующих лиц, образующих своими голосами
полифонический хор.Не следует думать, что Достоевский стремился к этому сознательно,
что он поставил себе задачей написать полифонический роман и работал
над ее разрешением. Он пришел к этой форме естественным путем, в
силу внутренней логики своего литературного творчества. Как в «Бе¬
сах», так и в «Подростке» он имел намерение создать центральную фи¬
гуру, но это ему не удалось. В «Бесах» у Николая Ставрогина есть все
внешние признаки такой фигуры, и Достоевский все время пытается
дать ему обособленное положение, противопоставить его всем осталь¬
ным, но из этих попыток ничего не выходит. Ставрогин действительно
находится в центре одной из тем романа, но это не главная тема, и центр
тяжести не в ней. Самому образу Ставрогина не хватает той ясности и
четкости, с которыми обрисованы Раскольников и князь Мышкин, и
уже в силу одного этого он не может стать главной фигурой всего про¬
изведения. То же самое можно сказать и о Версилове в «Подростке».
Это было результатом не сознательного намерения автора, а внутренней
логики полифонического романа. И Ставрогин, и Версилов — загадоч-717
ные, таинственные натуры, стоящие много выше всего, что их окружае i
созданные, так сказать, для ведущей роли, из чего ясно видно, что они
к ней и предназначались. Только в «Братьях Карамазовых» отсутстиуп
намерение ввести в роман центральную фигуру. Правда, в предисловии
автор называет младшего из братьев, Алешу, главным героем своего ро
мана, но'он имеет в виду весь, не написанный еще роман, в котором
«Братья Карамазовы» должны были быть первой, вводной частью и ко
торого Достоевский уже не смог написать. В написанном романе Алеши
стоит на одной линии с братьями, и одно заглавие романа показывает,
что героем его является не один брат, а все.Так же непреднамеренна была у Достоевского другая особенное 11.
его романов, на которую мы неоднократно уже указывали, а именно
отсутствие тенденции, полное равноправие выведенных в них идеоло
гий, невозможность найти «лицо» автора. Достоевскому хотелось пишем-
определенно тенденциозные романы. В 1867—1870 гг. он был занят плп
нами двух таких произведений — «Жизнь великого грешника» и «Ате
изм», — над которыми он усиленно и усердно работал. Но оба ромами
не только не были закончены, но даже не были начаты, дальше набро
сков, конспектов, планов дело не пошло, и причиной этому было пол
ное несоответствие подобного рода романов художественному творчс
ству писателя и его приемам. Но и при создании своих написанных ро
манов Достоевскому не вполне была ясна их идеологическая суш
ность — работая над ними, автор думал, что пишет тенденциозные про
изведения, в действительности же только в «Бесах» это его стремлен п.
отразилось в довольно сильной степени. Правда, положительные взгли
ды автора в этом романе нигде не высказаны прямо, но зато его отри
цательное отношение к выведенным идеологиям и их носителям не под
лежит сомнению, и весь роман носит характер памфлета; это даже и и
ляется одним из характерных принципов его структуры.«Бесы» появились в 1871—1872 гг. В романе многое взято из деЙ
ствительной жизни, в нем много намеков на живых людей и дейстии
тельные происшествия, хорошо известные каждому читателю того вре
мени. Сам Достоевский смотрел на «Бесов» как на памфлет, направлен
ный против нигилистов и либералов. В центре действия стоит деятель
ность нигилистов и убийство ими прежнего единомышленника по по
дозрению в измене. Такое убийство (студента Иванова) было дейстии
тельно совершено нигилистами в Москве в 1870 г. под водительством
Нечаева. Не только само убийство, но и многие подробности в романе
совпадают с действительными фактами, и некоторые из действующи-'
лиц имеют большое сходство с участниками убийства. Организатор его
в романе, вождь нигилистов Петр Верховенский, многими чертами пи
поминает Нечаева. Последний был своеобразной личностью, смесью718
авантюриста с фанатиком. Он считал все средства допустимыми, по¬
скольку они вели к высшей цели, революции, и действовал обманом и
мистификацией, выдавая себя за представителя международной органи¬
зации, имеющей разветвления по всей России, и даже показывая доку¬
менты с печатью этой несуществующей организации. Ему удалось при¬
обрести большое влияние среди студентов московской сельскохозяйст¬
венной академии и организовать среди них тайный союз, члены кото¬
рого были искренне убеждены, что они принадлежат к могучей между¬
народной организации. Когда студент Иванов усомнился в этом, а также
и в правдивости самого Нечаева, Последний подстрекнул своих после¬
дователей к убийству, а сам бежал за границу. Все это мы находим в
личности и деятельности Петра Верховенского. Также и некоторые чле¬
ны кружка, организованного им, живо напоминают фигуры из процесса
Нечаева, как, например, всецело преданный Верховенскому офицер Эр-
кель — студента Николаева, верного раба Нечаева, и Толкаченко —
писателя Прыжова из того же процесса. Идеология Верховенского тоже
очень близка к чисто отрицательной идеологии Нечаева, интересовав¬
шегося только разрушением, бунтом, созданием анархии, смотревшего
на своих сотрудников лишь как на орудия для достижения цели и пре¬
зрительно тиранившего их.В главной теме «Бесов» эти воспоминания о всем известных не¬
давних событиях соединяются с воспоминаниями о много более ста¬
рых происшествиях русского революционного движения, а именно о
кружке Петрашевского. Это понятно — непосредственные сношения
с революционерами были у Достоевского только в сороковых годах;о	Нечаеве и о настроениях современной ему молодежи он знал только
из газет и по рассказам, и потому неудивительно, что он комбиниро¬
вал их с личными воспоминаниями. Наряду с чертами сходства с Не¬
чаевым у Верховенского имеются также черты, напоминающие Пет¬
рашевского. Николай Ставрогин, посвященный прочившим его в
вожди Верховенским во все его планы, сам ни во что не верящий,
занимающийся революцией только от скуки и участвующий в движе¬
нии лишь до «известной степени», ничем себя не связывая, не имеет
прототипа в группе Нечаева, однако живо напоминает Николая
Спешнева, участвовавшего в кружке Петрашевского.Итак, современники Достоевского легко могли узнать среди ниги¬
листов романа знакомые им личности. Так же — и даже в еще большей
степени — обстоит дело с двумя представителями либерализма: Степан
Трофимович Верховенский — карикатура на известного профессора
Грановского, а писатель Кармазинов — карикатура на Тургенева. Даже
сочинение Кармазинова, которое он читает на благотворительном вече¬719
ре, — пародия на известный очерк Тургенева. Карикатуры настоЩ.кп
явны, что каждый современник не мог не догадаться, о ком идет речьСреди второстепенных лиц, появляющихся в менее важных эпиао
дах романа, были тоже изображены некоторые, всем в то время извоп
ные люди. Например, юродивый Семен Яковлевич, которого считали
ясновидящим, более или менее списан с хорошо знакомого всем мои
вичам юродивого Ивана Яковлевича Корейши, слывшего ясновидящим
в народе.Нельзя, однако, считать «Бесов» исключительно злободневным
произведением. Наряду с многочисленными указанными нами чертами
связывавшими роман с современной ему эпохой, в нем очень много та
кого, что стоит вне времени и пространства. Разумеется, современники
читали роман иначе, чем последующие поколения, но и теперь еще cm
можно читать с интересом не только историческим. Глубокая и топко
разработанная психология действующих лиц, оригинальные миротп
зрения, богатая по содержанию фабула — все это делает роман очечи
интересным и для современного читателя. В представлении Достоенско
го, Петр Верховенский — не только комбинация Нечаева с Петранм и
ским, но и символ революционера-нигилиста вообще, воплощение до
веденной до последних логических выводов психологии революцией i
ного вождя, так же как Степан Трофимович был для него воплощением
прекраснодушного буржуазного либерала всех времен и народов. То ж<
самое можно сказать и о всех действующих лицах — в каждом из мин
можно найти черты временные и вневременные в идеологическом и
психологическом отношении. Для изобразительной техники Достоеп
ского мировоззрение никогда не является самоцелью, а каждый носи
тель идеологии — не отвлеченный образ, а живой человек, у которого
мировоззрение составляет лишь часть его общей характеристики. Ду
шевная структура этого человека всегда двойственна, всегда построй ы
на внутреннем психологическом противоречии. В «Бесах», так же как и
в «Преступлении и наказании», есть еще много персонажей, не имею
щих отношения ни к какой идеологии, и идеологической схемой далеко
не исчерпывается содержание романа.Как мы уже упомянули, Достоевский считал Петра Верховенскот
воплощением современного ему революционного мышления, сущ по
стью которого было, по его мнению, сочетание стремления к отри на
нию, разрушению всех религиозных, моральных, политических и соци
альных основ жизни с романтической мечтой о всемирном владычеств
и связанное с этим полное презрение к людям, стаду баранов, и нено
мерное возвеличение некоторых избранных сверхлюдей, будущих ила
стителей мира. Петр Верховенский лишен сострадания и каких бы то
ни было сдерживающих моральных принципов, он презирает не только720
самих людей, но и всякую идеологию, а вместе с тем с детской наивно¬
стью увлечен своей мечтой о всемирном владычестве. Среди остальных
революционеров^ принадлежащих к его кружку, есть много разновид¬
ностей, но никто из них не «вождь». Либо это чистые теоретики, как
Шигалев, написавший трактат о будущем устройстве мира, в котором
он пришел к необходимости рабства; либо это мелкие натуры вроде Ли-
путина, злобные и трусливые, находящие удовольствие в осмеянии все¬
го и вся, но в то же время с фанатизмом верящие в какую-нибудь уто¬
пию; либо это верные служители революции, как Эркель, не размыш¬
ляющий об общих принципах или конечных целях и только самоотвер¬
женно отдающий себя в распоряжение вождя, которому он безгранично
предан и в правоте которого не способен усомниться. Дана целая гале¬
рея типов, образующих психологически-идеологический комплекс, за¬
вершающийся Верховенским. Все они интеллигенты. Им противопо¬
ставляется каторжник Федька, человек из народа. Это обыкновенный
преступник, не отступающий ни перед чем, даже перед убийством, но
вместе с тем сознающий свою греховность и не дающий обратить себя
в атеизм. В этом отношении Петр Верховенский над ним не имеет вла¬
сти: пока из народной совести не исчезнут религия и мораль, нигили¬
стическая революция невозможна. Борьба против религии и морали
есть, по представлению Достоевского, сущность революции!В конечном итоге все идеологические проблемы в «Бесах» сводятся
к проблеме религии. Две парадоксальные точки зрения на эту проблему
представлены в романе студентом Шатовым и инженером Кирилловым.
Шатов, бывший прежде тоже революционером, отошел от нигилизма,
стал славянофилом и признает существование особого русского нацио-
нально-религиозного идеала. Он считает русский народ богоносцем, от¬
рицает европейскую культуру с ее стремлением к эгоистическому зем¬
ному счастью и видит единственное спасение для русских интеллиген¬
тов в возвращении к народу, к его религиозным и моральным основам.
Своих новых убеждений он держится так же фанатически, как револю¬
ционеры держатся своих, но когда его спрашивают, верит ли он сам в
Бога, оказывается, что он только хочет верить, но что ему еще не удалось
поверить. Трагизм его душевной жизни заключается в этом религиозном
бессилии, в неспособности поверить в Бога, соединенной со страстной
потребностью верить.Кириллов, идя путем отрицания Бога и до конца продуманного ин¬
дивидуализма, пришел к необходимости самоубийства. Бог не что иное,
как страх смерти; уничтожить Бога — это значит уничтожить страх
смерти. Абсолютно свободен лишь тот человек, для которого действи¬
тельно совершенно безразлично —жить или умереть. Такой человек ра¬
вен Богу, и наивысшее проявление его свободы заключается в созна¬721
тельном самоубийстве, совершенном не от усталости жить, не от какой
либо внешней причины, а по собственной свободной воле. Эта мрачппп
идеология соединяется у Кириллова с глубокой любовью к людям и t
внутренней религиозной устремленностью, которую он все время сы
рается подавить своей диалектикой, но которая продолжает жить и сю
подсознательном и просвечивает сквозь все его рассуждения. В этом m
ношении он полная противоположность Шатову; атеизм и аморалн im
у него —теория, не могущая побороть внутренней природной релит
озности, тогда как у Шатова, наоборот, религия —теория, не могущим
побороть природного неверия.Верховенский, Кириллов, Шатов и остальные нигилисты примни
лежат все к одному тематическому комплексу. Верховенский боится, ч и >
вследствие перемены своих взглядов Шатов может предать его; кром>
того, он считает, что совместно совершенное преступление — наилуч
шее средство, чтобы крепко внутренне спаять организацию, и потому
он организует со своей группой убийство Шатова. Кириллов уже дашю
обещал Верховенскому, что отложит совершение самоубийства от тою
момента, когда тот этого потребует. Верховенский требует исполнении
обещания в ночь убийства Шатова, и Кириллов оставляет записку, п
которой берет это убийство на себя.Нигилистам противопоставлены либералы, из которых наиболп
рельефно изображен Степан Трофимович Верховенский, отец Потри
Этим родством, вероятно, указывается на то, что нигилизм лнии
дальнейшее развитие либерализма. Либерализм понимается Достоси
ским не столько как определенная политическая теория, сколько кн»
общая установка. Она характеризуется поверхностным скептицизмом
в религиозно-нравственных вопросах, презрением ко всему искошю
русскому и народному, просвещенным космополитизмом, сентимси
тальным восхищением перед европейской культурой. Все это черт
того культурно-философского направления, которое боролось со сип
вянофильством и называлось в сороковых годах западничеством, <
внешней стороны либерализму присущи эстетизм, любовь к изящной
форме, благородному жесту, фразе.По своему душевному облику Степан Трофимович большой рс(м
нок, легкомысленный, беспомощный, тщеславный, убежденный и
своей важности для человечества, экспансивный и сентиментальный
Это, несомненно, комическая, но в то же время симпатичная фигури
Его манера говорить напоминает несколько старого князя из «Дядюш
киного сна», а некоторые стороны его жизни —Фому Фомича Описки
на, но все это в облагороженном и более симпатичном виде. Ему про
тивопоставлен знаменитый писатель Кармазинов, тоже либерал, oO.nn
дающий всеми недостатками Степана Трофимовича, но без его симпм722
гичных сторон. Безмерно тщеславный, надутый, преследующий в жиз¬
ни одну-единственную цель — успех у публики, он всегда готов, не¬
смотря на эстетизм и снобизм, льстить нигилистам, видя в них вождей
общественного мнения и боясь, что они могут повредить его популяр¬
ности. В этом отношении он коренным образом отличается от Степана
Трофимовича, которого нигилисты глубоко возмущают своим осмеива¬
нием всего возвышенного, красивого и благородного и который стра¬
стно борется с ними. Кармазинов и Степан Трофимович отражают со¬
бой два типа либералов. Одни из них в своем прекраснодушии так да¬
леки от действительной жизни, что неспособны успешно бороться с по¬
рожденными ими нигилистами и гибнут в этой борьбе; другие же так
трусливы в своем тщеславии, что даже и не пытаются бороться, а ста¬
раются приспособиться к нигилизму и льстить ему, тем самым стано¬
вясь авангардом революции. Не случайно, что представителем второго
типа Достоевский выбрал именно Тургенева. Кроме личных мотивов —
оба писателя враждовали друг с другом, — был и более прямой повод.
В романе «Отцы и дети», рисующем конфликт между двумя поколени¬
ями, либеральным и нигилистическим, представитель молодого поко¬
ления, нигилист Базаров, изображен симпатичными чертами, и трагизм
конфликта ослаблен и подслащен. В Степане Трофимовиче и его сыне
Достоевский показал весь трагизм конфликта обоих поколений, это
было полемикой с Тургеневым, и потому неудивительно, что он послед¬
него избрал для своей карикатуры.Образ Николая Ставрогина, сына генеральши, остается загадочным
на всем протяжении романа. Первоначально Достоевский хотел поль¬
зовать для этой фигуры материал, собранный им для своих ненаписан¬
ных романов. Затем он начал изменять и перерабатывать Николая Став¬
рогина, вычеркивая все его положительные высказывания и все, что
могло мотивировать его действия; в окончательной редакции Ставрогин
получил образ человека, чей внутренний мир почти совершенно неиз¬
вестен, а внешнее поведение состоит из ничем не мотивированных про¬
тиворечий. Исследователи творчества Достоевского не удовлетворяются
этим образом и исходят при его истолковании не из окончательной фор¬
мы, а из сохранившихся неопубликованных отрывков первоначальных
редакций, стараясь в них найти объяснение. Это, разумеется, совершен¬
но неправильно — Достоевский, по всей вероятности, имел свои осно¬
вания, когда вычеркивал то, что считал лишним. Ставрогина нужно счи¬
тать тем, чем он является перед читателем в окончательной редакции
романа, — т<о> е<сть> неразрешимой загадкой. Каждое действующее
лицо в романе стремится эту загадку разгадать по-своему, в желательном
для него направлении, чувствуя в Ставрогине большую скрытую силу.
В конце концов, он разочаровывает всех: он никого не любит, ни во что723
не верит и в самом себе видит лишь зияющую пустоту. Он кончает сн
моубийством, и этот конец до известной степени символичен. Стаиро
гин унылый и безнадежный фон «Бесов», та пропасть, в которую тип
кает человека отсутствие чего бы то ни было положительного. Конкрп
ные положительные черты только испортили бы этот образ.В тематике «Бесов» Ставрогин играет важную роль. Его любят m
сколько женщин —жена Шатова, его сестра Дашенька, Лиза Тушипп и
душевнобольная Лебядкина, на которой он в свое время по неизвестной
причине женился, — каждая любит его по-своему, соответственно ш о
бенностям своего характера. Тематически важны только Лиза и Лебяднн
на, другие две — второстепенные фигуры. Петр Верховенский дум,и i
что Ставрогин влюблен в Лизу, и, чтобы приобрести его расположешн
организует убийство Лебядкиной, а Лизу привозит к нему в подгородит
имение. Лиза убеждается при этом свидании в том, что Ставрогин ее ш
любит. Узнав об убийстве Лебядкиной, она думает, что оно произошли
по желанию или с ведома Ставрогина, и в ужасе, инстинктивно бежт i
убитой, где ее линчует толпа, убежденная в том, что она была причимоП
гибели Лебядкиной и теперь пришла полюбоваться на свое дело. Рядим i
убийством Шатова это самый важный эпизод в романе.Число действующих лиц в «Бесах» очень велико, каждое h:i пи
имеет свою определенно выраженную индивидуальность; они харакп
ризуются, по методу Достоевского, противопоставлением друг другу и
своими взаимоотношениями, что требует очень разветвленной и оби/и,
ной событиями фабулы. Все действующие лица находятся в самых cjio.*
ных отношениях между собой, т<ак> ч<то> создается запутанная ее и,
главных и второстепенных тем. Важны при этом не только самые »пи
зоды, но и последовательность их во времени, т<ак> к<ак> каждый и >
них, как и каждый разговор, воспринимается на фоне предыдущих, дей
ствует параллелизмом или контрастом. Так, например, эпизод во шрп
щения к мужу жены Шатова, родящей у него ребенка, действует n;i чи
тателя неизмеримо сильнее оттого, что он знает, что Шатов приговоренк смерти и что убийство должно совершиться в эту же ночь. Отдел	.иэпизоды романа имеют почти всегда драматическую форму, это сцепы
в которых центр тяжести лежит в разговорах, прерываемых только hi
времени до времени «сценическими пояснениями». Между сцсними
вставлены повествовательные отрезки, составляющие переход от одной
сцены к другой. Многочисленность лиц и сложность их отношений мы
зывают необходимость массовых сцен, носящих характер катастроф»
ческих скандалов, подготовленных нагромождением происшествий и
завершающих их. Действие развивается быстро, и, так как оно очпн
разносторонне и состоит из сложной сети отдельных, детальных дсЙ» i
вий, в которых участвуют по нескольку человек (что связано с сущий724
пью полифонического романа), получается перегрузка событиями—
(уголь характерные для Достоевского «длинные дни», в которых проис¬
ходит необыкновенно много. Нити различных сложных действий спле¬
таются постепенно в один запутанный клубок, который распутывается
катастрофой, вернее, целым комплексом катастроф и преступлений. Ро¬
ман кончается эпилогом, вкратце излагающим все случившееся после
трагической ночи, а также рассказывающим о последовавшем несколь¬
ко позже самоубийстве Ставрогина.Таково строение этого полифонического романа Достоевского, в
котором разнообразные мировоззрения, глубокие психологические на-I	иноде ния, сложное содержание, преступления и тайны соединяются с
сатирой, с политическим памфлетом. Положительной идеи, «морали» в
нем нет, но он толкает и будит мысль читателя, которого одновременно
таинтересовывает богатая событиями фабула и увлекает мастерское изо¬
бражение психологии героев.
ЛИТЕРАТУРНОЕ РАЗВИТИЕ
ЛЬВА толстогоТрудно говорить о Толстом. Толстой —явление настолько много
стороннее, что все стороны его охватить невозможно. А если ограни
читься только одной стороной, то получается неверная картина, и(к> и >
самом деле все его стороны теснейшим образом связаны друг с другом
В течение своей долгой жизни Толстой как будто сильно менялся II-
самая сущность его личности оставалась неизменной с начала до копии
Проповедником, моралистом в чистом виде он стал в последний перши
своей жизни. Но элемент этот был в нем уже в юности. Его юношей- и>
дневники полны моралистических рассуждений. В этих дневниках ми
лодой Толстой записывает разные правила поведения, которые он < им
себе вырабатывает, и тут же кается, что не выдержал, не соблюл пмрн
ботанного им самим правила. Уже в дневнике 1855 года 27-летний I он
стой записывает, что готов отдать всю жизнь основанию религии, eooi
ве;тствующей развитию человечества, религии Христа, но очищенной ж
веры и таинственности. Таким образом, эта мысль жила в нем по крип
ней мере 55 лет.Писатель Фет познакомился с Толстым в 1856 году, когда Толстит
было всего 28 лет, и тогда же высказал о нем мнение: основной черти
этого человека является «невольная оппозиция всему общепринятом* и
области суждений». И действительно, эта черта, причины которой ко
ренятся глубоко в личной биографии Толстого, в обстоятельствах im
детства, является наиболее характерной для него в течение всей его »in
ни. С юности и до глубокой старости Толстой жил в совершенно m
вольной и непреодолимой оппозиции ко всему общепринятому. И ни
выражалось не только в области суждений, не только в идеях Толстою
но и во всем его литературном творчестве. Толстой всегда разрушал и ни
старался разрушить те литературные формы и образы, которые были ои
щеприняты, подорвать и развенчать авторитет или престиж общопри i
нанных «великих людей». К этой черте, которую подметил Фет при первом знакомстве с Толстым, присоединялась другая, которую тру/	было сразу подметить, потому что Толстой ее не показывал, а прими726
Однако, судя по обнародованным ранним дневникам Толстого, она
была не менее важной и не менее постоянной. Черту эту можно бы на¬
спать самокопанием. Сам Толстой в частных письмах к близким людям
называет ее немецким словом «Grübeln». Это самокопание состояло в
том, что Толстой постоянно сам себя наблюдал, анализировал каждое
движение своей души, разлагал его на составные элементы. Такому ана¬
лизу и разложению подвергались не только мысли и поступки, могущие
быть подвержены оценке с нравственной точки зрения, но и морально
безразличные переживания. Эта черта, коренящаяся тоже в обстоятель¬
ствах детства Толстого и доведенная до крайних пределов, является так¬
же глубоко характерной не только для Толстого как человека, но и для
его литературных произведений.Чисто литературная деятельность Толстого распадается на 3 пери¬
ода. В первом периоде, приблизительно до 1860 г., Толстой создает ряд
рассказов, в которых вырабатывает некоторые основные литературные
приемы и разрабатывает несколько основных тем. Во втором периоде
Толстой применяет выработанные приемы и темы для больших, мону¬
ментальных построек и создает свои два огромных романа — «Войну и
мир» и «Анну Каренину». Наконец, в третьем периоде Толстой пишет
рассказы из народного быта, драмы и тенденциозные произведения, из
которых самое крупное, роман «Воскресение», как по литературным
приемам, так и по теме сильно отличается от семейных романов второго
периода. Только под самый конец своей жизни, в 1904 г., Толстой пишет
«Хаджи Мурата», совершенно оторванного от прочих произведений
третьего периода и напоминающего опять первый период.Если мы присмотримся ближе к произведениям Толстого всех трех
периодов, то увидим, что подмеченная Фетом «невольная оппозиция
псему общепринятому» красной нитью проходит по всем этим произве¬
дениям. Возьмите военные повести первого периода — «Рубка леса»,
«Набег», «Севастопольские рассказы» — и сравните их с изображением
войны в произведениях других писателей, современников и предшест¬
венников Толстого. Вы увидите, что главная цель Толстого направлена
на разрушение традиционной романтической трактовки военных сюже¬
тов. Эффектный герой, совершающий чудеса храбрости и удали, живо¬
писные картины сражения — все это исчезает. Вместо этого прозаиче¬
ская, будничная обстановка, в которой люди заняты войной, как делом.
Душевные переживания участников сражения подробно анализируются,
разлагаются на составные элементы, причем оказывается, что одним из
этих элементов является страх. Благодаря такому разложению самый по¬
двиг становится чем-то бессмысленным. Возьмите другую тему —«Утро
помещика». Деревенская жизнь выступает совсем не в том свете, как в
повестях Тургенева, отношения помещика с крестьянами совсем не те,
что у Григоровича. Поэзия помещичьей усадьбы и сентиментальность727
изображения крепостных вытеснены, и вытеснены именно из оппо ш
ции к общепринятому. То же следует сказать об описаниях природы Тон
стым, если сопоставить их с принятыми в то время в литературе шабло
нами. Замечательно, что во весь первый период Толстой ни разу не koi
нулся темы любви, которая была именно «общепринятой» в тогдашигИ
литературе. Только в неоконченном романе «Семейное счастье» он :>ш о
ворил о любви, но опять-таки наперекор общепринятому: в обычных ро
манах все кончается свадьбой, а тут свадьба уже позади. Весь первый иг
риод Толстого — систематическое разрушение традиционной позд! icpi 1
мантической повести. Критик Ап<оллон> Григорьев писал: «Толстой
поставил себе задачею даже с некоторым насилием гнать музыкально иг
уловимое в жизни, нравственном мире, художестве». Средством, кою
рым пользовался для этого Толстой, был психологический анализ, раало
жение душевных движений на составные элементы. Благодаря этому ш i
как будто становилось понятным, знакомым, близким, а следователиm
переставало быть поэтичным.К концу первого периода Толстой уже выработал все свои хари к
терные приемы, разработал целый ряд тем, и теперь оставалось только
приступить к постройке больших романов. Но эти романы Толстою
были тоже оппозицией общепринятому. Исторический роман сущсе i
вовал и в России, и в Западной Европе, к нему привыкли применим,
определенные мерки и требования. «Война и мир» все это опрокинули
Если прежде центр тяжести лежал на «колорите эпохи», то в «Войне и
мире» центр тяжести перенесся в описание душевных переживаний oi
дельных действующих лиц. Благодаря известному уже нам приему pu i
ложения душевных движений на составные элементы они оказывают» м
настолько понятными, близкими и знакомыми, что расстояние между
действующими лицами и читателем исчезает, а следовательно, исче.шп
и та историческая перспектива, которую привыкли требовать от исто
рического романа. Всякий автор исторических романов предварительно
более или менее научно работает над историческими источниками, но
эту «кухню» обыкновенно прячут. Толстой же выводит ее на авансцену
и прерывает свой роман длинными историческими рассуждениями п ни
учном тоне. При этом любопытно, что и в этих рассуждениях он ос ы
ется верен себе и ожесточенно полемизирует с общепринятыми науч
ными взглядами. «Война и мир» Толстого — сплошная оппозиция oft
щепринятому понятию исторического романа. Но мало того, и «Войн»
и мир», и «Анна Каренина» являются оппозицией общепринятому но
нятию романа вообще. Роман, как его в России пестовали Тургенеи и
Гончаров, представлял целый ряд необходимых черт. Герой и некоторые
другие лица являются «типичными» представителями какого-нибудь оп
щественного явления. В центре должны стоять герой и героиня, должны
быть завязка и развязка. В романах Толстого — совсем иное. Здесь ни728
завязки, ни развязки нет. Анна Каренина кончила самоубийством, а ро¬
ман продолжается еще долго. Суть состоит в отдельных сценах, сцеп¬
ленных друг с другом. В каждой сцене описаны душевные движения ка-
кого-нибудь действующего лица, причем это лицо может быть и совсем
второстепенным, например муж Анны Карениной или Петя Ростов.
Если можно говорить о центральной фигуре, то таковою является не
герой или героиня в общепринятом смысле, а любимец автора, человек,
рассуждающий обо всем с точки зрения Толстого (Пьер Безухов, Ле¬
вин), причем рассуждения его таковы, что читатель не только не может
ему симпатизировать, но даже прямо на него раздражается.В своих романах, в «Войне и мире» и в «Анне Карениной», Толстой
использовал все темы своего первого периода (описание войны, семей¬
ного быта, помещичьей жизни) с прибавлением некоторых новых тем
(великосветская жизнь) и все выработанные в первом периоде приемы.
В этих двух романах все эти темы и приемы выступают в своей наиболее
совершенной форме. . Можно смело сказать, что здесь Толстой достиг
кульминационного пункта своего творчества. Ему удалось достигнуть
небывалой жизненности и правдивости. Каждая сцена воспринимается
как отрезок жизни. Каждое действующее лицо — живой человек, к ко¬
торому читатель невольно становится в личное отношение. Но на этих
двух романах видны и недостатки толстовского метода, который можно
назвать «химическим». Чтобы иметь возможность разлагать жизнь, при¬
ходится выбирать не такие состояния, в которых человек владеет собой,
а такие, при которых эта власть над собой утрачена, душевные скрепы
распадаются и отдельные элементы соединяются в каком-то странном,
помимо воли возникающем порядке. Или же приходится выбирать на¬
туры особенно элементарные, живущие импульсивной, не заслоненной
сознанием жизнью. К этому присоединяется еще и характерная для
Толстого инстинктивная оппозиционная ненависть ко. всем людям,
признаваемым умными или великими (ср. его изображение Наполеона,
Билибина в «Войне и мире» или Познышева и Свияжского в «Анне Ка¬
рениной»). «Война и мир» и «Анна Каренина» — гениальные произве¬
дения и самые лучшие у Толстого. Но дальше идти по тому же пути
нельзя было. Приемы и темы, выработанные в первом периоде, во вто¬
ром были исчерпаны до конца. Уже работая над концом «А<нны>
К<арениной>», Толстой почувствовал разочарование. Он толковал это
как разочарование в литературе, в искусстве вообще, тогда как на самом
деле следовало только пересмотреть приемы и темы. С самого начала
своей литературной деятельности Толстой много места уделял морали,
он старался писать только такие вещи, которые были бы поучительны.
К концу «А<нны> К<арениной>» Толстой решает всецело отдаться
нравственной проповеди. И действительно, за исключением «Хаджи
Мурата», все произведения третьего периода являются тенденциозны¬729
ми. Но самая эта тенденциозность есть своего рода оппозиция протип
«чистого искусства», проповедовавшегося признанными литераторами
По своей внешней форме произведения третьего периода резко отличи
ются от «общепринятого». Вспомните нарочито простой язык народны,
рассказов Толстого с избеганием всякой красивости. Вспомните «Влап к
тьмы», эту первую в русской литературе драму, написанную не литера
турным, а простонародным языком, и т.д. «Химический метод» разло
жения душевной жизни сохранен и в третьем периоде и использован
например, в «Смерти Ивана Ильича» для создания необычайно силы и ■
го, но в то же время и прямо антиэстетического эффекта. Если в первом
периоде Толстой боролся с традицией романтиков и во втором — с о(>
щепринятым понятием романа, то в третьем он боролся с искусством
вообще. Но искусство жило в нем и не сдавалось. В 1904 г. Толстой
последний раз поддался искушению и создал «Хаджи Мурата», в кото
ром никакой борьбы с искусством нет. Но это был случайный проблеск,
основное направление третьего периода измениться не могло.Окидывая взором литературную биографию Толстого, мы не можем
не признать ее трагической. Инстинктивный, невольный протест про
тив всего общепризнанного есть состояние крайне мучительное, точно
так же, как и вечное копание в своей душевной жизни, разложение вся
кого душевного движения на его элементы. Ведь для человека естсп
венно, наоборот, стремление слиться с окружающим, не противопо
ставлять себя другим и не замечать своей душевной жизни. Но Толстой
не мог отделаться от этих мучительных свойств своей личности. И не
будь этих свойств, не было бы ни Толстого-художника, ни Толстого
проповедника. Творчество Толстого было куплено этой ценой. Оно при
истекало из глубоко не удовлетворенной, вечно беспокойно ищущей,
мятущейся души. Обычно неудовлетворенные, беспокойные люди либо
не доживают до старости, либо под старость успокаиваются. Толстой же
дожил до глубокой старости в этом состоянии души. Нельзя не проник
нуться глубоким состраданием при мысли о последних годах его жизни
и о его странной смерти. Но это сострадание должно быть соединено v
каждого русского с чувством благодарности за те высокие наслаждения,
которые мы испытываем при чтении романов и повестей Толстого, этик
плодов его истерзанного сознания.
ПРИЛОЖЕНИЕС.М. Половинкин
ЕВРАЗИЙСТВО И РУССКАЯ ЭМИГРАЦИЯ1.	Истоки. Самым отдаленным во времени источником, указываемым евра¬
зийцами, являются «Послания старца Филофея» (первая треть XVI в.). Евразий¬
цам импонировала идея высокого предназначения России: «...Все христианские
царства пришли к концу и сошлись в едином царстве нашего государя, согласно
пророческим книгам, и это — российское царство: ибо два Рима пали, а третий
стоит, а четвертому не бывать»1.Русский мыслитель В.Н. Ильин, в то время примыкавший к евразийцам, воз¬
водил идеи движения к Михаилу Леонтьевичу Магницкому (1778—1855), кото¬
рый, полемизируя с Н.М. Карамзиным, писал о благом значении татарского на¬
шествия, спасшего Россию от Европы и способствовавшего сохранению чистоты
веры Христовой. Это поможет, полагал Магницкий, в дальнейшем превзойти Ев¬
ропу. Дело Магницкого Ильин назвал «охранительной революцией»2.Бесспорным истоком евразийских воззрений является славянофильство, о
чем не раз заявляли и сами евразийцы. Всякое размышление о России, считали
они, ориентируется на постановку проблем славянофилами и западниками. Ев¬
разийцы вслед за славянофилами утверждали самостоятельную ценность рус¬
ской национальной стихии, но отвергали «народническое отождествление этой
стихии с определенными конкретными достижениями, так сказать, формами
сложившегося быта»3. Евразийцам претил тип «западного старообрядца»4. Хотя
экономика России может быть построена и по западным образцам: «Мы со¬
вмещаем славянофильское ощущение мировой значительности русской нацио¬
нальной стихии с западническим чувством относительной культурной прими¬
тивности России в области экономической и со стремлением устранить эту
примитивность»5. Слабость славянофильской доктрины они видели в том, что
славянофилы упирали на славянство, не обращая внимания на существенней¬
ший «азийский» элемент в русской культуре. Славянофилы были правы, свя¬
зывая русскую культуру с Православием, но они недооценивали связи с этно-1	Памятники литературы древней Руси. Конец XV — первая половина XVI века. М.,
1984, с. 453.2	И л ь и н В.Н. МЛ. Магницкий. — «Евразийская хроника», 1928, вып. X, Париж, с. 86.3	Предисловие к сб. «Исход к Востоку». София, 1921, с. V.4Флоровский Г. О народах внеисторических (Страна отцов и страна детей).— В
сб.: «Исход к Востоку», с. 55.5 Предисловие к сб. «Исход к Востоку», с. VI.731
сом, который определял существенные особенности этой культуры. Сильное
влияние, которое требует особого и обширного исследования, оказали на см
разийцев поздние славянофилы, особенно Н.Я. Данилевский и К.Н. ЛеонтьоиСлавянофильские идеи были расхожими в семье Трубецких и в кругу и к
друзей. Об особом призвании Россини писал русский философ С.Н. Трубе,ц
кой, отец Н.С. Трубецкого: «Обширнейшее из государств Земли, Россия, имг
ет, несомненно, свое призвание, свою миссию в истории. Во всяком случае
на ее долю выпали самые тяжкие и сложные политические задачи, как внугри
ее, так и в международных отношениях»1. В славянофилах он видел «истинныII
и просвещенный патриотизм», первую попытку национального самосознании
Но славянофильство соединяет в себе универсализм с ретроградным национп
лизмом: «Идеал славянофилов — всеславянская православная культура буду
щего, обновляющая мир, и в то же время — допетровская Русь в ее свое oft
разном костюме, в ее быте, верованиях, в ее отчуждении от Европы»2. России
всегда стояла перед выбором между Востоком и Западом: «Мы ощутили в се(нсамих это вековое, непримиренное противоречие Запада с Востоком и 		были —либо сознательно отречься от православно-византийских основ нашоП
жизни во имя западного просвещения, либо, наоборот, противопоставить :ин
основы всей культуре Запада, зараженной дыханием ереси»3: В альтернаты
сформулированной отцом, сын избрал вторую часть. Правда, Восток С.Н. Тру
бецкой отждествляет с Византией и ратует за синтез такого Востока и западной
образованности. К «монголизму», то есть к Востоку монгольскому, отношешк
С.Н. Трубецкого непримиримо. Такую же безграничную любовь к России,
преданность православной вере видел Н.С. Трубецкой и у своих дядей Е.Н. н
Г.Н. Трубецких.В 1894 г. друг семьи Трубецких, философ и поэт Владимир Соловьев, нанп
сал стихотворение «Панмонголизм», в котором есть знаменитые строки:Панмонголизм! Хоть имя дико,Но мне ласкает слух оно,Как бы предвестием великой
Судьбины Божией полно...О	Русь, забудь бьшую славу —Орел Двуглавый сокрушен,И желтым детям на забаву
Даны клочки твоих знамен.Первое четверостишие B.C. Соловьев предпослал в качестве эпиграфп i
«Краткой повести об антихристе», включенной в книгу «Три разговора» (IX1)1))
«Повесть» может служить своеобразным комментарием к этому стихотворению
и содержит много мотивов, близких евразийцам. По Соловьеву, панмонголтм
возникнет в Японии в конце XIX в. как идея объединения всех народов Hoi
тока с целью борьбы против Европы. Борьба Европы с мусульманством обле i'Трубецкой С.Н. Разочарованный славянофил. —Трубецкой С.Н. Собр. еоч
т.1. М., 1907, с. 182.2Там же, с. 178—179.3Там же, с. 177.732
чит победу желтым ратям. Характерна деталь этой «евразийской» войны: вос¬
ставшие; рабочие Парижа радостно отворят ворота города восточным ратям.
Полвека монгольского ига над Европой будет происходить взаимопроникнове¬
ние европейских и восточных идей. Монголы под своим владычеством объе¬
динят все европейские страны, как когда-то они объединили русские княже¬
ства, и тем самым будет устранена межгосударственная рознь, явившаяся при¬
чиной поражения Европы. В противодействии монголам Европа объединится
и духовно. Это единение станет основой заговора против монголов. Успешное
восстание приведет к созданию «Европейских соединенных штатов». Этим бу¬
дет подготовлено поле для появления антихриста, который избирается прези¬
дентом этих СШЕ. Восток, потерпевший поражение на полях сражений, реа¬
билитирует себя, когда около «императора-сверхчеловека» появится великий
чудодей Аполлоний, полуазиат и полуевропеец, который соединяет в себе зна¬
ние технических достижений Запада с мистикой Востока. В конце концов ан¬
тихрист, Аполлоний и все их воинство проваливаются в преисподнюю, и на¬
ступает Царство Христово на тысячу лет. Так во вражде к Востоку, но и с его
же помощью Запад преодолевает свою раздробленность и становится на стезю
путей Божьих.Во время русско-японской войны с новой силой прозвучали пророчестваB.C.	Соловьева о «желтой опасности». В 1904 г., вторя своему умершему другу,C.Н.Трубецкой	писал о «желтой опасности», которая грозит не только России,
но и всей Европе: «Великая последняя борьба с монгольским миром ожидает нас
в течение предстоящего века»1. Ввиду этой опасности пагубной может оказаться
рознь европейских народов. Залогом победы внешней станет победа над «внут¬
ренней татарщиной». Трубецкой-сын согласился впоследствии с тем, что Россия
после монголов стала могущественным государством, но не согласился с тем, что
русским нужно преодолевать свой внутренний монголизм, чтобы победить своих
врагов. Да и возможный враг переместился с Востока на Запад.Эту тему развивал Д.С. Мережковский в своих статьях «Желтолицые по¬
зитивисты» (1895) и «Грядущий хам» (1905—-1906). Статьи полны ссылок на
Д.С. Милля, который считал, что мещанство сделает из Англии Китай, и наА.И. Герцена, который отвращал свой взгляд от погружающегося во тьму ме¬
щанства Запада и обращал его к Востоку, «свет» которого он видел в кресть¬
янской общине. Вслед этим авторитетам Мережковский писал: «Китайцы —
совершенные желтые позитивисты; европейцы — пока еще несовершенные бе¬
лолицые китайцы»2. Европа движется к мещанству по пути, пройденному Во¬
стоком: «По следам „азиатских народов, вышедших из истории'', вся Европа
„тихим, невозмущаемым шагом“ идет к этой последней тишине благополучно¬
го муравейника, к „мещанской кристаллизации“ — китаизации»3. Но тишина
мещанства обманчива: «Религия своременной Европы — не христианство, а
мещанство. От благоразумного сытого мещанства до безумного голодного звер¬!Трубецкой С.Н. На рубеже. Посвящается памяти Бориса Николаевича Чичери¬
на.—Т рубецкой С.Н. Собр. соч., т. I. М., 1907, с. 491.Мережковский Д.С. Грядущий хам.— Мережковский Д.С. Поли. собр.
соч., т. XIV. М., 1914, с. 9.3Там же, с. 7.733
ства один шаг. Не только человек человеку, но и народ народу — волк. (>i
взаимного пожирания удерживает только взаимный страх, узда слишком слабим
для рассвирепевших зверей. Не сегодня, так завтра они бросятся друг на flpyi и
и начнется небывалая бойня»1. Остается вопрос: «Победит ли мещанство l'oi
сию?» Ответ Мережковского условен и говорит о единственно возможном нуги
спасения: «Хама Грядущего победит лишь Грядущий Христос»2.В начале XX века, особенно после русско-японской войны, в России otmстрился интерес к Востоку. Взгляд на Запад с Востока открывал заманчивую	время перспективу «переоценки всего ценного» в европейской культуре. Вел» и
за «буддистом» Шопенгауэром, но уже в мажорной тональности, Ницше всишн
устами Заратустры: «Ибо и у них был такой же хороший, чистый воздух Восток н.
там был я всего дальше от старой Европы, покрытой тучами, сырой и тоски и
вой!»3 Россия начала века особо внимательно читала сочинения этих мыслителей
Сначала Восток пугал то жадными ордами полудиких азиатов, неизвестно откупи
берущихся и неизвестно куда исчезающих после опустошения всего и вся, то хп
рошо организованной и оснащенной европейской техникой военной маШИпоМ
Но вскоре Восток стал привлекать к себе внимание людей, в чем-либо не уд» ж
летворенных европейской культурой. За духовным оскудением «желтого почт и
визма» разглядели на Востоке неиссякаемый источник огиастического дионисиН
ского творчества. От Ницше идет различение аполлоновского (оформленной!,
светлого, разумно устроенного) и дионисийского (стихийного, темного, экстпти
ческого) начал. Затем аполлоновское начало связали с Западом, а дйонисиИ
ское —с Востоком. Так, М.А. Волошин истоки дионисийского оргиазмл при
слеживал в Южной России, в Скифии4. В многочисленных писаниях философии
и антропософов Восток представал «праматерью людей и богов», хранителем мн
следней мудрости, по отношению к которой всякая другая мудрость казн пик
предпоследней или даже предпредпоследней и т.д. Ведь именно на Восток о(>|>п
щены алтарные части христианских храмов. И Византию, от которой Русь ни
лучила Православие, на Руси тоже называли Востоком. B.C. Соловьев в сти ни
творении «Три разговора» вопрошал:О	Русь! В предвиденье высоком
Ты мыслью гордой занята:Каким ты хочешь быть Востоком —Востоком Ксеркса иль Христа?Мимо темы «Россия и Восток», столь по-разному развиваемой, в русским
литературе не могли пройти и евразийцы, которым, безусловно, были близки ми
духу слова Ф.М. Достоевского: «...B Европе, в этой Европе, где накоплено стоик
ко богатств, все гражданское основание всех европейских наций —все подкиии
но и, может бьггь, завтра же рухнет бесследно на веки веков, а взамен настушн
нечто неслыханно новое, ни на что прежнее не похожее. И все богатства, никни1	Там же, с. 23.2Там же, с. 39.3	Н и ц ш е Ф. Так говорил Заратустра. М., 1990, с. 264.^Волошин М.А. «Средоточье всех путей...». М., 1989, с. 549.734
ленные Европой, не спасут ее от падения, ибо «в один миг исчезнет и богатство».
Между тем на этот, именно на этот подкопанный и зараженный их гражданский
строй и указывают народу нашему как на идеал, к которому он должен стремить¬
ся и лишь по достижении им этого идеала осмелиться пролепетать свое какое-
либо слово Европе. Мы же утверждаем, что вмещать и носить в себе силу любя¬
щего и всеединящего духа можно и при теперешней экономической нищете на¬
шей, да и не при такой еще нищете, как теперь. Ее можно сохранять и вмещать
в себе даже и при такой нищете, какая была после нашествия Батыева или после
погрома Смутного времени, когда единственно всеединящим духом народным
была спасена Россия»1. А вопрос Достоевского «Неужели и тут не дадут и не по¬
зволят русскому организму развиться национально, своей органической силой, а
непременно обезличенно, лакейски подражая Европе?»2. — чисто евразийский
вопрос.Первая мировая война скомпрометировала западноевропейскую культуру,
поэтому многие мыслители обратили свой взор к Востоку. В России в пред¬
дверии революции и сразу после нее тема «Восток — враг» окончательно вы¬
тесняется темой «поскреби русского — обнаружишь татарина», столь близкой
евразийцам. С предельной краткостью и полнотой об этом сказал И.С. Соко¬
лов-Микитов в письме к А.С. Ященко от 7(20) ноября 1922 г.: «На России
лежал легкий лак европейства, нанесенный Петром, теперь лак смыло и оста¬
лась голая Азия»3. Любили евразийцы цитировать «Скифов» Блока (1918):Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы,С раскосыми и жадными очами!На свой лад вторил Блоку и Есенин:Ты, Рассея моя... Рас...сея...Азиатская сторона!Он же не без удовлетворения свидетельствовал:И небо и земля все те же,Все в те же воды я гляжусь,Но вздох твой ледовитый реже,Ложноклассическая Русь.Не исключено, что евразийцами владели чувства, выраженные Есениным в
стихотворении «О Родина!» (1917):Люблю твои пороки,И пьянство, и разбой,И утром на востоке
Терять тебя звездой.Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. в 30томах.Т. XXVI. Л., 1984, с. 132.2Там же, с. 132.3Флейшман Л., Хьюз Р., Раевская-Хьюз О. Русский Берлин, 1921—1923.
Париж, 1983, с. 209.735
И всю тебя, как знаю.Хочу измять и взять,И горько проклинаю
За то, что ты мне мать.Проклятиями Западу и хвалами Востоку полны стихи Н.Клюева:Сгинь Запад — Змея и Блудница, —Наш суженый — отрок Восток!(«Осенние сумерки...», ок. 1919)В многочисленных стихах Клюев великолепно передал чувство единства I n
разии:Сократ и Будда, Зороастр и Толстой,Как жилы, стучатся в тележный покой.Впусти их раздумьем — и вновь обретешь
Ковригу Вселенной и Месячный Нож...На дне всех миров, океанов и гор
Цветет, как душа, адамантовый бор, —Дорога к нему с Соловков на Тибет,Чрез сердце избы, где кончается свет...(«Белая Индия», ок. 1919)Русь Клюев называл «Белой Индией», «Египтоокой Россией», котороН
«любы Бухары, Алтай». И в Ленине чудилось ему действие исконной народной
стихии:Есть в Ленине кержецкий дух,Игуменский окрик в декретах,Как будто истоки разрух
Он ищет в Поморских Ответах.И эта стихия, которую Клюев усматривает в Ленине, окрашена в 		тона:Словно вереск дымится бумага
От шаманских волхвующих слов.(«Ленин на эшафоте», 1918)В стихотворении М.А. Волошина «Святая Русь» (1917) есть строки:Поддалась лихому подговору,Отдалась разбойнику и вору,Подожгла посады и хлеба,Разорила древнее жилище
И пошла поруганной и нищей
И рабой последнего раба.Я ль в тебя посмею бросить камень?Осужу ль страстной и буйный пламень?736
В грязь лицом тебе ль не поклонюсь,След босой ноги благословляя, —Ты —бездомная, гулящая, хмельная,Во Христе юродивая Русь!Когда это стихотворение читали на концерте в лагере белогвардейцев в Гал¬
липоли в 1921 г., кадеты рядами опускались на колени. А на слова «В грязь лицом
тебе ль не поклонюсь» все они действительно поклонились до земли. Не те же
ли чувства владели и евразийцами?Многое в стихах Волошина созвучно евразийцам:Как я любил этот кактус Европы
На окоеме Азийских пустынь —Эту кипящую магму народов
Под неустойчивой скорлупой.(«Четверть века», 1927)Или:Русь — Третий Рим — слепой и страстный плод,—Да зачатое в пламени и гневе
Собой восток и запад сопряжет!(«Европа», 1918)Надежду могли внушить стихи:Для разума нет исхода,Но дух ему вопреки
И в безднах чует ростки
Неведомого восхода.(«Из бездны», октябрь 1917)Не без гордости писал Велимир Хлебников о своем рождении в Астраханской
степи: «Родился 28 октября 1885 г. в стане монгольских исповедующих Будду ко¬
чевников —имя „Ханская ставка“...»1 Впоследствии поэт мечтал о создании «Со¬
единенных Станов Азии». Устье Волги представлялось ему местом встречи «волн»
Востока и Запада, России, Китая и Индии. Здесь он мечтал построить «Храм изу¬
чения человеческих пород и законов наследственности», в котором путем скрещи-
иания племен будет выведена новая порода людей, будущих насельников Азии.
’1десь же должен выходить «Азийский Ежедневник песен и изобретений». Русская
тема постоянно сплетается у него с темой Востока: «И к нашей русской кузне ста
рек присоединяются очередные молотки Ниппона. Мы идем к общей цели, раз¬
гадке воли Азии = Ас + ц + у»2. Великорусское перерастает у него в материковое:
«Мозг земли не может быть только великорусским. Лучше, если бы он был мате¬
риковым»3.'Хлебников В. Творения. М., 1986, с. 641.2	Там же, с. 608.3Там же, с. 593.737
Восточные влияния проникают и в изобразительное искусство. По спит
тельству А. Эфроса, в те времена «долго и крепко дул восточный ветер в мастер
ских художников»1. А некоторых Восток вдохновлял так же, как Таити Готы
Павел Кузнецов и Мартирос Сарьян стремились к Востоку, как к некотором
идейной первооснове, они искали там духовно цельных людей, не испорченныезападной цивилизацией. Наталья Гончарова писала: «...Я отряхаю прах от	своих и удаляюсь от Запада... Мой путь — к первоисточнику всех искусстн, i
Востоку»2. Н.К. и Е.И. Рерихи ищут родство русской и индийской культур. Пип
влиянием теософских идей они стремятся постичь восточные корни не tojii.mi
русской, но и лообще европейской культуры. Увлечение уводит их в долгие nv
тешествия по Памиру, Алтаю, Тибету. В июне 1926 г. Н.К. Рерих встречало! i
наркомом иностранных дел Г.В. Чичериным и вручил ему послание махатм При
вительству СССР, где, в частности, говорилось:* «...Мы признали своеврсмсм
ность Вашего движения и посылаем Вам всю нашу помощь, утверждая Единомm
Азии!»3 Рерих передал ларец со священной гималайской землей с посланием, i /и
сказано: «На могилу брата нашего, махатмы Ленина»4. Знаменательна эта сцомн
когда хранители «последней» восточной мудрости снисходительно одобряют дг11
ствия вождя, мнящего себя обладателем этой «последней» мудрости.Грозно предстал Восток в русской революции. Народ обрел свободу по смш И
воле. Интеллигенции казалось, что он радостно пойдет по путям демократии и
прогресса, приуготовленным либералами. Но этого не произошло. Народная с i и
хия оказалась темной и жестокой. Поэты и мыслители ее узнали и назвали «шиш
чина». Многие тогда задавали себе вопросы: «Почему же возобладала в революции
восточная стихия? Так ли уж мы, русские, чужды ей?» Ответ на них мог дать лини
тщательный анализ того, что произошло. Эту задачу и поставили перед собой ш
сколько представителей эмигрантской интеллигенции, объединившись в дин»i
ние евразийцев.2.	Печатные органы и состав участников. Евразийское движение объединит'
в основном представителей интеллигенции —людей, взгляды которых эводюиионировали на протяжении 20 лет существования движения. Были случаи от	и даже выступлений против него бывших активных участников. Можно по рн i
ному описать эти сложные явления. Первый путь подобен нахождению наймам,
шего общего кратного и более подходит для монографии о евразийцах5. Мы
попытаемся найти наибольший общий делитель их взглядов, то есть то оГин<.
что их всех объединяло.;Началом евразийского движения, безусловно, следует считать кмииН.С.Трубецкого «Европа и Человечество», которая вышла в Софии в 1920 r. I'm
цвет движения связан с выходом следующих сборников статей:1Э ф р о с А. Искусство Павла Кузнецова.— «Аполлон», 1917, № 6—7, с. 8.— Цш шст.: Смирн о в И.С. «Все видеть, все понять...» (Запад и Восток Максимилиана Нош	на).— В кн.: Восток —Запад. М., 1985, с. 175—176.2Там же, с. 176.3Рерих Н.К. Избранное. М., 1979, с. 8—9.4Там же, с. 9.5	В о s s О. Die Lehre der Eurasiers. Wiesbaden, 1961.738
1.	Исход к Востоку. Предчувствия и свершения. Книга первая. София, Рос¬
сийско-Болгарское книгоиздательство, 1921.2.	На путях. Утверждение Евразийцев. Книга вторая. Берлин, Книгоизда¬
тельство «Геликон», 1922.3.	Россия и латинство. Сборник статей. Берлин, 1923.4.	Евразийский временник. Книга третья. Берлин, Евразийское книгоизда¬
тельство, 1923.5.	Евразийский временник. Книга четвертая. Берлин, Евразийское книго¬
издательство, 1925.6.	Евразийский временник. Книга пятая. Париж, Евразийское книгоизда¬
тельство, 1927.В этих первостепенных для евразийцев изданиях участвовало 18 авторов:
Н.С. Трубецкой (опубликовал 10 статей), П.Н. Савицкий (11), П.П. Сувчинский
(10), Г.В. Флоровский (5), Л.П. Карсавин (3), Г.В. Вернадский (3), В.Н. Ильин (3),
П.М. Бицилли (2), А.В. Карташов (2), H.H. Алексеев (1), (1), Н.С. Арсеньев (1),B.П.	Никитин (1), Д. Святополк-Мирский (1), В.Э. Сеземан (1), С. Пушкарев (1),C.Л.	Франк (1).С 1925 г. начинают выходить «Евразийские хроники». Выпуски I—IV были
литографированными и в основном содержали отчеты о пропагандистской дея¬
тельности евразийцев. Выпуск VI — первый печатный. Особенно значимы выпу¬
ски VI—X, вышедшие в Париже в 1926—1928 гг. Выпуск XI вышел в 1935 г. Вы¬
пуск XII и последний —в 1937 г. Из вышеуказанных авторов евразийских изданий
особенно активны были Н.С. Трубецкой, П.Н. Савицкий, П.П. Сувчинский,
Л.П. Карсавин, В.Н. Ильин, H.H. Алексеев и В.П. Никитин. Их можно назвать
ядром евразийского движения. В «Евразийских хрониках» с одной-двумя статьями
приняли участие еще более 20 авторов.С 24 ноября 1928 г. по 7 сентября 1929 г. в Париже вышло 35 номеров газеты
«Евразия». Выходило и несколько изданий близкой евразийцам ориентации:
«Версты» (Париж), «Евразиец» (Брюссель), «Евразийские тетради» (Прага), «Но¬
вая эпоха» (Нарва) и т.д. У евразийцев с 1923 г. было собственное «Евразийское
книгоиздательство». Некоторые из участников движения опубликовали довольно
много книг.После фактического распада движения в конце 20-х годов евразийские из¬
дания все же продолжали выходить все 30-е годы. Помимо двух, XI и XII, выпу¬
сков «Евразийской хроники», упомянутых выше, выделим прежде всего:1.	Евразийский сборник. Книга VI. Политика, философия, россиеведение.
Прага, тип. «Политика», 1929.2.	Тридцатые годы. Утверждение евразийцев. Книга VII. Париж, Издание
евразийцев, 1931 (содержит обзор евразийских публикаций).Центр евразийского движения находился сначала в Берлине, а потом пере¬
местился в Париж, где существовал евразийский клуб. Группы евразийцев нахо¬
дились в Праге, Брюсселе и других городах Европы. Движение распространилось
на Балканах и в Прибалтике. Евразийцы читали лекции в тех городах Европы,
где жила русская эмиграция. Работали и евразийские семинары.Возникает вопрос, каких участников евразийских изданий можно считать ев¬
разийцами? Так, Г.В.Флоровский участвовал в первых трех сборниках евразийцев,739
а потом достаточно метко критиковал их. В евразийских изданиях было помещено
две статьи A.B. Карташова на богословские темы, причем в этих статьях нет епрм
зийских идей. Сочувствовал ли Карташов движению или просто ему было бол«
или менее безразлично, где помещать статьи? Не просто ответить на вопрос о гм
разийстве Н.С. Арсеньева, C.JI. Франка.Выделим же наиболее типичные темы евразийских публикаций и проследим
их развитие.3.	От Запада к Востоку. После книги Трубецкого «Европа и ЧеловечеотИи
критика западноевропейской цивилизации развертывается евразийцами во мни
гих направлениях. Европа, полагали евразийцы, купила свое научное и техиичг
ское совершенство ценой идейного и религиозного оскудения. Над моралью и
религией господствует в Европе «воинствующий экономизм», с которым нвоП
ходима беспощадная борьба. Гуманизм отвратил европейское человечество от ми
корности Воле Божией и отдал его во власть человеку. A.B. Карташов говори! н
«едином духовном фронте от ренессанса и гуманизма до демонического комму
низма»1.«Первородным грехом Европы» является рационализм2. Преодолевай пн
современная философия смещается в область реально-мистического: утнсржт
ние реальной интуиции, попытки слияния субъекта и объекта и т. п. Задача i к ни >н
православной философии: осознать и выразить в осмысленных конструкция* ж ивые интуиции и прозрения Промысла Божия3. «Благая метафизика» отпер	подчинение высшего низшему. Она устанавливает меру высшего и низшего < м.
ласти духа не подчинены «экономическому базису», политике, государству и т и 1
Миром правит «Идея-Правительница», а не конкретные люди и учреждении
Трагедия свободы —основная проблема новой православной философии. II Ьн
жием Промысле логикой ничего не постичь. Можно ли верить, надеяться и um
бить, а также действовать, ибо вера без дел мертва. На это способно «вдохноиепш»
начало личности»6. Евразийцы полагали, что все их построения исходят из нот
источника, а не из разума.Евразийцы вопрошали: «Не уходит ли к Востоку богиня Культуры?»7 Донн
дов для утвердительного ответа на этот вопрос было найдено более чем достаточт ■
Восток представлялся им вдохновляющей силой: обращение на Восток, «отмеш
вание от духовно и этнографически опустошенной Европы» —основа «вдохноипи
ющей силы для новых пореволюционных поколений»8. Все размышления епрн ши'Карташов A.B. Пути Единения.— В сб.: Россия и латинство. Берлин, 1923,0. \М2См.: Флоровский Г.В. Хитрость разума.— «Исход к Востоку», с. 28.3См.: Флоровский Г.В. Два завета.— В сб.: На путях. Утверждение евраэий	Берлин, 1922, с. 289.4См.: Сави ц к и й П.Н. Два мира.— «На путях», с. 9—26.5	С м.: Савицкий П.Н. Подданство идеи.—В сб: «Евразийский временник», кн III
Берлин, 1923, с. 17.6	См.: Сувчинский П.П. Эпоха веры.— «Исход к Востоку», с. 17.7	См.: Савицкий П.Н. Поворот к Востоку. —«Исход к Востоку», с. 3.8	См.: Сувчинский П.П. Идеи и методы. — В сб.: «Евразийский временник*, кн
IV. Берлин, 1925, с. 60.740
цев на тему «Запад — Восток» клонились к выводу: «Мы не сомневаемся, что сме¬
на западноевропейскому миру придет с Востока»1.4.	Католичество — Православие. Духовной культурой романской культуры
является католичество. Центральной идеей католичества евразийцы полагали
идею «греха» и «преступления»: «На Востоке крепче верили в Христа-Спасителя,
Христа-Искупителя; на Западе Христос являлся воображению прежде всего как
грозный судия. Здесь больше боялись загробного возмездия, нежели веровали
в прощение грехов»2. Отсюда — склонность католицизма к юридическому фор¬
мализму в исчислении грехов. В целом же: «Православие утверждается по верти¬
кали — вглубь и ввысь; католичество — в горизонтальной плоскости, которую
оно пытается безгранично себе подчинить»3.Внешним побуждением для выхода в свет сборника «Россия и латинство»
было «ощущение глубокой греховности и ложности пути сближения или хотя
бы соглашения с Советской властью, пути, который намечали для Римской
церкви в приснопамятные «генуэзские» дни некоторые ее представители и ко¬
торый, конечно, и поныне остается открытым для Ватикана...»4. Враждебность
к Православию — база объединения большевиков и латинства: «Следует по¬
нимать, что в некотором смысле большевизм и латинство — интернационал и
Ватикан, в отношении историческом и эмпири¬
ческом суть соратники и союзники. Ибо эти силы покушаются на твер¬
дыню Православного Духа — а она есть твердыня, которою крепка Россия...»5
Максималистская позиция П.Н. Савицкого полагает латинство в существен¬
нейшем отношении хуже большевизма: жертвы большевистских расстрелов
«являют образ гибели телесной; но верим — по милости Божией — обретают
спасение духовное. Обращающиеся же в латинство нередко способствуют тем
самым телесному своему благополучию; но подвержены гибели духовной; идут
от Истины полной к извращению Истины, от Церкви Христовой к сообществу,
предавшему начала церковные в жертву человеческой гордыне»6. Особо трево¬
жила евразийцев пропаганда «католичества восточного обряда», осуществляв¬
шаяся в 20-е годы среди замученного русского народа во время кровавых го¬
нений на Православную Церковь. В истории России католичество неоднократ¬
но пыталось овладеть русским народом в смутные для России времена. Эта
пропаганда, полагали евразийцы, могла рассчитывать на успех, «ибо нынешняя
русская возбужденность духа, религиозная растерянность —носят характер бо¬
лезненной восприимчивости»7.Объединение всех христианских церквей недоступно человекам, но лишь
Богу «чудесным образом, в последние дни». Объединение же человеческими1 Предисловие к сб. «Исход к Востоку», с. IV.2Бицилли П.М. Католичество и Римская церковь. —«Россия и латинство», с. 65.^Сувчинский П.П. Страсти и опасность. — «Россия и латинство», с. 28—29.4Савицкий П.Н. Россия и латинство. —«Россия и латинство», с. 9.5 Там же, с. 11.6Там же.7Су в минский П.П. Страсти и опасность.—«Россия и латинство», с. 33.741
средствами —ложно и угодно антихристу1. По отношению к Европе Россия cc i 1
Православие, т.е. истинное христианство по отношению к ереси. Весь смысл про
тивостояния России Европе: призыв ее к покаянию. В Азии же нет еретически! «>
упрямства, а есть лишь «языческая немощь». Неискажаемое развитие язычестпи
способно привести его к христианству2.5.	Евразия и народы, населяющие ее. Многократно и с разных сторон подхо
дили евразийцы к основному для себя понятию «Евразия». Прежде всего они вшит
это понятие как географическое. Понятие Европы они считали географически иг
лепым, ибо есть Европа западная и есть Европа восточная, отличающиеся друп и
друга коренным образом. Западная Европа имеет изрезанную береговую линию, н
сама ее территория есть сложное сочетание гор и равнин. Всю совокупность гро
графических условий здесь можно назвать океаническими. Восточная Европл, ни
против, континентальна и равнинна. Деление на Запад — Европу и Восток
Азию не может удовлетворить, ибо у «Запада» есть свой «Восток», а у «Восток п-
свои «Юг», «Запад» и «Восток». Естественным является деление на Европу, Аши >
и Евразию. «Европа» в новом понимании —это океаническая и со сложным ргщ.
ефом Западная Европа. «Азия» — это Юг и Восток Азии: Индия, Китай, Восточ
ная Сибирь и т.д. «Евразия» —это континентальная равнинная часть Европы и
Азии, объединяющая три равнины: 1) восточно-европейскую; 2) «беломорски
кавказскую»; 3) западно-сибирскую и туркестанскую. Эта объединенная равниип
со всех сторон окружена горами.Евразия по природе своей предназначена для государства. Степь есть стош •
вой хребет Евразии. Кто завладеет степью, завладеет и Евразией. Завладев степЫп
а стало быть, и всей Евразией, Чингисхан выполнил великую задачу, поставлен
ную самой природой Евразии. Преемницей Чингисхана было русское государстш i
которое инстинктивно стремилось расширить свои владения до пределов Евразии
И Россия-СССР, занимая основное пространство земель Евразии, несет на спи
миссию объединения всей Евразии3.«Главный географ» среди евразийцев П.Н. Савицкий, подкрепляя свои im
графические выкладки климатическими, формулирует закон: «Более поздмш
культуры рождаются в более холодных странах». Согласно этому закону, сме ни
доминирующих культур идет в следующей последовательности:1)	Халдейско-египетская культура господствует до 1000 г. до Р. X.— сред
негодовая температура +20° С.2)	Переднеазиатская, ближневосточная культура господствует с 1000 i ни
Р.Х. по Р.Х. —среднегодовая +15° С.3)	Средиземноморская, греко-италийская культура господствует от Р.Х пи
1000 г. по Р.Х. —среднегодовая +10° С.1 См.: Трубецкой Н.С. Соблазны единения. — «Россия и латинство», с. 139 (ш и i
изд., с. 316).2См. в кн.: Евразийство (опыт систематического изложения). Париж—Берлин, 14'J(i i
59—60.3См. в наст. изд. работу Н.С.Трубецкого «Наследие Чингисхана».742
4)	Западноевропейская, романо-германская культура господствует от 1000
г. по Р.Х. до настоящего времени — среднегодовая +5° С.5)	Прогноз на третье тысячелетие: господствовать будет евразийская, сла-
вяно-туранская культура — среднегодовая 0° С (ту же среднегодовую имеет и
Канада)1.Следующий подступ к обоснованию законности понятия «Евразия»— эко¬
номический. Железнодорожный тариф в 50 раз выше морского фрахта. Единое
мировое хозяйство создается как океаническое. Россия-Евразия — континен-
тальна, с замерзающими морями. Чтобы не оказаться на задворках океанической
жизни, необходимо развивать внутриконтинентальные экономические связи. От¬
сюда возникает экономическое взаимотяготение евразийских стран. Россия дол¬
жна в пределах Азии, а не за ее пределами, например в торговле с Западной Ев¬
ропой, решать свои экономические проблемы. Не в поддержке «океанической
политики», но «в осознании «континентальности» и в приспособлении к ней —
экономическое будущее России»2.В Евразии славянские народы смешались с народами «урало-алтайской
группы», или с туранскими народами: угрофиннами, тюрками, монголами. Уг¬
рофинны — это эсты, карелы, финны, лопари, мордва, черемисы, зыряне, вотя¬
ки, венгры, вогулы, остяки и др. Тюрки — это турки-османы, татары, балкарцы,
башкиры, киргизы, туркмены, узбеки, алтайцы, якуты, чуваши, хазары, половцы,
уйгуры и др. Монголы — это калмыки и буряты. Русские — не европейцы и не
азиаты, а евразийцы. Русские должны гордиться не только своими славянскими,
но и своими туранскими предками. Испокон веков русские ближе к Востоку, чем
к Западу. В рамках праиндоевропейского языка праславянский диалект был бли¬
же праиранскому, чем западным диалектам. У русской культуры восточные кор¬
ни. В процессе становления на нее последовательно влияли Юг, Восток и Запад.
Влияние Юга — Византийской культуры — было формирующим в X—XIII вв.
Основной результат этого влияния — Русская Православная Церковь. Но Визан¬
тийская культура тоже имеет евразийские корни. Влияние Востока —«степной
цивилизации» — сформировало русскую государственность в XIII—XV вв. Апо¬
гей влияния Запада приходится на XIII в. Оно затронуло тонкий слой «верхов»
русского общества и было противоположно уже сформированным «восточным»
устремлениям «низов», исконным устремлениям русского духа. Византийское
православие попало на почву туранской психологии, и получился прочный сплав,
который стал поддаваться коррозии лишь в послепетровскую эпоху.В результате сложных этнических процессов в Евразии сформировался «ту¬
ранский психологический тип»: «Типичный тюрк не любит вдаваться в тонкости
и в запутанные детали. Он предпочитает оперировать с основными, ясно восп¬
ринимаемыми образами и эти образы группировать в ясные и простые схемы»3.
Разительной аналогией с этим описанием являются герои романов Андрея Бело¬
го. Прежде всего — это Аполлон Аполлонович Аблеухов в романе «Петербург»
(1916), имеющий державинских киргиз-кайсацких предков. Его вкусы отличают¬1	См. статью П.Н. Савицкого «Миграция культуры» в сб. «Исход к Востоку».2Савицкий П. Н. Континент—Океан (Россия и мировой рынок).— «Исход к Вос¬
току», с. 125.3Трубецкой Н.С. О туранском элементе в русской культуре (наст, изд., с. 149).743
ся «гармонической простотой», его успокаивает квадрат, занимая крупный чи
новничий пост, он, соответственно, и для России стремится к «государстве!ни>11
планиметрии». Герой другого романа, «Московский чудак» (1926), Иван Ивами
вич Коробкин имеет раскосые глазки, скуластое лицо и «тяпляпистый» нос. Он
«боялся невнятиц: едва заподозрив в невнятице что бы то ни было, быстро бро
сался — рвать жало: декапитировать, мять, зарывать и вымащивать крепким (>v
лыжником...»1. Революция 1905 г. расшибла его «рациональную ясность», и он
«отступил в интегралы»2,6.	Татаро-монгольские корни государственной идеи Московии. Евразийцы счп
тали, что укоренившееся мнение, что Киевская Русь заложила основу русской к <
сударственности и что татары прервали ее развитие, неверно. Киевская Русь, но
лагал Н.С. Трубецкой, была нежизнеспособна. Она двигалась от расцвета к упадк v
и далее к чужеземному игу. Ей оставалось только дробиться на все более мелкиг
удельные княжества, постоянно враждующие друг с другом, и погружаться в вы гг
кающий из этого хаос. Киевская Русь была обречена на чужеземное иго, котор< к
могло исходить от: 1) турок, 2) запада, 3) татар. Турки заразились «иранским финн
тизмом и экзальтацией», и их иго могло бы стать несравненно более тяжким. Запил
вынул бы душу. То, что Русь досталась именно татарам, —великое счастье3. В три
дициях государственной системы Чингисхана сохранилась широкая веротернн
мость. Подданным не навязывалась определенная религия, зато ценилась истин
ная вера. Чингисхан понимал, что глубокая и стойкая вера есть основа твердого н
преданного характера; люди с таким характером —основа государства. Татарски
завоевание вызвало религиозный подъем. За осознанием того, что иноземно*
иго —кара за грехи, следовало покаяние: «...своей ролью наказания Божия татары
очистили и освятили Русь»4. Обострилось и национальное чувство. Величие чужс >11
государственности серьезно повлияло на русские умы. Создалась духовная атмос
фера, благоприятная «для выковывания нового национального типа». Начашн i
«новая эра в истории нации»5. Татары объединили Русь, включив ее в систему
монгольской государственности. У татар Русь переняла устройство администрн
тивного аппарата, организацию военного дела, финансовую систему, оргаии ш
цию почты и путей сообщения и т.д. А главное, была усвоена сама идея государ< i
венности. И все это делалось под видом усвоения византийских государствеит.! <
идей, хотя совсем недавно в Киевской Руси эти идеи были не в чести. Сознатьсн и
заимствовании у врага тяжело.Центром этих преобразований стала Москва. Великие князья московски!
постепенно претворяли в жизнь идеи новой русской государственности. Настои
щего насильственного свержения татарского ига, собственно, и не было: Н.С. Гру
бецкой писал, что «важным историческим моментом было не „свержение ига", ш
обособление России от власти Орды, а распространение власти хана м о i
ковским царем с перенесением ханской ставки и1	Белый Андрей. Начало века. М., 1988, с. 310.2	Там же, с. 311.3	См.: Савицкий П.Н. Степь и оседлость. —«На путях», с. 344.4	Там же, с. 345.5	Т р у б е ц к о й Н.С. Наследие Чингисхана (наст, изд., с. 224).744
М о с к в у». А далее: «Именно сила горения русского религиозно-национального
чувства переплавила северо-западный улус монгольской монархии в Московское
царство, в котором монгольский хан оказался замененным православным русским
царем»1. Так возникает Московское Царство, где различия «верхов» и «низов» об¬
щества были не культурные и не религиозные, но лишь экономические. Власть
царя понималась народом как воплощение воли нации. В России правил не смер¬
тный царь, а религиозная Идея царя. Царь в своей личной жизни наиболее полно
осуществлял «бытовое исповедничество», задавая тон всей нации и ничем не отли¬
чаясь от своих подданных.7.	Имперский период России. Перед Петром I встала задача заимствования
европейской техники, прежде всего военной. Петр I выполнил эту задачу ценой
отказа «верхов» русского общества от русской культуры и насаждения культуры
западной. «Внешняя мощь,— считал Н.С.Трубецкой, —была куплена ценой
полного культурного и духовного порабощения России Европой»2. Петр стре¬
мился не вырастить, а сразу же сделать Великую Россию по западноевропейским
образцам. Как сказал Герцен, Петр I хотел «сразу перевести Россию из второго
месяца беременности в девятый». Петр I превратил Православную Церковь в
один из органов государственного аппарата, что «мумифицировало» русскую
жизнь. Такой «паралич» Церкви относился к внешним проявлениям церковной
жизни, но не ко внутренним3. Истинного национализма после Петра I не было.
В России все более обострялись внутринациональные отношения. Все более уг¬
лублялась пропасть «верхов» и «низов», интеллигенции и народа. «Верхи» тяго¬
тели к эксцентризму, к ориентации на Запад. Петр I превратил Россию из самой
даровитой ученицы Византии в вечного аутсайдера Запада.С Петра I начинается период «антинациональной монархии». Утвержда¬
ется, писал Н.С.Трубецкой, «взгляд на Россию и на русский народ только как
на материал для создания могущественной державы, презрение ко всему ис¬
конно русскому, как к варварству, и к русским людям, как к полудиким ду¬
ракам, которых надо палкой научить быть европейцами...». Между «верхами»
и «низами» культуры пропасть все увеличивалась. Различие из экономического
перешло в культурное и далее в религиозное. Государственная вдея в импер¬
ский период понималась извращенно. Политика монархии была, по существу,
антинациональной, ибо следовала европейским образцам: «Заимствованные с
запада государственные идеалы империализма, милитаризма, шовинизма и го-
сударствопоклонничества были чужды не только национальной стихии истори¬
ческой России, но й христианской церкви»4. Россия втянулась в чуждую ее
интересам европейскую политику. Верхи поставили перед Россией ложную ди¬
лемму: либо быть «культурной Европой», либо оставаться «варварской Азией».
Они не сознавали третьего выхода: развиваться на основе самозаконной рус¬
ской культуры.Трубецкой Н.С. Наследие Чингисхана (наст, изд., с. 231).2	Там же (наст, изд., с. 241—242).3Флоровский Г.В. О патриотизме праведном и греховном. —«На путях», с. 280—281.4Трубецкой Н.С. Наследие Чингисхана (наст, изд., с. 248—249).745
Ложно поставленные цели порождают необходимость оправдывающей и»
казенной лжи. Но обманывать долго всех нельзя, и власть становится ненавис i
ной. С XVIII в. тянется «глубокий всенародный процесс обнищания державном!
самосознания»1. Зреет кризис русской монархической идеи. И в пореформенно!!
России правительству не удалось создать самобытную и процветающую страну
Жизнь шла мимо государственности, стала питать подрывные течения. В кош к
XIX в. внешний рост и державная политика России не получили национальною
духовного выражения. Славянофильская идея заглохла, оставив после себя лини,
«тяжелый псевдорусский стиль» царствования Александра III. Но и тогда силоН
самого своего евразийского существа Россия продолжала собирание Евразии. Од
нако «охранители» государственных устоев в существе своем были западниками
Всем русским партиям было присуще «игнорирование живой индивидуальное! и
России, взгляд на нее только как на бездушный материал, из которого предстой i
создать здание, сообразное тем или иным чужим, европейским идеям»2. Из си
ропейских идей «охранителям» импонировали: империализм, милитаризм, воин
ствующий шовинизм, эксплуататорский капитализм. «Общество» добивало! !,
воплощения других, но тоже западных идей: либерализма, парламентаризма, ни
родоправства, политических «свобод», социализма. «Народники» прекрасно
осознавали недовольство народа, но никогда не понимали подлинных начал сю
жизни. «Яд русофобии»3 был разлит не только в разночинной интеллигенции, ш>
и в помещичьей и чиновничьей среде. Поэтому нельзя идеализировать дорсио
люционную Россию: в революции виновата не только интеллигенция, но и при
вящий слой. Неудача постигла и русское религиозное возрождение, ибо, не инии
предостережению «Вех», Россия пошла путем революции.8.	Война и революция. Толчком для революции послужила первая миронии
война. Европейская культура была столь искажена, что с «жутким тупосердсчигм
и хладнокровием» пережила войну. Но после войны в европейскую культуру у*'
никто не верил4. Только Россия не выдержала: «Война обострила, раздвинун»
издавна существующую трещину между верхним слоем интеллигенции и толшсН
народа: разверзлась бездна, которая поглотила былую Россию»5. Закономерным
итогом саморазложения имперской России явилась революция.Ее первый период —с февраля по октябрь 1917 г. —был интеллигентски«
Эта была революция тонкого верхнего слоя, и поэтому она прошла быстро, сю
рев, как лист бумаги. Демократически настроенные «верхи» думали, что, взбили
мутив море народное, можно будет продержаться на жалком плотике парламсн
таризма. Время революционных процессов пропорционально толщине пластом
которые нужно прожечь. Толстый слой «нижних» будет гореть, пока у шин ш
большевики6.^увчинский П.П. К преодолению революции. —«Евразийский временник», кнIII, с. 35.2Т р у б е ц к о й Н.С. Наследие Чингисхана (наст, изд., с. 250).3Сувчинский П.П. Идеи и методы. — «Евразийский временник», кн. IV, с. 404С у в ч и н с к и й П.П. Вечный устой. —«На путях», с. 109.5Там же, с. 110.6	См. там же, с. 124—125.746
Все евразийцы сходились в том, что революция совершила суд над Петер¬
бургским периодом русской истории: «Если угодно, вся революция есть, в сущ¬
ности, контрреволюция, исподволь подготовлявшийся отпор народного ядра
тому единоличному дерзанию, которое нарушило органическое развитие русской
жизни и сделало попытку подчинить ее внешним, земным целям — с полным
забвением целей иных»1. Октябрьская революция и ее последствия есть заверше¬
ние дела европеизации, начатой Петром I: коммунистический шабаш в России,
считали евразийцы,— это закономерный итог более чем двухсотлетнего периода
«европеизации». «Русская революция, —писал П.Н.Савицкий, —есть результат
всей русской истории. Народ воспринял лозунг классовой борьбы не столько по¬
тому, чтобы посчитаться с имущими классами, сколько потому, чтобы посчи¬
таться с людьми чужой культуры и веры. Идеи революции и социализма имеют
западное происхождение: это — максимальное развитие идей западничества. Но
случилось парадоксальное: умысел революции — решительная европеизация, а
результат — выпадение России из рамок европейского бытия». Россия отдели¬
лась от Запада: капиталистический Запад стал ее смертельным врагом. В России
отменены либерализм, парламентаризм и установлены жесточайшие формы де¬
спотии. Строй России — отнюдь не социализм, скорее это — «раннее средневе¬
ковье»2.Большевистская революция способна вызвать лишь «ужас и отвращение»3.
Большевизм концентрировал все зло русской истории4. Но как отнестись к неу¬
держимому разгулу стихии революции? Евразийцы прокляли «сознательно злую
ее волю, дерзновенно и кощунственно восставшую на Бога и Церковь»5. Свой па¬
фос большевизм черпал не в реализации коммунистического идеала, а в глубинах
богоборчества и христоборчества, уделяя первостепенное внимание атеизму,
борьбе с Церковью. Их опора —«милости сатаны».Но надрывно обличать революцию и большевиков бесплодно, необходима
«творческая реакция». Ведь русская революция —это есть бессмысленный бунт,
подобный бунтам Разина и Пугачева, не только переворот, учиненный группой
злоумышленников, но и глубокий, сложный процесс, завершивший Петербург¬
ский период русской истории и наметивший путь выявления здоровой русской
стихии. Если Господь попустил сделать Россию полигоном интернационала, то,
вероятно, для того, чтобы уничтожить саму идею интернационала. Революция
зарядила Россию стремительной и тяжелой инерцией, одновременно злой и по¬
ложительной. Евразийцы выделяли положительные стороны послереволюцион¬
ного строя: 1) изоляция от западноевропейских стран и в то же время активная
азиатская политика; 2) укрепление чувства мирового призвания России; 3) раз¬
рушение пропасти между «верхами» и «низами»; большевизм — по мнению ев¬
разийцев —держится тем, что вытягивает на поверхность активной деятельности
сильный и энергичный слой из глубин народа, которого не коснулось влияние
Запада; эти люди способны обезвредить вводимые им яды большевистской иде¬1Флоровский Г.В. О патриотизме праведном и греховном. — «На путях», с. 278.2Савицкий П.Н. Евразийство. —«Евразийский временник», кн. ГУ, с. 14—17.3	Предисловие к сб. «Исход к Востоку», с. VI.4См.: Сувчинский П.П. Идеи и методы. — «Евразийский временник», кн. IV, с. 34.5	Предисловие к сб. «Исход к Востоку», с. VII.747
ологии; этот слой способен воспринять идеи евразийцев; 4) гибель индивиду;!
лизма западноевропейского типа. Развитие этих тенденций, считали евразийцы,
способно привести большевизм к своему самоотрицанию. Все это дав то еврн
зийцам страстно чаемое основание видеть, что в ужасах революции «творитсн
великое чудо Богоявления»1. Евразийцы верили, что не большевики, внешняя и
внутренняя политика которых во многом сохранила имперский характер, упри и
ляют стихией, поднявшейся в России в результате революции, а скорее сама ни
стихия увлекает за собой большевиков. Через все щели прет Россия подлинная
«русско-туранская Россия-Евразия»2. Отсюда и парадоксальное развитие раю
люции в сторону, противоположную задуманной; отсюда и вывод: «Большевизм
в своей стихии —явление глубоко народное... », и результаты революции, писан
П.П. Сувчинский, будут обратны ее целям. «Желая утвердить идеалы нивелиру
ющего коммунизма — русская революция неминуемо приходит к утверждении<
личности. Дерзнув социализм провозгласить религией, —она с небывалой силой
утвердила Христа...»3Белое движение родилось из беззаветного патриотического порыва, свягот
и чистого. Его влекло нравственное задание: положить конец большевистскому
террору, издевательству над Родиной. Знамена были белыми, но в этой бели ни
таилась слабость и непрочность движения, которое было героическим, но ого
рванным от почвы порывом без какой-либо связи с русской органикой. Белые
армии пали потому, что у них не было идеи, которая была бы способна прел и
востоять коммунистической. Бороться и победить можно было, только вдохнон
ляясь живым и конкретным образом Новой России, более привлекательным, чвм
образ России коммунистической. Отвлеченная же идея Родины привлечь массы
не могла. Будущее рисовалось идеологами белого движения под знаком рестпи
рации либо Империи, либо демократии. В конечном итоге в белом движении
потерпели поражение два века русской истории, протекшие под знаком еврош-
изации4.9.	Миссия России. Евразийцы жили и творили в эпоху войн и революций, н
атмосфере катастрофы и жесточайших социальных катаклизмов. Когда соверши
лась, как казалось сначала, «бескровная», «великодушная и милосердная» револю
ция, а потом пошла куда-то не туда, то все стали говорить об ошибках и просчетах
(и говорят об этом до сих пор). Евразийцы считали, что нельзя сводить исход рг
волюции к случайностям и просчетам. В революции, по словам П.П. Сувчинско
го, воплотились времена «великих сбываний Тайны». Россия застигнута врасшии
«великим ужасом Сил Богоявления»5. «Все запечатлено знамением Рока», —ни
сал Г.В. Флоровский6. Евразийцы жили чувством, что «пришел к концу какой m
исторический цикл»7. Но начался новый цикл. Основным фактом, свидетел^тиу'Сувчинский П.П. Эпоха веры. —«Исход к Востоку», с. 15.2	См.: Трубецкой Н.С. Наследие Чингисхана (наст, изд., с. 261).'Сувчинский П.П. Эпоха веры.— «Исход к Востоку», с. 24—25.4См. там же, с. 25.5Там же, с. 14—15.^Флоровский Г.В. Разрывы и связи. — «Исход к Востоку», с. 12.7	Вступление к сб. «Евразийский временник», кн. 111, с. 5.748
ющим о смене циклов, является, по мнению П.Н. Савицкого, «выход России и з
рамок современной культуры»1.В связи с пройденным Россией путем вырисовывается историческая ее мис¬
сия. Россия исчезла в революции, но «...«исчезнувшая» Россия сильнее и пророче-
ственнее стоящего и устоявшего Запада» 2. В русском костре воспламенилось но¬
вое русское вдохновение3. Россия страдает за все человечество: «В безмерных стра¬
даниях и лишениях, среди голода, в крови и поте, Россия приняла на себя бремя
исканий истины за всех и для всех»4. Человечество пойдет путями, проложенными
Россией: «То, к чему должна будет придти духовная культура всего человечества,
есть основная данность, основное существо и ядро русского прозрения и искуса
жизни»5. Евразийцы предвидели, что после крушения коммунизма повсюду воз¬
никнет национальное возбуждение. Россия призовет все нации искать пути к су¬
ществованию, согласному со своей собственной национальной сутью. Но свой
путь Россия должна пройти одна. Она призвана подать пример освобождения от
рабства перед новейшим романо-германским шаблоном6. В России исступленный
интернационализм должен быть заменен самоначальным национальным идеа¬
лом — русской верой. «Задача, — писал П.Н. Савицкий, — заключается в том,
чтобы мерзость и преступление искупить и преобразить созданием новой религи¬
озной эпохи, которая греховное, темное и страшное переплавила бы в источающее
свет»7. Иначе Россия пойдет путем Запада, который она всегда будет ощущать как
чуждый ей, и всегда будет страдать комплексом неполноценности. Более того, ро¬
мано-германский мир —злейший враг России, и «русская проблема» для Запа¬
да —это проблема, как сделать Россию колонией. Угроза стать колонией должна
толкать Россию к поискам собственного пути8. Это верно для всех других незапад¬
ноевропейских народов. Путь России лежит через покаяние и самопознание к ре¬
ализации своей собственной сущности. Только всенародным покаянием может
быть замолено греховное безумие революции. И прежде всего нужно печься не о
«Великой России», а об «очищении русской души»9. Средства исцеления должны
изменить глубины миросозерцания и существования, ибо опустошены недра души
и жизни10. Задача евразийцев —помочь понять подлинный лик России. Евразий¬
цы считали, что они представляют новое начало в мышлении и жизни. Заново пе¬
реосмысливая географию и историю России, они стремились наметить пути к по¬
длинно русскому национальному самосознанию. Именно их идея должна пре¬
взойти «сатанинскую и злую» идею коммунизма11. Они были уверены, что за су¬
щественным изменением всего миросозерцания обязательно последует действие.1 Два мира. —«На путях», с. 9.2Флоровский Г.В. Разрывы и связи. — «Исход к Востоку», с. 11.3Сувчинский П.П. Эпоха веры.— «Исход к Востоку», с. 27.4Саёицкий П.Н. Поворот к Востоку. — «Исход к Востоку», с. 2.5Сувчинский П.П. Вечный устой. —«На путях», с. 130.6	См.: Савицкий П.Н. Подданство идеи. —«Евразийский временник», кн. III, с. 15.7Савицкий П.Н. Евразийство.— «Евразийский временник», кн. IV, с. 23.8	См.: Трубецкой Н.С. Русская проблема (наст, изд., с. 296—297).9Флоровский Г.В. Разрывы и связи. — «Исход к Востоку», с. 13.*0См.: Арсеньев Н.С. Живые камни. —«Евразийский временник», кн. III, с. 52.1	*См.: Савицкий П.Н. Подданство идеи. — «Евразийский временник», кн. III, с. 9.749
10.	Православие. Средоточием всех размышлений евразийцев о судьбах Рос
сии было Православие. Русскую проблему можно решить, считал Г.В. Флорон
ский, лишь в категориях «борьбы Бога и дьявола», совершающейся в сердцах ли»
дей1. Из опыта революции следует, что здоровое социальное общежитие мож< i
быть основано только на связи человека с Богом, т. е. на религиозной основе и
России этой основой является Православие. Атеистическая же власть становитсп
звероподобной. Она несет мучение всем, в том числе рано или поздно и самим му
чителям. Более того, само общество, которое заботится лишь о материальных блн
гах, в конце концов лишается их2. Умножение сил зла и хаоса ведет к усилению
Духа Святого. «Вслед за высшим торжеством неверия, —писал П.Н. Савицкий,
возникает высшее возобладание Веры; вслед за триумфами «обличительстна»
идет торжество Православия»3. Национальная идея России слипании
с идеей Православия, и, чтобы стать русскими, действительно необходимо был. при
вославными4. Евразийцам импонировала мысль Достоевского, что Православии и
есть «наш русский социализм». Они надеялись, что «умудренный и успокоенный ни
род и прозревшая интеллигенция примиренно объединятся под одним великим и
всеразрешающим куполом Православной Церкви»5. «Третий максимализм» сира
зийцев основан на Православии, которое должно стать основой всей идеологии и
всей культуры. Но это не означает, что в религиозной сфере возможно применошн
принуждения и насилия. К каждой вере следует относиться благожелательно.Надежды на Православие связаны с преодолением «паралича» Церкви имперского периода русской истории. Здесь, считали евразийцы, вселяют 		надежды восстановление Патриаршества и соборного начала6. Тем самым окон
чился западнический период в истории Русской Православной Церкви.Большевики, пытаясь разложить Россию, прежде всего пытаются раню
жить Православную Церковь. Они действуют в разных направлениях: путем по
инствующего атеизма, путем церковного реформизма; путем уничтожения рус
ского «бытового исповедничества», которым столь крепка была Россия (а п»
«гностическим своеволием») и из которого выросла русская культура. Убить
Бога невозможно, но уничтожить традиционный русский православный Ai.ii
можно. Большевики богоборчество заменили бытоборчеством. Евразийцы ш
рили, что все же инерция «бытового исповедничества» переживет все гонении
В этом поможет России Бог. Грядущее торжество Православия соответстиуп
и смене эпох: «эпоха науки» сменяется в XX в. «эпохой веры». Вопреки своему
богоборческому хотению революция раскрыла правду: «...отвержение социалиi
ма и утверждение Церкви»7.1	См.: Флоровский Г.В. О патриотизме праведном и греховном. —«На путях», i279.2	См.: Савицкий П.Н. Евразийство. — «Евразийский временник», кн. IV, с. 17 III3	См.: Савицкий П.Н. Два мира. — «На путях», с. 21.4	См.: Флоровский Г.В. О патриотизме праведном и греховном. — «На путях», i277.5	См.: Сувчинский П.П. Сила слабых. «Исход к Востоку», с. 8.6	См.: Флоровский Г.В. О патриотизме праведном и греховном. —«На путч». >280.7	См. предисловие к сб. «Исход к Востоку», с. VI—VII.750
11.	Социальный вдеал. Евразицы написали две развернутые программы, в
которых были сформулированы основы их идеологии:1.	Евразийство (опыт систематического изложения). Париж—Берлин, Ев¬
разийское книгоиздательство, 1926 (далее — Евразийство 1926).2.	Евразийство (Формулировка 1927 г.). —«Евразийская хроника», вып. IX.
Париж, 1927 (далее — Евразийство 1927). Есть отдельный оттиск этой
программы, помеченный «Москва, 1927 г.».Свою главную задачу евразийцы видели в выработке истинной идеологии,
которая является органической системой идей, раскрывающей одну основную
идею. Истинная идеология невыразима вполне и до конца в отвлеченных фор¬
мулах, хотя и постоянно должна быть выражаема. Истинная идеология должна
выработать «новую установку сознания». Абсолютным основанием истинной
идеологии является русская православная вера, которая единственно может
противостоять вере коммунистической и вытекающей из нее идеологии.
Культура и государство будущей России-Евразии будут индивидуациями
Православия: «Истинною формою личного бытия, как индивидуального, так
и симфонического, является бытие церковное (Евразийство 1926,
с. 39). Лишь движимая такой идеологией Россия-Евразия способна сбросить
наконец западноевропейское иго и обрести единение со своей собственной
сущностью.Евразийство —объединение идеологическое, более напоминающее религи¬
озный орден, чем политическую партию. Это «первый тип русского ордена»1. Но
возможно создание и новой партии, которая бы явилась носительницей этой но¬
вой идеологии и смогла занять место коммунистической. Эта партия должна вме¬
сто большевиков стать основною и направляющею силой уже создавшегося в
России нового правящего слоя (Е в р а з и й с т в о 1926, с. 52). Она должна
стать единственной правящей партией, исключающей существование других пар¬
тий. На этом пути возникнет «государственно-идеологический союз» (там же, с.
52). Западные демократии выродились в «олигархию парламентариев», где «сим¬
фоническая воля» подменена большинством голосов. Следует сохранить советы
как форму выражения народной воли и организации власти на местах. Народо-
правческая идея демократии должна быть заменена народоводительской идеей
демотии. Народоводительство означает* что идейно-культурное и политическое
руководство осуществляется выражающей волю народа инициативной частью —
«отбором»2; Строй, существующий на такой основе, называется демотией и со¬
четает в себе два начала: народный суверинитет и народоводительство, что делает
власть «сильной и органичной»3. В программе 1927 г. демотия определена так:1	См.: А л е к с е е в H.H. Евразийцы и государство. —«Евразийская хроника», вып. IX.
Париж, 1927, с. 33.2	См.: Сувчи некий П.П. О ликвидации и наследии социализма. —«Евразийская
хроника», вып. VII. Париж, 1927, с. 14.3	См.: Сувчинский П.П. Монархия или сильная власть.— «Евразийская хроника»,
вып. IX, с. 24.751
«Государственный порядок, при котором власть принадлежит организованно!!,
сплоченной и строго дисциплинированной группе, осуществляющей эту власть
во имя удовлетворения потребностей широчайших народных масс и проведении
в жизнь их стремлений» (Евразийство 1927, с. 4). Правящий слой признан
быть «органической частью государства». Взамен ни на что не способного в рус
ских условиях парламента Россия может получить сильное и действенное прани
тельство, власть сильных и энергичных людей. Евразийцы понимали всю опас
ность искушения властью, и защиту от этой опасности они видели в благочестии
«правящего слоя». Христианство понимает власть как бремя, как самоотвержен
ное жертвенное мученическое служение, а власть царскую -— как «Великое Слу
жение». Степенная Книга говорит о Христовом жребии русского народа и о крс
стоносной хоругви Российского Царства. Евразийцы говорили о «подвиге влп
сти», который единственно способен создать «Государство правды» вместо «при
вового государства»1.Нынешний СССР охватывает основное ядро Евразии. Следует сохранить
его федеративное устройство, соответствующее идее братства народов Евразии
В этом братстве «именно русская культура, пополняемая элементами культур
других народов Евразии, должна стать базой наднациональной (евразийской)
культуры, которая служила бы потребностям всех народов России-Евразии, не
стесняя их национальных своеобразий» (Евразийство 1927, с. 8).Значительное место отводили евразийцы вопросу о собственности. Общим
установка была следующей: «В России собственность всегда рассматривалась с
точки зрения государства, понимаемого к тому же религиозно-этически... По
нятие собственности строится не индивидуалистически, не из индивидуума, *
которому потом аналогизируется государство, но — политически, т.е. симфо
нического целого...» (Евразийство 1926, с. 68). Но условность инди
видуальной собственности не должна ставить под угрозу саму ее возможность,
то есть должен существовать четкий закон, регулирующий отношения государ
ства и личности, в том числе и отношения собственности. Социальных про
блем не решить без предоставления свободы для частного капитала и частною
предпринимательства. Допускается «лишь очень осторожное воздействие со
стороны государства» (Е в р а з и й с т в о 1926, с. 70). Устранение капити
диетического строя необходимо, но «лично-хозяйственное начало» не есть ка
питализм. Государственный монополизм недопустим, государственным пред
приятиям необходим конкурент «соразмерной ее частной промышленности*
«Хозяин же, предприниматель, выполняющий свои обязанности перед государ
ством, есть, по мнению евразийцев, не враг, но друг власти трудящихся
(Евразийство 1927, с. 11). Отсюда вытекает непреложная экономим«-
ская необходимость устранения от власти большевиков, препятствующих pa i
витию русских производительных сил (см. там же, с. 11).Евразийцы полагали, что исконное воззрение народов России-Евразии ни
землю следующее: земля есть «объект, конечное распоряжение которым припаи
лежит всему общественному целому»; интересы же этого общественного целого1	См.: Шахматов Мс. Подвиг власти (Опыт по истории государственных идеалом
России).— «Евразийский временник», кн. III, с. 56.752
«требуют установления личной собственности на землю» (Евразийство
1927,- с. 14).Национальный вопрос евразийцы решали предоставлением национальной
автономии в рамках единого государства Россия-Евразия.На все эти свершения способен особый человек: «Нам необходим слой на¬
селения, не мягкотелый и не безвольный, не страдающий склонностью к мечта¬
ниям и способностью к быстрым разочарованиям, но жесткий, твердый, нацио-
нально-эгоистичный, с сильным вкусом к власти. Он и явится носителем госу¬
дарственной идеи и сильной национальной воли...»1 Такие люди будут состав¬
лять, по словам H.H. Алексеева, «энергетическое ядро» государства. Именно к
такому ядру причисляли себя евразийцы.Всякое длящееся правление, считали евразийцы, есть «идеоправство», или
«идеалоправство». «Идею-Правительницу» создает интеллигенция. Именно идея
должна заменить евразийцам и государство, и вождя, пока не будут созданы го¬
сударство и вождь2. Двинуть Россию против большевиков можно не во имя ре¬
ставрационных идеалов, не критикой власти с точки зрения прошлого, а лишь
призывом к новому лучшему будущему. А это будущее и заключено в евразий¬
ском идеале.12.	Возможность реализации идеала. Евразицы меньше всего считали себя
утопистами, они надеялись на свою «эмпирически обоснованную практич¬
ность»3.Евразийцы выделяли следующие фазы революции:1)	ликвидация старого строя,2)	изменение нового строя в сторону, определяемую русской органикой.Евразийцы определяли себя «как группировку второй фазы революции, ста¬
вящую себе задачей преобразовать существующий строй путем устранения ком¬
мунистической партии» (Евразийство 1927, с. 6). Принимая советский
строй как существующую реальность и как базу для дальнейшего развития, ев¬
разийцы хотели внести в этот строй:1)	начала религиозности;2)	начала хозяйственности в лично-хозяйственном (не капиталистическом)
смысле;3)	начала социальности, утраченные в процессе перерождения коммунизма
в капитало-коммунизм;4)	сознание евразийского своеобразия в форме понимания России-Евразии
как особого мира и отвержение господствовавшего доселе западнопоклонства
(см.: Евразийство 1927, С; 5).Евразийцы стремились исходить из существующего в России реального по¬
ложения вещей. Власть большевиков безусловно враждебна евразийской идеоло¬
гии. Но государственная политика большевиков волей или неволей сдвигается в^Садовский Я Д. Оппонентам евразийства. -—«Евразийский временник», кн. III,
с. 171.2	См.: Савицкий П.Н. Подданство Идеи. —«Евразийский временник», кн. III, с. 17.3См.: Савицкий П.Н. Евразийство. — «Евразийскийвременник», кн. IV,с.22.753
сторону, указываемую евразийцами, поскольку большевики считаются с сущсст
вующей реальностью. Евразийцы выделяли характерные черты этого сдвига:—	перенесение столицы из Петербурга в Москву;—	введение принципа федерации — исправлен грех Императорской России;—	в СССР, хоть и формально, существует структура советской власти; эти
готовая форма может быть наполнена подлинно народным содержанием — на
родной властью; не осталось и следа от буржуазного парламентаризма;—	уничтожены сословия;—	правами государственной службы обладают все граждане;—	реализован принцип «трудящийся да ест»;—	отделение Церкви от государства;—	упрощение правописания русского языка1.Но эти изменения не могут дать плодов, пока большевики находятся у шш
сти. Евразийцы были убеждены, что падение большевиков неотвратимо, по
скольку:—	коммунистическая идеология находится на грани окончательного крахи
«Государственная стихия заставляет коммунистов действовать вопреки идеоло
гии и испытывать жестокие разочарования именно там, где они поступают в со
гласии с ней» (Евразийство 1926, с. 49). В качестве примера приводились
военный коммунизм (неудачная попытка большевиков с ходу реализовать ком
мунистический идеал) и нэп (успех вопреки коммунистическому идеалу). Гибель
коммунистического идеала повлечет гибель коммунистической партии, ибо Сеч
идеологического фундамента нет сильной и энергичной организации;—	страшное напряжение во время революции и гражданской войны ничего
не дало, «гора родила мышь»; это породило всеобщее недовольство;—	«антихозяйственность» большевиков ведет страну к экономическому
кризису;—	«капиталистическое перерождение» большевиков привело к возникнонс
нию «капитало-коммунизма», характерными чертами которого являются: 1) nt
сударственно-монополистическая эксплуатация труда рабочих; 2) отсутствие по
мощи населению, что ведет к массовой нищете;—	правящие «верхи» откололись от народа, они реализуют свои идеи, иг
считаясь с народом. Компартия пронизана западническим духом и не выражап
чаяний ни русского, ни других народов Евразии. Интернационализм чужд наци
ональным устремлениям. Партия (т.е. часть) поставила себя на место целого, но
целое не долго будет терпеть управляющую им чуждую ему часть;—политика атеизма находится в противоречии с исконной религиозностью
русского народа.Евразийцы предполагали возможность изменений в России. Эволюциои
ный путь, по их мнению, приведет к замене однопартийного коммунистическом»
режима многопартийной системой западного типа. Тогда серьезно встанет вон
рос о превращении евразийства в политическую партию: «Если это будет демок1 См.: Ширяев Б. Наднациональное государство на территории Евразии. — «Енри
зийская хроника», вып. VII. Париж, 1927, с. 15.754
ратия в стиле Керенского, то мы будем первой силой, которая ее свергнет; если
эта демократия будет склоняться к новым формам в стиле фашизма, режима Пил-
судского и т.п., то мы и будем тем главным хребтом, около которого будут скла¬
дываться и кристаллизоваться новые демократические силы и который ростом
своим будет преодолевать ограниченность, присущую названным европейским
явлениям»1. Возможен также насильственный переворот типа бонапартовского
без участия евразийцев, и тогда к власти придут «энергичные волевые практики»,
но без идеологии. Возникнет нужда в вдеях, и «евразийцы должны при этом при¬
ложить все усилия, чтобы сделаться постепенно мозгами этого нового режима...
Евразийцы должны всеми силами просочиться в этот новый режим и руками но¬
вой власти построить свое новое государство»2.Не исключено, что переворот совершат евразийцы России, которые начнут
строить государство России-Евразии по собственному плану.Исходя из политической ситуации в СССР, евразийцы видели два возмож¬
ных исхода развития событий: во-первых, «отступление» нэпа будет продолжать¬
ся до тех пор, пока путы большевистского аппарата ослабнут настолько, что от¬
падут сами собой или от легкого толчка; во-вторых, рецидив военного комму¬
низма приведет к волне восстаний и бунтов, а затем и к свержению коммунисти¬
ческого ига3.Какова же роль евразийцев-эмигрантов в настоящий момент? Их роль сво¬
дится к выработке ясной идеологии и четкой программы. Основная работа будет
происходить в России в «правящем слое».На какие слои в СССР рассчитывали евразийцы? Прежде всего — это рус¬
ский народ, в исконных чаяниях которого скрыта огромная потенциальная сила
возможных преобразований. Если преобразования совершаются вопреки этим
чаяниям, то они обречены на провал, что и происходит с реализацией идеалов
коммунизма, чуждых народу. Органическая идеология евразийцев способна най¬
ти сочувствие в народе. Активным преобразователем большевистской России в
евразийском направлении способен стать «новый правящий слой». Пропаганда
евразийцев была предназначена прежде всего для «выдвиженцев» в советском и
профсоюзном аппарате, в РККА. Этому новому активному поколению во время
революции было 12—15 лет, и его не коснулся яд 1917 г. У этого поколения от¬
сутствует революционный пафос, но нет и привязанности к дореволюционным
идеям. В СССР, казалось евразийцам, рождается правящий слой будущего, ко¬
торый, начиная свой путь с низовых управленческих должностей, вплотную стал¬
кивается с экономической и социальной реальностью России, с нуждами и чая¬
ниями народа. Поэтому этот слой видит всю непригодность коммунистических
схем, когда их пытаются применить к русской реальности. Это способно приве¬
сти к сомнениям в правильности коммунистических идеалов и далее к их отри¬
цанию. Возникнет идеологический вакуум. Будучи плоть от плоти народной, эти1	См.: Алексеев H.H. Евразийцы и государство. -—«Евразийская хроника», вып. IX,с. 35.2Тамже, с.35.3	См.: Стрельцов JI. XV партконференция и евразийцы. — «Евразийская хроника»,
вып. VII, с. 5.755
люди не могут безразлично относиться к страданиям своего народа, перекраива¬
емого по инородным образцам, и уж тем более они не способны быть насильни¬
ками над ним (тогда так казалось!). Перед такими людьми с неизбежностью вста¬
нет вопрос: «Что делать?» Ответ, соответствующий всему их русскому существу,
они смогут найти лишь в идеологии евразийства. Только эти люди, путем огром¬
ных усилий, будут способны установить в России новый строй, соответствующий
евразийским идеалам.Были ли у евразийцев какие-либо вести из России, поддерживающие их на¬
дежды на «новый правящий слой»? Да, были. Вот рассказ студента-евразийца Д.,
прибывшего из СССР. Д. утверждает, что студенты, поступившие в вузы в 1920—
1921 гг., чужды коммунистическим идеалам, чужды они и старым партиям. По¬
явился новый, численно огромный, беспартийный слой студенчества. Власти
чувствуют это и принимают свои меры: искусственно увеличивают число студен-
тов-коммунистов, а с весны 1921 г. начался поход на не вполне лояльных бес¬
партийных студентов1. Такая молодежь, казалось, способна воспринять евразий¬
ские идеи, а ведь она составит «правящий слой» в будущем. По евразийским те¬
ориям, «национально крепкий и одаренный профессор или студент в известном
смысле стоит губернии»2.13.	Полемика. Евразийские теории вызвали оживленную полемику в эмиг¬
рантской печати. И слева и справа на евразийцев посыпались самые разные, а
зачастую и абсурдные обвинения. Так, например, утверждали, что евразийцы
призывали к отказу следовать «цивилизованной» Европе и звали к союзу с «вар»
варами» вроде монголов и киргизов. Но, возражали евразийцы, западноевропей¬
ская культура связана с определенным местом и временем и отнюдь не являетея
общечеловеческой. России необходимо вернуться не в Европу, а к самой себе, к
своим самобытным корням. Но Россия не должна пренебрегать своими «азий-
скими» корнями. Это «азийство» России не есть «азиатчина». Единение же Рос¬
сии с «азиатами» возможно лишь на основе русской культуры3.Обвиняли евразийцев и в пассивном богоискательстве, на что они возража¬
ли, указывая на важную роль материальной культуры при первенстве все же куль¬
туры духовной. Свою идеологию они считали весьма практичной.Высказывались упреки, что евразийцы ослабляют русский дух, подменяя
русское евразийским. В ответ они заявляли, что русское и есть евразийское, и
ставили себе в заслугу, что открыли подлинную реальность русского духа и тем
самым укрепили его.В ряде статей утверждалось, что евразийцы отрицают «национализм» и «пат¬
риотизм». На это обвинение отвечал И. Степанов (возможно, не все евразийцы
разделяли его мнение). Для русских, писал он, не обязательны лозунги Француз¬
ской революции. Ведь «La nation» — лозунг Мирабо и Лафайета, а «Lcn1	Д. Рассказ студента-евразийца, прибывшего недавно из СССР в Париж. —«Евразий
ская хроника», вып. VI. Париж, 1926, с. 20—21.2	См.: Садовский Я.Д. Оппонентам евразийства. —«Евразийский временник», кн.III, с.159.3Там же, с. 155.756
patriotes» —лозунг Робеспьера и Дантона. Русский же национализм религиозен.
«У нас, — писал Степанов, —другая культура. Наши предки скифы пошли на
Дария лишь тогда, когда он тронул их святыни. В смутное время ополчение со¬
здалось, когда общественность захотела посадить католика на престол. Татары не
обращали нас в свою веру и тем создали большое сближение народов. В 1812 г.
народ поднялся на Наполеона, как на антихриста, сжегшего Москву —святыню.
К славянам мы шли, как к братьям по Вере»1. Другие евразийцы много говорилио	«подлинном русском национализме». Но и здесь «подлинность» национализма
определялась именно его религиозностью.Евразийцев также пытались обвинить в реакционности. В ответ они утвер¬
ждали, что жизнь уже дискредитировала такие понятия, как «демократизм», «пар¬
ламентаризм», «народоправство», «социализм». Реакционны не только «правые»,
но и «левые» реставраторы, ратующие за дискредитированные идеалы: «свобод¬
ную борьбу партий», социалистические и коммунистические предрассудки. Ев¬
разийцы заявили, что в их идеологии сочетаются взгляды консервативнее самых
консервативных и радикальнее самых радикальных.Особым нападкам подверглись евразийцы за их якобы «идейную близость»
большевизму. Но если под большевизмом «разуметь актуальную российскую го¬
сударственность, ее духовные и экономические нужды, вопросы безопасности
границ и т.д., то в этой сфере евразийцы не только «идейно близки» большеви¬
кам, но и готовы прямо отождествлять себя с ними»2. Евразийцам чуждо эмиг¬
рантское пораженчество: злорадство над бедами страны, принцип «чем хуже, тем
лучше», радость по поводу нашествия иноплеменных, надежды на интервенцию
и т.д. Если же речь идет о коммунистической идеологии, то для евразийцев цен¬
тром зловредности большевиков является их «свинская» философия: вульгарный
и воинствующий атеизм, материализм и позитивизм.Не обошлось и без обвинения в антисемитизме. Евразийцы отметали его,
говоря, что их в равной степени можно считать также и антироманцами, анти¬
германцами и т.д. В революции есть таинственная и страшная религиозная сто¬
рона, связанная с еврейством. Если евразийцы приемлют революцию как исто¬
рический факт, то отсюда не следует, что они питают доверие и любовь к ино¬
родцам (в том числе и к евреям), «углубителям русской смуты». У большинства
евреев и евразийцев в корне противоположный взгляд на революцию. Для «боль¬
шинства еврейского общества, — писал Я.Д. Садовский, —для всей еврейской
молодежи... революция есть «Великая», давшая им все, даже господствующее по¬
ложение в среде существующей революционной российской власти, о чем перед
революцией ни один еврей в мире серьезно думать не мог. Евреи приемлют «Ве¬
ликую» со всеми ее онерами и являются ее цементом...»3.Евразийцы с самого начала решительно выступили против «сменовеховст¬
ва». Собственному «практицизму», приемлющему «факт революции», евразийцы1 «Евразийская хроника», вып. VI, с.ЗО.2См.: Ильин В.Н. Об «идейной близости» евразийцев к большевикам. — «Евразий¬
ская хроника», вып. X, с. 60.3Садовский Я.Д. Оппонентам евразийства. —«Евразийский временник», кн. III,
с. 162.757
противопоставляли «оппортунизм сменовеховцев»: «Сменовеховцы исходили и i
сильного и правильного ощущения того, что русская история совершается на тср
ритории России и что — худо ли это или хорошо — в основе революционно!II
процесса, под поверхностью коммунистического безумия протекает подлинно!',
национальное развитие России, жизненно важное для будущего, и даже для (iy
дущего всей человеческой культуры». Но из признания этого факта сменовехои
цы сделали неверные выводы: «От признания факта они сразу же перешли к но
клонению факту, и поворот к России стал для них началом растворения в ком
мунизме. Сменовеховцы превратились в оппортунистов, чтобы затем переродить
ся в бардов коммунизма» (Евразийство 1926, с. 3—4).5	и 12 февраля 1927 г. в Париже состоялся доклад П.Н. Милюкова о енрн
зийцах, а затем открылись прения по этому докладу. Милюков говорил, что еди
ная культура идет с Запада на Восток, что история России развивается в обип-
европейских линиях, хотя и имеет некоторое своеобразие, что для России лучин
быть последней из европейских стран, чем первой из азиатских. Православие он
называл одной из «провинциальных форм монотеизма» и обвинял евразийцам и
примирении с большевиками. Учение евразийцев о «правящем строе» и соотпс i
ствующем «отборе» способно, полагал Милюков, привести к «евразийскому ЦК*
В целом же он назвал евразийство «идеологической утопией». Отвечая Милюко
ву, Б.П. Вышеславцев отметил его «субъективную добросовестность» и остроум
но заметил, что либерально-демократические идеалы терпят поражение в России,
а утопии там побеждают1.С аналогичными обвинениями выступал против евразийцев и Б. МирскиН
«Они зовут не к политическому совершенству, не к заветам современной демок
ратии, а к вере, вещают о грядущей „эпохе веры“»2.Председатель Монархического объединения A.B. Гладков обвинил евраэий
цев в отсутствии у них прочного фундамента, каковым является монархия. Глин
кову отвечал И. Степанов: «Исторический лозунг «За Веру, Царя и Отечество»
никогда не находился в равновесии. До Петра центром являлась идея «За Веру-,
«за Правду». После Петра центром стал лозунг «За Царя», и с этого времени
«Вера» и «Отечество» стали в подчиненное к «Царю» положение. В наше вромн
Центр перешел на «Отечество», и с этого угла зрения рассматривается «Вера» и
«Царь». Мы находим эту точку зрения неправильной и стремимся восстанови i ь
главенство исконной нашей формулы «За веру, за правду». Монархизм без мо
нарХа теряет свою силу»3.Главное, что возмущало критиков евразийства, — это резкие их выстунмг
ния против западноевропейской культуры, католицизма и религий Индии.Так, В. Зеньковскйй писал, что идея православной культуры и раскрыт!ь
своеобразия России далеки от «настойчивого и злого отхождения от Европы» < >
статье же Н.С.Трубецкого «Религии Индии и христианство» Зеньковскйй писан1	См.: «Евразийская хроника», вып. VII, с. 31—34.2Мирский (Миркин-Гецевич) Б. Смиренные скифы. —газ. «Голос России» (1й'|>
лин) от 23 окт. 1921 г. Цитпо изд.: Савицкий П.Н. В борьбе за евразийство. — «Тридни
тые годы», кн. VII. Париж, 1931.3	«Евразийская хроника», вып. IV, с. 29.758
что она написана «наивно и не отвечает нашему уровню христианского сознания.
Мы уже не можем думать, что все мистические движения вне христианства имеют
сатанинское происхождение... Наш автор, чтобы отвести от евразийцев подозре¬
ние в теософских симпатиях, стал на грубую и религиозно неверную точку зре¬
ния... Чужда нам теософия, да и чужда и упрощенная философия кн. Н.С.Тру¬
бецкого!»1.Дядю Н.С.Трубецкого кн. Г.Н.Трубецкого возмутило отношение евразийцев
к католицизму: «Ведь прочли же мы в одном русском сборнике аналогию между
католицизмом и... большевизмом! Что подобные суждения могут серьезно выска¬
зываться, это свидетельствует только о крайней впечатлительности и не меньшем
недостатке элементарного знакомства с предметом, о котором высказывается по¬
добное суждение. Такие рассуждения рассчитаны на полуобразованную среду, в
которой возбуждены национальные струны, но чувство ответственности за пе¬
чатное слово должно побуждать нас к большей осторожности в суждениях»2. В
ответном письме в редакцию «Пути», подписанном П.П. Сувчинским, Л.П. Кар¬
савиным, Г.В. Флоровским, П.Н. Савицким, Н.С. Трубецким и В.Н. Ильиным
(все они, кстати, входили в число «ближайших сотрудников» журнала «Путь»),
разъяснилось, что аналогия католичества и большевизма лишь историческая и
эмпирическая, но не религиозная. Авторы письма выразили условную благодар¬
ность католикам за помощь голодающей России, если она не связана с «целями
латинского прозелитизма»3. В 1925 г. в № 1 «Пути» выступил против евразийцев
Н.А. Бердяев. Отметив их талантливость, он предостерегает, что «такого рода ду¬
шевная формация может обернуться русским фашизмом». Бердяеву импонирует
то, о чем он говорил не раз: Европа — не монополист в культуре. Но проповедь
«замкнутых национальных существований» идет вопреки «новой универсалисти-
ческой эпохе», подобной эпохе эллинизма. Здесь суждено прекратиться автокра¬
тии Запада, но и —Востока. Евразийцы «отрицают вселенское значение право¬
славия и мировое призвание России, как великого мира Востоко-Запада, соеди¬
няющего в себе два потока всемирной истории»4. Отношение евразийцев к ка¬
толицизму Бердяев назвал «провинциальным и устаревшим». «Национально-ра¬
совую» и географическую историософию евразийцев Бердяев определяет как ма¬
териалистическую; здесь он видит ненавистные ему «преобладание плоти и крови
над духом» и отсутствие «духовной свободы».В Nq 2 «Пути» Бердяеву отвечал Л.П. Карсавин. Он указал, что соборное
начало, за которое ратуют евразийцы, немыслимо без духовной свободы. Бердя¬
евское же обвинение евразийцев в партикуляризме несправедливо, ибо утверж¬
дение евразийцами «корня и души» национально-русской культуры в Правосла¬1	См.: В.З.[Рец.] —-«На путях. Утверждение евразийцев». Кн. вторая, вып. IV. М.—Бер¬
лин, 1922; а также в кн.«Православие и культура». Берлин, 1923, с. 233—235.2	См.: кн. Т руб е ц к о й Г.Н. Католический богослов о русской религиозной психоло¬
гии. — «Путь». Париж, 1925, JSfe 1, с. 174—175.3	«Путь». Париж, 1926, № 2, с. 134.4	См.: Б е р д я е в Н.А. Евразийцы («Евразийский временник», кн. IV. Берлин,
1925 г.). — «Путь». Париж, 1925, № 1, с. 134—135.759
вии и есть «единственно истинный универсализм». Бердяев же понимает универ
сализм все же европеоцентрично1.И.А. Ильин приветствовал сборник «Россия и Латинство» как акт нацио
нально-религиозной обороны: «Авторы настоящего сборника правы в самом су
ществе своего отвержения: в настоящее время нет никаких оснований для сог
динения церквей —православной и католической. Самое обсуждение этого вон
роса является ныне лицемерием со стороны католика и малодушием со стороны
православного. Обе стороны, если они обсуждают „религиозную унию“, обсуж
дают унию не религиозно, ищут не религиозного единения и потому обманы им км
друг друга и сами себя. Католик не может и не хочет дать православному то, ч то
обещает (волевую силу религиозного бытия); а православный не может взять у
католика то, чего ищет, ибо искомое он может найти только в самом себе, только
извлечь из самого себя. Зато католик непременно постарается сообщить правослпн
ному все вековые недуги своей религиозности (для того замышляет и унию), и
православный актом унии предаст всю глубину и чистоту своих древних дости
жений. Это значит, что самая идея унии порождена в наши дни тем катастрофн
чески легко объяснимым измельчанием и ослеплением душ, в силу которого но
говорят о средствах и путях, забывая о цели и об идее, подменяя священную рот.
отрицательной тактической задачей (чтоб того-то не было), отдавая главное :ш
подчиненное и предавая вечное за временное»2. Однако нельзя ограничиться та
кой отрицательной пропагандой, какую сделал сборник «Россия и Латинство*,
необходимо также показать и положительное: «преимущественную правоту при
вославия»3. Позже Ильин писал о капитуляции евразийцев перед большевикамиСамая меткая критика движения — это критика бывшего адепта. Для еорн
зийства такой критикой была обстоятельная статья Г.В. Флоровского «ЕвразнИ
ский соблазн»4. Статья начинается словами: «Судьба евразийства — история ду
ховной неудачи». Основное обвинение звучит так: «Не от Духа, а от плоти и ш
земли хотят набраться они силы». Евразийцами, считает Флоровский, движп
просветительский пафос, когда они говорят, что их идеи могут исцелить душу
народа. Но ведь из идеи веры не вырастает. И «народная воля» сама по себп ь
Истине не вынесет. Народный дух может ослепнуть, а народная воля заблудиться
Народ может вернуться к своему подлинному призванию «не через самоутверж
дение, не через гордость хотя бы очень кровной и коренной стихии, но черс i
самоотречение, через волевой отказ, через покаянное освобождение от тяжелою
и рокового наследства».14.	Распад движения. В полном своем виде евразийское движение просушсс i
вовало почти до конца 20-х годов. Началось оно в 1920 г., а распалось в 1929 г II1	См.: Карсавин Л.П. Ответ на статью H.A. Бердяева об «евразийцах». —«Пуп.», Им
риж, 1926, № 2, с. 124—127.2	Цит. по кн.: Полторацкий Н. Иван Александрович Ильин. Эрмитаж (США)
1989, с. 27—28.3Там же, с. 28.4	Журн.«Современные записки». Париж, 1928, XXXIV, с. 312—346 (перепечатано в жури
«Новый мир», 1991, № 1).760
чем же причины распада? Вот одна из них, лежащая на поверхности: крушение ил¬
люзий, связанных с нэпом. Быстрое перерождение большевистской власти, на что
уповали евразийцы, не состоялось. Сталинский режим, ликвидировав нэп, пошел
путем террора в сочетании с оглушающей пропагандой. Зарождавшееся свободомыс¬
лие студентов, спецов и т.п. было задушено, всякое влияние эмиграции пресечено.
«Новый правящий слой» сталинской эпохи не мог оправдать надежд евразийцев, ибо
подбирался по принципу абсолютной покорности внутри «иерархии вождей».
Страна вступила не в евразийскую эпоху, а во времена «азиатчины».Так ли уж мертвы оказались для России идеи евразийцев? Не реализовались
ли их надежды и предсказания, хоть частично, уже позже, в наше время? Пожа¬
луй, да. Этим, по-видимому, и интересны евразийцы сегодня для нас.Распад движения особенно наглядно выявился в газете «Евразия», которая
почти сразу заняла просоветскую позицию. Первый номер газеты вышел 24 но¬
ября 1929 г. В числе ее авторов были ведущие евразийцы: Н.С. Трубецкой,
Л.П. Карсавин, H.H. Алексеев, В.П. Никитин. Но наряду с ними в газете появи¬
лось много молодежи, которая придерживалась пробольшевистской ориентации
и старалась увязать идеи Маркса с учением Н.Ф. Федорова. Одиозной и траги¬
ческой фигурой в этой компании был С.Я. Эфрон. Ему — агенту ГПУ — после
организации нескольких политических убийств и похищений удалось вернуться
в СССР, где он был арестован и вскоре расстрелян. Возможно, что руководство
ОГПУ сочло на каком-то этапе евразийское движение опасным и поручило груп¬
пе агентов, в том числе и СЯ.Эфрону, задание разложить его изнутри через газету
«Евразия». Раскол был предрешен. Итогом его было «Письмо в редакцию»
Н.С. Трубецкого, где он заявил о своем выходе и из газеты, и из евразийской
организации («Евразия», № 7 от 5 января 1929 г.). В заметке «От редакции», по¬
мещенной тут же, говорилось, что евразийство не может стоять на месте, а дол¬
жно идти вперед, сочетая идеи Маркса и Федорова, и что редакция надеется на
временность выхода Трубецкого. В следующем номере газеты (№ 8 от 12 января
1929 г.) появилась передовица «Путь евразийства», которая была уже просто па¬
родией на евразийство. В ней, правда, говорилось о преемственности со сборни¬
ком «Исход к Востоку», но преемственности «не по прямой линии, а диалекти¬
ческой». Оказывается, «правый и националистический уклон долго оставался ре¬
альной опасностью для евразийства». А русская революция — «нужная и благая
для всего человечества». Она не отменила свободы: «Наоборот, она утвердила
коллективную свободу и свободу в коллективе» (заметьте, это сказано в 1929 г.!).
Маркса необходимо дополнить Федоровым, который «помог нам преодолеть бы¬
товое понимание Православия в сторону истинной христианской онтологии и
этики (этика Общего Дела)». Тут уж, как говорится, комментарии излишни. В
№ 10 от 26 января 1929 г. этому направлению вторил Л.П. Карсавин в статье «Ев¬
разийство и монизм»: «...Пути евразийства пересекаются с путями марксизма, и
первое позволяет вылущить и освободить от исторической ограниченности прав¬
ду второго». И далее: «И здесь, на пересечении своем с марксизмом, евразийство
пересекается с гениальными прозрениями Федорова».Против такого направления газеты появилась брошюра H.H. Алексеева,В.Н. Ильина, П.Н. Савицкого с характерным названием: «О газете «Евразия» (га¬
зета «Евразия» не есть евразийский орган)». Авторы брошюры обвинили газету
в капитуляции перед большевиками и заявили о том, что покидают евразийское761
движение. Это было его концом, ибо движение не могло полноценно существо
вать без его создателей и наиболее талантливых и активных деятелей: Н.С. Тру
бецкого, П.Н. Савицкого, H.H. Алексеева, В.Н.Ильина, Г-В. Флоровского. В том
же 1929 г. на № 35 от 7 сентября газета «Евразия» прекратила свое существование
С тех пор, вплоть до конца 30-х годов, появились лишь два номера—№ 11 (1911)
и № 12 (1937) — «Евразийской хроники», да еще несколько изданий, близких
евразийцам, но это уже была «жизнь после смерти»1.1991 г.10	распаде евразийства см. предисловие А.В. Соболева к публикации «Полюса евра:и|11
ства» в журн. «Новый мир», 1991, № 1, с. 180—182.
КОММЕНТАРИИДанное издание трудов Н.С.Трубецкого включает практически все его работы ис¬
торико-политического характера, связанные с его деятельностью как лидера евразий¬
ства. В него вошло также несколько работ по истории литературы, статьи о Достоев¬
ском и небольшая работа о Л.Н.Толстом. Если первый историко-политический раздел
настоящего сборника, в сущности, исчерпывает соответствующее направление дея¬
тельности Трубецкого, то второй, литературоведческий, содержит лишь часть, хотя и
большую, его сочинений в данной области. По соображениям объема в настоящий
сборник не были включены работа о «Хожении за три моря» Афанасия Никитина, уже
публиковавшаяся в СССР и доступная советскому читалелю (см. прим. к с. 48), книга
очерков о русских писателях XVIII-—XIX вв. (Die russischen Dichter des 18. und 19.
Jahrhunderts. Abriss einer Entwicklungsgeschichte. Graz—Köln, 1956), а также несколько
частных статей и рецензий. В любом случае задача полного научного издания трудов
и переписки Трубецкого требует своего решения, и настоящий сборник может быть
лишь, подготовительным этапом в этой работе, связанной с архивными и библиогра¬
фическими разысканиями и последующим осмыслением биографии и творчества
крупнейшего русского филолога.Задачи данного издания существенно скромнее. Оно, как мы надеемся, может
дать заинтересованному читателю (вместе с другими трудами Трубецкого, опублико¬
ванными ранее,—см.: Трубецкой Н.С. Основы фонологии. М., Изд-во ино¬
странной литературы, 1960; Трубецкой Н.С. Избранные труды по филологии.
М., «Прогресс», 1987) достаточно полное представление о творческой личности Тру¬
бецкого, круге его интересов и взаимосвязи тем и методов, объединяющих его разно¬
образные исследования. Трубецкой не был отдельно лингвистом, отдельно литерату¬
роведом и отдельно политиком. В понимании Трубецкого целостность мысли была
одной из главных черт подлинной науки, и это требование он прежде всего предъявлял
к себе самому. Он был в первую очередь мыслителем с очень широким размахом идей,
и его конкретные интересы и занятия были производными от этого личностного син¬
теза. Подобный синтезирующий подход в полной мере сохраняет актуальность и для
сегодняшней науки, и это может быть дополнительным стимулом к тому, чтобы при¬
стальнее вглядеться в научную биографию великого филолога.В наибольшей степени это относится к евразийским работам. В своем начальном
развитии евразийство было — среди прочего — попыткой синтеза научной и полити¬
ческой мысли. Такого рода стремление вообще характерно для европейской мысли
того времени: здесь можно вспомнить не только В.И. Вернадского и круг его едино¬
мышленников, осмыслявших тот же исторический опыт, что и Трубецкой, но и
Б. Кроче. В своей оценке истории русской общественной мысли Трубецкой подчер¬
кивал отсутствие у нее научного основания, связывая с этим моментом не только за¬
блуждения западников, которые, с его точки зрения, слепо и догматически переносили763
западноевропейские схемы на неподходящую для них почву, но и заблуждения елани
нофилов, на взгляд евразийцев, неоправданно (и опять же в духе западноевропейской
историософии) мифологизировавших понятие славянства. Именно эти догматически*
(ненаучные) предпосылки евразийцы и считали той преградой, которая лишала mi.ii
лителей и общественных деятелей старшего поколения (равно как и их последошпч'
лей) возможности осмыслить опыт революции 1917 г. и увидеть перспективы ноной
историко-политической ситуации.Осмысление новой исторической реальности и было первоначально основным
стимулом евразийского движения. Хотя историки русской общественной мысли сни
зывают обычно евразийскую историософию с идеями Н.Я. Данилевского и К. Леон
тьева (ср.: Прот. В. Зеньковский. Русские мыслители и Европа. Париж, 19W
с. 158 и сл.), речь здесь может идти лишь о частных сходствах, а не о' подлинной ирг
емственности. Для евразийцев (во всяком случае, для Н.С. Трубецкого, П.Н. Саниц
кого и Л.П. Карсавина) в центре внимания находятся проблемы метода и научномi
обоснования, которые для Данилевского и Леонтьева имели лишь второстепенное :ши
чение. Исследуя исторический процесс, евразийцы выдвигают на первый план шиш
тия этнического и культурного типа, географической среды, моделей социальною но
ведения, рассматривая эти моменты как наиболее значимые для понимания «народной
личности», а отсюда и ее судеб, т.е. исторического развития. Евразия во всех этих мм
ментах противостоит Европе, и лишь ложный универсализм западноевропейской куш.
туры скрывает глубину их различий. Попытка перенести западноевропейские модсни
на русскую почву и построить по ним жизнь Российского государства, впервые пред
принятая Петром I и продолжавшаяся более двух столетий, привела, по убеждению
евразийцев, к расколу общества, искажению народной личности и — как следствие
к революции. Отказ отложного (и губительного) европейского универсализма и яппи
ется исходным тезисом первой книги Трубецкого «Европа и человечество», содержим
шей основные идеи, вокруг которых объединились затем евразийцы. Разработка ник
идей требовала новых научных исследований — в области истории культуры, литерй
туры, языка, истории и теории хозяйства, права, социологии, этнографии. Научнин
деятельность евразийцев (и прежде всего Н.С. Трубецкого) и была в большей шш
меньшей мере связана с данной идеологической установкой.Анализ разнообразных данных историко-культурного, экономического и этим
графического характера приводил евразийцев к убеждению, что парламентская дсмок
ратия западноевропейского типа есть лишь кратковременный эпизод в истории челн
вечества, форма социального существования, выработанная в весьма специфически!!
«романо-германской», по Трубецкому, культуре и никак не пригодная для челоиечг
ства в целом. Подобное убеждение было свойственно весьма значительной части с и
ропейской интеллигенции после первой мировой войны, традиции европейской юсу
дарственное™ казались реликтом уходящей эпохи, а элементы иного социальною ус
тройства (пусть уродливые и непривычные, как в большевистской России или фиши
стской Италии) воспринимались как предвестия нового мирового порядка. РазнооП
разные теории органической государственности, характерные отнюдь не только дин
итальянской и русской историософской мысли, и выступают как историко-культур
ный контекст евразийского движения. Евразийство стремилось к научному обосноин
нию подобных идей и поначалу довольно успешно справлялось с этой задачей. И при и
ли будет справедливым поставить ему в вину то, что история в очередной раз доки пни
ограниченность и недостоверность научного знания. В своем последующем развитии
евразийство существенно политизировалось, и стремление к научности было и ш764
малой степени вытеснено откровенной тенденциозностью, о которой вполне отчетли¬
во говорит сам Трубецкой в своей переписке с другими евразийцами. Эта политиза¬
ция постепенно привела к распаду евразийства как историко-культурного направ¬
ления и отходу от него Трубецкого, который предпочел научные занятия бесплод¬
ному политическому прожектерству. Это не означало, однако, отказа от основных ин¬
туиций евразийства.Действительно, евразийские идеи были импульсом и для лингвистических, и для
литературоведческих трудов Трубецкого. В языкознании их явный отголосок можно
услышать в понятии языкового союза и вообще в том интересе к типологическим и
ареальным взаимоотношениям языков, результатом которого были и его знаменитые
«Основы фонологии», и работы по кавказской лингвистике. Евразийская культуроло¬
гия стоит и за представлениями Трубецкого о специфике литературных языков как
феномена культуры. В литературоведении евразийская культурологическая установка
ярче всего проявилась в лекциях по истории древнерусской литературы. Сама концеп¬
ция средневековой русской культуры как особой системы ценностей, сосредоточенных
вокруг православного мировосприятия и принципиально отличных от ценностей со¬
временной европеизированной культуры, уходит своими корнями в евразийство, и в
духе евразийской же синтетической антропологии эта система ценностей соотносится
с эстетическим методом, жанровой структурой и т.д. Для своего времени эта концеп¬
ция была достаточно новой и стимулирующей.Более сложными представляются отношения евразийской идеологии и той раз¬
работки поэтики (функциональной стилистики), которую Трубецкой осуществляет, в
частности, в своих работах о Достоевском И здесь, однако, отмежевание собственно
литературоведческого исследования от изучения мировоззрения автора и его биогра¬
фии продолжает тот присущий евразийству пафос научной объективности, противо¬
стоящей субъективизму идеологических интерпретаций. В своем подходе к Достоев¬
скому Трубецкой отталкивается от тех же течений русской общественной мысли (в
частности, от славянофильства), что и в своих историко-политических работах: для
филолога анализ литературных приемов должен быть столь же независим от идеоло¬
гической установки, как для историка изучение ландшафта или способов ведения хо¬
зяйства. В силу значимости Достоевского для русской историко-религиозной мысли
этот подход явно отражает и полемическое задание, противопоставляя новую молодую
науку традиционному общегуманитарному дискурсу.Хотя ряд идей Трубецкого утратил к сегодняшнему дню новизну и неожидан¬
ность, ни современная наука, ни современные идеологические искания не переросли
окончательно те интуиции и открытия, которые Трубецкой привнес в историю русской
культуры, государственности и литературы. То переосмысление русской истории, ко¬
торого императивно требовала трагедия русской революции и которое столь волнует
наше общество сейчас, во время нового исторического поворота, было едва ли не ос¬
новной задачей, которую ставили перед собой русские мыслители, оказавшиеся в
эмиграции. Это пройденные уроки русского исторического сознания, и было бы не¬
простительной ошибкой их игнорировать. К числу таких обязательных уроков отно¬
сится и творчество Трубецкого.Евразийские сочинения Трубецкого печатаются, за несколькими исключениями,
по первым прижизненным изданиям. Его литературоведческие труды были напечата¬
ны лишь после его смерти, и мы пользуемся этими публикациями, поскольку рукописи
были нам недоступны. Орфография и пунктуация, достаточно непоследовательные у
Трубецкого, приведены в соответствие с современными литературными нормами, со¬765
хранены лишь те особенности, которые отражают его индивидуальный стиль и автор
ские пристрастия. Наиболее полный список трудов Н.С.Трубецкого напечатан в изда
нии: Т rubetzkoy N.S. Opera slavica minora linguistica. Hrsg. von St. Haffner,F.W. Mares und V. Trümmer. Wien, 1988, S. XXXIX—LXVII [Sitzungsberichtо.
Österreichische Akademie der Wissenschaften. Philosophisch-Historische Klasse, 509].IЕвропа и человечество. Печатается по первому изданию: Трубецкой Н.С,
Европа и человечество. София, Российско-Болгарское книгоиздательство, 1920, 82 с,Данная брошюра послужила как бы первым манифестом евразийства и способ
ствовала сплочению евразийцев в единое течение. Следует иметь в виду, что в своей
критике европейской науки Н.С.Трубецкой исходит из ее состояния в первые два де
сятйлетия XX в. В последующем развитии европейской социологии и философии ис
тории ряд моментов эгоцентризма, который ставит им в упрек Трубецкой, были в зна
чительной степени преодолены. Здесь можно указать, в частности, на фундаменталь
ные работы М. Вебера и его последователей в области социальной истории, принци
пиально по-новому поставившие проблему универсализма европейской культуры, и
на то развитие антропологии, которое началось с трудов Леви-Брюля.Книга была задумана как первая часть трилогии «Оправдание национализма*. О
своем замысле Н.С. Трубецкой писал P.O. Якобсону в письме от 7 марта 1921 г. в отпет
на письмо последнего. Якобсон интерпретировал «Европу и человечество» как реак
цию на русскую революцию и международную ситуацию, сложившуюся после первой
мировой войны. Трубецкой отвечал ему: «Вы не совсем правильно поняли смысл и
назначение моей „Европы и Человечества“. Эта книга была мною задумана уже очень
давно (в 1909—10 г.) как первая часть трилогии, носящей название „Оправдание на
ционализма“. Первая часть должна была иметь заглавие „Об эгоцентризме“ и посла
щалась памяти Коперника, вторая должна была называться „Об истинном и ложном
национализме“ с посвящением памяти Сократа, третья, наконец, под заглавием ,,()
русской стихии“ должна была посвящаться памяти Стеньки Разина или Емельки Пу
гачева. Теперь я заменил название первой части более ярким „Европа и Человечество"
и опустил посвящение Копернику как претенциозное. Назначение этой книги чисто
отрицательное. Никаких положительных, конкретных, руководящих принципов она
давать не собирается. Она должна только свергнуть известные идолы и, поставив чи
тателя перед опустевшими пьедесталами этих идолов, заставить его самого пошевелить
мозгами, ища выхода. Выход должен быть указан в последующих частях трилогии. II
первой же части я предполагал только намекнуть на направление, в котором следует
искать выхода. Я признаюсь, что сделал это плохо. Желая дать нечто законченное, а
сказал в последней главе больше, чем нужно было, и вместе с тем ничего не сказал,
Этим я только дал повод для недоразумений. Существенное в книге — это отвержение
эгоцентризма и „эксцентризма“ (полагания центра вне себя, в данном случае — па
западе). И главное требование, вытекающее из этого, единственный возможный выход
(точнее: направление к выходу) мною указан: это—революция в сознании, в миро
воззрении интеллигенции неромано-германских народов. Без этой революции ника
кой выход невозможен, и, как я постараюсь показать ниже, то, что происходит сейчас,
не есть выход, пока революции в сознании не произошло. Сущность революции в со
знании состоит в полном преодолении эгоцентризма и эксцентризма, в переходе от766
абсолютизма к релятивизму. Это есть единственная надежная преграда на пути захват¬
ных стремлений романо-германской цивилизации. Понять, что ни „я“, ни кто другой
не есть пуп земли, что все народы и культуры равноценны, что высших и низших
нет, — вот все что требует моя книга от читателя. Но, как сказано, это мало понять,
это надо прочувствовать, выстрадать, этим надо вполне проникнуться. „Наказ ученику
учиться у учителя, но критически к нему относиться“, как выражаетесь Вы, — конеч¬
но, плод неудачной формулировки и того, что я вдался в ненужную деталь. Собствен¬
но, я только хотел указать на то, что никакая культура невозможна без заимствований
извне, но что заимствование не предполагает непременно эксцентризма. Конечно, это¬
го можно было и не говорить, и жалко, что я это сказал, ибо это ослабило основную
мысль, породив впечатление, будто, кроме революции в сознании, я указываю еще
какие-то практические выходы. С этой стороны я сам не удовлетворен концом своей
книги, написанным наскоро и при том значительно позднее всей книги. Я хотел, чтобы
моя книга поставила читателя перед пустым местом и заставила его поразмыслить над
тем, чем эту пустоту наполнить. А создалось впечатление, что я сам Пытаюсь наполнить
эту пустоту туманным суррогатом. Между тем наполнение пустоты предполагалось в
последующих частях трилогии, причем это наполнение возможно лишь при условии
полного проникновения читателя в реальность пустоты, полной революции в созна¬
нии, о которой я говорю. — Чем же наполнить пустоту? Я говорю в своей книге, что
всякая оценка основана на эгоцентризме и что поэтому из науки всякая оценка должна
быть изгнана. Но в культурном творчестве, в искусстве, в политике, вообще во всяком
роде деятельности (а не теории, каковою является наука) без оценки обойтись невоз¬
можно. Следовательно, известный эгоцентризм все-таки необходим. Но это должен
быть эгоцентризм облагороженный, не бессознательный, а сознательный, связанный
с релятивизмом, а не с абсолютизмом. Я нахожу его в сократовском принципе „познай
самого себя“ или — что то же — „будь самим собой“. Всякое стремление быть не тем,
чем я есмь на самом деле, всякое „желание быть испанцем“, как говорит Козьма Прут¬
ков, — ложно и пагубно. „Познай самого себя“ есть принцип универсальный, абсо¬
лютный и вместе с тем относительный. Этим принципом и надо руководиться при
оценке, безразлично, идет ли дело об отдельном человеке или о народе. Все, что дает
человеку или народу возможность быть самим собой, — хорошо, все, что мешает это¬
му, — дурно. Отсюда вытекает требование самобытной национальной культуры. Это,
в свою очередь, обусловливает различие между истинным и ложным национализмом.
Национализм хорош, когда он вытекает из самобытной культуры и направлен к этой
культуре. Он ложен, когда он не вытекает из такой культуры и направлен к тому, чтобы
маленький, по существу, неевропейский (неромано-германский) народ разыгрывал из
себя великую державу, в которой все „как у господ“. Он ложен и тогда, когда мешает
другим народам быть самими собой и хочет принудить их принять чуждую для них
культуру. „Национальное самоопределение“, как его понимают бывший президент
Вильсон и разные самостийники вроде грузин, эстонцев, латышей и проч., есть ти¬
пичный вид ложного национализма первого рода. Немецкий шовинизм или англо-
американское культуртрегерство — вид ложного национализма второго рода. Наш
русский „национализм“ дореволюционного периода есть и то и другое. Истинный на¬
ционализм предстоит создать. Это и есть выход. Направление к нему — сначала упо¬
мянутая революция в сознании, затем творческая работа самопознания и самобытной
культуры. Практически, разумеется, путь лежит через физическую борьбу, восстание
„стонущих племен“ и т. под. Но без революции в сознании и без сознательного обла¬767
гороженного эгоцентризма, словом, без истинного национализма—все это ни к чему
не приведет.Здесь я подхожу к наиболее интересующему Вас вопросу. Вы спрашиваете: „Разно
то, что происходит сейчас, не есть огромное восстание России, влекущей за собою
остальные „племена, стонущие под игом без различия цвета кожи“ против романо¬
германцев?“—- Инстинктивная, подсознательная сущность народного „большевизма“,
разумеется, в этом и состоит. Как я выражаюсь в предисловии к русскому переводу
Уэллсовой Russia in the Shadows, „у нас в России и в Азии народный „большевизм“ есть
восстание не бедных против богатых, а презираемых против презирающих“. Для рус¬
ского „народа“ слово „буржуй“ означает не богача, а человека иной культуры, мнящст
себя высшим в силу именно своей принадлежности к этой культуре. У азиатов это еще
ярче. Все это так. Но восставшим народом руководят вожди, интеллигенты. И вот »
сознании этих-то интеллигентов и не произошла та революция, которую я считаю не¬
обходимой. Они продолжают пребывать во власти европейских предрассудков, бази¬
ровался на эволюционной науке, на учении о прогрессе и на всем порождении рома
но-германского эгоцентризма. Они социалисты, а социализм и коммунизм —закон
ные дети европейской цивилизации: тот факт, что Маркс по происхождению не ро
маногерманец, конечно, этому ничуть не противоречит. Коммунистическое государ¬
ство, как его понимают и хотят строить наши большевики, есть наиболее законченнан
„обнаженная“ форма романо-германской государственности. Эти вожди восстании
„стонущих племен“ не только не дают отдельным людям или народам познать самих
себя и стать самими собой, но даже, наоборот, заставляют их быть не тем, что они
есть, и затемняют их сознание. При таких условиях весь истинный смысл народною
движения извращается. Никакого освобождения от морального гнета романо-герман
ской цивилизации не получается. Освобождение от гнета физического — эфемерно и
к тому же чисто временно....Я все-таки настаиваю на том, что переворот в сознании интеллигенции неро*
мано-германских народов есть единственный выход. Без этого все сейчас происходя
щее приведет лишь к усилению зла. Способны ли правители Советской России к та
кому перевороту — сомневаюсь. А потому смотрю на дело пессимистически. Самос
худшее, что может произойти, это — преждевременное восстание низов романо-гер
майского мира, связанное с перемещением мировой оси в Берлин, вообще на Запил:
после этого переворот в сознании, скорее всего, совсем не произойдет, а если и про
изойдет, то будет уже поздно. Но возможно, конечно, что романо-германские низы
ничего не предпримут, и тогда Россия, предоставленная на долгое время самой себе и
азиатской ориентации, либо принудит своих вождей произвести переворот, либо сги
хийно заменит их другими, к этому перевороту более способными. Что будет —сказан,
трудно: боюсь, что —самое худшее...Еще одно замечание. Вы пишете, что не верите в „мир как резервуар мирно со
жйтельствующих культурок“. Я в это, конечно, тоже не верю. Если когда-нибудь мои
заветные мечты осуществятся, то я представляю себе, что в мире будет несколько боль
ших культур с „диалектическими“ , так сказать, вариантами. Но отличие от европей
ского идеала состоит в том, что, во-первых, этих больших культур будет все-таки не
сколько, а не одна, а во-вторых, их диалектические варианты будут более яркими и
свободными. Главное, при наличности истинного национализма, основанного на си
мопознании, и при отсутствии эксцентризма каждый народ будет принадлежать к дан
ной культуре не случайно, а потому, что она гармонирует с его внутренней сущностью
и что эта внутренняя сущность именно в данной культуре может находить себе паи-768
более полное и яркое выражение. О том, чем именно должна отличаться от европей¬
ской цивилизации та культура, к которой должна принадлежать Россия, и какие имен¬
но народы, кроме русских, могут принять участие в этой культуре, — я собирался го¬
ворить в третьей части своей трилогии („о русской стихии“). Удастся ли мне напечатать
всю трилогию, — не знаю. Многое зависит от хода дел в Российско-Болгарском Кни¬
гоиздательстве, где я своей первой книгой закрепил за собой репутацию „рентабель¬
ного“ писателя» (N.S.Trubetzkoy’s Letters and Notes. Prepared for publication by
R. Jakobson with the assistance of H. Baran, O. Ronen, and M. Taylor. The Hague—Paris,
1975, p. 12—16).Стр. 183. Тард Габриель (1843—1904) —социолог, историк права и криминалист.
Трубецкой излагает положения из книги Тарда «Законы подражания» (Т а г d е G. Les
lois de Timmitation. feude sociologique. Paris, 1890. Существует русский перевод: Тард
Г. Законы подражания. СПб., 1892): Трубецкой мог учитывать и такие работы Тарда,
как «Essais et melanges sociologiques» (Paris, 1895), «fetudes de Psychologie sociale» (Paris,
1898), «Psychologie economique», vol. 1—2 (Paris, 1902). Ср.: Milet J. Gabriel Tarde et
la philosophie de l’histoire. Paris, 1970.К проблеме русского самопознания. В данное издание вошли как прежде печатав¬
шиеся статьи, так и работы, написанные специально для этого сборника. Все тексты
печатаются по изданию: Кн. Н.С. Трубецкой. К проблеме русского самопозна¬
ния. Собрание статей. Евразийское книгоиздательство, 1927. Место издания устанав¬
ливается по обозначению типографии на последнем листе книги: «Impr. de Navarre, 5,
nie des Gobelins, Paris».От автора. Впервые: К проблеме русского самопознания, с. 3—9.Об истинном и ложном национализме. Впервые: Исход к Востоку. Предчувствия
и свершения. Утверждение евразийцев. София, 1921, с. 71—85. Печатается по изд.: К
проблеме русского самопознания, с. 10—20. Утверждение этических критериев в фор¬
мировании национального самосознания соответствует общей направленности сбор¬
ника «Исход к Востоку», в предисловии к которому говорилось: «Мы не отказываемся
определить, — хотя бы для самих себя, — содержание той правды, которую Россия,
по нашему мнению, раскрывает своей революцией. Эта правда есть: отвержение со¬
циализма и утверждение Церкви». Данные идеи разрабатываются и в основных для
сборника «Исход к Востоку» статьях Г.В. Флоровского.Н.С. Трубецкой 28 июля 1921 г. писал P.O. Якобсону об этом сборнике и о своих
статьях, в нем напечатанных: «Это — сборник статей четырех авторов: Сувчинского,
Флоровского, Савицкого и меня. Мы объединились на некотором общем настроении
и „мироощущении“, несмотря на то, что у каждого из нас свой подход и свои убеж¬
дения. Мне ближе всего Сувчинский, Флоровский гораздо дальше, особенно, вслед¬
ствие большой отвлеченности своего мышления (он — философ, я же только люблю
„пофилософствовать“), Савицкий, можно сказать, не вполне еще установился, глав¬
ным образом, не совсем еще освободился от старой закваски (он —ученик П. Струве),
но находится на пути к освобождению. Мои статьи в этом сборнике представляют из
себя сокращенное изложение второй и третьей части той трилогии, о которой я Вам
писал [см. комментарий к работе «Европа и человечество»], и в которой „Европа и769
Человечество“ является первой частью. К сожалению, третью часть, по существу эт¬
нографическую, пришлось сильно скомкать и смазать, так как всей нужной литературы
я здесь достать не мог. Очень будет интересно узнать Ваше мнение об этом сборнике.
Сущность его состоит в нащупывании и прокладывании путей для некоторого нового
направления, которое мы обозначаем термином „евразийство“, может быть, и не очень
удачным, но бьющим в глаза, вызывающим, а потому — подходящим для агитацион ¬
ных целей. Направление это носится в воздухе. Я чувствую его и в стихах М. Волоши
на, А.Блока, Есенина и в „Путях России“ Бунакова-Фундаминского, в то же время м
разговорах некоторых крайне правых и даже у одного заядлого кадета. Похоже, что и
сознании интеллигенции происходит какой-то сдвиг, который, может быть, сметет все
старые направления и создаст новые, на совершенно других основаниях. Сейчас все
это еще очень неопределенно, но, безусловно, „что-то готовится, что-то идет“, и при
таких условиях необходимо возбуждать мысль, расталкивать, будить, сдвигать с мертвой
точки, дразнить неприемлемыми парадоксами, назойливо вскрывать то, что стремятся
спрятать от самих себя и т.д. Впрочем, довольно об этом: прочтете и увидите. Вероятно,
Вам не понравится сильная доля мистицизма, присущая нам всем. Но это, может быть,
самое парадоксальное: Сувчинский, например, — строго православный и вместо с
тем — поклонник футуризма...» (N.S.Trubetzkoy’s Letters and Notes, р. 21—22).Верхи и визы русской культуры (Этническая основа русской кулыуры). Впервые
Исход к Востоку. София, 1921, с. 86—103. Печатается по изд.: К проблеме русского
самопознания, с. 21—33.Стр. 129. Мейе Антуан (1866—1936) —крупнейший французский индоевропсис i
Имеется в виду его книга: М е i 11 е t A. Introduction а l’etude comparative des langucN
indoeuropeennes (неоднократно переиздавалась). См. русский перевод: Мейе А. Вне
дение в сравнительное изучение индоевропейских языков. М.—Л., 1938; см. в данном
издании наблюдения А. Мейе о «совпадении иранского и славянского» в «названияя,
касающихся религии» (с. 400—401). Подробную разработку этой темы см. в работе
Топоров В.Н. Об одном архаичном индоевропейском элементе в древнерусской
культуре —*svet-. —Языки культуры и проблемы переводимости. М., 1987, с. 184
252 (здесь же и литература по данному вопросу).Стр. 133. ...все получаемое с «Запада» —органически не усваивалось... Здесь и далее
Н.С. Трубецкой игнорирует древнейшие связи восточных славян с Западом через ш
паднославянское посредство. Ко времени написания комментируемой работы мнопп
факты, относящиеся к этой проблеме, были проанализированы в работ*
Соболевский А.И. Материалы и исследования в области славянской филоло
гии и археологии. СПб., 1910 ( = Сборник ОРЯС, т. 88); Суворов Н.С. К вопросу
о западном влиянии на древнерусское право. Ярославль, 1893.О туранском элементе в русской культуре. Впервые: Евразийский Временник. 11е
периодическое издание под редакцией П. Савицкого, П.П. Сувчинского и кнН.С. Трубецкого. Кн. IV, Берлин, 1925, с. 351—377. Печатается по изд.: К проблеме
русского самопознания, с. 34—53.Стр. 142. Доказанным можно считать... родство угро-финской группы языков с самоед
ской... Позднее тезис о родстве урало-алтайских языков развивался Н. Поппе, М. 1*н770
сяненом, Б. Коллиндером и др. Ср.: С о 1 1 i n d е г В. Hat das uralische Verwandte?
Uppsala, 1965; Poppe N. Introduction to Altaic Linguistics. Wiesbaden, 1965.Стр. 158. ...в Московской Руси туранская по своему происхожднию государственность...
оправославилась... Более подробно о связи русской государственности с туранским на¬
следием Н.С. Трубецкой пишет в работе «Наследие Чингисхана» (см. наст, изд., в осо¬
бенности с. 174—189).Противопоставление «бытового исповедничества» внешней организации религи¬
озной жизни было для Трубецкого одним из важнейших моментов в оппозиции России
и Запада. Трубецкой связывал с этим и определенную религиозно-политическую про¬
грамму духовного возрождения России. В письме П.П. Сувчинскому от 8.11.1923 он
писал: «Главное, что прельщает в католичестве, это —сила дисциплины. Именно это¬
му хотят „учиться“ у католиков те, кто не удовлетворен православием... Дисциплина
в Церкви необходима, но... эта дисциплина может быть достигнута двумя путями: ор¬
ганизацией и обрядом. Первый путь — путь католичества, второй -— путь русского
православия. Реформа Никона расшатала обрядовую дисциплину, и недостаток дис¬
циплины в современной русской церкви есть следствие этого обстоятельства. Но для
восстановления дисциплины нечего обращаться к католическому пути, а следует лишь
вернуться к пути исконно русскому. Здесь следует указать на опасности, с которыми
связаны оба пути (с одной стороны — католическое омирщение Церкви, с другой —
староверческое обрядоверие), и на то, что при сознательном отношении к этим опас¬
ностям русский путь все-таки менее рискован, чем католический». (Здесь и далее ци¬
таты из писем Н.С. Трубецкого к П.П. Сувчинскому приводятся по публикации, под¬
готовленной Клер Мессина. Выражаю глубокую признательность публикатору за воз¬
можность воспользоваться данным текстом.)Общеславянский элемент в русской культуре. Впервые: К проблеме русского са¬
мопознания, с. 54—94. Печатается по данному изданию.Стр. 165. ...полное исчезновение в произношении слабых ь иъ. Датировка падения ре¬
дуцированных у восточных славян и представление о более позднем протекании этого
процесса на севере восточнославянской территории отражают точку зрения А.А. Шах¬
матова (см.: Шахматов А. А. Очерк древнейшего периода истории русского языка.
Пг., 1915, с. 228—229 [= Энциклопедия славянской филологии, вып. 11.1.]). Более точ¬
ную датировку см. в работе: Зализняк A.A. Новгородские берестяные грамоты с
лингвистической точки зрения. — Янин B.J1., Зализняк А.А. Новгородские
грамоты на бересте. Из раскопок 1977—1983 годов. М., 1986, с. 122—124.Стр. 170. ...так называемых «Киевских листков»... См. последнее изд. данного па¬
мятника: Н i м ч у к В.В. Кшвсью глаголичш листки. Найдавшша пам’ятка
слов’яньско1 писемность Кшв, 1983; см. также: Sc haeke n J. Die Kiever Blatter.
Amsterdam, 1987 (здесь же и литература вопроса).Стр. 179 и сл. Здесь и далее Н.С. Трубецкой дает во многом тенденциозную оцен¬
ку различных фактов из истории славянских литературных языков, подчиняя их своей
концепции русского литературного языка как единственного прямого наследника ки-
рилло-мефодиевской традиции. В частности, неправомерно утверждение об исчезно¬
вении этой традиции у южных славян в XVII в., о естественном «вымирании» так на¬771
зываемой «простой мовы» (второй литературный язык Юго-Западной Руси в XVI—
XVII вв.) на Украине в XVIII в. и об отсутствии связей этого языка с украинским ли¬
тературным языком нового времени, об отсутствии связей болгарского литературного
языка с языком болгарских авторов XVI—XVIII вв. и т.д. О существующих в совре¬
менной славистике подходах к данной проблематике см., например: Aspects of the Slavic
Language Question. Ed. by R. Picchio and H. Goldblatt. Vol. I—II. New Haven, 1984;
Толстой H. И. История и структура славянских литературных языков. М., 1988;
Живов В.М. Роль русского церковнославянского в истории славянских литератур¬
ных языков. —Актуальные проблемы славянского языкознания. М., 1988, с. 49—98.Стр. 206. Русский литературный язык есть общеславянский элемент в русской культуре
и... единственное звено, которое связывает Россию со славянством. Ограничение «общесла¬
вянского элемента в русской культуре» одним лишь языком противоречит многочис¬
ленным данным этнокультурного характера, указывающим на общность мифопоэти¬
ческих представлений и соответствующих обрядовых структур, ср., например:
Иванов Вяч. Вс., Т о п о р о в В.Н. Исследования в области славянских древно¬
стей. М., 1974; Этнолингвистический словарь славянских древностей. Проект словни¬
ка. Предварительные материалы. Под ред. Н.И. Толстого. М., 1984. Ср. точку зрении
противника евразийства А. Кизеветтера в его отрицательной рецензии на книгу Тру¬
бецкого: «На наш взгляд эта статья [„Общеславянский элемент в русской культуре“],
в сущности, зачеркивает предшествующие рассуждения автора о перевесе туранизма
и монголизма над славянской стихией в составе русской культуры» (КизеветтерА.	Евразийство и наука. — Slavia, гос. VII, ses. 2, s. 429).Наследие Чингисхана. Взгляд на русскую историю не с Запада, а с Востока. Пер
вое изд.: Берлин, 1925, 60 с. Книга издана под псевдонимом И Р. Текст печатается по
данному изданию.Трубецкой отчетливо сознавал, что предлагаемое им построение русской истории
не носит вполне научного характера, а преследует скорее определенные политические
цели. Именно это и обусловило печатание брошюры под псевдонимом. В письмо
П.П. Сувчинскому от 15.3.1925 он писал: «О „Наследии Чингисхана“ я могу уже су
дить, потому что оно уже почти готово: если эта брошюра вообще будет одобрена Вами
и П.Н. Савицким, то еще большой вопрос, не нужно ли будет ее вообще скрыть от
широкой публики. Так, как она до сих пор у меня выходит, она может иметь известный
агитационный успех, но может и сильно повредить нам. Обращение с историей в ней
намеренно бесцеремонное и тенденциозное, так что для серьезной исторической кри
тики она представляет весьма удобное поле и может послужить легко уязвимым мсс
том». И далее в том же письме: «„Наследие Чингисхана“ сильно разрослось (уже 60
страниц моего почерка), и я все никак не могу его закончить. Есть там одно место,
которое все никак не вытанцовывается: это — поношение старого режима, которое
надо сделать так, чтобы ясно было, что большевизм (в смысле официального курен
коммунистического правительства) есть продолжение недостатков старого режима и
поэтому является недостаточно революционным, а подлинно революционным являет
ся только наше дело. Тут должна быть демагогия. Очень трудно». В письме к Сувчин
скому от 28.3.1925 г. Трубецкой вновь возвращается к этой теме: «...Я бы все-таки
не хотел ставить своего имени под этим произведением, которое явно демагогично
и с научной точки зрения легкомысленно».772
Стр. 214. ...рассматриваемую область... можно назвать Евразией. В своей трак¬
товке Евразии как культурно-географического пространства Н.С. Трубецкой в значи¬
тельной степени развивает идеи, высказанные в работах П.Н. Савицкого, ср.:
Савицкий П.Н. Континент — Океан (Россия и мировой рынок). — Исход к Во¬
стоку. София, 1921; Савицкий П.Н. Степь и оседлость. — На путях. Берлин,
1922. Более позднее изложение этих вдей см.: Савицкий П.Н. Россия —особый
географический мир. I. Континент — океан. И. Географический обзор России-Евра¬
зии. Прага, 1927.Стр. 234 и сл. В своем изложении древнерусской теории царской власти Н.С.Тру¬
бецкой основывается, видимо, на работах: Дьяконов М.А. Власть московских го¬
сударей. Очерки из истории политических идей древней Руси до конца XVI в. СПб.,
1889; Вальденберг В. Древнерусские учения о пределах царской власти. Пг.,
1916. Однако та обобщающая схема, которую предлагает Н.С.Трубецкой, не может
быть распространена на всю допетровскую эпоху, и, во всяком случае, никакие кон¬
кретные источники не указывает на преемственную связь этих концепций с золотоор¬
дынской культурной традицией.Стр. 239. ...отношение государственной власти к религиям, не стоящим на почве новоза¬
ветного и ветхозаветного откровения, было бережное. Н.С. Трубецкой игнорирует здесь
то отношение к исламу, которое выразилось, например, в «Сказании о Мамаевом по¬
боище» или в «Казанской истории», в которых вера «Махмета» описывается как смрад¬
ное «нечестие», а Мамай может именоваться «иконоборцем» и уподобляться Юлиану
Отступнику. Вообще же в древнерусских источниках трудно найти подтверждение для
того различения ересей и иноверия, которое Трубецкой приписывает Древней Руси.Стр. 242. ...Петр /... наносил русскому национальному чувству самые тяжелые оскорбле¬
ния и разрушал... устои... России. В 1925 г. Трубецкой прочел доклад о Петре I в евра¬
зийском студенческом кружке в Вене. О его содержании он пишет Сувчинскому в
письме от 23.2.1925: «Схема: Петр и большевики, и тот и другие любят не историческую
Россию, а Россию как материал для построения здания на основе чуждого историче¬
ской России идеала, поэтому и тут и там — соединение империализма и националь¬
ного тщеславия с оскорблением национального чувства и религиозных основ русской
жизни, народ оценивает и Петра и большевиков одинаково, с одной стороны, прель¬
щается демагогией (царь — плотник и проч.), с другой, ясно чувствует и тут и там дух
антихриста, различие между Петром и большевиками в том, что Петр задался идеалом
близким и реальным — современным ему состоянием европейских стран, а больше¬
вики задались идеалом совершенно фантастическим и неосуществимым — европей¬
ской мечтой о „лучшем“ будущем, поэтому Петру кое-что удалось, и его, как победи¬
теля, не судят, а большевикам не может удасться, и их судят...»Религии Ицции и христианство. Впервые: На путях. Утверждение евразийцев.
Книга вторая. Берлин, 1922, с. 177—229. Печатается по данному изданию.Стр. 268. Поучению Православной Церкви, ...когда душа только что отделилась от тела,
на нее набрасываются бесы... Имеется в виду православное учение о «мытарствах» души
после смерти. Догматического значения в православии это учение не имеет.773
Русская проблема. Впервые: На путях. Утверждение евразийцев. Книга вторая.
Берлин, 1922, с. 294—316. Печатается по данному изд.Статья отражает первые опыты осмысления историко-политической ситуации
России, сделанные в русской эмиграции, попытку перейти от политических оценок к
историческим (ср. те же задачи в сборнике «Смена вех»). Основные выводы Н.С. Тру¬
бецкого соответствуют тому, что писал в программной для данного сборника статье
«О патриотизме праведном и греховном» Г.В. Флоровский, ср. у него: «Великая Россия
восстановится лишь после того, как начнет созидаться русская православная культу¬
ра, — и только православное дело, творчество в духе и под сенью Церкви есть в наши
дни праведное русское дело».Соблазны единения. Впервые: Россия и латинство. Сборник статей. Берлин, 1923,
с. 121—140. Печатается поданному изданию.Сборник «Россия и латинство» был ответом на пропаганду католицизма в срсдс
русской эмиграции и отчасти был напрвлен против зарождавшегося экуменическот
движения. Те экуменические проекты, с которыми полемизирует Трубецкой, являются
не реальными программами каких-либо групп, а собственным теоретическим постро¬
ением Трубецкого.У дверей. Реакция? Революция? Впервые: Евразийский временник. Непериоди¬
ческое издание под ред. П. Савицкого, П.П. Сувчинского и кн. Н.С. Трубецкого. Кии
га третья. Берлин, 1923, с. 18—29. Печатается по данному изданию.Вавилонская башня и смешение языков. Впервые: Евразийский временник. Непо
риодическое издание под ред. П. Савицкого, П.П. Сувчинского и кн. Н.С. Трубецко
го. Книга третья. Берлин, 1923, с. 107—124. Печатается поданному изданию.О замысле этой статьи Трубецкой сообщает П.П. Сувчинскому в письме ог
18.7.1923: «У меня план доморощенно-богословского обоснования идеи национально
ограниченных культур. Статья будет называться „Вавилонская башня и разделение
языков“. Тезисы: интернациональная культура ео ipso безбожна и ведет только к со
оружению Вавилонской башни, множественность языков (и культур) установлена Но
гом для предотвращения новой Вавилонской башни, всякое стремление к нарушению
этого Богом установленного закона истории— безбожно, истинные духовные цен
ности может творить только культура национальная, христианство выше культур и мо¬
жет освящать любую национальную культуру, преобразуя ее, но не уменьшая ее сво
еобразия, как только в христианстве начнет веять дух интернационализма, оно перс
стает быть истинным».Стр. 329. Внутренняя связь между столпотворенчеством и понятием однородной общс
человеческой культуры ясна. В рассуждениях о развитии однородности в общечеловече
ской культуре Трубецкой предвосхищает социально-исторические построения, связан
ные с понятием энтропии.Стр. 335. Проповедь христианства не есть введение в культуру какого-то нового элемсп
та культуры. Взгляд Трубецкого на соотношение христианства и национальных культур
имеет, видимо, определенные корни в христианской традиции. В этом плане можно774
указать на учение Псевдо-Дионисия Ареопагита об ангелах народов: универсальный
Промысел Божий о человечестве реализуется каждым народом на своем пути, и ангелы
народов охраняют и направляют их в соответствии с Божественным замыслом (см.: О
небесной иерархии, IX.4 — Patrologiae cursus completus. Series graeca. Accurante
J.P.Migne. Vol. III, col.261BD).Наш ответ. Напечатан отдельной брошюрой ограниченным тиражом для распро¬
странения среди сторонников евразийства. Париж, 1925, 11 с. Печатается по данному
изданию.Стр. 341. ...клеветническим наветом... является утверждение, что евразийство есть осо¬
бая форма сменовеховства и соглашательства... Трубецкой, отвергая критику «либералов»
(круга П.Н. Милюкова) и «консерваторов» (круга П.Б. Струве), противопоставляет ев¬
разийство сменовеховству. Сменовеховство как движение в русской эмиграции скла¬
дывается после издания сборника «Смена вех» (Прага, 1921), содержавшего статьи
Ю.В. Ключникова, Н.В. Устрялова, А.В. Бобрищева-Пушкина, С.С. Лукьянова,С.С. Чахотина и Ю Н. Потехина. С евразийством сменовеховство сближало понима¬
ние большевистского режима как власти, способствовавшей сохранению Российского
государства, и критика механизмов европейской демократии, в основных идеологиче¬
ских установках, однако, сходство отсутствовало.О своем отношении к сменовеховцам Трубецкой пишет в письме П.П. Сувчин¬
скому от 26.2.1922 г., реагируя на сообщение последнего о возможности совместной с
ними деятельности: «Какие тут могут быть разговоры о соединении с этими хамами?
...Как можно под одной обложкой соединять наши писания, имеющие все-таки всегда
некоторое принципиальное устремление ввысь, и „их“ писания, состоящие в цинич-
но-развязном оправдании оппортунизма и беспринципности. Когда у них проскаль¬
зывает „принцип“ или „идеология“, это всегда какая-нибудь судорога, вызывающая
пошлость самого бульварно-либерального (а-ля Лойд Джордже) пошиба. Большею ча¬
стью даже и этого нет, а есть подобострастное подлаживание под чужой тон, пассивное
прислушивание к тому, откуда ветер дует, или иногда садистское любование собствен¬
ным моральным падением. Вот уж, действительно, нашли с кем блокироваться! Вы
говорите „не идеологически, а тактически“. Но какая у них тактика? Подольститься к
барину в надежде, что кое-что перепадет, —вот и вся их тактика. То, что Вы приводите
как их преимущества, на самом деле — минусы, а не плюсы: не „беспартийность“, а
„беспринципность“ и не „среди них нет жидов“, а „даже жидам противно к ним идти“.
Последний факт толкуют различно. Некоторые думают, что они нарочно не принима¬
ют жидов, чтобы не давать повода всяким инсинуациям. Я думаю, что инсинуаций они
вообще не боятся. Мое объяснение подсказано было мне моим другом-иудеем, о ко¬
тором я Вам рассказывал в Белграде; он мне сказал: „евреи имеют верное чутье и в
гиблое дело никогда не ввяжутся“. Я думаю, вся щтука в этом, и отсутствие у них
жидов только показывает, что их дело „гиблое“. Тот успех, который они имеют в из¬
вестной части общества, — временный и нездоровый. Это признак усталости, демо¬
рализации, совдурства — а все это такие качества, с которыми ни к какой творческой
работе приступать нельзя. Раз мы хотим культурного творчества, то для нас всякий,
строящийся по вехам, заведомо неподходящ, именно в силу этого. Итак, с вехиста¬
ми — никаких блоков. Если они будут ухаживать, — пускай. Ключников меня уси¬
ленно зазывал, но я его отшил... Дело в том, что он, хотя и порядочнее других (впрочем,
Устрялов еще порядочнее), но все-таки хамоват (Устрялов же наивен и придурковат).775
Если сейчас он хвалит евразийцев, то это показывает, что мы ему страшно нужны.
Очевидно, он надеется получить от нас оригинальную идеологию, которую они сами
по своей бездарности создать не могут... Но на это, разумеется, нельзя соглашаться:
это значило бы прямо сознательно превращать себя в простое орудие большевист¬
ской пропаганды, которое будет отброшено по миновании надобности. —Итак, —
черт с ними!»Мы и другие. Впервые: Евразийский временник. Непериодическое издание под
ред. П.Савицкого, П.П.Сувчинского и кн. Н.С.Трубецкого. Книга четвертая. Берлин,
1925, с. 66—81. Печатается по данному изданию.Стр. 352. ...русская национальная культура не мыслима без Православия. О соотноше¬
нии христианства И национальных культур см. подробнее статью «Вавилонская башни
и смешение языков» (наст, изд., с. 268—270).К украинской проблеме. Впервые: Евразийский временник. Непериодическое из¬
дание под ред. П.Савицкого, П.П.Сувчинского и кн. Н.С.Трубецкого. Книга пятаи.
Париж., 1927, с. 165—184.Эта статья, как писал Трубецкой, вызвала «довольно резкую полемику» в укра¬
инской эмигрантской печати, полемику «придирчивую, несправедливую и темпера
ментную». С критикой многих положений статьи выступил также профессор Д.И. До
рошенко в отклике «К украинской проблеме. По поводу статьи кн. Н.С.Трубецкого*.
Работа Дорошенко, по словам Трубецкого, «в противоположность этой крикливой га
зетной полемике... выдержана в спокойном академическом тоне... благожелательной
критики» (см. наст, изд., с. 393). Редакция решила напечатать вслед за статьей Трубец
кого и работу Дорошенко в полном объеме, так как без знакомства с последней трудно
понять ответ Трубецкого, публикуемый ниже. Статья Дорошенко печатается по изда
нию: Евразийская хроника, под ред. П.Н. Савицкого. Вып. X. Париж, 1928, с. 41—51,Стр. 366. ...стиль произведений протопопа Аввакума... предполагает старую устную три
дицию проповедничества. Говоря о «старой устной традиции проповедничества», отра
жающейся у Аввакума, Н.С.Трубецкой не учитывает, что в XVI — начале XVII п. п
русской церкви практиковалась не устная проповедь, а чтение творений св. отцов. ()
новаторстве «боголюбцев», в том числе и Аввакума, в деле устной проповеди см.:
Зеньковский С. Русское старообрядчество. Духовные движения семнадцатой»
века. München, 1970 [ = Forum slavicum, hrsg. von D. Tschizewskij. Bd. 21].Стр. 368. ...существовал особый русско-польский жаргон... Трубецкой не опирается на
какие-либо фактические основания, когда называет второй литературный язык Запад
ной Руси (так называемую «просту мову») «русско-польским жаргоном» и утверждает,
что этот язык символизировал «польское иго», ср. хотя бы написанные на этом языке
полемические трактаты Иоанна Вишенского, одного из наиболее значительных защит
ников православия и ревнителя святоотеческой традиции (см.: Иван Вишен
с к и й. Сочинения. М.—JL, 1955).Стр. 369. ...«Богатырь Елисей* В.Майкова... Имеется в виду ирои-комическая поэма
В. Майкова «Елисей, или раздраженный Вакх», см.: Майков В. Избранные про
изведения. (Б-ка поэта. Большая серия, второе изд.) М.—JL, 1966.776
Стр. 383. ...бесхитростные воспоминания сирийского архидиакона Павла Алеппского...
Имеются в виду записки Павла Алеппского, см.: Путешествие антиохийского патри¬
арха Макария в Россию в половине XVII века, описанное его сыном, архидиаконом
Павлом Алеппским. Перевод с арабского Г. Муркоса. Вып. I—V. М., 1896—1900 [От¬
тиски из журнала: Чтения в Обществе истории и древностей российских, 1896, кн. 4,
1897, кн. 4, 1898, кн. 3 и 4, 1900, кн. 2.]Стр. 384. ...запрещение в 1720г. печатать на украинском языке всякие книги... Речь идет
об указе Петра I 1720 г. о богослужебных книгах киевской и черниговской печати, в
нем предписывается «для совершенного согласия с великороссийскими, с такими же
церковными книгами справливать прежде печати с теми великороссийскими печатми,
дабы никакой розни и особого наречия во оных не было» (Полное собрание законов
Российской империи, т.VI, № 3653. СПб., 1830, с. 244—245).Стр. 385. А.И. Мартос (1790—1842) —автор «Истории Малороссии», его мемуары
опубликованы в «Русском Архиве», 1893, №№ 7, 8.Стр. 386....писатель Гоголь в минуту откровенности писал земляку Максимовичу... Име¬
ется в виду письмо Гоголя к М.А. Максимовичу, написанное в конце декабря 1833 г.
из Петербурга, цитата неточная, ср. аутентичный текст: «Туда, туда! в Киев! в древний,
в прекрасный Киев! Он наш, он не их, не правда? Там или вокруг него деялись дела
старины нашей» (Гоголь Н.В. Полное собр. соч. в 14 томах. Т.Х. Письма. 1820—
1835. б.м., Изд-во АН СССР, 1940, с. 288).Отпет Д.И.Дорошенко. Впервые: Евразийская хроника, под ред. П.Н.Савицкого.
Выпуск X. Париж, 1928, с: 51—59. Печатается по данному изданию.О государственном строе и форме правления. Впервые: Евразийская хроника, под
ред. П.Н. Савицкого. Выпуск VIII. Париж, 1927, с. 3—9. Печатается по данному из¬
дании).Общеевразийский национализм. Впервые: Евразийская хроника, под ред. П.Н. Са¬
вицкого. Выпуск IX. Париж, 1927, с. 24—31. Печатается поданному изданию.Идеократия и армия. Впервые: Евразийская хроника, под ред. П.Н. Савицкого.
Выпуск X. Париж, 1928, с. 3^-8. Печатается по данному изданию.После 1928 г. Трубецкой евразийские работы пишет лишь спорадически, что, ви¬
димо, связано как с переоценкой перспектив евразийского движения, так и с опреде¬
ленным организационным распадом евразийства (отход от него П.П. Сувчинского в
1929 г.). О нарастающем недовольстве Трубецкого всей евразийской работой свиде¬
тельствует его письмо П.П. Сувчинскому от 10.111.1928с «...Вы себе представить не мо¬
жете, до какой степени мне все это осточертело. У каждого свое призвание. Мое при¬
звание — наука. Но к публицистике и философствованию у меня никакого призвания
нет. Конечно, я могу писать и публицистически-философские вещи... Но пишу я их
с невероятным усилием й страшно медленно, без всякого увлечения, а наоборот, даже
с прямой ненавистью к предмету... Занимаясь писанием всего этого евразийского кош¬
мара, я чувствую, что мог бы все это время и труд с гораздо большей пользой (и для777
себя, и для других) потратить на науку, что отнимаю время от науки и вместе с тем
что время уходит, что его, может быть, осталось уже не так много и что я так и исчезну
с суеты, ничего значительного в области своей науки не дав, зарыв свой талант в землю.
Поймите, что это трагично... Если бы Вы только знали, каким тяжелым бременем ле¬
жит в моем сознании этот постоянный балласт евразийских обязательств, как он ме¬
шает моей научной работе. Евразийство для меня тяжелый крест, и притом совершен¬
но без всяких компенсаций. Поймите, что в глубине души я его ненавижу, и не могу
не ненавидеть. Оно меня сломило, не дало мне стать тем, чем я мог бы и должен бы
стать. Бросить его, уйти из него, забыть про него —было бы для меня высшим сча¬
стьем... И если иногда моя ненависть (да: ненависть) к евразийству вырывается у мен»
как крик души и придает особый отгенок моим письмам, то нечего это принимать зи
какой-то личный выпад. Поводом для этого является объективное проявление той оп¬
тологической безорганизованности, которая так характерна для всего евразийства (По-
лит-бардак!)».Мысли об автаркии. Впервые: Новая эпоха. Нарва, 1933, с. 25—26. Печатается по
данному изданию.Об	идее-правительнице идеократического государства. Впервые: Евразийская хро¬
ника, под ред. П.Н. Савицкого. Выпуск XI. Париж, 1935, с. 29—37. Печатается подан¬
ному изданию.Упадок творчества. Впервые: Евразийская хроника, под ред. П.Н. Савицкого. Вы¬
пуск XII. Париж, 1937, с. 19—16. Печатается по данному изданию.О расизме. Впервые: Евразийские тетради, V, Париж, 1935. Перепечатано в из¬
дании: N.S. Trubetzkoy’s I^etters and Nötes. Prepared for publication by RJakobson will»
the assistance of H.Baran, O.Ronen, and M.Taylor. The Hague—Paris, 1975, c.467—474
[Janua linguarum, ser. minor. 47]. Печатается пр последней публикации. .Стр. 450. Коренное население большей части СССР состоит из представителей трех рас
(по фон Эйкштедту)... Имеется в виду классификация рас, изложенная в книге Э. фон
Эйкштедга: Е i с k s t е d t Egon von. Rassenkunde und Rassengescfrichte der Menschhell,
Stuttgart, 1933.Предисловие к книге Г,Уэллса «Россш? во мгле». Впервые: У э л л с Г. Россия ш >
мгле. София, Российско-Болгарское книгоиздательстве), 1920, с. III—XVI. Печатается
по. данному изданию.IIVorlesungen über die altrussische , Literatur. Печатается по.изданию:
Trub е t z к о у , N.S. Vorlesungen лфег die altrussische Literatur. Mit einem NachwoM
von R.O.Jakobson. pirenze, 1973, [Stodia historica^t Philologie^. S$ct, .Slavica, l),В кциге. посмертно издан курс лекций, читавшихся Трубецким в Венском уни
верситете в зимнем семестре 1925—1926 г. и в весеннем семестре 1928 г. Хотя мной»
численные позднейшие, работы, опирающиеся на ранее; не исследовавшиеся истом ни778
ки, во многом изменили картину развития древнерусской литературы, оценку отдель¬
ных произведений и понимание их поэтики, лекции Трубецкого сохраняют опреде¬
ленную актуальность. Она определяется прежде всего общей культурологической ус¬
тановкой автора, поставившего литературный процесс в прямую связь с типом мента¬
литета и спецификой средневекового религиозно-культурного сознания. Трубецкой в
своей трактовке русского средневековья развивает тот подход, который — в примене¬
нии к средневековью западноевропейскому — разрабатывался Л.П. Карсавиным и
П. Бицилли, с работами которых Трубецкой, несомненно, был знаком, хотя и отно¬
сился к ним достаточно критически. Не пытаясь в следующих ниже комментариях вы¬
делить все моменты, которые подверглись существенному пересмотру в новейших ис¬
следованиях, мы выделяем лишь наиболее важные тезисы, в интерпретацию которых
указанная в комментариях литература внесла глубокие изменения.Немецкое издание лекций Н.С.Трубецкого сопровождается послесловием
P.O. Якобсона, которое мы здесь перепечатываем (перевод М.А. Журинской):ПослесловиеКогда Н.С.Трубецкой в 1923 г. стал профессором славянской филоло¬
гии Венского университета, он унаследовал богатый и многосторонний учеб¬
ный план, сформировавшийся при его предшественниках, известных слави¬
стах Ф. Миклошиче и В. Ягиче. Наряду со сравнительной славянской фоно¬
логией и морфологией и шестью языками, каждый из которых изучался от¬
дельно (старославянским, русским, польским, чешским, сербохорватским и
болгарским), должны были систематически читаться курсы и всех славянских
«основных литератур». Необходимость чтения этих курсов поначалу повергла
молодого языковеда в ужас, как он сам признавался в письме весной 1923 г.Весь учебный год 1925—1926 Трубецкой читал историю русской лите¬
ратуры, и его письмо от 18 февраля 1926 г. (оригинал по-русски) принесло
мне увлекательный рассказ об этом смелом эксперименте:«С лета прошлого года я занимаюсь исключительно литературой, так
как читаю курс истории русской литературы. По лингвистике совсем не ра¬
ботаю... За литературу принялся с большой неохотой, но постепенно вошел
во вкус, и теперь замечаю, что этот курс читаю с гораздо большим увлече¬
нием, чем курс сравнительной грамматики. В этом семестре читал только
допетровскую литературу. Против ожиданий вышло недурно. Главное — со¬
вершенно не похоже на обычные курсы древнерусской литературы: иногда
мне даже жалко, что среди слушателей нет специалистов, которые могли бы
оценить экстравагантность моей постановки вопроса. Вы бы вероятно обра¬
довались, так как формальный метод подпущен в изрядной дозе. Но все-
таки настоящим формалистом я себя признать не могу, ибо для меня фор¬
мальный метод есть только средство для того, чтобы дать почувствовать дух
произведения. Наши эстетические мерила настолько отличаются от древне¬
русских, что непосредственно эстетически чувствовать древнерусские лите¬
ратурные произведения мы почти не можем (исключение составляют только
некоторые южнорусские памятники XII и XIII в., наиболее „европейские“
по своему духу). И вот тут на помощь нам приходит формальный метод.
Уяснив себе „приемы“ древнерусских писателей и цели этих приемов, мы
начинаем ощущать и самые произведения и постепенно „влезаем в душу“
древнерусского читателя, встаем на его точку зрения. В этой области можно
сделать массу неожиданных открытий. Эволюция литературы при этом под¬
ходе тоже предстает в совершенно новом виде. Очень часто получаются вы¬
воды, прямо противуположные выводам прежних историков литературы.779
Впрочем, — и неудивительно, ибо эти прежние историки литературы совер¬
шенно поразительный народ: глухи и слепы до невероятия! Просто читать
не умеют... В результате получается, что др. литература как литература вовсе
еще не исследована, так что перед филологом открывается совершенно не¬
початый край. Меня особенно занимал формальный анализ памятников, так
сказать, наименее литературных с современной точки зрения, — паломни¬
честв, летописей и проч. Этих памятников, по-моему, до сих пор никто еще
не читал: читали каждую отдельную главу или главку этих памятников, но
самого памятника в целом, в сущности, не прочли и потому не заметили
самого главного — литературной техники построения. В смысле этой тех¬
ники среди таких русских памятников попадаются положительные шедевры.
Таковым я считаю, например, „Хождение Афонасия Никитина за три моря“,
о котором хочу непременно написать маленькое исследование.Как видите, за время перерыва нашей переписки мои интересы укло¬
нились в совершенно иную сторону. Впрочем, в глубине души я, конечно,
прежде всего лингвист и буду очень рад, когда можно будет опять всецело
отдаться лингвистике» [N.S.Trubetzkoy’s Letters and Notes, р. 85—87].Обещанная специальная работа «„Хожение за три моря“ Афанасия Ни¬
китина как литературный памятник» появилась в первом томе русского
сборника «Версты» (Париж, 1926). Позднее она была перепечатана в «Трех
филологических исследованиях» Трубецкого (Trubetzkoy N. Threc
Philological Studies. — Michigan Slavic Materials, No. 3. Ann Arbor, 1963) и n
английском переводе появилась в «Readings in Russian Poetics»: «Afanasij
Nikitin’s Joumey Beyond the Three Seas as a Work of Literature» под редакцией
Д.Матейки и К.Поморской, MIT Press, 1971.Лекции по древнерусской литературе, которые Н.С.Трубецкой читал и
Венском университете в зимнем семестре 1925—1926 гг. и повторил весной
1928 г. в их оригинальном сжатом изложений публикуются здесь впервые.Приведенное выше письмо Трубецкого с живостью описывает его по¬
пытку постижения древнерусского словесного искусства и научного овладе¬
ния им. Почти полвека отделяет нас от этого письма и от историко—лите¬
ратурных лекций гениального языковеда. Его темпераментные язвительные
нападки на принятое тогда большинством ученых отношение к древнерус¬
скому письменному наследию ни в коем случае не следует интерпретировать
как недооценку великолепных и исполненных достоинств работ нескольких
поколений русских специалистов по рукописному наследию Древней Руси,
то есть по изданию, составлению указателей, палеографическим описаниям,
датировке, генеалогическому упорядочению множества ценных древнерус¬
ских рукописей. Однако буря и натиск новой пробивающейся литературо¬
ведческой методологии, направленной на реформированный художествен¬
ный вкус с его все расширяющймся временным и пространственным круго¬
зором и со все более тесными связями между пытливыми экспериментами
авангарда искусства и науки, —- вот каков был духовный фон мужественной
борьбы лингвиста за новое освещение древнего литературного наследия.Некоторые из тех целей, к которым постоянно стремился в Венском
университете русский языковед, с тех пор были достигнуты. Но некоторые
остаются в повестке дня. Лекции Трубецкого по древнерусской литературе
предлагают богатый и значительный маткериал для плодотворной междуна¬
родной дискуссии.P.O. ЯкобсонКембридж (Масс. ), март 1973 г.780
При всей пристрастности оценок Р.О.Якобсона они доносят до нас тот авангар¬
дистский пафос борьбы за метод, который ставил литературоведческое исследование
в контекст столкновения мировоззрений.Лекции по древнерусской литературе. Перевод с немецкого по вышеуказанному
изданию сделан М. А. Жури некой.Стр. 545. В Византии философия и религия были неразрывно связаны. Нарисованная
Трубецким картина византийской культуры как исключительно религиозной, в кото¬
рой все области знания и искусства органически синтезируются с религиозным уче¬
нием, достаточно одностороння, что не позволяет увидеть существенную избиратель¬
ность русской духовности в ее преемственных связях с византийской. В частности,
игнорируется античный компонент в византийской культуре и различие традиций
светского (римского) и церковного права, практически не воспринятые в Древней
Руси. См., в частности, о византийском гуманизме: Lemerle Р. Le premier
humanisme byzantine. Paris, 1971; Медведев И.П. Византийский гуманизм XIV —
XV вв. Л., 1976. О характере византийской эстетической системы см.: Urs von
Balthasar H. Herrlichkeit: Eine theologische Aesthetik. Bd. 1—4. 0000 Einsiedeln,
1962; Бычков В.В. Византийская эстетика: Теоретические проблемы. М., 1977.Стр. 547. ...на Востоке Воскресение акцентировалось гораздо сильнее, нежели на Западе...
Противопоставление западного и восточного христианства по их отношению к языку
богослужения (национальные языки в Византии, единая латынь на Западе) для раннего
периода средневековья является очевидным анахронизмом, делающим непонятным
как первоначальное развитие кирилло-мефодиевской миссии в рамках римской юрис¬
дикции, так и насильственную эллинизацию Болгарии после разфома Византией Пер¬
вого Болгарского царства. Ср.: Живов В.М. Slavia Christiana и историко-культурный
контекст Сказания о русской грамоте. —История русской духовной культуры. К 1000-
летию Крещения Руси. Венеция, 1991.Стр. 550. ...именно церковное искусство определило в целом дух эстетической культуры.
Мысли Н.С.Трубецкого о характере иконного изображения как запечатления «преоб¬
раженного мира Царства Небесного» близки пониманию о. Павла Флоренского, с ра¬
ботами KOTojporo Трубецкой был, видимо, знаком. См.: Свящ. Павел
Флоренский. Столп и утверждение истины. Опыт православной феодицеи в две¬
надцати письмах. М., 1914, с. 552 сл.; Иконостас. —Богословские труды^вып.9. М.,
1972, с. 83—148.Стр. 553. На Руси в раннюю эпоху записывалось только то, что... подлежало увековече¬
нию... Данные Н.С.Трубецкого о сохранности рукописей и о характере дошедшей до
нас письменности основываются, видимо на работе: Волков Н.В. Статистические
сведения о сохранившихся древнерусских книгах XI—XIV веков и их указатель. СПб.,
1897 [Памятники древней письменности, вып. 123]. Современные сведения о древне¬
русской письменной традиции см.: М ä г t i R. Handschrift —Text —Textgruppe —
Literatur. Untersuchungen zur inneren Gliederung der frühen Literatur aus dem ostslavischen
Sprachbereich in den Handschriften des .11. bis 14. Jahrhunderts. Berlin, 1989
[Veröffentlichungen der Abteilung für slavische Sprachen und Literaturen des Osteuropa-781
Instituts an der Freien Universität Berlin, 68. Bd.]. Представление автора о том, что в
Древней Руси записывалось лишь подлежащее увековечению, должно быть скоррек¬
тировано с учетом открытия берестяных грамот — письменности, для которой задача
увековечения была полностью чуждой. Трубецкой указывает наиболее знаменитые
русские рукописи XI в. —Остромирово Евангелие 1056—1057 г. (ГПБ, F.n. 1.5., изд.:
Остромирово Евангелие 1056—1057 года. С приложением греческого текста евангелий
и с грамматическими объяснениями. Изд. А. Востокова. СПб., 1843) и Изборник Свя¬
тослава 1073 г. (ГИМ, Син. 1043 — Изд.: Изборник Святослава 1073 г. Факсимильное
издание. Под ред. Л.П. Жуковской. М., 1983). Древнейшая русская рукопись Евхоло-
гия (Часослова) относится к XIII в. (отрывки) — БАН, 13.7.9. и ГПБ, Q.n. 1.57 (см.:
Сводный каталог славяно-русских рукописных книг, хранящихся в СССР. XI—XIII
вв. М., 1984, с. 284—285). Сохранилась, впрочем, южнославянская (македонская) ру¬
копись Евхология XI в. — так наз. Синайский Евхологий.Стр. 554. ...оставленные в небрежении собрания древних рукописей... Утверждение Тру¬
бецкого о том, что в XVIII в. русские богатые люди, переезжая в новые дома, бросали
старые рукописи, ни на каких известных фактических данных не основано.Стр. 556 и сл. В своем рассказе о текстологии древнейшей летописи Трубецкой
следует концепции А.А.Шахматова, во многих своих моментах ставшей к тому времени
общепринятой, см.: Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летопис¬
ных сводах. СПб., 1908 [Летопись занятий археографической комиссии, вып. XX);
Шахматов А.А. Повесть временных лет. Том. I. Вводная часть. Текст. Примеча¬
ния. Пг., 1916. Анализ поэтики «Повести временных лет», носит оригинальный характер.Стр. 563. ...форма эпического стиха отражется в сообщениях летописца. Попытки вы¬
явить в древнерусских текстах определенную метрическую (стихотворную) организа¬
цию предпринимались и ранее (например, А.И. Соболевским). С конца 1920-х годов
эта тема занимает и Трубецкого, что отразилось в его переписке с P.O. Якобсоном (см.:
N.S.Trubetzkoy’s Letters and Notes, р. 289—291, 302—304). Позднее теории этого рода
развивались P.O. Якобсоном и К.Ф. Тарановским, см.: Jakobson R. The Slavic
Responce to Byzantine Poetry. — Actes du 12me Congresse International des etudes
byzantines, Beigrade, 1963, p; 249—267; Тарановский K. Формы общеславян¬
ского и церковнославянского стиха в русской литературе XI—XIII вв. — American
(Kontribution to the VIth International Congress of Slavists. The Hague, 1968, p. 382—390.
Неясность в метрической интерпретации древнерусского текста приводила к неодно¬
кратной смене существующих концепций, ср., в частности, изоколическую гипотезу
Р.Пиккио: Р i с с h i о R. The Isocolic Principle in Old Russian Prose. — Slavic Poetics.
Essays in Honor of Kiril Taranovsky. Ed. by R.Jakobson, C.H. van Schooneveld, andD.	Worth. The Hague — Paris, 1973, p.299—311....данный источник, очевидно, соседствовал с другими агиографиями... Об агиографиче¬
ских источниках «Повести временных лет». Автор летописи, видимо, не располагал
пространным житием св.Кирилла. Отношение летописи к житиям св.Ольги и св.Вла¬
димира является сложным вопросом, дискуссии по которому продолжаются, ср.:
Богуславский С. А. К литературной истории «Памяти и похвалы» князю Вла¬
димиру. —Известия ОРЯС, т. 29, 1925, с. 105—159. Источником «Рассказа об апосто¬
лах славян в летописи» под 898 г. является так называемое «Сказание о славянской782
грамоте». О его западнославянском происхождении и соотношении с житиями свв.
Кирилла и Мефодия см.: Ф л о р я Б.Н. Сказание о преложении книг на славянский
язык. Источники, время и место написания. —Byzantinoslavica, t. XLVI (1985), fase. 1,
р. 121—130.Стр. 567. Структура и стиль второй части летописи Сильвестра... О структуре и ли¬
тературной организации летописи см.: Еремин И.П. Литература Древней Руси:
Этюды и характеристики. М.—Л., 1966, Лихачев Д.С. Русские летописи и их куль¬
турно-историческое значение. М.—Л., 1947.Стр. 569. ...он относится к особой светской риторике... Гипотеза о связи стилистики
южнорусских летописей с особыми традициями светской риторики не может быть
обоснована, так как никаких памятников такой традиции до нас не дошло.Стр. 570. Это памятники.., которые внесены в Троицкую Летопись. Говоря о Троицкой
летописи, Трубецкой имеет в виду Ермолинскую летопись конца XV в., в свое время
принадлежавшую Троице-Сергиевой лавре (см.: Полное собрание русских летописей,
т. XXIII). Этот летописный сборник не следует путать с более древней Троицкой ле¬
тописью, найденной Н.М. Карамзиным и сгоревшей в пожаре 1812 г....«Синопсис» Иннокентия Гизеля.— Впервые был издан в Киеве в 1674 г. Одним из
основных источников «Синопсиса» была польская Хроника Матвея Стрыйковского,
хотя в большой степени были использованы и восточнославянские летописные памят¬
ники. Важность «Синопсиса» определяется его исключительной популярностью в
XVIII—начале XIX в.Стр. 578. ...врядли можно отыскать параллели у туранских кочевников... О «туранских»
элементах в «Слове о полку Игореве» см.: М е н г е с К.Г. Восточные элементы в
«Слове о полку Игореве». Л., 1979.Стр. 579. Древнерусские повествования о паломничествах... Русская литература палом¬
ничеств подробно исследована в кн.: S ее m а n n K.D: Die altrussische
Wallfahrliteratur. München, 1976. Здесь же и обширная библиография.Стр. 581. ...в «Вопрошаниях Кирика»... мы находим следующую фразу... Трубецкой ци-
THpyet «Вопрошанйя Кирика» —новгородский памятник XII в., см. изд.: Памятники
древнерусского канонического права. Часть первая (памятники XI—XV в.). Изд. 2-е.
СПб., 1908, стб 21—62. Цитата неточная, см. в оригинале: «А иже се р’Ьх1»: идоуть evстброноу ВТ» ШрОуСАЛИЛАТ* КТ» СВАТЫМТ», А ДрОуТЫМТ, АЗТ» БОрОНЮ, Нв велю нтн: СД*Ь В6ЛЮ ДО-:
вромоу 1бмоу вьгтн. Ныгг& Apoyrofe оустлвихт»: ieert» ли мн, влддыко, Вт» том^гр^ь?* (цйт.
изд., стб. 27)'.Стр. 582. ...летописям не ведомо паломничество игумена Даниила. В настоящее время
паломничество игумена Даниила Датируется 1106—1107 гг. Наиболее ранние списки
памятника относятся к XV в. Изд. памятника см.: Н о р о в A.C. Путешествие игумена
Даниила по св. земле в начале ХИ века (1113^—1115). СПб., 1864.783
Стр. 590. «Хожение за три моря» Афанасия Никитина... Этому произведению по¬
священа отдельная работа Н.С. Трубецкого: «Хожение за три моря» Афанасия Ни¬
китина, как литературный памятник. — Версты, I, Париж, 1926, с. 164^-186, см.
перепечатку этой работы в сб.: Семиотика. Составление, вступ. статья и общая ред.
Ю.С. Степанова. М., 1983, с. 437—461. Интерпретация, которую данный памятник
получает в лекциях, совпадает с той, которая дана в статье. Как трактовка ряда фак¬
тических данных, так и анализ композиции не являются бесспорными, см. статью
Я.С. Лурье в последнем научном издании памятника: Лурье Я.С. Русский «чу¬
жеземец» в Индии XV века. — Хождение за три моря Афанасия Никитина. Изд.
подготовили Я.С. Лурье и Л.С. Семенов. Л., 1988, с. 61—87. Ср. также: L е n h о f fG.	Trubetzkoy’s „Afanasii Nikitin“ Reconsidered. — Canadian-American Slavic Studies,
vol. 18, n. 4 (1984), p. 377—392.Стр. 598. ...оба типа литургического текста... принадлежат именно этим двум отцам
Церкви. Современный текст литургий св. Иоанна Златоуста и св. Василия Великого не
имеет авторского характера, а является результатом длительного развития традиции, в
формировании которой эти выдающиеся богословы в самом деле сыграли существен¬
ную роль, см.: Профессор Архимандрит Киприан [Керн]. Евхаристия (Из чтений
в Православном богословском институте в Париже). Париж, 1947. Стилистические ха¬
рактеристики их проповедей вряд ли, однако, имеют какое-либо отношение к стили¬
стическим особенностям названных литургий. Слово св. Иоанна Златоуста действи¬
тельно входит в пасхальное богослужение как его непременная часть, однако не в чин
литургии, а в чин заутрени. Имеется в виду слово «Аще кто благочестив и боголюбив,
да насладится сего добраго и светлаго торжества» (см.: Триодь цветная. М., Москов¬
ская патриархия, 1985, л. 8об.—9).Стр. 600. ...«Слово о законе и благодати»... Научное издание данного памятника см.:
М о л д о в а н А.М. «Слово о законе и благодати» Илариона. Киев, 1984. Предполо¬
жение Трубецкого о том, что «Слово» было написано «к какому-то празднику в честь
святого Владимира», вряд ли обоснованно, так как официальная канонизация св. Вла¬
димира имеет место только после 1240 г., а предшествовавшее канонизации почитание
не могло рблекаться в форму церковного праздника. Об актуальности антииудейской
полемики в Киеве XI в. см,: Т о п о р о в В.Н. Работники одиннадцатого часа («Слово
о законе и благодати» и древнекиевские реалии).— Russian Literature, XXIII—II. 1.
July. Special Issue: The Millenium of Christianity in Russia, II.Стр. 603. ...литератураписьменных поучении и посланий. Говоря о том, что учительные
послания и срчинения русских епископов, равно как уставы монастырей, остаются вне
поля зрения истории, литературы, Трубецкой имеет в виду ту ситуацию, которая сло¬
жилась в 1920-е годы. Позднее диапазон памятников, который начал изучаться исто¬
риками древнерусской литературы, существенно расширился, что обусловило в конеч¬
ном счете и новое понимание древнерусского литературного процесса в целом.Стр. 605. ...эти моменты подчеркиваются... с помощью «украшенных эпитетов»... О по¬
этике похвальных житий и панегирика святому как части жития см.;
А 1 i s s а n d г а t о s J. Medieval Slavic and Patristic Eulogies. Firenze, 1982 [Stusia
historica et philologica, XVI. Sectio slavica, 6], здесь же и литература вопроса.784
... житие святого Феодосия Печерского. Древнейший список жития Феодосия нахо¬
дится в Успенском сборнике XII в. (ГИМ, Син. 1063#4, см. изд.: Успенский сборник
XII—XIII вв. Изд. подготовили O.A. Князевская, В.Г. Демьянов, М.В. Ляпон. М.,
1971, с. 71—135). О поэтике данного жития см.: S i е f k е s F. Zur Form des 2itije
Feodosija. Vergleichende Studien zur byzantinischen und altrussischen Literatur. Bad
Homburg v.d.H. Berlin—Zürich, 1970 [Östeuropastudien der Hochschulen des Landes
Hessen, III. Frankfurter Abhandlungen zur Slavistik, 12. Bd.]; Д ушечкина E.B. Не¬
стор в работе над Житием Феодосия: Опыт прочтения текста. —Ученые записки Тар¬
туского ун-та, 1971, вып. 266, с. 4—15 [Труды по русской и славянской филологии, 18.
Литературоведения]; Bortnes J. Visions of Glory. Studies in Early Russian
Hagiography. Oslo, 1988 [Slavica Norvegica, V].Стр. 606. ...знаменитого «Печерского патерика*. Издание Киево-Печерского Пате¬
рика см.: Патерик Киево-Печерского монастыря. Изд. подготовил Д.И. Абрамович.
СПб., 1911....«Жизнь святой Юлиании Осоргиной из Мурома». Публикацию Жития Юлиании
Осоргиной (Лазаревской) см.: Скрипиль МО. Повесть об Улиянии Осоргиной
(исторические комментарии и тексты), -—Труды Отдела древнерусской литературы, т.
6. М.—Л., 1948, с. 256—323. Исследование литературных особенностей этого текста
см.: G г е е п а n Т.A. Iulianiya Lazarevskaya. — Oxford Slavonic Papers, New Series, 15
(1982), p. 28—45; AlissandratosJ. A Reassessment of The Life of Julijana
Lazarevskaja in the History of Russian Literature. — Studia slavica mediaevalia et humanistica
Riccardo Picchio dicata. M. Colucci, G. DeH’Agata, H. Goldblatt curantibus. Roma, 1986,
vol.l, p. l—17.Стр. 607. Влияние южных славян на разработку стиля русских житий в XIV—XVI вв...
О глубоких изменениях в литературной стилистике в связи с так называемым вторым
южнославянским влиянием см.: Л и х а ч е в Д.С. Некоторые задачи изучения второ¬
го южнославянского влияния в России. М., 1958; Лихачев Д.С. Развитие русской
литературы X—XVII веков. Эпохи и,стили. Л., 1973. Здесь же и о соотношении из¬
менений в литературном стиле и изменений в иконописи. Мнение о связи этих яв¬
лений с массовой эмиграцией южных славян, часто встречающееся в литературе,
реальными фактами не подтверждается (ср.: Т а 1 е v I. Some Problems of the Second
South Slavic Influence in Russia. München, 1973). Из числа тех немногих южных сла¬
вян, которые приехали на Русь и своей деятельностью повлияли на изменение куль¬
турной ситуации, еще большее значение, чем Пахомий Логофет, имел митрополит
Киприан.Стр. 609. ...у вотяков, остяков и вогулов... Автор употребляет старые названия со¬
ответственно удмуртов, хантов и манси....язычество как этическое и метафизическое понятие... Синтетическое представление
о язычестве как бесовской вере, объединяющей в равной мере язычество античное и,
славянское, а также верования других соседних народов, свойственны древнерусской
культуре в целом, и их нельзя отнести к специфическим признакам Жития Стефана,
написанного Евфимием, см.: Живов В.М., Успенский Б.А. Метаморфозы
античного язычества в истории русской культуры XVII—XVIII вв,—; Античность и785
культура в искусстве последующих веков. М., 1984, с. 204—285 [Гос. музей изобрази¬
тельных искусств. Материалы научной конференции. 1982].Стр. 610. ...«Великие Четьи Минеи»... Великие Минеи Четьи митрополита Макария
в первоначальном виде начали составляться еще в 1529—1530 г., работа над их допол¬
нением (в Царском списке) продолжалась еще в 1550-х годах. Из сочинений, входящих
в этот памятник, Трубецкой не упоминает обширную учительную литературу и толко¬
вые книги (Толковая Псалтырь и т.д.). Существует неполное изд.: Великие Минеи
Четьи, собранные Всероссийским митрополитом Макарием. Изд. Археографической
комиссией. СПб., М., 1861—1916.Стр. 611. Митрополит Димитрий Ростовский... эту работу... довел до конца в 1705 г.
Хотя Четьи Минеи св. Димитрия Ростовского действительно создавались в основном
на материале Великих Миней Четьих митрополита Макария, в них были использованы
и многочисленные другие материалы (в частности, Acta Sanctorum болландистов), при¬
чем не только при создании житий святых, отсутствующих у Макария, но и при пере¬
работке житий, входивших в это собрание, ср.: Прот. Александр Державин. Четьи
Минеи Святителя Димитрия, митрополита Ростовского, как церковноисторический и
литературный памятник. — Богословские труды, XV. М., 1976, с. 61—145.Стр. 612. ...Московский Собор, в котором принимали участие также представители во¬
сточных патриархов... Восточные патриархи участвовали в Большом Московском соборс
1666—1667 гг., утвердившем обрядовые нововведения, анафематствовавшем старооб¬
рядцев и вместе с тем низложившем патриарха Никона. Собор был созван по иници¬
ативе царя Алексея Михайловича.Стр. 614. ...Аввакум пишет историю своей жизни на пестрой смеси церковнославянского
и русского... В своих наблюдениях над стилистическим использованием церковносла¬
вянских и русских языковых средств у протопопа Аввакума Трубецкой следует
В.В. Виноградову, см.: Виноградов ВВ. О задачах стилистики. Наблюдения над
стилем жития протопопа Аввакума. — Русская речь. Сб. статей под ред. JI.B. Щербы.I.	Пг., 1923, с. 195—293 (перепечатано в кн.: В и н о г р а до в В.В. О языке художе¬
ственной прозы. М., Наука, 1980, с. 3—41).О методах изучения Достоевского. Печатается по посмертной публикации: «Но¬
вый журнал», кн. 48. Нью:Йорк, 1957, с. 109—121. Как эта, так и другие статьи Тру¬
бецкого о Достоевском вошли — в немецком переводе — в книгу: Т rubetzkoy
N.S. Dostoevskij als Künstler. London—The Hague—Paris, 1964. Разночтения между рус¬
ским И немецким текстом достаточно незначительны. В настоящей публикации мы
следуем русскому тексту: соединенные вместе статьи, воспроизводящие курс, читав¬
шийся Трубецким в Вене впервые в зимнем семестре 1931—1932 г., а затем в зимнем
и весеннем семестрах в 1935—1936 г., позволяют увидеть цельную концепцию Трубец¬
кого и Создают впечатление монографичности. В конце 1931 г. Трубецкой писал
Р.О.Якобсону по поводу курса о Достоевском: «Я совсем Обаддел со своим Достоев¬
ским. До каникул прочел пербый период (до ссылки). После Новбго года начну второй,
наиболее ответственный. Написано у меня еще только 4 лекции, а надо 20! Притом
надо уложить в них всё большие романы. Все это надо успеть в один месяц. А между786
тем мне это уже осточертело, и я работаю из рук вон плохо и медленно»
(N.S.Trubetzkoy’s Letters and Notes, р. 230). Выделяя литературоведческую задачу как
самостоятельную, предполагающую исследование приемов, мотивов и формальных
структур в отвлечении от биографии автора и его идеологических установок, Трубец¬
кой вместе с тем ставит перед собою цель дать не столько анализ отдельных произве¬
дений, сколько динамическую картину создания литературного текста как совокупно¬
сти всей художественной продукции писателя. При всей простоте и популярности из¬
ложения и некоторой Элементарности анализа этот подход обусловливает определен¬
ную теоретическую новизну данного цикла работ.Отделяя литературоведческое исследование от изучения биографии и мировоз¬
зрения писателя, Трубецкой излагает принципы, общие для различных направлений
структуралистской поэтики. Он следует, однако, не линии ОПОЯЗ’а, а, тому функ¬
циональному подходу, который был характерен в целом для Пражского лингвисти¬
ческого кружка и нашел наиболее четкое выражение в работах Я.Мукаржовского. В
рамках этого подхода (функциональной стилистики) Трубецкой пишет и о языке
персонажей Достоевского. При анализе роли идеологий в художественном творчестве
Достоевского Трубецкой следует за Бахтиным, книга которого (Бахтин М.М.
Проблемы творчества Достоевского. Л., «Прибой», 1929) была ему известна. Отри¬
цательно отзываясь о фрейдистском направлении, Трубецкой имеет в виду, скорее
всего, примитивно-фрейдистские работы И.Д. Ермакова (см. издававшуюся И.Д. Ер¬
маковым серию «Психологическая и психоаналитическая библиотека». Серия по ху¬
дожественному творчеству. М., 1922—1924), более серьезные исследования фрейди¬
стского направления (школа Лакана и т.д.) появляются существенно позднее и, ес¬
тественно, никакого отношения к оценкам Трубецкого не имеют. Критикуя соц¬
иологическое направление в изучении Достоевского, Трубецкой, видимо, подразу¬
мевает прежде всего работу В.Ф. Переверзева (Переверзев В.Ф. Творчество
Достоевского. М., ГИЗ, 1922).Стр. 621. Хороший пример этому мы находим романе *Идиот». Эпизод с погребенной
ногой Лебедева находится в 4-й главе четвертой части «Идиота» —
Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. в 30-ти томах. Т. VIII, с. 411.Ранний Достоевский. Печатается по публикации: «Новый журнал», кн. 61. Нью-
Йорк, 1960, с. 124—146.Стр. 634. ...постоянная смена двух стилей является одним из важных архитектонических
принципов романа. О взаимодействии стилистических пластов в «Бедных людях» писал
В. Л. Комарович (см.: Комарович В. Достоевский. Современные проблемы ис-
торико—литературного изучения. Л., 1925), и Трубецкой, видимо, опирается на его
наблюдения.Стр. 635. В * Бедных людях» соединяются две традиции —сентиментализма и натура¬
лизма. Здесь и далее Трубецкой пишет о значимости сентиментализма и традиций сен¬
тиментального романа для Достоевского в ранний период его творчества. Соображенияоб	использовании в «Бедных людях» формальных схем и мотивов эпистолярного ро¬
мана (в том числе сентименталистского) достаточно убедительны. В дальнейшем, од¬
нако, Трубецкой говорит о сентиментальном романе, не указывая, какое именно ис-787
торико-литературное явление он имеет в виду, и явно распространяя это понятие ни
те произведения, которые с сентиментализмом никак не связаны. Вряд ли обоснована
и трактовка «Бедных людей» как синтеза сентименталистской и натуралистической
традиций. О связях Достоевского с натуральной школой см.: Цейтлин А. Повести
о бедном чиновнике Достоевского (К истории одного сюжета). М., 1923;
Белецкий А.И. Достоевский и натуральная школа в 1846 году. — В кн.:
Б1лецький О. Збрання праць. Т. IV. Кшв, 1966, с. 327—342. Относительно «Бед¬
ных людей» можно говорить не только о влиянии натуральной школы вообще, но и
конкретно о влиянии петербургского физиологического очерка. О гоголевском ком¬
поненте в «Бедных людях» и о характере его трансформации см.: Виноградов
В.В. Эволюция русского натурализма. Гоголь и Достоевский. Л., 1929 (перепечатано и
кн.: Виноградов В.В. Поэтика русской литературы. М., Наука, 1976, с. 3—187);
Бем А.Л. У истоков творчества Достоевского. Грибоедов, Пушкин, Гоголь, Толстой
и Достоевский. Прага, 1936.Стр. 644. Связь <гДвойника* с Гоголем... О гоголевской традиции в «Двойнике» см.
цитировавшиеся работы В.В. Виноградова и А.Л. Бема. Мысль Трубецкого о персона¬
жах Гоголя как масках, повторяемая и далее, восходит — опосредствованно или не¬
посредственно — к В.В.Розанову, см.: Розанов В.В. Легенда о великом инквизи¬
торе Ф.М.Достоевского. Опыт критического комментария с присоединением двух этю¬
дов о Гоголе. Изд. 3-е. СПб., 1906.Творчество Достоевского перед каторгой. Печатается по публикации: «Новый жур¬
нал», кн. 78. Нью-Йорк, 1965, с. 253—274.Стр. 660. ...находим у молодого писателя специфическую для него технику многоголосного,
или полифонического, романа... Выделяя элементы многоголосия в «Неточке Незвановой»,
Трубецкой по-своему применяет аналитические понятия Бахтина и ставит эту повесть
в контекст общего развития поэтики Достоевского, что соответствует общим задачам
его работы. Вместе с тем Трубецкой подчеркнуто проводит здесь свою мысль о том,
что в течение раннего периода творчества писатель отрабатывает те приемы, которыми
он пользуется позднее при создании крупной формы.Стр. 661. Сентиментальная традиция... Мы ее всречаем в «Неточке Незвановой»... С
какими именно традициями сентиментализма связана «Неточка Незванова», остается
неясным. Трубецкой, как кажется, основывается здесь исключительно на поверхност¬
ном анализе мотивов.О втором периоде творчества Достоевского. Печатается по публикации: «Новый
журнал», кн. 71. Нью-Йорк, 1963, с. 101—127.•Стр. 676. В свой статье... Юрий Тынянов рассматривает... Трубецкой ссылается на
работу Ю.Н. Тынянова: Тынянов Ю.Н. Достоевский и Гоголь. К теории пародии,
Изд. ОПОЯЗ, Пг., 1921. Эта работа вошла затем в сборник: Ю.Н. Тынянов. Архаисты
и новаторы. Л., «Прибой», 1929 (перепечатано в кн.: Тынянов Ю.Н. Поэтика. Ис¬
тория литературы. Кино. М., «Наука», 1977, с. 198—226). Тынянов указывает на тек¬788
стуальные совпадения речей Опискина с фразами из различных статей «Выбранных
мест из переписки с друзьями» (таких, как «Русский помещик», «Занимающему важное
место», «О театре», «О помощи бедным» и т.д.).Стр. 682. ... в «Униженных и оскорбленных> мы как раз видим возрождение той сенти¬
ментальной традиции... Те черты «Униженных и оскорбленных», которые Трубецкой
связывает с «сентиментальной традицией», в существенно большей степени указывают
на Жорж Санд и Диккенса.О «Записках из подполья» и «Игроке». Печатается по публикации: «Новый жур¬
нал», кн. 77. Нью-Йорк, 1964, с. 139—156.Стр. 696. Такой тонкий мыслитель, как Лев Шестов, такие тонкие знатоки Достоев¬
ского, как Гроссман и Комаров, считали... Имеются в виду работы: Шестов JI. Досто¬
евский и Ницше. Философия трагедии. СПб., 1903; Гроссман Л.П. Путь Досто¬
евского. Л., 1924; Гроссман Л.П. Семинарий по Достоевскому. Материалы, биб¬
лиография и комментарии. Mt—Пг., 1922; Комарович В. Л. Мировая гармония
Достоевского. —Атеней, кн. 1—2, 1924. Критикуя рассуждения об отказе от «гумани¬
тарных идеалов», отразившемся в «Записках из подполья», Трубецкой основывается
на понимании таких идеалов как всякого вообще нравственного идеализма, речь же
идет скорее о том кризисе светского гуманизма, который демонстрирует, доводя этот
гуманизм до его логического предела, Достоевский....это очень верно отметил литературовед Скафтымов... Трубецкой имеет в виду ра¬
боту: Скафтымов А. П. «Записки из подполья» среди публицистики Достоевско¬
го. — Slavia* гос. VIII (1929), ses. 1, s. 101—117, ses. 2, s. 312—334.Стр. 697. Альфред Бем... искал литературные источники <гИгрока»... Трубецкой ссыла¬
ется на статью: Б е м А. Гоголь и Пушкин в творчестве Достоевского. — Slavia, гос.
VIII (1929), ses. 2, s. 302—311.О	двух романах Достоевского. Печатается по публикации: «Новый журнал»,
кн. 60. Нью-Йорк, 1960, с. 116—137.Стр. 716. ...Бахтин совершенно правильно назвал... роман «полифоническим». Трубец¬
кой ссылается здесь на книгу: Бахтин М. М. Проблемы творчества Достоевского.
Л., «Прибой», 1929. Высказывая далее мысль о том, что Достоевский не создавал
сознательно полифонической техники и старался в своих больших романах «создать
центральную фигуру», Трубецкой, как представляется, игнорирует формальную при¬
верженность Достоевского литературным традициям: полифонизм выступает как
основа поэтики, на фоне которой сохраняются элементы традиционного сюжетного
построения.Литературное развитие Льва Толстого. Впервые: Речь, произнесенная в Русском
Объединении в Вене 15 декабря 1935 г. (гектографированный текст). Перепечатано в
издании: N.S.Trubetzkoy’s Letters and Notes. Prepared for publication by R. Jakobson with789
the assistance of H. Baran, O. Ronen, and M. Taylor. The Hague—Paris, 1975, c. 475—479
[Janua linguarum, ser. minor. 47]. Печатается по последней публикации.Данная работа представляет собой своего рода конспект неосуществленного ис¬
следования о Толстом, которое должно было бы описывать динамику его литератур¬
ного творчества на тех же принципах, которым Трубецкой следовал в своем труде о
Достоевском. Предварительный характер этого этюда сказывается, видимо, и в том,
что Трубецкой отступает здесь от тех методологических требований, которые он обос¬
новывает во введении к работе о Достоевском, и соединяет описание литературного
развития с биографическими и мировоззренческими объяснениями и наблюдениями.1991 г.В.	М. Живов
УКАЗАТЕЛЬ ИМЕНАбрамович Д.И. 785Аввакум, протопоп 26,366,611—613,615,
776Аграфенин, архимандрит 586
Аксаков И.С.15
Александр Великий 566
Александр Македонский 547
Александр Невский 39—40
Александр I 246, 255
Александр III 353, 746
Алексеев H.H. 16, 21, 739, 751, 753, 755,
761Алексей Михайлович, царь 786
Алексий, митрополит 42
Алиссавдратос Й. 784—785
Антоний, епископ 587
Антонович 386, 389—390
Аристотель 547
Арсеньев Н.С. 739—740, 749
Аскольд, др.-рус. князь 562Багалий Д.И. 388Байрон Дж. 387Басенка Ф. 43Бату, хан 39Батый, хан 39—40, 353Бахтин М.М. 716, 787—789БахтинБелецкий А.И. 788
Белинский В.Г. 639
.Белый Андрей (Бугаев Б.) 743
Бем А Л. 697, 788, 789 ,Бердяев H.A. 14—15, 24, 759
Берке, хан 39
Берталанфи Л. 34
Бимбисар Магадха 285
Бицилли П.М. 739, 741, 779 ;Блок А.А. 8, 12, 735, 770Бобрищев-Пушкин А. В. 775Богатырев П.Г. 16Богданов А. 34Богуславский С.А. 782Бойков 590Бортнес Дж. 785Босс О. 738Бунаков 12Бунин И.А. 24Бычков В.В. 781Вальденберг В. 773
Ван Ман 48Василий Кесарийский 598, 610
Василий, купец 586
Васнецов В.М. 134
Вебер М. 766
Велланский Д.М. 389
Вернадский В.И. 388, 401, 763
Вернадский Г.В. 16—17, 31, 739
Верху слава, княгиня 606
Вико Ж; 11
Вильсон Т.В. 462, 767
Виноградов В.В. 786, 788
Вишенский И. 776
Владимир Мономах 555, 570
Владимир, рус. князь 229, 247, 560, 562—
563, 571, 575, 600
Волков Н.В. 781Волошин М.А. 12, 734, 736—737, 770
Востоков А.Х. 782
Врангель П.Н. 31
Всеслав, князь 577
Вышеславцев Б.П. 758Гагара, паломник 588, 589
Гаршин В.М. 390
Гвято Рогович 566
Георгий Арматола 556, 559791
Гердер И.Г. 11
Геродот 32
Герцен А.И. 733, 745
Гёте И.В. 387
Гза, князь 573, 575
Гизель И. 570
Гитлер А. 23
Гладков A.B. 758
Гоген П. 70, 738Гоголь Н.В. 52, 187, 371, 386, 400—401,
636, 638—639, 645—646, 656, 660—
663, 670, 688, 777, 788
Гончаров И.А.390
Гончаров Н. 738
Горький А.М. 390, 459
Грановский Т.Н.719
Грибоедов Федор, дьяк 570
Григорий Назианзин, епископ 601
Григорович Д.В. 727
Григорьев А.А. 728
Гринен Т.А. 785
Гроссман Л.П. 696, 789
Гулак-Артемовский П.П.385
Гурий Казанский 239
Гус Я. 180Давыд, князь 566Даниил, игумен 187, 582—583, 585—586,
589Данилевич В. 388Данилевский Н.Я. 7, 9, 11, 732, 764
Дантон Ж. 757
Демьянов В.Г. 785
Деникин А.И. 23—24
Державин А. 786
Джанибек, хан 42
Джеляль-ад-Дин 38
Диккенс Ч. 789Димитрий Ростовский, митрополит 611,
786Дир, князь 562
Дмитрий Донской 42
Докучаев В.В. 16Дорошенко Д.И. 19, 53, 382, 393—395,
397, 399—402, 404-405, 776
Достоевская Л.Ф. 618
Достоевский Ф.М. 5, 12, 14, 25—28, 52,
401, 617—725, 786—789Драгоманов М.П. 390
Дунин-Марцинкевич 386
Душечкина Е.В. 785
Дьяконов М.А. 773Екатерина II Великая 45—46, 242, 244,
256, 266, 571—572
Еличев Бурнош 590Епифаний Премудрый, агиограф 607, 609
Еремин И.П. 783
Ермаков И.Д. 787
Есенин С. 12, 735, 770Живов В.М. 772, 781, 785
Жуковская Л.П. 782Задонский, епископ 42
Зализняк А.А. 771
Зееман К.Д. 783Зеньковскйй В.В. 388, 401, 758, 764Зеньковскйй С. 776Зиновьев Г.Ф. 462Зифкес Ф. 785Зосима, диякон 586Иаков-Иоанн, епископ Новг. 187
Иван III 42, 229Иван IV Грозный 229, 2396 570, 610
Иван Калита 304
Иванов В. И. 15
Иванов Вяч. Вс. 772
Игнатий, паломник 586
Игорь, рус. князь 247, 562, 571, 573, 575
Иларион, митрополит Киевск. 187, 600,
601, 784Ильин В.Н. 731, 739, 757, 759, 761, 762
Ильин И.А. 760
Ильинский Г.А. 388
Илья-Иоанн, епископ Новг. 600, 602
Иоанн Златоуст 598, 784
Иоанн Лукьянов, священник-старообр.
(старец Леонтий) 590Канерки, др.-инд. царь 285.Канишка, др.-инд. царь 285
Капила 281
Капнист В.В. 385
Караджич В. 180, 1927§2
Карамзин Н.М. 731, 783
КарсавинЛ.П.10,16,18,24, 739,759,761,
764, 779
Карташов А.В. 739, 740
Катков М.Н. 705
Кащенко М.Ф. 388
Керенский А.Ф. 755
Кизеветтер А.А. 14, 772
Киприан (Керн), архимандрит 784
Киприан, митрополит 785
Кирик 581Кирилл Владимирович, вел. князь 23
Кирилл Туровский, епископ 187, 600—601Кирилл, св. 167, 170, 783Клюев H.A. 736Ключевский В.О. 16Ключников Ю.В. 775Князевская O.A. 785Ковалевский М.М. 389, 401Козьма Прутков 767Коллиццер Б. 771Коль И.Г. 386Кольцов А.В. 369Комарович В.Л. 696, 787, 789Конт О. 46, 348Кончак, князь 573, 575Коперник Н. 766Корейши И .Я. 720Коробейников Т. 587Короленко В.Г. 390Корш Ф. 388Косинский В.А. 388, 401Костомаров Н.И. 371, 387, 389—390, 401Котляревский И.П. 185, 385Котов, купец 590Котошихин Г. К. 175Кроче Б. 763Кузнецов П. 738Кучук-Мухаммед, хан 42Ламанский В.И. 11Лафайет М.-Ж. 756Лев Филолог, серб, агиограф 607Леви-Брюль Л. 766Лемерль П. 781Ленин В.И. 23, 415, 462, 738Ленхофф Г. 784Леонид 64Леонтьев КН. 9—10, 15, 732, 764
Лермонтов М.Ю. 390
Лесевич В. В. 389
Лихачев Д.С. 37, 783, 785
Ллойд Джордж Д. 458, 462, 775
Ломоносов М.В. 187, 196
Лука Жидята, епископ Новг. 187, 556,
600, 602
Лукьянов С.С. 775
Лурье Я.С. 784
Ляпон М.В. 785Магницкий М.Л. 731
Мазепа И.С. 398
Майков В.И. 369, 385, 776
Макарий, митрополит 610, 786
Максимович М.А. 386, 390, 777
Мамай, хан 42, 773
Маркс К. 463, 761
Марти Р. 781
Маргос А.И. 385, 777
Матвей Стрыйковский 783
Матейка Л. 780
Мациевич А., епископ 256
Мачтет Г.А. 390
Медведев И.П. 781
Медведев Сильверст 366
Мейе А. 129, 770
Мелетий Смотрицкий 187
Менгес КГ. 783
Менделеев Д.И. 16, 401
Мережковский Д.С. 733
Мессина К. 771
Мефодий, св. 167, 783
Миклошич Ф. 25, 779
Миле Ж. 769
Милль Д.С. 733
Милюков П.Н. 24, 758, 775
Мирабо О. 756Мирский (Миркин-Гецевич) Б. 758
Михаил Смоленский, епископ 586
Михаил, рус. царь 559
Михайлов-Данилевский 385, 386
Мицкевич А. 384Могила Петр, митрополит Киевск. 603
Модэ, правитель хуннов 48
Молдован А.М. 784793
Мстислав Изяславич, князь 577
Мстислав, князь 561
Мункэ, хан 39
Муркос Г. 777
Муссолини Б. 412, 415Некрасов Н.А. 390
Нестеров М.В. 134Нестор, монах Печерского монастыря 37,
556, 605
Нечаев 719, 720Никитин Афанасий 570, 590, 592—596,
763, 780
Никитин В.П. 739, 761
Николай I 246, 353, 451
Николай Спафарий 590
Никон, патриарх 139, 337, 363, 365, 615,
771, 786
Нимчук В.В. 771
Нифонт, епископ 581
Ницше Ф. 706, 734
Ногай 42
Норов А.С. 783Оболенский-Стрыга 43
Овсянико-Куликовский Д.Н. 389, 401
Олег, рус. князь 247, 562
Остроградский Г.А. 389Павел Алеппский 383, 777
Павлуцкий Г. 388
Пам, шаман 608
Патаньджяли 281
Пахомий Логофет, монах 607, 785
Пашков Истома, воевода 615
Переверзев В.Ф. 787
Перетц В.Н. 388Петр I Великий 41, 44—45, 47, 53, 133,
161, 176, 241, 243, 245, 254—257, 266,
350—351, 362—363, 365—366, 381,
393, 398, 400, 747
Петр, митрополит 42
Петрашевский М.В. 719—720
Петров И. 590
Петров Н.И. 388
Пиккио Р. 782
Пиксанов Н.К. 17
Пилсудский Ю. 755Пимен, митрополит 586
Поздняков В., купец 587
Полетика Г. 385
Поликарп, монах 606
Полозов В. 589
Полторацкий Н. 760
Поморска К. 780
Поппе Н. 770Потебня А.А. 52, 371, 389—390, 401
Потехин Ю.Н. 775
Прокопович Феофан 366
Прыжов И.Г. 719
Псевдо-Дионисий Ареопагит 775
Пугачев Емельян 139, 747, 766
Пушкарев С. 739Пушкин А.С. 390, 401, 457, 697, 700Радищев А.Н. 385
Раевская-Хьюз О. 735
Разин Степан 747, 766
Редедя, князь 561
Рерих Е.И. 738
Рерих Н.К. 738
Римский -Корсаков H.A. 134
Робеспьер М. 757
Рогнеда 562Роговолд Полоцкий 562
Розанов В.В. 788
. Рясянен М. 771Савицк (Савицкий) 747, 776
Савицкий П. Н. 743Савицкий П.Н. 16—17, 24, 31, 47, 444,
739—744, 747, 749—750, 753, 758—
759, 761, 764, 769, 772—773, 776
Садовский Я.Д. 753, 756—757
Санд Жорж 789
Сарьян М. 738Свенельд, киевск. воевода 561
Святополк, рус. князь 37
Святополк-Мирский Д. П. 16, 22, 24, 739
Святослав, рус. князь 247, 561—563, 573,
576Сеземан В.Э. 739
Семенов Л.С. 784Серапион Владимирский, епископ 600,602Сергий Радонежский 42, 228, 607794
Сильвестр, игумен 564, 567, 569
Симеон Метафрасг, ритор 602
Симеон-книголюбец 170
Симеон Полоцкий 365, 366
Симон, епископ Владимирск. и Суз-
дальск. 605
Симон i монах 597
Скафтымов А.П. 789
Скрипиль М.О. 785
Смирнов И.С. 738
Сниткина А.Г. 618
Соболева A.B. 762
Соболевский А.И. 770, 782
Соколов-Микитов И.С. 735
Сократ 35, 116—117, 766
Соловьев B.C. 732—734
Спешнев H.A. 719
Сталин И.В. 415
Степанов И. 756, 758
Степанов Ю.С. 784
Стефан Новгородец, епископ 587
Стефан, епископ Пермский 607—608
Страхов H.H. 9
Стрельцов J1. 755
Струве П.Б. 23, 769, 775
Суворов Н.С. 770Сувчинский П.П. 16, 20, 739—741, 746—
751, 759, 769—777
Сумцов Н. 388
Суслова П. 620
Суханов А. 589Талев И. 785
Тамерлан 570
Тарановский К.Ф. 782
Тарановский Ф.Ф. 388, 401
Тард Г. 83, 91, 769
Тимошенко С.П. 388
Тимур, эмир 49Толстой Л.Н. 5, 28, 390,401,453, 623, 649,
726—730, 763, 790
Толстой Н.И. 772Топоров В.Н. 14, 18, 21, 26, 770, 772, 784
Тохта, хан 42
Тохтамыш, хан 42
Трубецкой Г.Н. 759Туган-Барановский М.И. 388—389, 401Тургенев И.С. 390,677, 719—720,723,727
Тутанхамон 348
Тынянов Ю.Н. 676, 788
Тэмуджин 37Уваров С.С. 352
Угэдэм, хан 39
Узбек, хан 41—42
Улуг-Мухаммед, хан 42
Урс фон Бальтазар X. 781
Успенский Б.А. 785
Устрялов Н.В. 775
Усун-Хасан 594
Ушинский К. 389
Уэллс Г. 458—466, 768, 778Федоров Н.Ф. 761
Феогносг, митрополит 42
Феодор Студит 599
Феодосий Печерский 600, 602, 605
Фет A.A. 726
Флейшман JI. 735
Флоренский П.А. 781
Флоровский Г.В. 15—16, 731, 739—740,
745, 747—750, 759—760, 762, 769, 774
Флоря Б.Н. 783Фондаминский (Бунаков) И.И. 12, 770
Фортунатов Ф.Ф. 16
Франк С.Л. 16, 739—740
Фрейд 3. 626Хафнер С. 5
Хиллебрандт А. 272
Хлебников В.В. 737
Хмельницкий Б. 43
Хомяков A.C. 15
Хубилай 49
Хьюз Р. 735Цейтлин А. 788Чавдрагупта 285
Чахотин С.С. 775
Чернышевский Н.Г. 677
Чехов А.П. 390Чингисхан 36—41, 43, 211—266, 772
Чичерин Г.В. 738795
Шакен Й. 771Шахматов A.A. 11—12, 16, 37, 52, 388,
401, 771, 782
Шахматов Мс. 752
Шевченко Т.Г. 185, 369, 385
Шекспир В. 387
Шестов J1. 696, 789
Ширяев Б. 754
Шлецер A.JI. 11
Шопенгауэр А. 734
Шпенглер О. 7Щерба Л.В. 786Эйкштедт фон 450
Эйкиггедт Э. фон 778Эфрон С Я. 22, 761
Эфрос А. 738Юлиан Отступник 773Юлиания Осоргина (Лазаревская) 785Юстиниан 596Яворский С. 366
Ягич В. 25, 779Якобсон P.O. 6, 16, 766, 769, 779, 782, 786
Янин В.Л. 771
Ярополк, рус. князь 561
Ярослав, рус. князь 556, 558, 564, 570
Ярославна, рус. княгиня 575—576
Ященко А.С. 735
СОДЕРЖАНИЕН.С. Трубецкой и евразийство. Вступительная статья Н.И. Толстого .... 5IЛ.Н. Гумилев. Историко-философские труды князя Н. С. Трубецкого(заметки последнего евразийца)	 31Европа и человечество		 55К проблеме русского самопознания "От автора		105Об истинном и ложном национализме 	114Верхи и низы русской культуры 		126О туранском элементе в русской культуре	141Общеславянский элемент в русской культуре	162Наследие Чингисхана. Взгляд на русскую историю не с Запада,а с Востока	211Религии Индии и христианство			267Русская проблема		295Соблазны единения		307У дверей. Реакция? Революция?	319Вавилонская башня и смешение языков	327Наш ответ . 		339Мы и другие 	349К украинской проблеме 		362Д. И. Дорошенко. «К украинской проблеме». По поводустатьи кн. Н.С. Трубецкого	380Ответ Д.И. Дорошенко		393О	государственном строе и форме правления 	406Общеевразийский национализм	417Идеократия и армия 	428Мысли об автаркии				436Об	идее-правительнице идеократического государства	438797
Упадок творчества	 	444О	расизме		449<Предисловие к книге Г. Уэллса «Россия во мгле»>	458IIVorlesungen über die altrussische LiteraturEinleitung	469Geschichtsschreibung 	480Das Igor’lied	497Reiselescheibungen		505Didaktischeliteratur	523iitie Protopopa Awakuma	537Appendix		542Лекции по древнерусской литературе. Перевод с немецкого
М.А. ЖуринскойВведение 	 	544Летописи		555«Слово о полку Игореве»		 			571Описания путешествий			 579Дидактическая литература 			597«Житие протопопа Аввакума»			 611Приложение		 . . 		615О	методах изучения Достоевского		617Ранний Достоевский		629Творчество Достоевского перед каторгой		 648О	втором периоде творчества Достоевского	 	666О	«Записках из подполья» и «Игроке»			689О	двух романах Достоевского		705Литературное развитие Льва Толстого	726ПриложениеС.	М. Половинкин. Евразийство и русская эмиграция	731В. М. Живов. Комментарии	763Указатель имен	791
Трубецкой Н.С.Т 77	История. Культура. Язык. / Сост. В. М. Живова; Общ. ред. В.М. Жи¬вова; Вступ. ст. Н.И. Толстого й Л.Н. Гумилева. —М.: Издательская груп¬
па «Прогресс», 1995, — 800 с. — (Филологи мира).Второй том научного наследия выдающегося русского филологаН.С. Трубецкого (1890—1938) содержит два раздела. В первом представлены
историко-философские и публицистические работы, в которых развиваются
идеи евразийства —политического течения, возникшего в среде первой рус¬
ской эмиграции, во главе которого долгое время стоял Трубецкой. При всей
спорности некоторых установок евразийские работы ученого не только не ус¬
тарели, но и приобрели особую злободневность в наще время, когда в центре
внимания стоит вопрос о будущем России. Во втором разделе представлены
лекции Трубецкого по древнерусской литературе, а также его работы о твор¬
честве Ф.М. Достоевского и Л.Н. Толстого.Рекомендуется широкому кругу научной общественности —филологам,
историкам, философам.ББК 63.3 + 83.3Р1г4601000000—069с006(01)—95-без объявленияISBN 5-01-002627-8
ТРУБЕЦКОЙ
Николай Сергеевич
История. Культура. Язык.Редактор Попов H.H.Художественный редактор Семенова Г.А.Технический редактор Левина Е.В.Корректор Леонтьева И.В.ИБ № 18414
ЛР № 060775 от 25.02.92.Подписано в печать 31.05.95. Формат 60x901/16. Бумага офсетная.
Печать офсетная. Усл.печ.л. 50,0. Усл.кр.отт. 50,0. Уч.издл. 56,5.
Тираж 5 000 экз. Заказ № 420.	С 069. Изд. № 46658А/О Издательская группа «Прогресо
119847, Москва, Зубовский бульвар, 17АО «Астра семь».121019, Москва, пер. Аксакова, 13.