ИТЕРАТУРНОВ^-ЖжтЛ

«тввнньт
5ЩЕСТВЕННО)ЛИТИЧЕСКИИ
ЖУРНАЛ

__.__.^«_««_»-.
Оргс

~~за писатр а й Бурятской АСС
4г.

Выходит
один раз
в 2 месяца
на р/усском
н бурятском
языках
СОДЕРЖАНИЕ

г

,

\
Ю. ДЫЛЫКОВ. Комсомолу Бурятии — 50. 3

,

ъадцать седьмой

И. ОЖИГОВ. Сквозь пламень комсомольских лет.

5

Е. ГОЛУБЕВ. Стих, оборванный пулей.

>

М. САРИДАК. Комсомол. В поле. Олхи. 12
М. ЖИГЖИТОВ. Подлеморье. Роман.

14

И. КАЛАШНИКОВ. Жестокий век. Исто
'рическнй роман.

14

• В. ЛИПАТОВ. Байкал. Венок сонетов.

97 I

В. ШКАЕВ. Дан приказ.
Д. СЕЙНТ-ДЖОРДЖ.
Повесть.

т
Крик

по

ветру.
11 I I

К 30-ЛЕТИЮ ВЕЛИКОЙ ПОБЕДЫ
^^^
§^ 1|

С. ХАНДАЖАПОВ. Сабельный поход. Вое
поминания.
В. УБЕЕВ. Встреча в Канадзава.
150

(АИ—ИЮНЬ
I _^ р_
^1 у
1

_
Л

*^ *

БУРЯТСКОР
ГАЗЕТНО(УРНАЛЬНОЕ
ЗДАТЕЛЬСТВО

К 175-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ
А. С. ПУШКИНА
А. БЕЛОУСОВ. Пушкин и бурятская литература.
1-54
А. РУМЯНЦЕВ. Пушкин.
X. НАМСАРАЕВ. Пушкин.

157
158

Ж. БАЛДАНЖАБОН. Мой Пушкин.

158

Ц. ГАЛСАНОВ. Памяти Пушкина.

159

Д

ХИЛТУХИН. С. Пушкиным.

НОВЫЕ КНИГИ.

15Э
160

/

'

»

\
\
V

..очет;
ме б
' «V

л
^

V

,-•- *
'
»«

I

я

/

г

^Рукописи объемом мене" печатного листа не возв; |Щаются.|

Главный редактор Н. Г. Д А М Д И Н О В .
РЕДКОЛЛЕГИЯ: А ф р и к а н Бальбуров, Виктор Г^менюк,
Исай Калашников, В л а д и м и р К о р н а к о в ( о п и ч с т в е н н ы й секр е т а р ь ) , Барадий Мунгонов, Чимит-Рыгзсн Намжилов (заместитель главного р е д а к т о р а ) , Михаил Степанов, Алексей
Уланов, Гунга Чимитов ( о т в е т с т в е н н ы й секретарь).
1<-\и

редактор И. Нечаев.

Корректор 3. Александрова.

1 ! • > и п к м ч п к печати 23/1У-1974 г. Формат бумаги 70ХЮ8, п л
Тираж 16.708 экз. Заказ 1494. Н-00428.
' 'И,

10 (13,07)

шипи: 670324 г. Улан-Удэ, ул. Ленина, 27, тет. №№ 28-82.
23-36.

I мп..| |1.н|н|)| У м р . ч и к и п я по делам издательств, полиграфии и книжно»
ГОрГОПЛИ С'.ши-та Министров БурАССР.

Комсомолу

г

50

Б у р я т и и—

омсомолу Бурятии полвека! Пятьдесят страниц —• боевых и трудовых, но одинаково героических вписано в историю нашей великой
Родины. Мы хорошо знаем имена первых бурятских революционеров
Цыремпила Ранжурова, Марии Сахьяновой, которые с юных лет
примкнули к революционному движению пролетариата. Навсегда
останутся в памяти героические дела Евгения Манзанова — члена
социалистической группы \ чащейся молодежи, Федора Нестерова —
члена Союзов молодежи, юного разведчика Павлика Юдина, отважной партизанки Елены Волковой и многих других, отдавших молодую жизнь в борьбе за республику Советов.
Огромным событием в жизни комсомольцев и молодежи явилось образование в 1923 году Бурятской АССР, которая создала широкий простор для дальнейшей творческой деятельности. Состоявшийся 5 мая 1924 года пепвый республиканский съезд РКСМ организационно оформил Бурятскую областную комсомольскую организацию. На организационном пленуме первым секретарем обкома
ВЛКСМ был избран Н. С. Кузьян. Неустанную работу по созданию
и укреплению областной комсомольской организации проводили
Н. Агафонов, М. Беляев, Н. Мункоев. В организацию райкомов
РКСМ много сил и труда вложили И. Хамаганов, М. Балков, Е. Нефедьев, М. Ильин, М. Хал баев и другие.
...Незабываемые годы первых пятилеток. Советский народ, ведомый партией, начал великий поход за индустриализацию страны.
Пионерами стахановского движения в республике выступили пепедовые комсомольцы мехстеклозавода резчики стекла Егодуров, Мита.хин, Яптуев. Член ВЛКСМ Евдокия Мамаева перешла на обслуживание двух, затем четырех и, наконец, шести машин. Имя Евдокип Мамаевой было занесено на Всесоюзную Доску почета им. X
^ ьезда ВЛКСМ.
Комсомольские ячейки в ы с т у п а л и активными проводниками
политики п а р т и и на селе, у ч а с т в о в а л и в о р г а н и з а ц и и колхозов, хле<аготовка\, оемелыюп реформе, проводили месячники по оказанию помощи бедноте, у ч и л и крестьян грамоте.
Коллективизация в Бурятии проходила в условиях острой классовой борьбы. Под руководством партийных комитетов комсомольцы разоблачали зраждсбпые действия классовых врагов. В 1930 голу во время кулацкого восстания в Мухоршибпрском аймаке погибкомсомольцы Бадма Лрсаланов, Щирап Гармаев, Елаев, Плаи'нов. От руки классовых врагов пали комсомольцы Толчин, Курика.'юв, Волков. Штыкин, Кузнецов...

3

Комсомольцы выступали застрельщиками в индустриализации
республики и подъеме ее культуры. Комсомольцами были организованы 300 обществ «Долой неграмотность». Культармейцами работали более 3500 членов ВЛКСМ.
Мирный созидательный труд советского народа был прерван
нападением фашистской Германии. По зову партии добровольно
ушли на фронт 11500 комсомольцев Бурятии во главе с первым секретарем обкома ВЛКСМ В. А. Сахьяновым... Одним из первых героев Великой Отечественной войны был воспитанник бурятского
комсомола, бывший учитель школы № 12 города Улан-Удэ, комсомолец-летчик Петр Харитонов, в первые дни войны таранивший фашистского стервятника. Кому неизвестны имена Сергея Орешкова,
Иннокентия Баторова, повторивших подвиг Александра Матросова.
Комсомольцы республики с первого же дня войны показывали
образцы самоотверженной борьбы и в тылу. Они бросили клич работать не только за себя, но и за товарища, ушедшего на фронт.
Вкладом в разгром врага явился сбор средств для фонда обороны
на строительство эскадрильи боевых самолетов «Социалистическая
Бурятия», танковой колонны «Молодой колхозник Бурятии».
После победоносного окончания Великой Отечественной войны
комсомол Бурятии под руководством областной партийной организации возглавил движение молодежи за выполнение и перевыполнение заданий по восстановлению и дальнейшему подъему народного хозяйства страны. Более пяти тысяч молодых рабочих промышленности и транспорта досрочно выполнили пятилетний план
развития народного хозяйства. За выращивание высоких урожаев
зерновых культур бригадиру комсомольско-молодежной тракторной
бригады В. Дымбрылову и звеньевому члену ВЛКСМ С. Чойропову
было присвоено высокое звание Героя Социалистического Труда.
При активном участии комсомола в республике было освоено
170,9 тыс. гектаров целинных и залежных земель.
Продолжая традиции предыдущих лет, инициаторами социалистического соревнования молодежи в честь XVII съезда ВЛКСМ и
юбилея бурятского комсомола выступили комсомольцы приборостроительного завода имени 50-летия ВЛКСМ, молодые хлеборобы
колхоза «Победа» Бнчурского района. Более 600 комсомольцев завода «Теплоприбор» работают с опережением графика на 2—3 месяца.
Многогранна жизнь и работа комсомола Бурятии. По зову партии корчагинцы семидесятых годов идут на самые трудные, ответственные и решающие участки коммунистического строительства.
ю. дылыков,
кандидат исторических наук, доцент кафедры философии и научного коммунизма
ВСТИ.

Славный боевой путь прошла Бурятская комсомольская организация за свою полувековую историю. Это был путь борьбы и побед, путь мужания многих поколений. Днем рождения
комсомольской организации Бурятии принято считать 5 мая
1924 года, когда в Верхне-динске на свой первый съезд собрались члены РКСМ со всех уголков молодой автономной республики. В действительности же широкая сеть комсомольских
организаций здесь возникла значительно раньше. Осталось не
много бойцов той славной комсомольской гвардии, кто может
сказать о себе: «Мы были первыми». Это люди весьма почтенного возраста, люди, окруженные заботой и вничанием тех,
кто сегодня идет их путем, люди, на чьем опыте уччтся сегодняшняя комсомолия.
Человек, о котором пойдет наш рассказ, стоял у колыбели
комсомола Бурятии, отдал ему свои лучшие годы и по сей
день помогает воспитанию юношества. Его имя — Николай Евгеньевич Левский.

Иван ОЖИГОВ
СКВОЗЬ

ПЛАМЕНЬ

К О М С О М О Л Ь С К И Х

1

«... В 1919 году я ушел из чсгаертоео класса в связи с арестом отца белогвардейцами, начал бесп;пгюрничать, в результате оказался а городе
Верхнсу динске».
(Из воспоминаний Н. Е. Ло.ского).

•се утро и весь день Колька с Сашкой
•дали с работы отца. Лишь к вечеру мальчишки' узнали от других рабочих Матовилмнского пушечного завода, что их отец
•'•гений Левский арестован белогвардейцами.
В Перми, где хозяйничал в то время Колчек, голодной и холодной, стало совсем
иимоготу. С такими же, как сами, беспри«орниками Колька и Сашка пустились в пукшествие по городам и весям. Но где
Шить денег на билет? Ехать на крыше вамша холодно и опасно, в вагон не пускают.
N ребята облюбовывают «собачий ящик»
(•то ящик под вагоном, в котором паромшые бригады хранили разный инструМРНТ и тряпье). Ничего, что приходится
щнскиваться в ящик, согнувшись вдвое.
Минное — суметь сохранить «купе». Ведь
Отвило только покинуть его, как оно момен1ЯЛ1.1Ю переходило во владение таких же
ион гелей счастья. Поэтому старший из
Орип.св — Колька добывал провиант, а
МЛНД1ИИЙ — Сашка сторожил. И все бы
шло лпдно, да только не успели братья пе||»ии.||1П1. за Урал, как новая беда обрушив ш и ми них: на очередной станции, вериуишнп. к вагону с кусками объедков, собряинмх в мусорном ящике, Колька не обн а р у ж и л здесь ни поезда, ни Сашки... И
• имя» бродяжничество, и снова вокзалы, и

ЛЕТ

снова голод, холод. И попал Колька в далекий город на востоке, где, говорили «во
как прожить можно!»
Это только в автобиографии данный отрезок жизни вмещается в одно предложение. Дорога же до города, в котором он
завершил свое путешествие, была длинной
и тревожной, полной самых тяжелых испытаний. Да и остановился он в Верхнеудинске вовсе не потому, что понравился этот
город. Просто пытать счастье под стук колес больше не хватало сил. Третий день ничего не евший паренек бродил по городу,
в котором до него никому не было дела.
Самым памятным, что осталось от первого
знакомства с Верхнеудинском, было полнейшее недоумение: куда здесь только мусор девают? Сколько исходил, а ни одной
мусорной ямы не видел. Надо же, до чего
скупой народ живет тут!
Паренек бредет по улице, спускается к
белеющей большой реке. И вдруг...
Он закрывает глаза, снова открывает,
и опять его взгляд упирается в блестящую
точку. Кольку бросает в жар, когда он, наконец, сознает: перед ним в песке лежит
гривенник. По привычке, выработанной месяцами беспризорничества, мальчишка, как
это делал он не раз, утверждая свое право
на находку, бросается всем телом на гривенник, лежа озирается по сторонам. Подумать только, он почти богач! С гривенником в руке и спазмами в желудке, от которых кружится голова, он ищет лавку, где
бы ему дали хлеба. Увидев на противоположной стороне улицы вывеску «Пекарня
Могдесьянц», Колька бросился было через
дорогу, но, спохватившись («я же грязнее
трубочиста»), остановился. Скорее туда, к

реке, отмыться, а потом уже найти применение гривеннику.
...Запах свежеиспеченного хлеба буквально валил с ног, и еле хватило сил дойти до
прилавка, за которым сидел на высоком табурете огромный лоснящийся мужчина.
— Дяденька, вот на это — хлеба,— паренек протянул на ладони гривенник, опять
отчаянно испугавшись, что все это сон и
скоро, вот-вот, исчезнет.
Но мужчина спокойно взял монету, отрезал от буханки краюху и подал раннему
покупателю. Забыв о всяком приличии,
Колька вцепился зубами в еще теплый
хлеб. Он почти не жевал, глотая целые куски, на удивление владельцу «Пекарни Могдесьянц». Выждав, когда мальчонка управился с краюхой, тот спросил:
— Ай-вай, какой же ты голодный. Давно
не ел?
— Трое суток,— выпалил Колька, не в
силах оторвать взгляда от полок, на которых лежали румяные булки.
— Ты что, приехал откуда-то?
— Ага, издалека.
— А кушать еще хочешь?
— Можно бы,— и перевел взгляд на хозяина лавки.
Тот поднял крышу над дверкой в прилавке и предложил ему пройти в другое помещение, которое оказалось за проемом в стене, завешанном мешковиной. Потом, закрыв
двери лавки, хозяин щедро кормил Кольку
и осторожно расспрашивал его о житьебытье. Видно, оставшись довольным тем,
что узнал о парнишке, спросил:
— Работать хочешь?
За свою короткую жизнь Колька слышал
много предложений. Самым частым в компании таких же беспризорников, как он, было предложение украсть. Но никогда он не
оказывался в числе воришек. Помня наказ
отца жить честно, голодовал, жадно осматриваЛ мусорные ямы, услуживал кому-то,
но не воровал, не попрошайничал. Поэтому
ни секунды не раздумывая, ответил:
— Хочу.
— Вот и ладно, подручным к пекарю
пойдешь. А там, если будешь хорошо работать, сам мастером станешь. Потом и на
кондитера выучиться можешь. Только, чур,
не воровать. Понял? Ешь за пятерых, а украдешь — выгоню.
Так, пятьдесят лет назад Левскии оказался в Верхнеудинске, с которым судьба
связала его навсегда. В это счастливое для
него утро он не просто пристроился к делу,
а попал в среду раоочих «Пекарни Могдесьянц».

«•.. Те, кто были

комсомольца ни в

двадцатые годы, шаса.ш по жизни
под грохот канонады Винтовкой мы
тащились владеть раньше, >,ем карандашами. Так надо было. Революцпя выла в опасности, и мы защища.ш ее».
( I I , поптм.шашш Н. Е. Ленского).
Н и.| ж<- дгш, п о м о щ н и к хлебопека Кольки .'I. I I к н н И01П.1НОМИЛГЯ с остальными раЛ о ч и м к « П е к а р н и Могдесьянц».
Самый

(>

старший из них, Василий Семенович, о>. и
нул парнишку с головы до ног теплы*
взглядом, доверительно положил руку н,
плечо:
— Что ж, поработаем, браток,
И сразу расположил к себе. С той перио»
встречи и до последнего дня совместной р.;
боты тянулся к этому человеку Кольк.1
многое узнал от него, многому научился,
Друго'й рабочий, Ахмет, турок по нации
нальности, был немногословен. Улыбнун
шись Кольке, он тут же взялся за свое привычное дело, словно приглашая: давай, по
пробуй и ты сделать то же самое,
Третьим рабочим, как узнал поздно.
Колька, был сын хозяина. При нем избег.I
ли говорить о чем-либо постороннем. А го
ворить было о чем. В Верхнеудинске, заня
том белогвардейцами, росло сопротивле!ы<
рабочих. По ночам то и дело слышалаи
стрельба. Василий Семенович, попросим
Кольку' или Ахмета присматривать за тсч
том, все чаще куда-то исчезал на ночь и
возвращался лишь под утро, когда наст,
пала пора садить хлебы в печь.
Однажды, уловив хорошее настроен»
Василия Семеновича, его юный помои^шч
полюбопытствовал:
— Дпдя Вася, вот слышал я. ч т о соы ч
екая власть — это когда всем жит\> хороши
что бедных при ней не будет. А гтечсму л
тогда ее никак не пускают?
Дядя Вася предостерегающе показал глазами на дверь, ведущую в хозяйскую поло
вину, тихонько ответил:
— Сказал бы словечко, да волк недалсч
ко. К\ мекаешь, Николаха?
Тот молча кивнул головой, хотя в общем
то так и не удовлетворил своего любопьп
ства.
Потом, вечером, сидя за чаем в своей ка
морке, Василий Семенович, не опасаясь А\
обоих:
ме та, сказал как бы для
_ Вот давеча Николаха спрашивал у м е „ро советскую власть. Ее, брат, сове!
ня
брать надо. :<л
с к у ю в . к >сть-то, оружием
здорово живешь к нам она не придет. Боль
шевики думают об этом и своего добьютсн
Только каждый из нас, рабочих, должен
помогать, чем только может. А в Верхшудинскс белякам скоро жарко будет. При
праздновать,
дет и Н | | Ш ЧС р ед победу
Тсперь-то Колька окончательно убедило
т о м ,' ч т о д я д я Вася человек „еобыкновом
Значит" д х м е т был пссвяш е„ в т г ш м д
мь , й
Семеновича, но никогда даже слп
Васнл
обмолвился об этом. Выход»,
это т а „ н а ? д тайиу К о л ь к а х р а н и т ь М01
И васили,", Семенович, оценив по достоим
ству эту черту характера подростка, стл >
давать ему поручения. Сводились они гл;ш
Н

ым образом к тому, что Колька выпольи I

роль связного.
Накануне больших событий в Верхпг
удинске Василий Семенович покинул ткарню. Было это так. Однажды Ахмет пи
дозвал Кольку и спросил: «У тебя сколько
денег есть, Николаха?» Паренек опеши
>.
не веря
тому, что добрый Ахмет покуш' 1 ! 1
Р
ся на его сб ^ еж ения. Но тот пояснил: «П.,
иимаешь, дяде Васе для дела нужен мк
тюм, ну, чтобы кое-где белой вороной н.
выглядеть. Так вот, у самого у него ни
гроша. Все, что зарабатывал, семьям свонч

погибших или арестованных товарищей отдявял. А у меня не хватает. Ну, если сломились бы мы...»
Нсо понял Колька.
Вечером изменившийся в новом костюме
ни неузнаваемости Василий Семенович распрощался со своими друзьями. Обнялся
I Ахметом, по-мужски сжал руку Николая,
т» юм притянул его к себе совсем так, как
*О1 да-то отец.
- Запомни,
Николаха,— напутствовал
он, — чтобы всем людям жилось хорошо,
II это надо бороться. Держись ближе к
рабочим, они самый справедливый народ,
(.лучись что, тоже в беде не оставят. Такто вот. Свидимся ли еще — не знаю. Но
ягрю, что человеком ты станешь.
И Колька дал себе клятву, что станет челопеком.
Первым и самым ответственным шагом
но дороге борьбы за утверждение советской
•лнсти было вступление в комсомол. Случилось это вскоре после освобождения города
•и белогвардейцев и интервентов. В старом
купеческом Верхнеудинске началась новая
*ишь. Однажды в пекарню Могдесьянц заН1ля группа красноармейцев во глане с молодым командиром. Хозяину предложено
Онло обеспечивать хлебом часть Красной
Армии. Хозяин обрадовался крупному закотику, тем более, как оказалои неожиданно аккуратному плательщиц. Ьочее юIII, чтобы увеличить выпечку хлеб.1, к пеймрне приставили несколько бойцог:. Как-то,
получая хлеб, красный командир сказал
Николаю, что в четверг с здании омвшсю
общественного собрания состоится кшраннс
молодых рабочих города, и пригласил на
«140 паренька. Это было как раз ю, чему
уцил Василий Семенович: держа и.ся рабочего человека.
Наступил долгожданный четвер!. Закончип выпечку, умывшись и надев ч и с т у ю руОйху, Николай направился на соОр.шне. К
радости повстречался на лестнице со своими соседями Михаилом и Давидом Мейеппиими. Братья работали в железнодорожном депо. Один — помощником машиниста,
другой — кочегаром.
В маленькой комнате за столом сидел человек в папахе с красной звездой. Он намял всех собравшихся товарищами и скашл о том, что ему поручено соз;мть в го|шдг комсомольскую ячейку.
- В тот день нас собралось двенадцать
чг'ишск,— вспоминает Николай
Евгеньевич. — Все двенадцать стали комсомольцами Избрали бюро ячейки.
Ячейка собиралась каждую неделю. На
шприиие шли, как на праздник. Сообща решили, чем заниматься будущую неделю. ЗаПт хнатало: организовывали воскресники
ия железнодорожном транспорте, ремонтийоинли паровозы и вагоны. На любую раПшу шли с песнями, увлекая за собой пар1Н»Й и девчат. Выезжали в пригородные села
ия помощь крестьянам, создавали рабочие
Лип,||иогеки и клубы.
А п юроде, хотя и свободном от бело• мригйцсв и интервентов, было неспокойно.
Л ш борьбы с контрреволюцией создавались
Ч*'«и особого назначения. Первыми чонов-

цами стали первые комсомольцы. Стал членом отряда ЧОН и Николай Левский.
...На интендантские склады Верхнеудинска прибыло оружие. Охраняли склады четверо или пятеро красноармейцев. И вот
стало известно, что на склады готовится
нападение. В помощь охраняющим придали
отряд ЧОН. Причем сделано это было
скрытно, чтобы у контры не возникло никакого сомнения в успехе готовящейся операции.
Зима. Мороз что надо. Но под худенькой
одежонкой комсомольцев-чоновцев бьются
горячие сердца. Ребята лежат в засаде. Уверенность им придают трехлинейки, заряженные (^евыми патронами. Медленно движется время. Ночное небо высветилось яркими звездами. Кажется, все живое застыло. Но вот тревожную тишину нарушает
подозрительная возня за забором, которым
обнесен склад. Потом на фоне неба над забором возникает фигура, другая, третьяБандиты один за другим перепрыгивают во
двор, уверенные в том, что сомнут немноючисленную охрану. Их остановили хлесткие выстрелы.
- Пять человек убито, шестеро арестовано, остальные бежали,— докладывали утром чоновцы.
Весна 1922 застала Николая Левского в
юроде Троицкосавске, куда он был направлен на работу инструктором уездного комитета комсомола. Здесь в составе боевой
| р у п п ы участвовал в разгроме банд барона Унгерна.
Работа в укоме комсомола занимала буквально все время. И просто удивительно,
откуда оно бралось, чтобы нести еще и патрулирование в отряде ЧОН. Отдаваясь ей
без остатка, комсомольцы двадцатых годов
проходили свои университеты с винтовками
в руках, сдавали экзамены на зрелость, еще
не достигнув зрелого возраста.
Круговерть беспокойных комсомольских
дел в 1922 году перенесла Николая Левского снова в Верхнеудинск, где он от Кяхтинской комсомольской организации на первом
съезде комсомола Прибайкалья избирается
членом бюро, а позднее направляется на
учебу в крайсовпартшколу в Читу. Год
спустя активный организатор комсомольских ячеек, неутомимый чоновец Левский
избирается секретарем
Верхнеудинского
горкома комсомола. Ему, первому физкульт у р н и к у города, принадлежит честь создания спортобщества «Спартак» — родоначальника массового физкультурного движения в Бурятии. В краеведческом музее в
Улан-Удэ хранится фотография тех времен:
первомайскую демонстрацию спортсменов
возглавляет «дядя Коля», как называли
тогда сверстники и ребятишки Николая Евгеньевича. Память о тех временах — серебряные нагрудные знаки, которыми был награжден Левский за свои спортивные рекорды.
Четыре года в комсомоле и на комсомольской работе — это уже целая школа,
приобретенный опыт, становление характера и зрелость. Всеми своими делами за эти
годы Николай Левский подготовил себя к
следующему, самому серьезному шагу: десятого февраля 1924 года он был принят
кандидатом в члены партии коммунистов.

Последующие годы молодой коммунист,
выполняя партийное поручение, продолжает
работать в гуще молодежи. Заведующий
курсами инструкторов физкультуры и спорта, секретарь комсомольской организации
стекольного завода, инструктор-методист
ЦСФК и спорта при ЦИК БМАССР — все
это вехи жизненного пути Левского.

к началу расправы над городскими и темп.
кто пошел за ними. Но в тот вечер что-то
нарушило планы кулачья.
Двенадцать семей, всего лишь двенадцать, объединились в первый колхоз. Но
это был уже коллектив, вступивший на путь
общественного труда. И коллективу этому
надо было помочь сделать свои первые шаги. Пройдут годы, и хонхолойский колхоз
«Искрам станет одним из крупнейших передовых хозяйств Мухоршибири. Однако дол«Настоящий отзыв дан бригаде в ли- гие годы не изгладили в памяти хонхолойце тт. Кавелина Ивана, Левского Ни- цев добрых воспоминаний о тех своих одколая, Гутерман Рахиль в том, что носельчанах и их городских товарищах по
. указанные тоьсаищи вполне справи- борьбе, кто заложил первый камень в фун111 лись с возложенными на них зада- дамент колхозного здания, кто проводил
чами и показали образцы организа- трудные, очень трудные первые колхозные
ции работ на фронте большевистской весны.
образцы организации работ
весенней кампании и коллективиза- на «...Показали
фронте большевистской весенней кампации сельского хозяйства».
нии и коллективизации сельского хозяйства».
Такими скупыми строками давали оценку
(Из отзыва Мухоршибирского
человеку, и выписывали удостоверение тарайкома партии).
кого, например, содержания: «Предъявитель сего Левск«й Николай Евгеньевич командируется в Кабанский район для налаОтслужив действительную военную служ- живания работы транспортных партячеек.
бу, бывший красноармеец
бронепоезда
Станция Мысовая забита вагонами. Не
«Красный уфимец» вернулся в родной го- хватает паровозных бригад. А грузы ж д у т
род. И снова работа с молодежью в долж- в Улан-Удэ на многих строящихся пред
ности инструктора-методиста ВСФК при
приятиях.
ЦИК БМАССР. Наряду с работой учеба на
Но не>жели нет выхода из образовавшерабфаке, заботы внештатного пропагандис- гося тупика? Его подсказали коммунисты
та городского комитета партии. А когда
увеличить составы хотя бы на два-три вагопартия взяла курс на коллективизацию сель- на. Немногие машинисты соглашались 1
ского хозяйства и проведение первой кол- таким предложением. Однако начало были
хозной весны, в числе других посланцев го- положено. И как семена, брошенные в хо
рода на помощь селу был направлен и ком- рошо под| отселенную почву, давали дружмунист Николай Левский.
ные всходы, так и работа партячеек среди,
Многие дни и недели, полные тревог
паровозных бригад принесла свои плоды
и опасностей были проведены в семейском
Составы один за другим уходили на восток,
селе Хонхолое, где бушевала классовая разгружая Мысовую от скопившихся вагоборьба, где ростки нового в жизни кресть- нов. Таким же путем позднее были ликви
ян с величайшим трудом пробивались через дированы заторы и на некоторых других
толщу домостроевщины, через преграды, чи- станциях.
нимые отживающим классом.
Биография коммуниста с
пятидеся
Трудно давалась коллективизация. Стои- тилетним стажем богата событиями. Вер
ло кому-либо из крестьян заявить о своем ный СОЛД.ГР партии, прошедший через боль
желании вступить в колхоз, как среди ночи Шую трудовую жизнь, Николай Евгеньевич
пускали «красного петуха». Подсчитано, .Невский и по сей день частый гость в шко
что только за одну весну в Хонхолое более лах и учебных заведениях, в коллективах
ста раз вспыхивал пожар. А сколько выст- молодых рабочих. Его жизнь, жизнь здран
релов раздалось во тьме, сколько крови ствующих ссюдня ветеранов комсомольски
пролито на землю, еще не ставшую колхоз- ю движения — пример для комсомольце!',
ной!
наших дней. В полувековую историю комсоМного приходилось разъяснять, агитиро- мола Бурятии такие, как Н. Е. Левский
II. И. Мункоев, П. Н. Эдинг, С. Я. Ербаноп.1
вать, прежде чем удавалось собрать мужиков на собрание. В один из таких вечеров, и мн01ие другие, вписали не одну я р к у ш
когда в клуб помаленьку подходили кресть- страницу. Комсомольские ветераны, они
яне, а собравшиеся уже обсуждали «теку- всегда были для молодых верными попу;
чиками и вдумчивыми наставниками.
щий момент», вдруг рухнула на пол висячая
...Звонкое весеннее утро в очередной р.. <
лампа и вспыхнул керосин. Сорвали занавес, стали тушить огонь. Как выяснилось встречает этого невысокого, слегка су т V I о
потом, еще днем рука недоброжелателя за- ватого человека. Совершая прогулку, им
менила проволоку, на которой висела лам- идет по родному городу. Его радует ка>ь
па, шпагатом, он подгорел и лампа упала. дая новая перемена, которую он замечай!
Позднее, когда был найден и арестован ор- как никто другой. Ведь в этом городе он
ганизатор пожара, выяснилось, что случай обрел себя, смысл своей жизни, отдал ему
с лампой должен был послужить сигналом без остатка свои лучшие годы.

К

50-летию

комсомола Бурятии

стих,

Несколько лет назад на старой Путейской улице строители сносили обветшавший дом и наткнулись на тайник под половицей. Ничего
особенного в нем не было: истлевшая книжка в кожаном переплете и
тетрадь со стихами. П а р н и попались равнодушные, к прошлому не любопытные. Полистав пухлую тетрадку и не обнаружив в ней ничего на
их взгляд путного, они ее просто выкинули. А потом ей завладели мальчишки, прельстившиеся крепкой бумагой, и изорвали на кораблики,
благо на дворе стоял апрель с блаженным солнечным теплом и большими лужами.
Когда я узнал об этой находке, было уже поздно. От тетради со
стихами неизвестного поэта (как я предполагал) осталось всего несколько листочков. Но даже и этого было достаточно, чтобы убедиться

ОБОРВАННЫЙ

в том, что эти мужественные, подчас не совсем умелые строки были
написаны р \ к о й активного у ч а с т н и к а борьбы за власть Советов. Под
одним из стихотворений стояла дата — октябрь 1917 года и подпись:
«Василий Крюков-».
Строки этого стихотворения были боевые и призывные:
Товарищ, вперед за права и свободу!
Нам нечего мсдлигь, нам нечего ждать.
Вперед же, на помощь родному народу,
Пусть он перестанет скорбеть и страдать...
Но время примчалось. Теперь над землею
Заря золотая так ярко горит.
Вперед же, пусть свет торжествует над тьмою,
Пусть брат изнуренный, как раб, не молчит!
Нам бремя тяжелое пало на долю,
Завистников много, врагов, палачей.
Но мы ни на шаг не отступим с тобою,
Мы будем бороться за братьев-людей!..
Начались долгие поиски. В первом номере большевистского «Вестн и к а Советов Прибайкалья», вышедшем в свет 7 июня 1918 года, я наМН'Л «Рабочую колыбельную песню», автором которой был Василий
Крюков.
ПУЛЕЙ
В то тревожное и т р у д н о е время «Вестник Советов» играл большую
роль в революционной м о б и л и з а ц и и т р у д я щ и х с я Бурятии на борьбу с
белогвардейцами и интервентами, с внутренней контрреволюцией.
На страницах газеты из номера в номер печатались пламенные об(ницепия к рабочим, крестьянам, солдатам и к а з а к а м с призывом встать
• о р у ж и е м в руках на защиту завоеваний революции, рассказывалось о
м е р о п р и я т и я х молодой Советской власти. Вышло в свет всего тридцать
номеров «Вестника», и в десяти из них были опубликованы стихи Вас и л и я Крюкова.

По крупицам собирал я сведения о рабочем поэте, сердцем принявшем резолюцию и идею большевиков. Крюков не только писал для газеты, ночами он пропадал в типографии, а по утрам разносил «Вестник»,
ибо в редакции не было никакого транспорта. Вскоре Василий стал настоящим агитатором за новую жизнь, часто выступал с чтением своих
стихов на собраниях и митингах.
Он нашел свое место среди красногвардейцев, охранявших город от
контрреволюционных банд, подружился с рабочими-печатниками типографии и коммунистами-газетчиками. Как и многие его ровесгники из
рабочей среды, Василий Крюков рвался на Прибайкальский фронт, где
шли ожесточенные бои Красной Армии с белочехами и белогвардейцами.
Поэтому в одном из своих стихотворений «Братьям-пролетариям»
поэт восклицал:
Братья, вставайте! Гроза собирается,
Молнии блещут, раскаты гремят!
Воронов жадных к нам стаи слетаются,
Гнет вековечный к нам вновь возвращается.
Гибнет за честь наш товарищ-собрат...
Я вчитывался в немудреные, но страстные и искренние строки, г,
передо мной вставал образ рабочего парня, которого от пыльных лабазов н пьяного угара кабаков спасла революция. Жизнь для него обернулась иной, светлой стороной. Власть перешла в рабочие руки, на
митингах зазвучали призывные речи, и на у л и ц а х старого купеческого
Верхнеудинска зазвенели пролетарские песни.
В передовой статье, опубликованной в «Вестнике
Советов» 21
и ю т я 1918 года и посвященной «текущему моменту», написанной В. М.
Серовым, упоминается о Крюкове и приводятся его страстные строки:
«...Надо всем честным людям бороться с УТИМ ужасным злом, надо
темноте разъяснять ход событий всюду, где только возможно, а сознательных клеветников привлекать к ответственности. Много есть людей,
которые могут сознательно бороться путем разоблачения всей л ж и ,
которую сплетают враги революции вокруг происходящей борьбы трудящегося народа со своими врагами. Вот, например, один р а б о ч и й
(В. Крюков) в присланном в нашу газету стихотворении говорит:
Набат тревожный, раздавайся,
По городам и селам мчись скорей!
Вставай весь бедный люд. вооружайся
И в бой с врагом иди скорей!
Как стая сов ночных, слеталась
Твоих врагов большая рать.
Она злодейской целью задалась
Твою свободу вновь отнять.
Помещик, фабрикант и дворянин,
Купец и поп, кулак-поработитель,
И бюрократ — бездушный властелин,
И полицейский — вор, ра1бойпик и душитель,
Они хотят все вновь восстановить,
Вернуть власть прежним псам и палачам;,
Свободное, живое все убить,
Отдать заводы, землю богачам!
Здесь, бесспорно, правильно выражен смысл всех происходящ;п
событий. Все темные силы ополчаются на революцию, измышляют всяческие преступные слухи, хотят вызвать страх и расстройство в трудовых рядах...»
Д а ж е сами названия стихотворений Василия 1 Крюкова работают
активно, они, как правило, характерны и броски: «Братьям-пролетариям^, «Очнись, отверженный всем миром», «Павшим в борьбе с контрреволюцией», «Вперед», «Гимн рабоче-крестьянской революции». В созвуч и я х его строк слышится звон металла н чеканный шаг суровых рабоч и х отрядов, и д у щ и х «под знаменем а л ы м перестраивать мир».

[О

«Можно проиграть бой, временно отступить, но революцию не побед и т ь » — утверждает поэт в стихотворении «Товарищу-труженику», ибо
«пылают сердца наши светлой любовью, за нами мнльоны отважных
п и т . По нашим знаменам, окропленным кровью, дорогу в грядущее люм| найдут».
Последний номер «Вестника Советов» вышел 18 августа 1918 года,
за два дня до падения Советской власти в Верхнеудинске. Номером
раньше было опубликовано стихотворение В. Крюкова «Святая жерт«а», посвященное верхнеудинским красногвардейцам, павшим на Прио.чйкальском фронте.
Как свидетельствуют скупые данные, вскоре после занятия Верхпсудинска белыми, Крюков становится членом одной из подпольных
гр^пп. участвует в составлении и распространении листовок. Когда над
н и м нависает угроза ареста, он уезжает из города. Сведений о том, где
он скрывался, пока не обнаружено.
После освобождения Верхнеудинска от белогвардейцев на страницах газеты «Красное Прибайкалье»—органа Прибайкальского губкома
1'КП(б)—сног-а появляются стихи Василия Крюкова. Поэг живо откликается на события, происходящие з родном краю. Острым и гневным
стихом он разоблачает пособников контрреволюции — спекулянтов, бюрократов, нойонов, кулаков, попов и лам. Восторженно он говорят о
строительстве новой жизни, о молодых борцах за Советы. Его стихи и
па метки все чаще и чаще появляются в «Страничке юного коммунара»,
которую открыла газета.
Один из первых комсомольцев республики Н. Е. Левский, расскачал мне, что в 1921 году в клубе Коммунистического Союза Молодежи
читал по вечерам свои стихи невысокий черноволосый паренек Вася.
Он же помогал сочинять сатирические частушки для комсомольской
«живой» газеты.
Пусть крепче бьет тяжелый молот,
Не сдаст с мозолями рука.
Победа красная близка,
Трудом прогоним мрак и голод.
Враг ненасытный жаждет крови,
Сжигая села, к нам идет...
Не дрогнет молот — он скует
Свободу из заветной нови.
Вперед!..

Эти строки были написаны Крюковым в тревожные июньские дни
1921 года, когда банды «черного барона» Унгерна вторглись в пределы
Бурятии, и ровесница Василия Крюкова—18-летняя комсомолка Елена Волкова шла умирать с гордо поднятой головой. А вскоре и сам поэт
с эшелоном добровольцев отправился на Дальний Восток с винтовкой
и руках защищать родную Советскую власть. И где-то под Волочаевкой или Спасском нашла его вражья пуля.
Вот и все, что известно пока о рабочем поэте-комсомольце Василии Крюкове. Он успел опубликовать около 20 стихотворений и с десяток заметок. Рукописи его не сохранились.
Идут годы. И они требу кй1 от нас не забывать тех, кто был первым,
кто был рядовым у ч а с т н и к о м революции, кто стал ее безымянным героем. Как отец завещает сыну самое сокровенное,! ЧТо поможет ему
достойно пройти нелегкую дорогу жизни, не оступаясь, так эту память
одно поколение должно передавать другому, оставлять в наследство. И
"чснь бы хотелось, чтобы откликнулись ветераны гражданской войны,
с т а р ы е коммунисты, первые комсомольцы Бурятии и помогли дописать
рассказ об одном из первых комсомольских поэтов Верхнеудинска, рядоиом бойце революции Василии Крюкове. О нем должно знать поколение восемнадцатилетних.
Е. ГОЛУБЕВ, аспирант.

Стихи первых комсомольских поэтов Бурятии

Мунко С А Р И Д А К
КОМСОМОЛ

Кипя, волнуясь скромным делом,
Рассчитывая взводы дней,
Идем к загадочным пределам,
А солнце — матери родней.
Пусть стройка кажется и трудной,
Пусть жертвы требует она.
Нас радуют, счастливят будни
И ими наша жизнь полна.
Тугая грудь земли родимой
Вспоила удалью сердца,
Мы факелом неугасимым
Горим, пылаем без конца.
Наш возраст шаловлив и молод.
Мы рвемся мир весь покорить,
Любовь соратниц-комсомолок
Украсит нас и ободрит.
Ах, хорошо цвести веселым,
В глазах л у ч а т с я огоньки,
Всю ж и з н ь отдали комсомола
Звездою путеводной — КИМ.
Наступит срок — сражаться будем.
Не жаль для дела и юлоп.
Наш комсомол д о к а ж е т у д а л ь
Железных, к р а с н о з н а м е н н ы х рядов.
Пока, волнуясь скромным делом,
Рассчитывая взводы дней,
Летим к заманчивым пределам,
А солнце — матери родней.
Ах, хорошо цвести веселым,
В глазах искрятся огоньки.
Мы жизнь отдали комсомолу,
Звездою путеводной — КИМ.
1928 год

12

В

ПОЛЕ

Песня-огонь...
Пою о юном
И облетел
Всю родину я с ней.
Радостным солнцем
Знойного нюня
Небо улыбчивей,

ясней,
К полю со спелой
Шумной нивой,
К шири лугов раскидистых
пришел,
Искры рассыпал —
Что твое огниво! —
И опалил зеленый шелк.
В поле, забывшем
Муть чересполосиц,
Злаки
душистой хмелью
зацвели.
Ржаные
рыжеусые колосья
Золотом зерен
налились...
Юное сердце
п л а м е н е м пылает,
Юною кажется
и ширь степей.
Знаю, ведь, знаю я —
моему краю
С новью любовней, веселей.
Юрты разваливаются, унылы,
Двери без петель не зовут
к себе.
Их очаги
забыты и остыли.
Жители прежние
в избе.
Песня-огонь...
Пою о юном...
И облетел
всю родину я с ней.
Радостным солнцем
знойного июня
Небо улыбчивей,
ясней.
1928

год.

Публикация Д. МАДАСОНА.

Жигжмтов

роман

Третьяк оклемался, но он не рад выздоГЛАВА ДЕСЯТАЯ
ровлению.
— Зря вы со мной валандались. Лучше уж подохнуть. Какой я теперь человек, когда кровью мочусь.
— Ты, дя Матвей, брось это... Жила у тя мужицкая, осилишь свою
хворобу,— бубнит Гордей Страшных.
— А как жить?... Кошель нищего тащить?
— Поможем.
— Раз поможете, два, а совесть-то у меня есть... Сами бьетесь, как
омуль об лед... Не-е, братуха.
Гордей Страшных пришел прямо на пирс, где команда «Ку-ку» «поправляла головы».
•— Холуй купеческий брюхатый, доволен? Угробил мужика! Бога
не боишься, сволочь! — крикнул Гордей капитану.
- Очнись, мужик. Ты што, во сне видел, к а к я бил Третьяка?— сдерживая себя, спросил капитан.
Он встал, выпрямился во весь свой громадный рост и, расправив
плечи, подошел к Гордею.
Но Страшных тоже молодец гвардейского роста.
Глубоко посаженные черные глаза Сердяги сузились. Он знал, что в
тот раз, на Воронихин Пуп з а м а н и л его Гордсм! Страшных. Поэтому у
Сердяги с Гордеем были старые счеты.
— Идем на песок! — процедил скг.озь зубы капитан.
— Пойдем, ж и р н а я вошь!
На шум сбежалось много зевак. Плотно сгрудившись, стали рыбаки
лодки Гордея и команда Сердяги — п о л у к о л ь ц о м , защищая с тыла своего бойца...
Чуть прихрамывая от фронтовой р а п ы , первым вышел на прибрежный песок Гордеи.
- Я тебе, черту, за Третьяка, за рыбацкие слезы душу выну! — ругается он.
Сердяга, неожиданно ринувшись на противника, сшиб его с ног. Подвела вояку раненая нога.
Гордей вскочил на ноги, рявкнул зверем и по-крестьянски наотмашь
хрястнул капитана.
Тот пошатнулся, но устоял.
Долго дрались поморцы. Заметно начал сдавать Сердяга, задыхался и хрипел, но силы в нем еще были.
Продолжение. Начало см. в 1, 2 за 1974 г.

Наконец, Гордей изловчился и наотмашь трахнул своим кулачищем
Сердягу в висок. Тот разом осел.
Тяжело дыша, Гордей отступил на шаг и заставил себя улыбнуться.
Из носа текла кровь, окрашивая светлые усы бравого башлыка.
- Вот это дал дык дал! Молодец, Гордюха! — выпалил Петрован
Чирков и добавил, видя, что Сердяга с трудом поднялся на четвереньки:
-Дай ему по зубам, чтоб не поднялся!
Страшных оглянулся на своих рыбаков. Улучив этот миг, Сердяга
выпрямился и пнул Гордея в живот.
Рыбаки тотчас же налетели на стражников, и пошла потасовка. Те
тоже ловкачи. Умеют постоять за себя. Но разве устоять им против озлобленных рыбаков. Побитыми они удрали на «Ку-ку» и забились в
каюты.
Рыбаки было двинулись к катеру, как кто-то громко крикнул:
- Мужики, прячьтесь!.. Приказчик идет!
• Рыбаки разошлись по лодкам и как ни в чем не бывало один за
другим отчалили от берега.
— Третьяк тюрьма сядет?— спросил Магдауль у Лобанова.
— Да, за поджог посадят. Магдауль задумался. Раньше он ни разу
не размышлял о таких делах. Он верил Воулю, который видал своими
глазами живого бога в священной Лхасе, верил в учение Будды Амитабы о непротивлении злу. Ему даже нравилось на зло отвечать добром. А
теперь обуяли его голову непривычные мысли о жизни людей — о богатых и бедных, о злых и добрых.
«Почему приказчик обманывает рыбаков, а его за это даже не осуждают?.. А Ванфед не воровал, не обманывал людей, только бился, чтоб
жизнь у бедняков стала лучше, и за это его в тюрьме держали, а потом
отправили к нам, чтоб горе мыкал до самого конца жизни...»
Потянуло охотника к поселенцу. Слушает Ванфеда, со многим не
соглашается, порой даже ругает его: — Как без царя жить?.. Как без купца?.. И бог есть, сам Воуль видел живого бога.
Лобанов на это только головой качал и улыбался.
Моська робко постучал в массивную дверь н боком вошел в маленький уютный кабинет Лозовского.
Сидевший за столом Миней Леонтьевич чуть приподнялся, удивленно, с тревогой в расширенных глазах разглядывая приказчика, мотнул
головой на глубокий поклон последнего н тяжело опустился в мягкое
кресло.
- Голову-то тебе еще не оторвали?.. А надо бы!.. — презрительно
растянулись тонкие губы.
- Беда... господин... Миней Леонтич!..
- Что случилось?— сердито сверлят Моську большие черные г л а з а .
- Драка там, стекла на катере р а з б и л и . . .
Моська рассказал про драку Гордея Страшных с капитаном Сердя|'ий и о том, что после этой потасовки произошло.
— Все понятно,— Лозовский долго тер высокий с ранними глубок и м и морщинами лоб. — Стекла разбили... Раньше подумать боялись о
«Ку-ку>\ а теперь в о т — п а рожоп с к а м н я м и лезут. Все начинается с
малого. Ты меня понимаешь, о ч е м л тебе толкую?
— Будто бы мало-мало, Мпненч!
— Э-эх ты, мало-мало... Воровать только мастер. Так вот, слушай
дм.чьше: черт-те что деется в России!.. На фронтах дело дрянь; в царском
Ломс> Гришка Распутин командует. Народ озверел. Даже в нашем медисжьсм царстве людишки н а ч а л и из оглоблей вон. Гордейка, Ванька Мал ы ш и . Сашка Колмаков, даже этот бродяжка Туз Червонный — у всех
>,шп<е сволочные мыслишки бродят, как брага в лагуне. Откуда все
пришло? Кто занес эту заразу? Ну?

15

— Хм,— пожал плечами Моська.
— Политические ссыльные... большевики Лобановы, Кабашовы разные и, чтоб ты знал,— наш единороден, Вишняк Яков Израилевич— в<л
кто мутит народ против царя, против нас.
— Будь он трижды проклят пророком Моисеем, этот Вишняк! — выпалил Моська. — Какой он еврей, раз связался с этими бунтарями! Ни
каторгу его упечь!
Лозовский сморщился и махнул рукой.
— Не реви. Так что же нам с тобой делать на нашей рыбалке? Я, пожалуй, пошлю полицию. Кого арестовать?
— Третьяка и Страшных.
- И все? А к Лобанову с Мельниковым нельзя прицепиться? Л?
— Их там не было, Леонтич.
— Дурак! Они везде присутствуют. Только на крыльце твоего дома
осталось им прочесть блнтарские листовки, а то на всех плесах рыбакам
головы морочат.
Лозовский хлопнул холеными в золоте пальцами по столу.
— Сию же минуту поезжай обратно. Приласкай, кто за деньги душу
продаст. Заплати из кассы щедро и пусть глаз не сводят с Лобанова. Понял?
Вера напекла на нерпичьем жиру румяных лепешек и позвала Третьяка завтракать.
- Говорят Моська-то, полицию вызвал,— тревожно окинула Вера
Матвея.
Третьяк смолчал.
- Ты бы, дядя Матвей, схоронился бы куды-нибудь подальше в
Подлеморье, к тунгусам, что ли.
Третьяк утер усы и бороду. Перекрестился.
- Спасибо, добры люди.
Магдауль' подсел к Матвею.
- Кури,— подал свой красиво вышитый кисет Магдауль.
Третьяк взял его и залюбовался вышивкой.
«А ведь любит Верка своего мужика. Вишь, как вышивала».
Сошлись два молчуна. Курят, молчат, крякают.
•Третьяк: — нарушил молчание Магдауль.
— Чо, паря?
— Мой тебя в Томпу на лодке возить будс-т.
— Зачем?
— У тунгуса жить. А то тюрьму тебя сади п. будут.
- Сдыхать и в тюрьме можно.
— Пошто так, бапшь?
- Не жилец я, Волчонок.
Магдауль качает головой. Опять м о л ч а т . Только шипят трубки. «Хорош-ш-ш табак? Хорош-ш-ш!»
Утро. Из-за северного мыса слышится монотонный шум: волны
бьются о скалы. А тут, на южном берегу островка, тихо. Сюда волны не
доходят.
Из-за туч только что показалось солнышко и еще не успело осушить
росу. У крохотного столика — Хиония, жена Гордея Страшных. В здоровенной ладони нож кажется соломинкой. Омуль за омулем отлетает в
сторону. Всего два коротких движения, и рыба готова к засолке.
На лице бабы радость. Толстые губы улыбаются и тихо шепчут:
- Дал бог рыбки! Спасибо тебе, матушка царица небесная! Вот
ужо придет осень, Гордей отвезет омульков к верховским хлеборобам,—
выменяет на рыбку хлебушко и скажет: «Сиди, Хпония, с ребятенками в

1(1

••• да вяжи сети». Может, излишится рыбка, глядь и какую рубаху•гцсмываху заведем, портки, обувку.
Замечталась баба и не слышит, как из-за мыса вывернул «Ку-ку».
Место-то преглубокое, впору и «Ангаре» пристать.
Очнулась, да уж поздно. По шаткому т р а п у сбежал Моська-приказч и к , углядел сейчас же, омульков пластает — только шум стоит. А омун и - тысячи полторы будет.
Взбесился приказчик от такой неслыханной дерзости: «Будто свою
Собственную! Рыбка-то из нашей воды выловлена... наша рыбка! Да я
•е сейчас же заставлю всех омулей отнести на катер!.. Да я их, свиней,
т у ч у от воровства... мошенники, грабители!..»
Разгорелась, разбушевалась душа ретивого приказчика. Бурей гроктой налетел на бабу разгневанный Моська.
— Бери кули, кобыла! Складывай рыбу и тащи на катер!
Хиония насторожилась и, сдерживая себя, спокойно сказала:
- Гордей-то увез тебе пятьсот омулей. Поди, хватит с тебя. Пошто
тик жадничаешь-то?
— А сколько утаил?
— Оставил хвостов, може, по сотне на рыло.
Хиония побагровела.
— С-сука... свинячье рыло!.. Тащи рыбу на катер'
Не спеша утерла о м о к р ы й фартук тяжелые красные руки и горой
надвинулась на Моську.
— А вот таку рыбку не надо?! — Хиония взмахнула подолом сарафана.
С катера раздался взрыв, хохота.
— Ах ты, потаскуха п о г а н а я ! — з а в и з ж а л приказчик и ткнул кулаком в грудь рыбачки.
В следующий миг могучие руки Хиомии подняли Моську, как ребенка. Подержав над собой вопящего и брыкающего мужичонку, она кинула его под берег.
Пряча улыбку, подошел Венка Воронин и помог ему подняться.
Хиония, вооружившись веслом, заслонила собой рыбу.
Моська молча погрозил кулаком, п р и х р а м ы в а я , заковылял по трапу.
Из-за мыса вывернула лодка Гордея. Башлык махнул рукой и гребцы враз подняли весла. «Ку-ку», обдав их дымом и брызгами от колес, не
мдерживаясь, пропыхтел мимо.
— Отобрал, гад, рыбу у бабы,— сказал башлык.
— Едва ли бог п р я н и к и ел! — усомнился Туз Червонный. Веснущатое красное лицо парня расплылось в улыбке.
Гордей сердито посмотрел вслед катеру и приказал грести к табору.
«Э-эх, черт! Где тонко, там и рвется... думал, что теперь зиму обманем, как-никак по три лагуна на брата засолили, да сегодняшняя рыбкп, оно и ладно бы... Глядишь, еще бы подловили... Если отобрали только
одну свежую рыбу, это еще полбеды. А соленую-то мы хорошо упрятали,
иг должны бы найти... Ой-ей-е, могут и в ы г н а т ь из Курбулика. Да еще бы
к и к до драки дело не дошло, ведь Хиония-то моя разбушуется — может и
самого Сердягу обломать».
Тут присмотрелся к берегу Туз Червонный:
— Хиония-то рыбку обихаживает. Я ж сказал, что возле той тетки
пс пообедают!
Лодка бодро стукнулась о берег и тихо з а к а ч а л а с ь на месте. Хиония
пмтсрла о фартук руки и принялась хлопотать у костра. Виновато окин у л а рыбаков и басовито н а ч а л а оправдываться:
— Все перепрело... Наверно, ругать будете, мужики. Торопилась
промысел ваш прибрать.
Рыбаки потоптались вокруг нее, подивились молча:
V. «Байкал» № 3

17

«Как же купеческая сволота не отобрала рыбу? Слепому зримо, 41
тут в куче лежит не меньше полутора тысяч омульков, а Моське-прика >
чнку и баить нечего, он с одного огляда определит».
Утром сегодня Туз Червонный сказал приказчику, что добыли пли
ховато, всего тысячу омульков. II сдал купцу пятьсот — половину.
Червонный Туз — помощник башлыка. Он п рассчитывается г
Моськой. Парень продувной — продаст и выкупит. Гордею так не су
меть, он вихлять не станет, лучше сгинет со свету белого.
А Туз не таков. Улестит, заговорит зубы — обманет. Если худым
концом обернется его обман, то скосит варначьи зеленые глаза, кула!здоровенный покажет: помалкивай, мол.
— Ешьте мужики,— пригласила Хиония.
- Моська видел рыбу?— спросил Гордей у жены.
- Дятел бы его разлягал, углядел и счетом не обмишенился.
— А Сердяга был с ним?
— Не было гада. Я бы ему башку снесла веслом.
- Ха-ха-ха! Ой, тетка! — загоготал Туз.
Страшных сердито прикрикнул на парня:
- Сашка, перестань ржать!
Расстрига Филимон разгладил бороду, перекрестился и пробубнил
— Матушка Хиония, ты есьм воистину хоробрая воительница, пол
стать святому Егорню Победоносцу.
Гордей сморщился.
- Хиня, ты не зашибла Моську?
— Легоненько обошлась.
Башлык вздохнул, но ничего не сказал.
Вечером артель Гордея Страшных набра та сети и ждала команд-,
башлыка. Гордей в сторонке доделывал из еловых веток крохотный ша
лашик. Постелил старенькую шинель, посадмл Сережку и строго нака
зал:
— Ты. Серьга, к воде не по'дходп. А то вон на тебя матка жалуется
— Эй, Туз, из лодки воду отлил?— крикнул помощнику башлык
— В лодке сухо, дл Гордей! — зычно ответил тот.
Страшных обернулся к жене:
- Хиня, вы с Сергунькой оставайтесь на берегу. К рыбе не подпу
екай... гони эвон той палкой,— Гордей мотнул в сторону толстой жерди.
Выйдя на середину з а л и в а , Гордей остановил свою лодку и стал выжидать, пока вымечут сети к у п е ч е с к и е р ы б а к и . Уже в сумерках его артель поставила снасти, но не надолго.
Сердито фыркая подошел «Ку-ку», и Сердяга сверху рявкнул в рупор:
1
- Эй ты, С т р а ш н о й ! В ы б и р а й сч-тп
— Дык я же, господин к а п и т а н , и ', половины рыбачу. Угозор V
меня с купцом. Вот талон даден м п с \
Башлык стал рыться в кармане.
1
— С талоном сходи до ветру! В ы б и р а й сети и уматывай за грань '
•— А пошто тако решенье?
— Баба твоя приказчику голову набок свихнула,— пояснил Венка
Воронин.
«Ку-ку» развернулся и отпшел в сторону.
— Будьте вы все прокляты! — взревел вслед башлык п приказал выбирать сети.
Уже в глухую полночь артель Страшных выметала свои сети по ту
сторону границы, вдали от рыбного залива. Добыли всего сотню омулей.
У рыбаков на душе гнетущая тоска, злоба и горечь от бессилия: против
сласти не попрешь, живо упекут в тюрьму.
Во время перекура в корму лодки, где сидел угрюмый башлык, приполз Туз Червонный и тихо зашептал ему:
18

- Дядя Гордей, я пырну Моську ножом, а? Може, и купца у х а п . ы
Миг тюрьма — мать родна...
< 1 р а т н ы х затряс кудлатой головой. В глазах отцовская с т р о г и и
Иг д у р и , Сашка.
мню еще не взошло, а за мысом послышался скрип весел.
« Н т а к у ю рань чья-то лодка вернулась... Наверно, впустую п р о п о я . т
п о д ы м а л а Хионпя.
Инг лодка вынырнула из-за поворота, Хиония с первого же в з г л я д а
л о д к у мужа и п о н я л а все: отрыбачнлись рыбаки.
- О, господи! Из-за меня, дуры, прогнали их,— сорвалось с п > | > < с ж а т ы х губ.
\ и о н и я опустилась на колени и со стоном выдавила:
- Мужики, утопите меня... окаянною.
Э, брось, Хннька! — хрипло буркнул Гордей. Рыбаки о т п е р п у
В Онгокопскую губу вошел «Феодосии». На новенькой лодкс-семер
ы о х а л и па берег два полицейских чина.
Мще издали заметив среди пассажиров фуражки с белыми к о к а р
ми, Моська-пцрказчик засуетился, забегал по пирсу.
Ч о л ь к о ступили на купеческую землю полицейские ч и н о в н и к и , как
н ' Ж а . 1 к н и м Моська-приказчик и, раскланявшись, подхватил л р п п I
М иод руку.
Небольшого роста пристав был молчалив и суров. На бледном ря
• л и п е настороженно поблескивали темные глаза. Урядник, н а о б о р о т ,
| к р у г л о е добродушное лицо, на нем две бирюзовых пуговицы гла I
Ьлюстнтелп порядка в дороге изрядно проголодались, а поэтому Гнч
ш п и н и разговоров сразу же уселись за стол.
Перед ними лоснился ж и р н ы й пирог из осетрины, покорно ра.м
ш и р о к о м подносе фаршированный таймень, матерые морские о к у п и
п а л к а х , соленый омуль с картофелем в мундире.
Веселый урядник подмигнул Моське и, опрокинув стопку, п р н и я . н и
м пирог. После третьей чарки разговорились.
- Моисей Абрамыч,— обратился пристав к приказчику,— р а с г к а
ж щ е . что у вас тут произошло.
Моська только успел рассказать о поджоге катера, как в н а л и . и - и
|.яга.
- Вот и сам капитан!
\ч:шмн усадил Сердягу рядом с приставом и, наполнив ч а р к и , про
и ч н ч - короткий тост.
Через час, между песнями, Сердяга рассказал приставу, как он о . ч и п
•ИЛСЯ с целой оравой рыбаков, и они ничего не могли с ним п о д е л а н .
м со злости Гордей Страшных разбил стекла на «Ку-ку», п о л о м а л
ф п ы й инвентарь и швабру.
Завтра же всех арестую! — проревел пристав.
- Сердечно благодарны в а м ! — н и з к о кланяется Моська.
Утром у р я д н и к привел Третьяка.
- Господин пристав, преступника привел, который подпалил к а к |>
Но п р и с т а в у было не до этого оборванца. Он сам еле д е р ж а л с я п . )
•ч: сказывалось выпитое вчера, да сегодня утром, п р о с н у в ш и с ь , он
» у ж а с у своему обнаружил подле себя незнакомую рябоватую р ы б а ч к у
Перед ним тотчас явилась его дородная супруга. Он хороню п о м н и . I
• гшцанне: «Пымаю с бабой — задушу обоих!»
•>х, дьявол, когда эго я связался с ней, убей бог,— не п о м н ю Н с |
Оудет дело, если донесет жене кто».
п

Пристав очнулся, взглянул на Третьяка.
— Тьи катер поджигал?
— Поджигал.
— Значит, ле отпираешься?
- Нет. Жалею, не удалось до конца довести.
Пристав хотел что-то сказать, встал — зашумело, закачалось все вокруг, и тогда он, обозленный на дикую боль в голове, со всей силой ударил Третьяка в зубы.
Старик пошатнулся, гулко ударился о стенку и плюхнулся на пол.
Медленно поднялся и выплюнул на блестящие сапоги зуб.
— Возьми его, я свое отъел. Ирод.
Кровавый плевок привел пристава в бешенство. Он принялся с остервением, сыпля отборным матом, пинать старика.
— Вот и второго приволок!
Услышав голос своего помощника, пристав сел за стол.
- А, Страшдых... Садись,— утирая пот и отпыхиваясь, он кивнул
на табуретку.
— Терпения не хватило у вас, Виктор Семеныч, как повезем-то его
,в таком виде,— упрекнул урядник своего начальника.
— Молчи ты! — сердито отрезал пристав.
Трясущимися пальцами он кое-как достал из пачки сигарету и, ломая
спички, закурил. Долго ерошил прямые, жесткие волосы, с силой растер
ладонью рябое лицо и выдавил:
— Фу... черт!.. Еще и замахнулся на меня. Но я его отучил навеки.
«На это вы мастера»,— подумал Гордей.
•— Бунтарь?!—пристав окинул могучего дядьку.
— Рыбак.
Г1
— Стекла на катере ты разбил?
— Нет. Нас людно было. Все знают, все видели. Я-то люблю кулаком. Зачем камнями баловать.
— Но-но! Не отпирайся. Сердяга-то видел, как ты...
— Врет он. Ни одной стеклины мной не было сломано. Врет, гад.
— Сердяга говорит, что драку затеял ты.
— Э, господин пристав! Вели-ка своему подметале свести нас
с Сердягой.
— В Баргузине тебе покажут Сердягу. Обрадуешься!
«Ку-ку» завернул за Нижнее Изголовье Святого Носа и оказался
под ударами бокового ветра. Катеришко кидало, как щепу.
Арестованных везли в трюме.
Веселый урядник разговорился с Гордеем. Принес своим арестантам
чайник с густым горячим чаем. А у Страшных продуктов целый куль:
рыбаки насовали своему башлыку всякой всячины, а Туз Червонный даже ухитрился запрятать фляжку спирта.
Разливая по кружкам спирт, Гордей спросил у урядника:
• Ты парень такой бравый, а пошто не в солдатах?
Круглое лицо блюстителя порядка раскраснелось, две бирюзовые
п у г о н к и - г л а з к и спрятались за жирными без ресниц веками.
— Плоскоступие у меня! Ха-ха-ха!
- Значит, ходули худые. Ну-ну.
После второй кружки подзахмелевший урядник хлопнул по могучему пж'чу башлыка и пообещал:
; > | п | рябой-то так себе... помощничек. Приедем в Баргузин, и теГРИ I I I п у с г Я Т .

Иг болтай, паря. Я ведь до этой драки им насолил круто.
У | г г м 1 1 1 к прс фнтельно сплюнул.
: ' '\ 11.1, тал бы меня.
«• т-дош'рнем посмотрел на парня.

— Рази кумом доводишься начальнику? Не-то ближе?
— Во, дядя, отгадал! Племяш я главному-то. Понял, откуда у меня
плоскоступие-то? Ха-ха-ха!
— Я и то вчерась посмотрел, как запросто баишь со своим начальником.
— Этот рябой-то! Тоже мне начальник!
Гордей закрутил свои густые рыжевато-белесые усы и подлил еще в
кружки.
- Пей, господин урядник! А ты, дя Матвей, тоже хряпни.
Выпив кружку горького, Матвей почувствовал облегчение. От еды
отказался и лежал, обуреваемый невеселыми думами, перебирая всю
свою жизнь, начиная с самого раннего детства. Вспомнил он и деда Трофима, который часто рассказывал ему о далеком предке — донском казаке Никите Третьяке. Удалой казак был бит и ломан на дыбе слугами
царя Петра за то, что он пособлял атаману Булавину. За это он и попал
на Байкал.
Вспомнил Матвей и о том, как еще подростком, он рыбачил по найму в Подлеморьи. И как восемнадцатилетним встретил в Больших Черемшанах девушку Таню, которая рыбачила с отцом в тех местах. Вспомнил, как они полюбили друг друга. А когда остались считанные дни до
их свадьбы, она утонула недалеко отсюда, в Боковых Разборах.
Из густого тумана, из самых заповедных воспоминаний всплыла перед Матвеем Таня, единственная, которую он так сильно любил. И как
было ее не любить! Даже угрюмые Черемшанские скалы при появлении
Тани начинали весело улыбаться и заглядывать в зеркало моря, разгла- ч
живая глубокие морщины на каменном лике. Матвей ревниво укрывал
свою красавицу парусом и целовал под ласковый шепот потеплевшего
моря.
Потерял Матвей свою светлую любовь, и жизнь потекла постылая,
тяжелая, невезучая.
Уже за тридцать лет ему было, когда отец насильно заставил его
идти под венец с Устиньей. Родила ему Устинья трех девок, две старшие— копия мать, а младшенькая, Ленка, походила на Матвея... Но
нужда заставила продать ее ольхонскому буряту Алганаю.
Третьяк приподнялся и попросил товарища:
- Гордюха, загля%и-ка на берег. Где мы?
Страшных взглянул в иллюминатор:
— Боковые Разборы показались.
Урядник после выпивки и сытного обеда спал непробудным сном.
Третьяк поднялся, осторожно перешагнул через полицейского и пошел
Наверх.
Незамеченный никем, Матвей подошел к корме, перекрестился и долгим прощальным взглядом окинул свое Подлеморье.
Избитое, в с и н я к а х и кровоподтеках лицо Третьяка ничего не выражало. Только широко раскрытые глаза были полны слез.
Матвей еще раз перекрестился, нагнулся над водой. Отпрянул: черная пропасть, нет возврата.
Огляделся кругом.
Низкие черные тучи. Холодный дождь. Пустая мокрая палуба. Постыло все.
Третьяк решительно перегнулся через фальшборт...
А «Ку-ку» продолжал монотонно шлепать плицами тяжелых колес.

ГЛАВА О Д И Н Н А Д Ц А Т А Я

Огромный бурый медведь не спеша спускается по непроходимым зарослям черной и красной смородины. Внизу под глыбами серого гранита журчит
ключик. Плотной стеной возвышается кедровник и не пропускает лучей
солнца, поэтому здесь вечный полумрак, сыро и веет прохладой. Ключ
этот принадлежит ему. Пытались завистливые соседи прогнать его, но
он одному вырвал глаз, а другому наломал бока. Теперь они далеко обходят его владения.
Человек со своей железной палкой сюда не заглядывает — тут можно
и шею свернуть!
Косолапый направился к Большой Воде. Большая Вода терпеть не
может всякую нечисть: нет-нет да выкинет ему то нерпу, то дохлую
рыбину, то утопленника.
Сивер уже затих. Волны постепенно утихают, и только пологая отзыбь полощется у подножия берега, пенит воду и поднимает монотонный
гул.
Мишка с ходу погрузился в холодные объятия Большой Воды.
Приятно щекочут его озорные мелкие волны. Вдоволь накупавшись,
вылез на каменистый берег и потопал туда, где частенько пристают люди на своих лодках. Здесь они ночуют, а когда дует сильный ветер, живут по многу дней, пока не усмирится Большая Вода. После ухода
человека на правах хозяина, медведь первым заявляется на стоянку и
поедает объедки.
Вдруг в нос ударил запах протухшего мяса. Мишка сразу же повернул на ветер и тут же заметил рядом с водой черный предмет...
Худые вести не лежат на месте — быстро узнало Подлеморье о гибели Матвея Третьяка. На крутом б а й к а л ь с к о м берегу, под огромным
кедром, кроны которого защищают от зноя, товарищи захоронили его
останки, поставили крест.
В Подлеморье пришли рыбаки с далекого Посольского плеса. Они
отаборнлнсь в устье раки Чивыркуй и тоже посматривают, как купеческие лодки с богатым уловом приходят в От окон.
Некоторые из них, сломившись от ежедневных неудач, идут к Моське-прпказчпку и берут талон на разрешение рыбачить в купеческих водах из половины. А утром, задаром сдав п р и к а з ч и к у половину добытой
рыбы, проклиная все на свете, мозолят руки веслами до своей стоянки.
Сюда же заявились и буряты с острова Ольхон. Темно-коричневые,
задубевшие от солнца и ветра, лица невозмутимы. В узеньких черных
глазах покоится равнодушие. Но это лишь внешняя видимость. Седовласый рыбак под ласковый шепот моря и потрескивание костра тихо ведет повесть о давно минувших днях, когда в Подлеморье еще не протянули свои хищные загребущие руки купцы-рыбопромышленники. Тогда их
крепкие лодки свободно бороздили воды Б а й к а л а и где хотели, там и
рыбачили. А теперь... Бедняков вытеснили на самые безрыбные места,
где ловятся одни бычки. С голоду сдохнуть, что ли?.. А рыбачить из половины пет никакой выгоды — одно рванье сетей. Чего доброго, еще совсем их утопишь. Тогда надевай кошель нищего, иди от двора к двору.
— ...Худые люди — русские купцы... Ох, жадюги же! — закончил
свое повествование меднолицый старец.
- А паши-то чем лучше?— кивнул молодой рыбак в сторону соседнего табора, где разместился со своими пятью сетевыми лодками богач
Алганай.
Алганай захватил с собой и свою п р и е м н у ю дочь Цицнк, которую
купил у Матвея Третьяка за три куля муки и пять концов омулевых сетей. Давно это было. Цицик тогда была худенькой замарашкой, а теперь
стала настоящей невестой. Цицик по-бурятски цветок. Вот каким красивым именем наделил Алганай свою любимицу. Цнцнк выросла в бурят-

22

•ском улусе, плохо знает русский язык, побаивается гвалта и пьяного
разгула артельных русских мужиков.
Цицик уверена, что белолицая и синеглазая она потому, что уродилась в п р а м а т е р ь бурятского народа, которую изловил богатырь Бурядай в сгас лебедей. Так сказал ей сам великий ш а м а н Хопгор. Так говорит и ее бабай.
На Циник ловко сидит голубой чесучовый халат, подпоясанный полосатым шелковым кушачком. На русой головке островерхая б а р х а т н а я
шапочка с красной кисточкой, на маленьких ногах желтые шагреневые
сапожки.
Конечно, Цицик не рыбачить приехала сюда, а посмотреть диковинное Подлеморье, эти темно-зеленые бархатные берега.
Алганай с Моськой-прпказчпком — давнишние друзья. Хитрый бурят приехал к своему тале не с пустыми руками. Привез ему жирного
барана, роскошную шапку из черной выдры и огромную флягу крепкой
архи.
- Спасибо, братуха, не забываешь меня! — умильничает Моська.—
Кругом не люди, а зверье... Трудненько становится нашему брату.
- Ничо, Моська, еврсйска башка умна. Скоро сама будешь купцом,
ха-ха-ха!
- Э! Где бурят А л г а н а й пройдет, там еврею делать нечего!
Так, обстреливая друг друга похвалами, они выпивали и закусывали
жирной бараниной
— Эх, после рыбы-то, как сахар! — хвалит Моська сочную баранину.
- Ешь, Моссй, еще привезем!
Алганай п о ц а р а п а л голову.
—• С просьбой?—подмигнул п р и к а з ч и к .
•— Пусти в губу моих... — И А л г а н а й положил на стол кучку денег.
Моська рассмеялся.
— Ох и пройда!
- Така же, как ты!
Оба посмеялась, еще выпили и, довольные сговором, распрощались.
— Он, стой!
— Чо, п а р я ?
— Возьми талон с разрешением, а то н а ш и парни обдерут тебя.
— А-а, пасиба, паспба! — кланяется А л г а н а н приказчику.
В обед прибежала Вера и выпалила Устинье:
- Тетка, твоя Ленка у рыбодела!
Устинья ничего не поняла и испугалась:
- Кака Ленка?
Вера резко взмахнула рукой:
- Кака, кака!.. Дочка твоя, которую бурятам продали на Ольхон.
Сгорбившись, пошла Устинья за Верой, судорожно шепча: «О господи, царица небесная, прости меня, грешную!»
У рыбодела сидело пятеро ольхонских бурят и с шпш н а р я д н а я красавица. Рядом д р у ж н о й стайкой стоят русские рыбачки и, кивая в сторону щеголихи, перешептываются между собой.
Цнцик повела на них ярко-синими г л а з а м и и улыбнулась:
- Конфета в а ш а хочет? Я давай вам гостинцы! — Сунула за пазуху х а л а т а руку, вынула пригорошню длинных в бумажках конфет. — Бери гостинца, шьбко сладка конфета.
Девчата, посмеиваясь, взяли по конфете.
- Вот твоя Ленка,— Вера толкнула в бок Устпныо.
Устинья растерянно остановилась, покачала головой.
23

- Не-не, девонька, не она... Ишь, как холодно зрит на меня... Не-с
Вдруг девушка вскочила на ноги и, радостно зачастив по-бурятск
подскочила к толстому буряту, который вышел из дома приказчика.
Устинья побледнела, затряслась и со стоном выговорила:
— Алганай... ты?..
— Я Алганай. Однако ты Устька Третьяк?
— Неужели это моя Ленка?! А?.. — Маленькие черные глаза Ус
тиньи лихорадочно горят. — Батюшки! Царица небесная!.. — шепчет ста
руха, протягивая трясущиеся руки к Цицик. — Доченька!.. Кровинушк
моя!...
— Бабай, она сумасшедшая! — испуганно шепчет девушка и из!
всех сил тащит А л г а н а я к лодке.— Какая я ей дочь! Она г р я з н а я ! .
— Дай обниму кровинушку свою!—тянется Устинья к ней.
Цицик оттолкнула от себя страшную старуху и кинулась к лодке.
— Э-э! Устька, чужой товар не хватай!— закричал, замахал рука
ми Алганай и быстро пошел к берегу, где его поджидали гребцы.
Устинья, раскосматившаяся, страшная, побежала вслед, не в сил;:отвести взгляд от своей Ленки. Но лодка быстро уходила.
Устннья смотрела до тех пор, пока лодка не завернула за крутог.
Онгоконский мыс.
— Кровинка моя!.. — прошептала старуха и упала на песок.
Недоволен Лозовский капитаном Сердягой. Уж больно много шум»
за последнее время в Онгоконе. Поэтому купец вызвал Сердягу в Бар
гузин, чтоб узнать толком, что произошло.
- ...Леший уволок этого зловредного поджигателя Третьяка, утоп
— Так,— Лозовской сердито застучал карандашом по .столу. — А ты
капитан, не слышал... может, Лобанов подбивал Третьяка на поджог, а>
— Ни!
— Что «ни»? Олух царя небесного! Поезжай в Онгокон и разнюхай..
Любой ценой. Может, придется и подпоить, но заполучи несколько слов
что Лобанов агитировал Третьяка... Не то прогоню с работы и отдам по;,
суд! Лобанова ты обязан разоблачить как виновного во всех бунтарские
делах, как рыбацкого заводилу. Понял?! Если сделаешь, получишь воз
награждение в золоте. Иди...
Дмитрий уже подъезжал к Устью, а его п а с с а ж и р все еще спа."
У самой околицы левое переднее колесо поволки упало в глубокий ухаб
за ним последовало и заднее, а тут, как на грех, кто-то вывалил на пра
вую колею чурку дров, которая и помогла перевернуться телеге.
Сердяга вывалился из повозки и стукнулся о дерево.
От боли он очухался, сел и п ь я н ы м и о п у х ш и м и глазами обвел вокр>
себя.
— Кто меня вздумал бить? А? — поднялся он на Губкина.
— Сам стукнулся. Чего ревешь-то.
Сердяга по привычке з а м а х н у л с я на Дмитрия. А Губин, силач из плачей, усмехнулся и легонько толкнул в грудь пьяного.
Сердяга снопом свалился в кусты. Долго там барахтался, матернс.
поминая баргузинских мужиков, кое-как выбрался на дорогу, нетвердым
шагом подошел к Дмитрию, без прежнего гонора попросил:
— Брось... дай закурить...
— Я не курю.
Сердяга махнул рукой и тяжело завалился в повозку. Колеса снов.',
застучали по бесчисленным ухабам таежной дороги.
- Эй, деревня, ты знаешь в Устье ловкую бабенку?
— Как не знать...
— Завертывай к ней!...
Ехала солдатская вдова с золотого Ципикана, отстала от парохода,
зазимовала здесь в крохотной зимовейке, так и осталась насовсем.

24

Красива и гладка Фрося, да дурная славушка п р и л и п л а к т-й Ь ' п >
•озьмет такую в жены.
С н а ч а л а нужда заставила принимать в постель м у ж и к о м , ,1 п и ш м
уж по привычке пошло дело. Пристрастилась к водке, а та, з м с ч - м к , ! , и м <
Такие головушки губила.
Вот к ней и завез Губкин своего пьяного п а с с а ж и р а и, г , ы м «ч о и
мягкие, прилипчивые Фроськины руки, уехал обратно.
На вторые сутки вечером очнулся Сердяга и рявкнул п о - м о | > г к м м \
- Полундра, горю!,
Поднялся с грязной постели. Пощупал карманы, а они п у с т ы , к п и
у доброго солдата.
С минуту посидел с вытаращенными от испуга г л а з а м и и е м к и и. к ч
яа голову. Еще бы! В его черном большом портмоне хранилось ж л л п м . )
Н1.е команды катера.
Хмель быстро прошла, и Сердяга выскочил на улицу.
— Фроську не видела?— спросил у встречной женщины.
— На берегу под лодкой с матросиком целуется. Ха-ха-ха.
Проклиная Фроську, Сердяга пошел на берег к лодкам.
Темнота быстро сгустилась. Ветер н а г н а л тучи, и к р у п н ы е » р г ч м и
Капли застучали по козырьку фуражки.
Кто-то подошел к нему и осветил спичкой.
— А-а, господин к а п и т а н ! — услышал Сердяга.
— Чего тебе?! — злобно опросил он.
— Потерял девку,— ответил тот.
Идет Сердяга, а за ним черной тенью движется незнакомец. Вт пи
наклонился и поднял увесистый камень. Потом быстро нагнал к а п и I .т..
И сквозь зубы процедил:
— Собака, купецка, получай!
Как-то уж очень быстро Миней Леонтьич нашел нового к а ш и л и л и
отправил его в Подлеморье.
Новый капитан внешне полная противоположность Сердяп\
А^.1
ЛРИЬКОГО ростика, щупленький, подвижный, походит на суетливого ш- ш
сущего воробья.
Этот на своем «Ку-ку» не спал ночей, не давал р ы б а к а м у т ; ш п . ми
одной рыбки.
Пригорюнились подлеморцы.
Уж на что хитер Николай Еремин — под носом у Сердяги, Гн.т.ч.чч.
«•ловит омулей,— а тут попался. Перехитрил его новый к а п и т а н . ( ) ш
брал и сети, и рыбу, и лодку.
Со слезами на глазах пришел на пирс старик Еремин. К р я х т я , < ш \
гтился на колени перед новым к а п и т а н о м :
— Господин хороший, будь добродетелей, возверни моему К п . п . к .
сстишки и лодчонку.
— Нельзя! — отрезал тот.
Дернул старый с досады свою сивую бороду и п р я м о при нар
лицо капитану бухнул:
— Стукнули того ирода и до тя дотянутся.
— Но-но! Еще вздумал угрожать!.. Убирайся, старый х р ы ч !
Протянул дед свои исковерканные ревматизмом руки к м о р ю и I ром
ко возроптал:
— Батюшка кормилец, пошто к нашему берегу не несешь ;ю1||и..
дерево, а все гниль да утопель?!.
А море равнодушно молчало и нежилось под горячим а в г у г п н н
солнцем. Какое ему дело до людских горестей и бед.

Мсська-приказчнк заставил Магдауля с Лобановым колоть клепки 1 . Откуда-то привез он еще двух бондарей, и теперь в бондарне раздается гулкий перестук от зари до зари.
Сколько было заготовлено бочек, все запростали рыбой. В этом году
небывалый привал о м у л я , и Моська-приказчик с ног валится от усталости. Везут и везут — завалили рыбодел.
В этом году у Моськи ходит за омулем своя собственная сетевая
лодка. Пять рыбаков батрачат у него с самого Николы Вешнего. Мечтает Моська сделаться самостоятельньш рыбопромышленником.
Иван Федорович называет его коротеньким словом — лис. Не согласен с ним Магда\ль.
— Не-е, Ванфед, ты не ладно баишь. Лиса — хороший зверь. Она,
Моська-то, настоящий волк.
Клепку колоть — это не дрова рубить. Нужно выбрать высокое, прямослойное, без сучков, дерево. Поэтому, в этом деле главенствует Магдауль — лесной человек. Уж в деревьях-то он разбирается.
Ганька тоже работает. Пилит, помогает колоть, готовит обед, во
время перекуров читает журнал «Нива». Только ахает от удивления Магдауль, качает головой и думает, как много дает человеку грамота. Вот
тебе и Ганька! Благодарно смотрит на Ивана Федоровича и подает ему
свою трубку.
—• Кури, Ванфед, моя табак шибко крепкий.
В обед на лесн>ю деляну к лесорубам пришел Мельников.
— Ешь, Ванька, уху. Ганька варила,— угощает Магдауль гостя.
- Спасибо, Волчонок.
Гакька исподтишка рассматривает Мельникова. Ему нравится этот
высокий кудрявый молодец, в светло-синих глазах которого всегда светится огонек доброжелательности.
Мельников взглянул на мальчика и весело подмигнул ему.
— Ганьку в любую лодку возьмут поваром. Смотри-ка, уха-то какая
знатная!
После обеда Мельникова будто подменили. Он сердито хмурит брови и изменившимся голосом говорит Лобанову:
- Иван Федорыч, п л о х и е дела. Рыбаки I розятся утопить «Ку-ку»
и разгромить дом Лозовского в Опгоконе.
— А что п р е д л а г а е ш ь делать?
- Не знаю. П р и ш е л к тебе за советом.
Лобанов опустил голову и з а д у м а л с я .
- Допет р ы б а к о в до такого состояния .. Совести у них никогда
не было и нет. Это же н и ч е м не п р и к р ы т ы й 1|>аоЧ-ж — брать задаром у
рыбака половину его д о б ы ч и .
- В чем и дело... Л с Т р е т ь я к о м ч го г д г л и л п '
- В о з м е щ е н и е парода с п р а в е д л и в о е . Т> г н и ч е г о не скажешь. Наша
задача собрать всех рыбаков р. одно м е е г о и организовать собрание. На
том собрании я выступлю, р а с с к а ж у , ч к > и России делается, как на фронтах. Затем надо выбрать делегацию от вее.х рыбаков в Подлеморья, которая должна встретиться с Лозовским и д р у г и м и рыбопромышленниками
и предъявить им свои условия п о л ь з о в а н и я р ы б н ы м и водоемами. Ликвидировать надо рыбалку из половины. — Большие навыкате глаза Лобанова твердо смотрят на Мельникова.
- ВОТ-БОТ, Иван Федорыч, я т о ж е так д у м а л , но не хватило духу
высказать прежде.
Лобанов широко улыбнулся.
— Где лучше нам собраться?
— В бухте Солененькой.
— Хорошо.
Уже прощаясь, Мельников шлепнул себя по лбу.
1

26

Клепки — дощечки, из которых делают бочки.

— Забыл новость-то сообщить... Ведь Гордея-то Страшных отпустили домой.
- Да, что ты говоришь! Бот это да!
На широком смуглом лице Лобанова радостно засверкали черные
итонские глаза.
- Хнония на радостях сгоношила вечеринку и так отплясывала, что
проломила пол! — смеется Мельников.

ГЛАВА Д В Е Н А Д Ц А Т А Я

В бухте Солененькой негде приткнуться
д а ж е малюсенькой лодке-хайрюзовке.
Плотно, борт о борт стоят лодки-семерки, лодки-пятерки. Несколько сот
рыбаков собрались сюда на свое первое собрание.
Шум, гомон. Большинство рыбаков пожилого и допризывного возраста, много солдат, списанных по ранению, густо и женских платков.
Одеты пестро и плохо. Длинные далембовые или сатиновые рубахи
а паплатах, штаны и того хуже, на ногах ичиги или моршнп из сырой
бмньей шкуры.
Лица угрюмые, в глазах строгость.
Поднялся посередь толпы Иван Мельников. Разволновался, раскраснелся. Большие голубьте глаза растерянно моргают. Не шутейное дело —
перед таким скопищем народа впервые поднялся парень.
Прокашлялся, сбивчиво сообщил о значении собрания н уступил место Лобанову.
— Вот, товарищи рыбаки,— начал Лобанов, — мы вас собрали, чтоб
потолковать, как быть дальше. Из половины рыбачить — одна кабала.
Ло.лть в купеческие воды без разрешения — без сетишек останетесь. Что
произошло с Третьяком, всем вам известно.
— Пусть спробуют это сделать со мной! — вскочил Гордей. — Я задушу вот этими своими 1 ...
— Есть, Гордей, борьба, а есть просто драка. И те, кто лезут в драку с к у л а к а м и , никогда не победят. А что нужно, ты спросишь? Нужно
бороться за свои права. За право жить по-человечески. Купец от рыбы
обогащается, а вы даже не можете оправдать все, что затрачено на приобретение лодок, сетей. На рыбалках вы живете в собачьих условиях, вечно мокрые, обсушиться негде.
— А как же быть-то?.. А?.. Ухлопать купца?
- Зачем? Вы же ке бандиты какие. Нужно выбрать делегацию, идт и к Лозовскому и предъявить свои требования.
— Э, паря, а будет ли он с нами баить-то?
— Он не д \ р а к , р а з г о в а р и в а т ь будет.
Вскочил на ноги башлык Шидкин из Горячннска. Матерясь и размая н н а я р у к а м и , заговорил:
— Сотни верст мозолили руки, аж л а д о н и в крови, д у м а л и , что в
Подлеморьи упромыслнм рыбешку, а тут к у д а ни ш а г н и купецкая вода!
Л где же н а ш е м у брату промышлять?.. Хоть не х о ш ь — иди из полоШИ1Ы, а что толку-то? Да пшо и людом и с т я з а ю т . Эвоп, довели Матюху
Третьяка, утоп бедняга, а ведь он кровь свою п р о л и в а л под Порт-Артуром
•в царя-батюшку п за эту водицу... Да штоб этому Лозовскому издохя » п , , так ево р а с п р о т а к !
Оглядываясь по с т о р о н а м , медленно поднялся Алганай, хитро улыбнулся и укорил Ш и л к к н а :
— Пошто к у п ц а рупшт... Она деньга платил за аренду.
Словно ужаленный, подскочил со своего места Гордей Страшных.
Ощерился крепкими зубами, ткнул в сторону Алганая здоровенным кулачищем.
— Ты как тут затесался? Я тя, подлюгу, знаю! Ты у себя на Оль«оие бурят всех з а ж а л да ишо тута хошь!.. На-ка, выкуси!
27

Тесня людей, пробрался к А л г а н а ю могучего телосложения молодо)"
бурят и тихо на родном языке сказал ему:
- Дядя Алганай, уходи... Не уйдешь — я расскажу этим людям, какие подарки ты привез приказчику и как рыбачишь...
Алганай, позеленев от злости, встал и, бурча под нос ругательства,
подался к лодке.
Толпа весело загалдела.
Вот молодец! Как тебя звать-то?— спросил Мельников.
— Илья Рожин.
- Ну, будем знакомы, Илья. Может быть, что-нибудь скажешь?
— Язык плоха. Говорить складно не умею. Ты, паря, скажи купе
зу, пусть дает нам рыбалка, не то худо ему будет.
- Вот что байт он! — весело взревел Гордей Страшных. — Правильно, хубун 1 . Худо будет купцу — погром учиним!
- Тише, тише, Гордей! Бери слово и говори.
Страшных р у б а н у л воздух ладонью.
- Мое слово таково: разгромить купецко гнездовье, и крышка. Показать им кузькину мать.
- Еще раз говорю: так делать, Гордей, нельзя,— сказал Иван Федорович.
Поднялся степенный и рассудительный Петрован Чирков. Оглядел
всех своими спокойными, немного холодноватыми глазами.
- Тут кое-что сказали нам Лобанов с Мельниковым, спасибо им на
добром слове. И спасибо за то, что они упреждают нас, чтобы мы по глупости в горячности не сотворили себе на голову беды. Ведь в тюрьмах-то
хоть и людно сидит нашего брата, но уголочек и нам найдут. Ты, Гордюха, шибко-то не ерепенься, не то за погром-то... — Чирков закашлялся
и продолжал: — Давно ли от тюрьмы отлягался. Скажи спасибо, что
отпустили.
•— А какое предложение внесете? — спросил Мельников.
Чирков помялся, обвел всех голубыми ледяшками глаз, поцарапал
затылок и сказал:
— Сотни головушек окружили, Ваня, тебя, есть и умней меня, пусть
скажут. Только я против погромов.
Поднялся башлык из Максимихи Архип Стрекаловский. С непривычки вспотел, высморкался и, постояв некоторое время, хрипло за
говорил:
- Громить-то, паря, зачем... Оно, паря, тово... Нет, негоже громить
Лучше упросим купца, чтоб ш четвертой доли пустил нас рыбачить.
— Правильно! — поддержали пожилые, битые.
— Неча кланяться, растакут ово перетакут! — взревели молодыг
горячие, не бывавшие в мялка.х.
В конце концов собрание р е ш и л о просить Лозовского дать разрс
шение рыбакам промышлять в его водах и.ч четвертой доли. А если н
согласится, то всем вместе выйти и морс, окружить купеческие лодк,и сорвать у них рыбалку.
Алганай р а з н ю х а л решение собрания и появился у Моськи-прика.ч
чика, едва только зорька забрезжила.
— Мося-тала, завтра тебе худо будет!
— Как худо? Что, убивать собираются?!—Моська мигом соскочи.
с постели, забыв прикрыть белотелую молодку.
Алганай облизнул губы.
— Ночь не спала, сладка тебя любила,— и, спохватившись, торс
пясь, рассказал, о состоявшемся в бухте Солененькой рыбацком ее
брании.
1

2?

Хубун — парень (бурятск.).

Моська задумался. Черные глаза закрылись л о х м а т ы м и бровями.
Ты там был? — тихо спросил он.
- Была. Я говорил им, зачем купец ругаешь. Потом меня кулаком
I (МНИЛИ И ГОНЯЛИ.
Моська улыбнулся и похлопал по плечу Алганая.
- Ладно, спасибо, брат. Я сегодня же пошлю письмо в Баргузин.
В Онгокон заглянула «Ангара». Как и всегда, ее облепили со всех
| трон рыбацкие лодки. Кто встречает, кто провожает, а большинство
мрпнезли на продажу рыбку и весело торгуются с покупателями.
Туз Червонный приволок ящик свежих омулей и ревет, задрав огненную голову:
- Эй, Туз Трефный! Забирай ящик за бутылку! — он всех тузами
вличет, только масти разные.
Сверху на веревочке спустилась бутылка с водкой.
Рыбак трахнул ладонью о донышко — пробка шлепнулась в воду
и, радостно подпрыгивая, поплыла прочь. Весело булькая, лилось горькие зелье в утробу рыбака. Утерев рваным рукавом губы, ок подцепил
ИМ веревку свой ящик и весело рявкнул: «Вира!»
Мельников, не отрываясь, смотрит на свою Ульяну, которая, нагнувшись через фальшборт, улыбаясь, говорит ему о чем-то, но шум заглуМШет ее слова. На побледневшем лице радостно горят огромные черные
I лаза.
И только отплыв от парохода на своей весельной лодочке, Иван
Ульяной обнялись и долго сидели молча. Лишь легкое пошлепывание
«««больших волн о тонкие кедровые доски лодчонки да тревожный крик
ненасытной чайки нарушали тишину.
— Ну, как здоровье-то?
— Бабка Круля сказала мне, что все будет хорошо.
••V Ну и слава богу, а я -то всякое передумал.
- Ребенка-то я ушибла в этом проклятом рыбоделе. Носила тяжести... Вот и...
Раздался певучий гудок «Ангары» и отогнал прочь, развеял все недоброе, тяжкое.
Ульяна прижалась к Ване и тихо сказала:
— Не будем вспоминать. Ладно? Тяжело мне.
- Правильно, Уля, будто ничего и не было. Страшный сон, в кото>м ты увидела Монку Харламова, и все! А куда поедем? В Онгокон
ИЛИ?..
- Не-е! К деду Маршалову!
Делегацию рыбаков купец принял, но просьбу не удовлетворил,
• поэтому они решили блокировать купеческую рыбалку.
В назначенное время восемьдесят лодок плотным строем с песнями
и смехом, с разноцветными ф л а ж к а м и на мачтах двинулись в купеческие
•ном. В одной лодке пели русские песни, а в соседней — бурятские. Одни
|"|М1лппли веселые частушки под гармонь, а другие — «Славное море».
Н<-коре р ы б а к и достигли центра запретной зоны и остановились
» ожидании купеческих лодок.
Лодки Лозовского шли дружной стайкой и вскоре приблизились
к ним.
Табань! — приказал башлык передней сетовки.
Лодки тихо соткнулись.
- В тюрьму захотелось? — угрюмо спросил бородач.
- Зачем в тюрьму. Мы по-хорошему, мирно,— вразнобой ответили
•V р ы б а к и .
- Здравствуй, дядя Семен! — поздоровался со знакомым башлыком

29

Мельников п пояснил:— На общем собрании рыбаков вынесли решение
блокировать рыбалку вашего хозяина, то есть не давать вам ставить г<ти, чтоб добиться сносных условий для рыбаков, которые желают ры
бачить в арендованных купцом водах. Вам нужно подчиниться решению
собрания и не оказывать сопротивления.
Пока Мельников разговаривал со старым башлыком, рыбацкие лод
ки незаметно окружили купеческие и тс оказались в центре плотного
кольца.
— Вы что собрались делать с нам?/?—матерясь, вскочил башлык
средних лет из второй лодки.
- Не гавкай! Не то получишь! — пригрозил Страшных.
—• Ах ты, такут твою мать! Попробуй-ка! — не остался тот в долгу
Вспыльчивый Гордей перепрыгнул в купеческую лодку и схватил
за грудки башлыка. Вскочили и взъерошились рыбаки обеих сторон, го
товые вступить в драку.
Мельников с рысьим проворством, перепрыгивая из лодки в лодку,
подскочил к забиякам и оттолкнул Страшных.
• Ты с ума спятил, дядя Гордей!
— Я-то ничо, а он, бессовестный, забыл нужду. — Гордей нехотя
перебрался в свою лодку.
- «Ку-ку» идет! Теперь держись, ребята! — раздались возбужденные крики. Рыбаки зашумели и начали готовиться к встрече. Накрепко
связали одну с другой лодки, и образовалось обширное крепкое кольцо,
в середине которого находились задержанные купеческие сетовкн.
Более пятисот рыбаков, затаив дыхание, следили за быстро при
ближавшимся «Ку-ку».
В носовой части катера стоял Моська-приказчик, а рядом с ним,
взобравшись на битенг 1 , торчал маленький капитан.
Катер с ходу врезался в плотный строй лодок. Раздался треск. Ры
баки отчаянно заматерились, загалдели.
«Ку-ку» подался назад.
На одной из лодок оказалась проломлена верхняя доска в носу.
• Ты ослеп, прешь на людей! — взревел Гордей.
— Разойдись! — р я в к н у л капитан.
— Погоди, надо поговорить!
Мельников объяснил Моське-приказчику, чего хотят рыбаки.
П р и к а з ч и к побледнел от злости.
- Эй, вы! Бунтовщиков знаете куда п р я ч у т ? Если кто хочет рыба
чить в наших водах, то из половины милости просим. А чтоб Миней Леонтич пустил вас рыбачить в К у р б у л и к ш четвертой доли, то забудьте думать. Сейчас же убирайтесь отсюда.
- Нам нельзя, так и вашим лодкам не дадим ходу. Докель будете
издеваться над нами!.. Хватит!..
Поднялся Лобанов и попросил успокоиться. Шум медленно утихал
Иван Федорович сердито в з г л я н у л па приказчика и заговорил:
• Тут мы собрались не ругаться н не хулиганить. Мы знаем, госпо
дин приказчик, что вы сами не решите эти вопросы, но разумно содействовать в разрешении их вы вполне можете, так как прекрасно знаете
условия рыбалки п нужды рыбацкие. А главное, пользуетесь большим
доверием у господина Лозовского...
Моська зло сверкнул глазами, брезгливо сморщился и выкрикнул
- С каторжанами я не разговариваю. А вы, гниды, разбегайтесь,
пока не поздно!
— А-а, мы тебе гниды?! Я тя смахну с твоей калоши!— взревел Туя
Червонный и кинул обломок весла в приказчика. Из дальней лодки раз1

30

Битенг — чугунная или стальная тумба для крепления троса носового буксира

дя.'П'Ч иыстрсл. Со звоном разлетелся фонарь, висевший на мачте к а и ' р . I . подав к а п и т а н а и п р и к а з ч и к а дождем мелких осколков.
Моська проворно н ы р н у л в трюм.
- Стойте! Не стреляйте! — крикнул Лобанов.
Мельников перескочил в лодку Гордея и схватил разбушевавшегося
Моська высунулся из трюма и заревел неистовым голосом:
- Вперед! Раздавить ихние черепки!
Капитан вскочил в рубку и дал команду:
- Полный вперед!
«Ку-ку» пошел прямо на лодку Страшных. Раздался треск. Стоявш и . - \ самого борта Туз, Гордей и Мельников от сильного удара вылетели
•к Гюрт, а остальные р ы б а к и попадали на сети.
Поднялся неистовый шум, р у г а н ь и проклятья. В катер посыпался
« I 1 м камней. Из некоторых лодок раздалась р у ж е й н а я пальба.
. К а п и т а н а вместе с командой катера как ветром сдуло: все нырнули
и 1|>к>.м, к Моське.
Лобанов с Магдаулем помогли выбраться из воды Гордею с Мельниковым, а Т}за Червонного в ы т я н у л и в соседнюю лодку.
После долгих уговоров Мельникову с Лобановым кое-как удалось
у п о к о и т ь рыбаков, и они п р е к р а т и л и погром.
Па катер страшно было смотреть: разбитые фонари, пустые черные
Г л и и ш ц ы иллюминаторов, р а с к р о м с а н н ы е надстройки.
- Эй, вы там, вылазьте!.. — к р и к н у л Мельников.
Первым вышел м а л е н ь к и й к а п и т а н и, осторожно перешагивая через
рн |Гштые предметы, з а б р а л с я в р у л е в у ю . Кагер запыхтел, обдавая рыСиков брызгами с колес, р а з в е р н у л с я и пустился в Онгокон.
Рыбаки остались на море. З а д и р и с т ы й гомон утих, мирно беседуют
(К'ческими рыбаками.
- Ты что, Петруха, давеча распетушился-то на нас? — спросил
ных у к у п е ч е с к о г о б а ш л ы к а .
Хы, а сам-то!.. Скорей и за грудки!.. Вот теперь заставлю твою
Х и н ю пуговку пришивать.
- Ладно, Петруха, не кори меня. В сердцах оба были.
Откуда-то появилась водка. Ту; Ч е р в о н н ы й растянул свою растреп а н н у ю тальянку. По розовой зеркальной глади вечернего моря распиналась «подгорная» Но тут встал купеческий башлык Каратаев.
- Это не ладно будет, м у ж и к и ! — басовито сказал старик. — Надо
нсем сетишки з а к и н у т ь , а потом... можно и сплясать!
- Правильно! Чего ночь пропускать! — поддержали его.
- Мужики!.. Вряд с нами ставьте! — кричат купеческие рыбаки.

ГЛАВА Т Р И Н А Д Ц А Т А Я

— Паршивое дело получилось, Иван Федорович,— тихо проговорил Мельников.

- Да, неприятно.
- Садитесь за стол, господа политики! — пригласила мужчин
та.
У деда Маршалова медвежья мебель. Вместо табуреток стоят чур*Н, сгол сколочен из двух неотесанных досок. В углу на четырех ч у р к а х
• щнж.иь», на которой зеленеет «перина» из еловых лап и травы.
II последний приезд к рыбакам Ефрем Мельников пригрозил своему
• •••ну, что, если тот женится на Ульяне, он п р о к л я н е т его. Присмотрел
I фргм в одной к у п е ч е с к о й семье девицу с х о р о ш и м приданым и всхоте<И»п, гму оженить своего вольнодумного сына, но Иван про то и слушать
Садясь за стол, Лобанов спросил у Ульяны, где хозяин.
По ягоды увалил. Меня старый не взял, говорит, мужика корми,
1>о нозвернется голоднехенок. Любит он Ваню-то.

31

- Хороший дедка, только со странностями, с бесконечным сватовством,— смеясь, сказал Лобанов.
— Да он все в шутку это делает,— заступился Мельников,— старается насмешить, развеселить людей.
После завтрака мужчины вышли во двор и под пышной кроной молодого кедра сели покурить.
День начинался солнечный, теплый. Гольцы и зеленые отроги Баргузинского хребта убегали в ярко-синюю даль Подлеморья. В прозрачной
дымке за Медвежьей Губой, за светлой Кедровой Речкой грозно возвышались Черемшанские скалы. Слабая «ангара» рябила поверхность моря, и оно, как живое существо, радуясь, улыбалось, дышало ровно, легко
и свободно.
— Ваня, ты видел, как Моська-то щукой нырнул в трюм?
Мельников расхохотался.
— Испугался!
— Да. Может и, на Лозовского повлияет рыбацкое возмущение...
Он умный и хитрый человек. Может быть, опомнится, пойдет на уступки.
— Едва ли.
Лобанов посуровел. И с Мельникова веселость схлынула, он внимательно посмотрел в черные глаза своего учителя.
-— Тебе, Ваня, надо объехать всех рыбаков и предупредить, что
едет к нам Лозовский с полицией. Вот-вот он заявится сюда, и начнутся
аресты и допросы. Объявим им, как нужно держаться.
— Понял.
На «Ку-ку» вставили стекла, залатали, закрасили. Он уже сходил
в Устье и привез оттуда следственную комиссию: пристава, жандармского урядника и четырех полицейских, вооруженных револьверами и
саблями.
Рыбаки насторожились. Иван Мельников объехал все плесы и договорился с рыбаками, как держаться с представителями власти и что
говорить. Все дали слово стоять друг за друга.
Ганька бегал с ребятишками по пирсу, когда пришвартовался «Куку». Сначала быстро прошел мимо них сердитый Миней Леонтьевич, через некоторое время, держась кучкой, будто остерегаясь кого, проследовали рябой пристав, урядник и полицейские. У Ганьки неприятно заныло
сердце, и он бегом пустился домой.
Магдауль с Лобановым молча обедали.
— Ванфед, зачем к нам солдаты? — спросил мальчик.
—- Это, Ганя, не солдаты, это полиция. Л солдаты на войне гибнут.
По бараку раздался тяжелый топот кованых сапог. Лобанов поднялся и снял со стены телогрейку.
— За мной идут,— тихо сказал он. — Не беспокойтесь, все уладится.
Заглянуло усатое, красное рыло.
- Аха, кажись, потрафил! — входя, пробасил полицейский. — Мой
старый знакомец опять налопатился на каторгу!
— Рад видеть, ваше благородие... А я-то думаю, что вы уж в генер а л а х ходите,— съязвил Лобанов.
— Э, паря, ты отъелся. Жирок появился! Идем.
— Добрые люди откормили. Спасибо им. Ну что ж, пойдем.

Иван с Ульяной перебирали сети, когда «Ку-ку» остановился у берега и с него сошел полицейский урядник.
- О, господи!.. Вань, никак за тобой?! — черные глаза Ульяны наполнились слезами.
Подошедший круглолицый, с добродушной усмешкой урядник весело т р я х н у л светлыми кудрями.
Здорово, Иван!

— Здравствуй,— Мельников настороженно посмотрел на
мужика, на которого война одела мундир урядника.
- Паря, за тобой послали. Свидетельские показания дашь, д? и в с я
игра.
Ульяна вцепилась в Ивана и зарыдала.
- Во-ой! Ты чего, красавица, в слезы?! Не бойсь, молодка, сзек°Р'
батюшка потрясет мошной и делу конец.
- Ладно, едем... Ты, Уля, успокойся. Мы с Иваном Федор«вичем
ничего плохого не сделали... Слышь, Уля!
Ульяна закрыла лицо платком и опустилась на песок.
Магдауль одел новую сатиновую рубаху. Взял целебные' панты
рога изюбра и пошел к тале Минею.
Не постучавшись, ввалился, как в собственный дом.
— Тише, зверь!.. Ты к кому? — сердито спросил Моська.
— К тале. Спит она?
- Нет, не спит.
Охотник вошел в зал, где на медвежьей шкуре лежал хозяин. Низко
поклонился и положил панты на круглый стол.
- Мэндэ, тала!
— Мэндэ,— буркнул Лозовский. - - За тобой гонится эльгэр гэ спросил купец на тунгусском языке.
— Нет., Аяльди? 2
- Аяксот! 3 ,
Магдауль грустно посмотрел ил купца, закурил, сплюнул пр^мо на
ковер и заговорил:
— Мельникова с Лобановым посадили. А люди они хорошие 1 -- Ванфед моего Ганьку у м у - р а з у м у учит, книги заставляет читать.
—• Все это правильно, Волчонок, в книгах заключен разум человеческий... Может, и в самом деле хороший человек твой тала Л^анов,
а все равно его посадят.
— Зачем садить в тюрьму? Если неладно сделал, отругай к ак сле"
дует.
Лозовский рассмеялся.
— Они, два Ивана, разожгли народ. А ну как все будут вот т*к
ЯДОК
товать и делать погромы, а? Ведь в жизни-то нужен какой-то 0>Р
>
покой. Нет, тала, их будут судить и накажут.
Магдауль сердито засопел.
ко мне
- Моська, налей моему другу!.. Вишь, гость дорогой пришел
От второй стопки Магдауль отказался.
Лозовский удивился.
— Миней, вся сила в тебе... Ты скажешь одно слово, и их вЫг1Устят— Но... Я маленький человек.
- Хэ, маленький! В тебе весь капитал сидит. Ты деньгами цЮжешь
Байкал засыпать.
- «Капитал», говоришь? Это Лобанов научил тебя?
- Не знаю, кто учил. Слышал я, «капитал» — это у кого М1!°го де ~
нег есть.
- О, тала! Ты, смотри, каким становишься!..
Магдауль смутился и стал по привычке тереть горбинку нос"- Мужиков-то все-таки выпустишь?.. Не дашь их судить?
Лозовский, отчужденно взглянув на охотника, сказал:
— Волчонок, твою просьбу буду держать в уме... Но не обещаю.
Эти люди нарушили закон белого царя... Как могу я, еврей, пойти против.
1
2
3

Эльгэргэ — злой дух (эвенк.).
Аяльди — каково самочувствие?
Аяксот—хорошее! (эвенк.).

3. «Байкал» № 3

(эвенк.).

Сначала были допрошены Моська-приказчик, капитан «Ку-ку» и старый башлык Семен Каратаев.
Приставу все трое говорили, что Мельников с Лобановым отговаривали рыбаков от погрома катера. И это обстоятельство обескураживало следователя, так как он был уверен, что организаторами погрома
катера являются политический ссыльный Лобанов и его ученик Мельников. Посему на рябом лице пристава Луконина написано недовольство.
В комнату ввели Лобанова.
Пристав взглянул исподлобья и буркнул:
— Садитесь.
Лобанов сел и огляделся.
— Ну, что... снова проситесь в Акатуй? — зеленовато-желтые глаза сверкнули и погасли.
- Мне и здесь хорошо.
—- Вот именно. Вы здесь не зря сидите... Революционные идейки,
вредные книжо«ки. И, наконец, погром катера!
Лобанов покачал головой.
- Что вы, господин пристав!
— На то он и сторожевой, чтоб изгонять из запретно^ зоны хищников.
Лобанов пожал плечами.!
- Вам просто рассуждать, господин пристав. Запретная зона...
Лозовский арендовал Курбулик и сделал его «запретной» зоной. А рыбаки-то тоже хотят кушать рыбу. Вот и собрались они поговорить с купцом или его приказчиком об уступках, хотя бы небольших. Рыбачить и»
половины — это грабеж.
— Это меня не касается! Я приехал расследовать и привлечь к судебной ответственности бунтарей, которые учинили погром купеческого
катера.
Высокий по-купечески одетый здоровяк вошел в дом Лозовского
и громко спросил у служанки:
— Деваха, где господин купец?
— В горнице. Си занят. Не велел пускать.
Ефрем Мельников только мотнул головой и отворил дверь.
— Здорово, Миней Леоитнч!—поклонился он.
Над грубым столом с к л о н и л с я купец и читает какую-то малюсенькую книжку.
— А-а, Ефрем! Здравствуй, садись.— В глазах нескрываемая досада. — Ты, смотри-ка... какой-то бурят Цыдып Мухаев перевел на русский монгольские легенды. И вот, пожалуйста, под редакцией Смолева
напечатали в Троицкосавске, в местном журнальчике...
— Я, Миней, не кумекаю в этих делах.
— Ты с делом ко мне?
— Ага, паря, только об этом потом, наперво хочу упредить тебя...
Злое дело затевают.
— Что такое?! — купец отбросил журнальчик.
Ефрем оглянулся на дверь^ а затем, нагнувшись к купцу, тихо
заговорил:
— Я был у него, у рябого-то. Спросил, за что п а р н я засадил, ничего не говорит.
- Золотой ты мужик, Ефрем, а никудышный отец, распустил парня. Связался с политиками. Ты-то знаешь, чем это пахнет?
— Передурит, Леонтич, скоро оженю его, пойдут пацаны и, глядишь, возьмется за ум. А сейчас ты уж распорядись отпустить его на
волю. Я его сам накажу, по-отцовски. Прояви, Миней, милость, век буду
верным слугой тебе.
— Ладно, подумаю.

— Дядя Гордей, это пошто так, а?.. Ведь я же трахнул веслом-то по
катеру, с чего и начался погром, а посадили в амбар Лобанова с Мельниковым. Пошто так, а?..
Исчез куда-то бесшабашный, скандальный гуляка Туз Червонный,
совсем другими глазами смотрит Сашка на Гордея Страшных.
- Пашто, щошто!—передразнил Гюрдей парня. — Ты, Сашка,
мелко плаваешь, зад на солнышке блестит. Погром катера для купца дело грошовое, подумаешь, стекла да несколько досок раскололи... Рази
это убыток мильёнщику?! Им подвернулась причина, чтоб прибрать
к рукам Лобанова с Мельниковым. Понял? Ведь Лобанов-то первейший
враг купечества Подлеморья. Ты слышал, как он там с народом на собрании?.. Так бы и бросился кромсать всех, кто над народом измывается.
- Да, говорить-то он мастак! — Туз поднялся на ноги. — Ладно, дя
Гордей, я схожу к купцу на пару слов.
• — Стой, Сашка, вперед башлыка в омут не ныряй'.— остановил
Страшных рыбака. — Сам буду с ним.
— ...Пришел, Леонтпч, сказать тебе... Погром катера зачал я, а посадили Лобанова с Мельниковым. Меня надо судить, а не мужиков...
Укажи собакам-то, чтоб ослобонили Лобанова с Мельниковым,— начал
башлык прямо с порога.
- Ты, Гордюха. по сравнению с ними маленький человек. Ну, что
ты можешь? Зарезать или задушить меня? А бунт — это Лобанов, да
Ванька, дурачок, ему помогал. Ну, души, режь!.. Разве не найдется на
мое место? Могу и тебе отдать свои капиталы. Ты еще хуже, чем я,
зажмешь мужиков. Ведь я-то мягче тебя душой...
- Купец, а ведь ты речи-то лобановские ведешь.
- Может, и одно и то же, да с разных колоколен видим. Так с чем
пришел?
— Отпусти из амбара мужиков.
— Все?
- Тяжко нам из половины-то рыбачить... Из-за этого весь сыр-бор
и начался.
- Я из-за этого и приехал к вам... Думаешь, приехал арестовать
этих двоих? Чудак же ты, Гордюха. Тут действительно насобачшш
Моська с Сердягой. Сердягу я пропер с работы. Тот запил и сдох. Моське я дам взбучку. Не могу я один за всем хозяйством уследить. Чуть
отвернусь, а тут начинают хапать эти мои помощнички...
- Сделай, Миней, милость, пусти в свои воды из четвертой доли...
- Вот за этим-то я и приехал сюда. Согласны будете на это?
- Будем премного благодарны. Миней Леонтич, дык как же будемто... Надо бы мужиков-то ослобонить.
- А тебя посадить что ли, да?
— Ага.,
— Ишь ты какой! Захотел купцов провести?.. Медь на золото менять? — недобро заулыбался Лозовский.
— А может, и тебе выгода будет, Миней. Людей-то не надо бы озлоблять,— Гордей пристально посмотрел на купца.
Не сразу ответил Лозовский:
— Ладно, Гордюха, подумаю. Может, и уговорю пристава...
Назавтра Лозовский уехал в Баргузин.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАЯ

Ганьке стукнуло уже четырнадцать. Магдауль с Королем, наконец, согласились
взять его на охоту в Подлеморскую тайгу. Радешенек парнишка!.. Еще
бы!.. Он упромыслит черного соболя и подарит его маме Вере. А она
продаст его купцу и купит себе красивую шубу, платье, шаль. Купит
маленькой народившейся сестренке Анке куклу.
3'

35

Мама Вера хоть и старалась казаться спокойной, но на ее смуглом
лице горела тревога, а в больших раскосых глазах постоянно накапливались слезы, и она все старалась незаметно смахнуть их. Ванфед дал
Ганьке красивый карандаш, пять тетрадок и несколько книг. Всех красивей из книжек «Тарас Бульба». Сидит на обложке грозный дед с усами, как рога у старого козла, только вниз остряками. А глаза!.. Ох, уж
эти глаза! Так и сверлят тебя. Страшный старик!.. На кого он так сильно
осерчал?.. Надо прочитать и мужикам рассказать.
Пароходик «Феодосии» высадил по Подлеморским берегам несколько десятков охотников купца Лозовского и, весело шлепая колесами, ушел обратно.
Переночевав на берегу, охотники начали собираться в путь. Они
сегодня должны пройти с тяжелыми понягами верст двадцать вверх по
•бурной таежной речке Езовке.
Отец с Королем уже давно завязали свои поняги и перед тем, как
покинуть табор, курили и мирно беседовали. Собаки беспокойно шныряли вокруг костра, ворчали друг на друга.
Ганька завязал свою долю сухарей и сверху начал приторачивать
книжки и тетради, завернутые в далембовую куртку. Вдруг сверток выпал из рук, и книжки рассыпались по камням. Увидев их, Король удивленно посмотрел на Магдауля, потом на Ганьку.
•— Э, паря, столько гумаги на пыжи?
Магдауль улыбнулся и подозвал к себе сына с книжками. Взял одну из них, раскрыл и ткнул толстым пальцем.
- Мотри, Король, чо тут байт книга? Ты не знай, и я не знай. А
Ганька знай. Ну-ка, хубун, читай.
Ганька бойко прочитал всю страничку.
Король вытаращил свои насмешливые серые глаза, бросил оземь
шапку и удивленно воскликнул:
- Вот те и тунгус!.. Да ты, паря, где выучился?
•— Ванфед Лобанов его учил.
Король нахмурился и сердито сказал:
- Шибко-то не радуйся, брат.
- Пошто? — удивился Магдауль.
— Эвон, у Еф"рема-то Мельникова парень... Учился тоже у Лобанова и грамоту одолел хорошо, башковитый чертяка, а вот она, грамота,
ему не в пользу, а во вред пошла. Спутался с политиками и супротив
царя бунтарские речуги перед народом держит. За это в каталаге сидел. Я слышал, что их с Лобановым на каторгу упечь собираются.
Поздним вечером охотники добрались до юрты и свалились. Поневоле свалишься: понеси-ка на горбушках такие поняги, что впору только
коню вьюком везти.
Весь путь от берега до юрты Магдауля мучили думы: «Почему человеку худо от того, что он выучился читать по знакам на бумаге чужие мысли? Почему моему Ганьке будет худо?.. Почему Ванюху люди
прочат в тюрьму Л51шь за то, что он дружит с Ванфедом? Магдауль и сам
думал, что Ванфед плохой человек, раз хулит царя. Но потом пригляделся, как Моська ворует у рыбаков рыбу. Сколько муки за эту рыбу
принимают они! Ведь тонут, а другие лезут снова в море. Вон давно ли
перевернулась лодка и пять человек утонуло. Слышали люди, как они
кричали бедняги, да разве ночью подойдешь к ним, самим погибель уготована тут же.
Почему плохо, что Ванфед с Ваней добились своего? Ведь отменил
купец рыбалку из половины, дал согласие из четвертой доли. Ох, как
были рады все рыбаки! Магдауль потом отвел в сторону Ванфеда и тихонько спросил его: «Ты кто таков? Скажи, пожалуйста, без утайки».
Тогда он сказал мне одно слово: «Большевик». Не понял Магдауль,
а он, сгодя, добавил:
- За счастье таких, как ты, бедняков, идем».
36

Ганька с Королем еще не раз ходили на берег моря. Затащили на
свою саибу 1 все продукты. А Магдауль в это время уходил в горы скрадывать зверя на мясо. Удивился охотник, когда услышал громкий призывный рев быка-изюбра. «Эка, как поздно свадьбует рогаль!» — подумал он и, приложившись к стволу берданки, вывел тонкий протяжный
ответ. Рев немедленно повторился, но уже в другом месте. Бегает, значит, ищет матку, подумал Магдауль, и вновь подал голос. Потом бесшумной тенью переметнулся в сторону и притаился за толстым стволом
могучей лиственницы.
Впереди него треснула сухая веточка, и Магдауль увидел мелькавшего среди деревьев зверя.
Осторожно передернув затвор берданки, охотник прицелился. Громкий выстрел прокатился по тайге и замер где-то в темных падях.
Таежный красавец, наверно, даже не успел почувствовать боль —
вознесся в царство богини Бугады.
Мясо перетащили к юрте, порезали на тонкие длинные куски и подвесили их на гладкие шесты, которые висели на кольях высотой с Ганькин рост. Под вешалами развели небольшой костер и начали коптить.
Магдауль взвалил на плечо рогастую голову и на ходу бросил Королю.
— Блюди огонь. Я богу дарить буду рога.
- Ладно, иди.
Каменистая тропинка привела Магдауля с Ганькой к могучей лиственнице. Парнишку обуял страх: разпаряженная разноцветными лоскутьями далембы и сукна лиственница встретила их каким-то таинственным звоном. Ганька попятился назад и хотел улизнуть к дяде Королю, но отец упредил его:
—- Не бойся, здесь живег бог леса, он добрый.
Охотник подвел сына ближе к священному дереву и показал на висевшие на сучке три-четыре пустых жестяных баночки из-под пороха,
связки ребер и черепов. Лсч кий ветерок шевелил их, и они, прикасаясь
друг к другу, издавали звуки, которых испугался Ганька.
Парнишка успокоился и стал разглядывать дерево. Кругом по сучьям висели обрывки тканей, пучки волос, кусочки кожи, пустые гильзы,
монеты. Все это дары мши их охотников, которые промышляли в этих
местах в разные времена. Они молились богине Бугады и всем лесным
богам-духам, просили их, ч т и они послали удачливую охоту, чтоб прочь
гнали с их тропы болезни и напасти.
Магдауль поучает сьпм:
— У самого махонькою ключика и у большой реки, у невзрачного
бугорочка и у высоченной юры, у каждой долины, у каждой пади есть
свой хозяин. Он видит, что ты делаешь. Упаси бог, сынок, не хули их,
а молись им. Не жадничай, по губи без нужды зверя, не руби ради заба'| вы дерево, не изводи рыбу и птицу.
Ганька согласно МОТНУЛ головой.
Магдауль высоко подвесил рога изюбра, вынул из-за пазухи фляжку
со спиртом и окропил дерево.
- О, богиня Бугады, духи-хозяева тайги! Будьте милостивы к нам.
Гоните в наши ловушки черных соболей. Пусть не сторонятся звери наших троп. Пожелайте н а м здоровья и благополучия.
Ганька тоже просит2 удачи на охоте, чтоб вынести из тайги маме
Вере головного соболя .
Покров — начало охотничьего сезона на белку. Магдауль с Королем ушли рано утром в разные стороны, один по Гремячему ключу,
второй по Керме. А Ганьке наказали охотиться рядом с юртой: пройти
1
2

Саиба — настил на деревьях для хранения продуктов и пушнины.
Головной соболь—соболь высшего сорта.

по тропе версты две вверх и спуститься обратно к табору. С обеда быть
на юрте: готовить дрова, а к вечеру ужин.
Для безопасности Король дал Ганьке своего Моряка. Псу шел двенадцатый год. Он отяжелел и от охотника далеко не уходит, но все еще
был сильным псом.
- С Моряком-то неча медведку бояться, можешь ножом его ухайдакать,— весело сверкая глазами, говорил Король.
Повременил Ганька часа два, чтоб отец с Королем ушли подальше,
закинул на плечо свой старенький дробовичпшко и тронулся в указанном направлении. А впереди, опустив тяжелый лохматый хвост, лениво
поплелся Моряк. Уши у него разорваны в клочья и висят в разные сто•}оны. Морда вся в шрамах и ссадинах. Все это следы, нет, не войны
с медведем — былого удальства на деревенских собачьих свадьбах.
Моряк нет-нет да угрюмо оглянется, и его хмурый, пренебрежительный взгляд всякий раз красноречиво говорит: «Тоже мне, сыскался
охотник!»
Но Ганьку этим не рассердишь.
- Я-то еще буду настоящим охотником, а ты скоро у тетки Лилистиньи двор будешь сторожить,— разговаривает он с лайкой.
В одном месте Моряк остановился и, задрав облезлый нос, стал
нюхать воздух. И вдруг его словно подменили. Он вытянулся в струнку,
огрызки ушей вздыбились, тяжелый хвост поднялся и задрожал. В следующий миг, сделав огромный прыжок, он исчез в чащобе. Не прошло
и двух минут, как тишину тайги разорвал громкий, торжественный
и злобный лай.
«На белку так разве лают собаки?! Не-е, он не на белку!» Вдруг его
обожгла догадка: «На медведя лает!» Ганька зарядил ружье жаканом
и пополз на лай. Ползет по мелколесью и нет-нет да выглянет то из-за
пня, то из-за колоды, а самого трясет. «Все-таки боязно,— пришлось
признаться самому себе. — Ведь медведь-то не свой брат!» А сердце так
стучит, словно хочет выскочить.
Наконец, Ганька увидел собаку. Она лаяла на небольшую кедринку, за которой, конечно, не мог спрятаться медведь.
«На белку лает!.. Слава Миколе-чудотворцу!»—старательно подражая старшим, помолился парнишка.
- Ты кого облаял? — поднявшись на ноги, бодро спросил Ганька
у собаки. А сам никак не успокоится — голос дрожит.
«Чего это трясешься? Не мокро ли в портках?» — ехидничают собачьи глаза.
— Хы, смеешься! Я ж скрадывал медведя, а ты гавкаешь на бельчонку! —оправдывается охотник.
Парнишка обошел вокруг деревца и с противоположной стороны
в густой хвое кедринки заметил черновику.
- Белка!.. Вот она где спряталась! — перезарядил ружье дробью,
тщательно выцелив, пальнул в черпопннку.
Сквозь пороховой дым увидел падавшего черного зверька.
Не успел Ганька глазом моргнуть, как Моряк схватил зверька.
Когда же убедился, что зверек уже мертв, бросил его к ногам охотника
и, облизываясь, отошел в сторону. Перед Ганькой лежал черный котенок.
«Откуда же здесь быть кошкам!» — мелькнуло в голове. И тут же
закричал во весь голос:
- Это же соболь...—Спасибо, хозяин! Спасибо, богиня Бугады!
Спасибо, Никола святой! — раздается в тайге звонкий счастливый Ганькин голос и тут же тонет в густой хвое деревьев.
Ганька выбежал на тропинку и пустился вниз по ключу к юрте.
Впереди, задрав хвост, весело бежал Моряк.
Недалеко от табора Моряк остановился, сердито заворчал. Ганька,
затаив дыхание, прислушался. Страх снова подступил и зажал своими
38

когтистыми лапами сердце. «Не медведь ли хозяйничает в юрте? Все
мясо сожрет, гадина... Как же быть-то?.. Налетит драться». С табора
донесся надрывный кашель. «Человек!»—-обрадовался Ганька.
У юрты весело горел костер. Какой-то незнакомый старик сидел
спиной к нему и пил чай.
Парнишка поздоровался, но человек смолчал.
«Немтырь, что ли? — подумал Ганька. — А может, глухой?.. Вишь,
без собаки ходит, наверно, промышляет одними ловушками».
Ганька вгляделся в пришельца.
Длинная клочковатая борода, густые усы и широкие кустистые брови, закрывали почти все его лицо.
Ганька снова поздоровался. Теперь уже громко и по-русски. Бородач даже бровью не повел. Продолжал, чавкая, есть размоченные
сухари.
Парнишке стало не по себе. Моряку тоже не понравился космач, он
лег у двери юрты и не сводил с него налитых кровью глаз. Ганька, не
расс-гаваясь с ружьем, залез в юрту и закрылся дощатой дверью.
Отсюда сквозь щелку наблюдал он за таинственным и неприятным
гостем.
Наконец, незнакомец запалил черную, с Ганькин кулак трубку. Долго курил. За все время всего один раз взглянул он на юрту. У парнишки
по спине побежали мурашки. Накурившись, страшный гость стал завязывать свою понягу. Ганька облегченно вздохнул.
Незнакомец тяжело поднялся, низко поклонился огню, который начал потухать: невнятно пробормотал два-три слова, перекрестился и,
прихрамывая, пустился по тропе.
«Больной, а идет куда-то»,— подумал парнишка.
Ганька развеселил костер, на треногий таган подвесил большой котел с вяленым мясом, а рядом пузатый чайник — подарок Минея Леонтьича.
Вот уже и суп сварился, п чайник уже давненько отодвинут от костра, чтоб не выкипел, а мужиков нет. Нехотя поел один. Накормил мясом
Моряка.
Велик был охотничьим счастьем сегодняшний день, но он уходил
куда-то вдаль, за хребты с белыми гольцами, за реки, моря. Дневной
свет прямо на глазах мерк, темнели зубцы гор, на тайгу опустился пепельный полумрак. Желтая луна заглядывала в окна между облаками,
словно что-то высматривая » притихшей в тревожном молчании тайге.
Страшновато проводить такую ночь в одиночестве в таежном безлюдьи. Не дай бог, если налетит голодный шатун. Всего лучше, говорят,
отпугивать зверя огнем. Ганька натаскал толстых сутунков и развел огромный кострище.
- Где-то задержались наши. Наверно, далеко ушли,— вслух разговаривает парнишка с огнем. — Уже поздно. По такой темноте в тайге
никто не ходит — без глаз останешься. Придется самому ободрать соболя. Сделаю, ведь обрабатывал в Белых Водах зайцев.
Парнишка, осторожно орудуя складным ножичком, снял шкурку,
аккуратно удалил жир и болонь. Затем обстругал полено и натянул на
него искрящийся драгоценный мех.
Долго любовался Ганька своей добычей и удивлялся фарту. «В
первый же выход такой промысел... Главное, сам прибежал почти на
тропу»,— парнишка качает головой и причмокивает.
И страшно охотнику с таким промыслом коротать ночь. Для бодрости вслух разговаривает с веселым костром. Тот ему подмигивает,
подщелкивает, вот и ладно. Он может и всю ночь вот так, не спавши,
просидеть тут. Только дров осталось совсем мало. Не хватит их до утра.
С головней в Р}ке Ганька пошел в тайгу. Днем-то ерунда сходить
к заготовленным дровам. А попробуй сделать это ночью. Медведи,
39

страшные колдуны, черти с рогами и баба Яга из сказки Ванфеда — все
прилетели в таежную явь.
Ганька, р а з м а х и в а я головней, осторожно переступает дрожащими
ногами. Огненная дуга щедро сыплет искры. «И медведь, и нечистая
сила — все испугаются искрящейся головни!» — подбадривает он себя.
Наконец он добрался до огромной кучи дров.
«А что, если я разожгу костер здесь?» Ганька быстро разгреб снег
и, накидав кучу сухих сучьев, поднес к ним головню. Сучья вспыхнули,
и через несколько минут веселый костер отогнал ночную темь.
Охотник сел на кучу дров и задумался.
«Как там мама Вера с Анкой живут? Однако я напрасно пошел на
охоту... Надо бы остаться дома. Помогал бы по хозяйству и водился с
сестренкой,— Ганька тяжело вздохнул. — Пилил бы дрова с Ванфедом
и учился у него грамоте».
Голова становится невыносимо тяжелой, он притулизается к дровам
и крепко засыпает.
Ганька раскрыл глаза — кругом яркий свет от солнца. Радостью
наполнилось сердце: минула ночь, ушла пугающая темь, которая терзала и давила его.
Догорали толстые сутунки, от которых шло пылкое тепло. Охотник
засуетился. Быстро развеселив костер, с котелком сбегал на речку.
Сходил к саибе — продукты целы. В юрте все на месте. Шкурку соболя
он снял с правилки.
После чая Ганька снова направился вверх по речке, но навстречу
ему выскочили собаки и, не останавливаясь, убежали на табор.
В соседнем ельнике послышался тихий разговор, и вдоволь натерпевшийся страха мальчик бросился к людям.
- Вы что это?! — хотел добавить: «меня бросили», но сдержался,
оберегая достоинство соболятника.
- Здорово, Ганьча! — буркнул Король. А отец только мотнул головой и грустно посмотрел на него.
«Что это с ними?.. Пришли на юрту утром, когда надо промышлять?.. Не случилась ли беда? Опять же сами здоровехоньки, собаки
бодры»... — мелькают мысли.
Мужики молча сели у костра и закурили.
Ганька подогрел вчерашний суп. Вскипятил чай.
Охотники завтракали молча. Король обычно без шуток не обходился, а тут — выцветшие серые глаза прячутся, брови хмурятся. Да и у отца в глазах какая-то тревога.
— Чо, братуха, будем делать? — глухим голосом спросил, наконец,
Король.
- Хоронить надо.
— Верно, братуха, а то зверь слопает.
Ничего не понял Ганька из этого разговора, а задавать вопросы не
стал. Уж больно сурово выглядели отец с Королем.
Мужики шли по-охотничьему — вразвалочку, но быстро, мягко сту1
пая в своих тунгусских олочах . Увязался за ними Ганька и уж не рад:
все время бегом приходится бежать, а чуть зазевался, и нет их, скрылись.
Вот охотники остановились и сняли шапки. Король перекрестился.
Ганька, подбегая к мужикам, удивился: «Ой, дядя Король-то, рехнулся, что ли? Молится на убитого медведя». Тощий медведь-шатун
лежал на самой тропе.
- Царство небесное тебе, Миколо Трофимыч!
Парнишка подошел к убитому зверю и только теперь увидел окровавленного бородатого человека. Жутко стало. Ганька сразу же узнал
1

.111

Олочи — легкая обувь из сыромятной кожи.

г вчерашнего молчуна и нелюдима. Хоть и напугал он его, все равно жалко старика. У парнишки набежали слезы.
Под могучей сосной выкопали могилу и похоронили несчастного
•охотника. Король сколотил немудрященький крест.
- Пусть тебе земля т а е ж н а я будет пухом, Мнкола-молчун. Царство тебе небесное!.. Ты уж прости Короля дикого за то, что матюгал тебя
•за нелюбовь к людям. Прости...
Долго сидели у свежей могилы. Курили. Молчали.
Король вздохнул и, посмотрев на Ганьку, погрозил пальцем.
— Ты, Ганька, никогда один не охоться. Вишь, как оно может слуиться. Ходи с народом. Вот, как мы, втроем. Людей он не любил, соак не любил. Будь бы с ним товарищ или добрая собака, как мой Моряк, ходить бы еще Миколе по Подлеморью.
— Верно, Король,— поддержал друга Магдауль.
Ганька не вытерпел и выпалил:
— А я соболя упромыслил!
- Соболя? А ты не брешешь? — усомнился Король.
- Это хорошая примета, сынок. Горный хозяин и богиня Бугады
• тебя полюбили. Удачливый будешь.
Охотники сняли шапки, опустились на колени и, помолившись, по1 клонились тайге.

К

ГЛАВА

ПЯТНАДЦАТАЯ

В ноябре снегу навалило выше колен.
Собакам стало плохо, плывут, бедняги,
по мягкому рыхлому снегу, тонут до ушей, прыгают, прыгают, а подачи
нет. Лягут в снежную мякоть и виновато смотрят на людей.
— Все, хватит, ребятушки! Спасибо и на этом,— говорит им Король.
Собаками артель Короля добыла трех соболей и двести белок. А
теперь перешли на промысел ловушками. Много дней от темна до темна
работали охотники: мастерили кулемки, делали хатки и устанавливали
капканы.
А на Михайлов день такой снежина вывалил за одну ночь, что Ганьке пришлось вылезать через дымник и откапывать дверь.
Пригорюнились мужики.
- Задавило все ловушки... Где их найдешь?.. А которые и сыщутся, спробуй откопать.
Откапывали только капканы, а кулемки пришлось рубить заново.
Сколько пропало труда!
Ганька вспомнил Лобанова.
- Ванфед сказал бы, что мы мучаемся ради наживы купца,— скаал он отцу.
Магдауль сердито посмотрел на сына.
- Духи — хозяева тайги осерчали на нас, вот и несем наказание.
За день отец с сыном кое-как разыскали по затесам пять капканов
насторожили их на соболя. Ганька просто диву дается, как это отец
хитряется найти ловушки.
Вечером попили чаю, а ужинать не стали. Ждут Короля. Ушел на
а дня. а уже четвертый кончается.
- Второй день голодом бедует. Если завтра не придет, то пойдем
:скать,— говорит Магдауль.
^^
— Ничо, он хороший охотник. Мясо добудет и будет жарить на
Ьрожне,— высказал свое мнение Ганька.
Магдауль сердито сплюнул и бросил на сына пронзительный взгляд.
— Болтаешь. Бывает на соболевке всякое: идет, идет охотник по
соболиному следу, день, два выслеживает, а тому надоест бегать — он
и притаится. Счастье, если соболек забрачся на дерево, в дупло или ко. Здесь его добыть пара пустяков. А то ведь убережется в каменной
41

россыпи, по неделе сидит. И ты, раскинув вокруг запуска свой обмет, тоже сидишь и ждешь его. Не только отойти, чтоб мясо упромыслить себе
на еду,— до ветру-то боишься отлу-шться. Ведь чуть вздремнул — он
выскочит, перегрызет ячейку в обмете и был таков.
Вдруг тишину тайги разорвал дружный лай собак.
- Идет! Слава богине Бугады! — радуется Магдауль.
Через минуту из темноты вынырнул человек и с шумом подкатил
к юрте.
Долго и вяло освобождает он от лыж ноги. С трудом распрямился.
Покачнулся, словно пьяный.
- Здоров, дя Король! — кричит Ганька.
Человек, стряхивая с одежды снег, покачиваясь, подошел к двери
и упал плашмя на твердый снег.
На крик Ганьки выскочил Магдауль. Они вдвоем кое-как сняли
с плеч тяжелую понягу и с трудом втащили охотника в юрту.
Минут через десять Король пришел в себя и со стоном выговорил:
— Дай... спирту..^
Магдауль вылил в рот товарищу немного спирта и тревожно смотрит на него.
— Ай-яй-яй, лицо терял!
- Небось изменишься... трое суток во рту росинки не было.
— Бедна Король!.. Ешь мясо жирна! Ешь!..
— Нет, не бедный! Соболька добыл!
— Уй! — Магдауль схватил руку друга и крепко пожал.
После ужина Филантий рассказал о своей охоте.
— ...Такой варначина попался! Увел меня ажио под самый голец
и забрался в россыпь. Обметал и сижу сутки, вторые, а он и носа не кажет. Под конец третьего дня выскочил и забегал вдоль обметища. Я за
ним! Кричу, реву, вою, ажио лес стонет с испугу. Видать, варнак, струхнул от мово реву и кинулся в сеть, запутался в полотне, и я тут зацапал его...
Первые два дня Король плашмя лежал в постели. Магдауль с Ганькой ухаживали за ним, как за ребенком. На третий день бледный и исхудавший Филантий встал на лыжи.
Перед самым рождеством охотники добыли' капканом пятого соболя за сезон. Сняли свои ловушки и собрались домой.
Для последнего вечера они оставляли фляжку спирта — распрощаться с Горным Хозяином, богиней Бугады, Николой святым и всеми
духами тайги, речек, скал, озер.
- Король, ты с нами ходить домой, нет?
- Не-е, Волчонок, с вами идти большой крюк. Я махну прямо через
гольцы, а там с ямщиками до дому.
— Но-но... а мы по морю.
Король,! нахмурив брови, задумался. Помолчав, обратился к товарищу:
— Знаешь, Волчонок, что я надумал?
— Но?
- Мы с тобой половинщики Минея, а Ганька-то ему почто должен
отдать?
Не понял Магдауль.
- Понимаешь,— пояснит Король,— одного соболя и семьдесят белок пусть берет Ганька. Продадим любому купцу, кто больше денег выкинет. К\'пите коня, одежонку сгоношите, коровенку надо...
- Нет, Король, это Ганьке шибко больша кусок достанется. Она
ишо щенок. Потом, не надо обман.
Тьфу, дурень! Делай, как я велю. Зачем парня обижать, он от
нас не отставал.
Как мог АДагдауль сравнить своего Ганьку с таким великим охотником, как Король, чтоб делить пушнину на равные доли? «Зачем оби42

жать бедного Короля, у него семья»,— думает Магдауль и резко качает
головой.
— Нет, тала, так худо.
Король приказал Ганьке достать соболей. Разложил охотник пять
шкурок — черные, шелковистые с голубым подшерстком. Длинная блестящая ость сверкала и искрилась в неровном свете костра.
- Держи, Ганька! — Король отбросил парнишке лучшую черную
шкурку. — А это тебе, Максим... Мне вот эта красуля.
- Не-е, тала, ты эту бери,— Магдауль отдал свою шкурку, получше.
- С тобой, брат, не сговоришься. Ладно уж...
Три месяца Лобанова держали в баргузинской тюрьме. Мучили допросами, затем под конвоем доставили в глухую деревушку Алгу.
Недалеко от деревни Белое озеро, на котором он с другими ссыльными добывает глауберову соль.
'Усатый полицейский Алгазин, которому начальство приказало глаз
не спускать с Лобанова, с первых же дней невзлюбил Ивана Федоровича.
— Ну как, омульки-то в Алгинском «море» водятся? А?.. Ха-хаха!— издевался полицейский, показывая толстым пальцем на мертвое
озеро.
— Не беспокойтесь, я и здесь кушаю омуля...
— Может, угостишь?
- Нет. У меня и без вас есть кого обрадовать.
Алгазин смотрел оловянными глазищами и зычно басил:
- Я знаю, откуда у тя омульки взялись!.. Это Ефрема Мельникова
щенок посылает тебе. Да еще с омулями-то бывает кое-что! Но я тебя
поймаю!.. Все одно изловлю.
(Окончание следует).

ИСАЙ

КАЛАШННКОВ

исторический

КНИГА П Е Р В А Я

ромом

Юрта Хучу одиноко стояла
на обдуваемой ветрами возвышенности. Войлок порыжел от дождей, ветров и солнца, наверху у дыГОНИМЫЕ
мового отверстия он был черным
от сажи. Каждый раз, подъезжая
к своему жилищу, Хучу думал, что
войлок давно пора сменить. Еще несколько перекочевок, и он развалится, расползется на куски. Шерсти Булган насобирала лишь на половину
войлока. А уже не один год собирает. Можно было бы, когда стригут
овец госпожи, кое-что утаить для себя, да очень уж неловко обманывать. Хучу честный человек. Булган тоже честная. А Оэлун хорошая
госпожа. Они пасут, стригут, доят ее овец. Работа легкая. А молока
пей сколько влезет, сыра ешь сколько хочешь. Хатун не запрещает. Она
и шерсти на войлок даст, если попросить. Но как сейчас просить, когда
госпоже и без того худо... Ничего, юрта еще постоит. Юрта не главное.
Вот сын заболел, это очень плохо.
У юрты Хучу поджидала Булган.
— Ну что? — нетерпеливо спросила она.
— Я говорил с шаманом. Он приедет.
— А с каким шаманом договорился? — Булган расседлала лошадь, рукавом вытерла ее потную спину.
— Кокэчу приедет.
- Мог бы позвать кого-нибудь постарше.
- Постарше запросит барана. У тебя их много?
- Ты что это говоришь-то! Ему жалко отдать барана! А сына ему
не жалко!
Сына Хучу, конечно, жалко. Но н барана отдавать не хочется. У
него собственных восемь овец. Это не так уж плохо.. Раньше совсем не
было. Но восемь не восемьсот, даже не восемьдесят.
Продолжение. Начало см. № 2 1974 г.
44

Ты, Булган, не знаешь Кокэчу. Он хороший шаман. Все так говорят. У него теперь и имя другое — Теб-тэнгри. На своем белом коне,
говорят, он каждую ночь поднимается на небо. Кокэчу вылечит нашего
Тайчу-Кури, вот увидишь! Как он, наш парень?
- Спит. Когда шаман приедет?
— Сегодня. Я, пожалуй, пойду к обо. Мы давно не приносили жертву духу этой местности. Еще рассердится.
Булган принесла из юрты кусочек сыра.
Ты бы сперва поел.
- Кто же сначала ест сам, а потом кормит духов? Скажешь тоже!
- Какие новости в курене?
- Хороших нету. У хатун людей осталось совсем мало. Кто остается, тех Таргутай-Кирилтух грозится разорить.
- Ну, это нас не касается.
- Еще не известно. Так я пошел.
Хучу спустился в ложбину, пересек ее и поднялся на невысокую
сопку. За сопкой была тоже степь, неровная, похожая на измятый войлок, "вдали, почти сливаясь с небом, синела гора Бурхан-Халдун. На
сопке торчал кустиками жесткий и упругий, как волос конского хвоста,
ковыль — хилгана, росла седая полынь—ая. Тут в незапамятные времена
была сделана насыпь из земли и камней. Землю оплели корнями неприхотливые травы суходолов, камни позеленели от узорчатых лишаев. На
вершине насыпи в землю были воткнуты меч и копье. Древко копья
стало трухлявым, железный наконечник и лезвие меча —бурыми, корявыми о г ржавчины. Хучу насобирал сухой полыни, развел на насыпи
огонь. Полынь горела плохо, густой белый дым столбом поднимался
в небо. Раскрошив сыр, Хучу бережно положил крошки на огонь, склонил голову. Он смиренно просил духа этой местности не сердиться на
него, если иногда ненароком нарушает его покой; он будет жить тут,
стараясь ни словом, ни делом, ни помыслом не осквернять эту землю; он
хочет, чтобы здесь всегда росли высокие сочные травы, не иссякала
вода в роднике. Поправив тлеющие стебли полыни, он обратился и к богине огня: «Галахан-эхэ, ты даруешь людям тепло и свет, счастье и богатство, разрушаешь зло, обессиливаешь коварство, очищаешь тело
и душу человека, ты, воплощение чистоты, оберегай от несчастий меня,
мою Булган и нашего Тайчу-Кури». Больше просить было вроде бы не
о чем. Жизнь у него не так \ ж плохая. Когда начал служить у Есугея, не
было даже своего коня. Теперь у него три коня и восемь овец. Со временем будет больше и овец, и коней. Только бы небо покровительствовало его госпоже.
Снова поправив огонь, он помолился за Оэлун и пошел к своей юрте.
Кокэчу приехал вечером. Осмотрев Тайчу-Кури, бледного, с мокрыми от пота волосами, он достал из седельных сум бубен, расписанный
изображениями луны и солнца, одеяние, увешанное погремушками, насыпал на горячие угли очага каких-то трав, и юрта наполнилась горько-ароматным дымом.
- А теперь уходите.
Он плотно закрыл за ними дверной полог. Вскоре из юрты послышались редкие глухие удары бубна и негромкий голос ш а м а н а . Хучу
очень хотелось услышать, что говорит Кокэчу, он напрягал слух, но
улавливал лишь обрывки фраз.
Злой дух Элье... в обличье птицы являешься... летающий по воздуху... Болезнь и страдания...
Удары бубна становились все чаще и чаще, пока не слились в сплошной рокот, и шаман уже не говорил, а выкрикивал слова. От этого
тревожного рокота, от хрипловатого голоса шамана Хучу стало жутковато. И вдруг все разом оборвалось. Но шаман долго не открывал юрту.
А когда вышел, его трудно было узнать. Огромные, с расширенными
зрачками глаза лихорадочно блестели.
45

- Режь овцу. Черную с белым хвостом,— сказал он.
- У меня такой нет. В стаде Оэлун-хатун найдется и такая, и любая другая. Я поеду в курень, попрошу...
- Режь тебе говорят! — нетерпеливо перебил шаман. — С Оэлун
я сам поговорю.
Из овцы ш а м а н выдрал горячую печень, наложил на правый, вздувшийся бок Тайчу-Кури. Мальчик испуганно следил за каждым движением ш а м а н а , но не стонал, не плакал, и Хучу с гордостью подумал:
«Молодец! Крепкий...»
Спустя немного времени шаман снял печень и сжег ее на огне. Тайчу-Кури почти сразу же заснул. Он дышал глубоко и ровно.
От горелой печени шел запах жареного. Хучу поглядывал на мясо
барана, розовое, с белыми прожилками жира,— неужели и это добро
сожжет? Не утерпел, спросил:
•—• С мясом что будешь делать?
— Мясо вари. Будем ужинать.
— Булган, давай большой котел! — весело заорал Хучу. — Ты хороший шаман, Кокэчу!
— Я Теб-тэнгри,— устало поправил его шаман.
Он растянулся на траве, подложив под голову руки, смотрел на
небо, весь отдаваясь покою. Над ним звенели комары, белая бабочка
села на гутул, но тут же испуганно упорхнула, оставив на голенище
пыльцу с крыльев.
— Тебе, однако, не легко дается лечение,— посочувствовал Хучу,
подумав, добавил: — Хочешь, дам барана?
И вздохнул: все-таки барана отдавать было жалко.
— Для чего мне твой баран? Я живу, как птица.
- Такое тяжелое дело и даром! Нет, ты возьми барана! — Хучу обрадовал отказ Теб-тэнгри, и теперь он сам себе хотел казаться щедрым.
Теб-тэнгри повернул голову, снизу вверх посмотрел на Хучу.
- Почему бы тебе не отдать мне коня?
- Коня?— смешался Хучу.
- Ну да, коня. Я изгнал духов зла. Твой сын будет жить.
— Но у него не будет коня, если отдам.
— Не нужен мне твой конь, глупый ты человек! Понадобится, у таких, как ты, просить не стану.
Хучу успокоился. Нарезал мяса, опустил в котел, присел к огню.
Предвкушение сытного ужина, скорое выздоровление сына сделали его
благодушным, ему хотелось говорить о чем-то большом и значительном.
— Каких духов больше, злых или добрых?— спросил ои.
- А каких людей больше?
Над этим он никогда не задумывался.
— Не знаю.
— Злых не так уж много. Но один злой человек может испортить
жизнь сотне, тысяче хороших людей,— сказал Теб-тэнгри.
Хучу подумал о Таргутай-Кирилтухе. Этот, если захочет, любого
сделает несчастным.
- Верно! — Хучу вздохнул. — Ох, как верно говоришь, Теб-тэнгри.
А как уберечь себя от злого человека?
- И злой дух, и злой человек признают одно — силу. Добшчей коршуна становятся утята, а не синеперые селезни.
Ужинали в юрте. Теб-тэнгри ел мало. Хучу не понимал, как можно
довольствоваться одним небольшим куском, когда мяса целый котел.
Сам он ел не торопясь, чисто обгладывая кости, высасывая из них нежный мозг. С передышками, с разговорами он мог бы есть до полуночи.
Однако ужин был неожиданно прерван. К юрте подскакали три всадника. Не слезая с коней, они потребовали, чтобы Хучу вышел к ним. Он
остановился за порогом.
И

сом.

•— Если добрые люди — заходите. Мой котел до краев наполнен мя-

Они даже не поблагодарили за приглашение.
— Ты чей пастух?
— Я пасу овец вдовы Ееугей-багатура.
- Утром снимайся и кочуй вниз по Онону. Ты теперь пастух Таргутай-Кирилтуха.
— А овцы?
— Вот безголовый! Все, что раньше принадлежало Есугею, мы забираем и возвращаем тем нойонам, которые давали ему воинов и коней.
— Да, но овец ему не давали,— сказал Хучу. — Он их пригнал из
татарских нутугов.
— Поговори еще! — прикрикнул на Хучу один всадник.
— Дай ему!— посоветовал второй.
Третий молча хлестнул плетыо по спине. Удар был не сильный, но
чтобы не получить еще одного, Хучу охнул и застонал. Из юрты выскочил Теб-тэнгри, негромко сказал:
- Прочь отсюда, вонючие росомахи!
Тот, что ударил Хучу, снова поднял плеть, но один из его товарищей
отвел руку, предостерег:
— Это ш а м а н !
- Вы чьи люди?— спросил Теб-тэнгри.
Таргутай-Кирилтуха. Мы выполняем его повеление.
— Уезжайте.
Всадники поехали. Один из них обернулся.
- Мы завтра вернемся. Запомни, пастух, утром ты должен быть
готов. За о с л у ш а н и е будешь бит!
Теб-тэнгри сразу же заседлал своего коня.
— Ты в курень?—спросил Хучу. — Я тоже поеду.
Глубокой ночью они п р и с к а к а л и в курень и разбудили Оэлун. Все,
что рассказали, она п р и н я л а как будто спокойно, не испугалась, даже
не удивилась.
— Позови отца и деда,— попросила она Теб-тэнгри. — А ты, Хучу,
иди по юртам, подыми всех мужчин. Потом заседлай свежую лошадь и
скачи по ближайшим а и л а м . К утру все мужчины должны быть здесь.
Остаток ночи Хучу мотался по степи. В курень он вернулся уже на
восходе солнца. Возле юрты Оэлуп толпились люди. Всем желающим
выдавали оружие. Получил меч, копье, лук и Хучу. Люди тревожно переговаривались, гадали, что будет. Из юрты вышли Мунлик, Чарха-Эбуген,
Оэлун. Все сели на коней. О^лун оглядела разом притихших людей.
- Нукеры, воины и пастухи Есугея,— негромко сказала она. — Вы
храбро сражались против наших врагов. Теперь Есугея нет, и кому-то
кажется, что мы беззащитны, что нас можно обижать, а достояние детей
Есугея бессовестно расхищать. Мы не будем безропотны, не уподобимся
стаду испуганных овец. Я сама буду сражаться рядом с вами... — Она
повернулась к тугу — древку с тремя хвостами яков, поднятому Мунликом. — Знамя Есугея, ни разу не выпавшее из его рук, поможет нам
отогнать бесчастных грабителей.
Из юрты с чашей в руке вышел Теб-тенгри. Шепча молитву, он окропил туг. И сразу же поскакали. От бессонной ночи, усталости и утреннего холодка по спине Хучу пробегали мурашки, но если бы сейчас его
отправили в теплую постель, он ни за что бы не пошел. Он снова был
воином, тяжелый меч оттягивал его пояс, внушая чувство собственной
значимости. Пробрившись ближе к госпоже, он любовался ею и гордился
так, словно она была его сестрой. Ее маленькие руки крепко сжимали
поводья, на поясе висела короткая кривая сабля, вдовья шапочка была
низко надвинута на лоб. Она была бы похожа на юного воина, если бы
не горестные морщинки у рта, старившие ее лицо.
Около полудня вдали заметили пыль. Оэлун подстегнула коня.
47

Вскоре стало видно, что по степи движутся стада и табуны, за ними на
повозках н пешком, ведя вьючных лошадей в поводу, плетутся семьи
пастухов, подгоняя их, по степи носятся вооруженные всадники. У Хучу
заныло сердце. Где-то здесь, наверное, и его Булган с больным ТайчуКури, с ветхой юртой, с восьмью собственными овцами.
Заметив опасность, всадники быстро стянулись в одно место, построились. Оэлун остановила своих людей, отправив на переговоры Чарха-Эбугена. Переговоры длились недолго. Старик возвратился, клонясь
к шее лошади. Его правая рука была прижата к груди, из-под пальцев
ползла кровь.
- Они ударили меня копьем...
Это все, что мог сказать старик. Обеспамятев, повалился из седла,
его подхватили на руки, н ропот возмущения пробежал по толпе. Оэлун
выдернула кривую саблю, подняла над головой.
— Да будет проклят тот, кто поднял руку на братьев своих!
- Рубить их надо! — крикнул Хучу, не узнавая своего голоса.
Подстегивая себя яростными воплями и проклятиями, все бросились
вперед. Нукеры Таргутай-Кирилтуха почти сразу же повернули коней и
начали отступать, на ходу отстреливаясь из луков. Хучу все время держался возле Оэлун, готовый в любое мгновение защитить ее. Вдруг
стрела с хрустом вонзилась в грудь, и земля, пестрая от трав и цветов,
прянула на него. Он хотел сразу же вскочить, но не мог даже повернуть
головы. Прямо перед лицом увидел цветок мака, вдавленный копытом
в землю. И это было последнее, что увидел Хучу.

IV
Ценою жизни Чарха-Эбугена и
четырех воинов Оэлун удалось возвратить своих людей, табуны и стада.
Но ни она сама, ни ее люди не радовались. Победа в одной схватке значила мало, а о том, чтобы сломить Таргутай-Кирилтуха, принудить его
отказаться от злого умысла, нечего было и думать: слишком уж не равны силы.
Таргутай-Кирилтух не пошел на курень Оэлун, как все того ожидали, не стал унижать себя войной с женщиной. Он поступил иначе. Его
люди рыскали всюду, подстерегали в степи стада и угоняли вниз по Онону, а пастухов, если они пытались сопротивляться, безжалостно убивали.
Никто не знал, подымаясь утром, доживет ли до вечера. К Оэлун
пришли старики и стали просить ее поехать к Таргутай-Кирилтуху, поклониться ему, отдать владение на его волю.
- Нет,— сказал она. — Этому не бывать. Если даже меня привезут
к нему связанной по рукам и ногам, я не стану перед ним на колени.
Старики ушли. После них появился Мунлик. Все это тревожное
время сын покойного Чарха-Эбугена был для нее главной опорой. С ним
она советовалась, он правил улусом. В этот раз, едва переступив порог,
Мунлик виновато потупился.
- Я должен откочевать, Оэлун. Не откочую — убьют. А у меня
дети. Семь человек.
- У меня не дети — щенята!?— вспыхнула она.
Мунлик еще ниже опустил голову.
- Я не предатель, Оэлун. У меня был Алтай. Его послал ТаргутайКирилтух.
- Это какой Алтай?
- Сын Хутулы, двоюродный брат Есугей-багатура.
- Вес н а ш и родичи оказались там! А чего же говорить о тебе!
- Он мне сказал, Оэлун, что Таргутай-Кирилтух не утихомирится,
пока у тебя есть хотя бы десять человек. Я готов умереть вот здесь, у

48

порога твоей юрты. Но что это даст? Будет лучше для всех нас, если останусь в живых.
" Разумом она понимала, что Мунлик прав: колотить кулаком по скале — отшибить руку. Но остаться одной с малыми, ограбленными детьми, беззащитными, как новорожденные телята... С этим не мирилась
ее душа. Сказала глухо, с враждой в голосе:
— Поезжай. И другим передай: я никого не держу.
Мунлик опустил голову, медленно пошел, у порога остановился.
- Все отъедут — как жить будешь?
— Проживу. Стану волчицей, рыскающей по степям, совой, летающей но ночам, но поставлю на ноги своих детей, а уж они взыщут с
Таргутай-Кирилтуха! Кровью заплатит за слезы сирот.
После того, как откочевал Мунлик, ушли один по одному и все другие нукеры Есугея. С Оэлун осталось несколько' одиноких женщин. Но
даже их забрали люди Таргутай-Кирилтуха. Они обшарили юрту Оэлун,
утащив все сколько-нибудь ценное, собрали весь скот до единой головы и, посмеиваясь, тронулись вниз по Онону. Ей оставили хромую кобылицу с маленьким жеребенком и старую облезшую корову — не из сострадания, потехи ради.
На месте еще недавно шумного куреня осталась одинокая юрта из
белого войлока, повозка со сломанным колесом — это было все ее богатство. Хоахчин плакала, пряча лицо в ладонях, приговаривала:
— Ой-ё... Какие худые люди! Зачем таких худых людей небо
терпит!
Старшие сыновья, Тэмуджин, Джучи-Хасар и Бэлгутэй, сидели, испуганно прижимаясь друг к другу, как бескрылые птенцы, заметившие
в небе ястреба. Только младшие, Х а ч н у н и Тэмуге-отчигин, еще ничего
не понимали, беспечно бегали там, где еще недавно стояли юрты, а сейчас видны были круги белой, проросшей под войлоком травы, подбирали всякую ненужную мелочь, весело болтали, довольные находками.
От тоски, обиды, о т ч а я н и я ей хотелось упасть прямо тут же и бигься головой об истоптанную копытами землю. Еще никогда ей не было так
тяжело, одиноко. Она в с п о м н и л а свою тоску и беспомощность после того, как ее захватил Есугеп. Разве она может сравниться с тем, что есть
сейчас. Оэлун могла умереть, а сейчас и умереть нельзя — на руках дети.
— Мама, почему они так?—спросил Тэмуджин. — Что плохого мы
сделали?
— Ничего плохого я не сделала никому. А вы слишком малы, чтобы
навредить кому-то.
— А наш отец?— требовательно допытывался Тэмуджин.
— Ему многие завидовали. Зависть рождает зло. А зло часто вымещают на том, кто подвернется под руку.
Тэмуджин больше ни о чем не спрашивал, молчал, напряженно думая. Джучи-Хасар посмотрел на хромую кобылицу, чесавшую бок о повозку, губы его дрогнули.
•— На чем теперь ездить будем?
—- Ездить нам некуда,— вздохнула она. Окинула взглядом степь:
ни человека, ни птицы, ни зверя.
- А кто по утрам будет молоко приносить?— всполошился вдруг
Бэлгутэй, большой любитель хорошо поесть.
Каждый из них озабочен чем-то своим, а все вместе — ее одна большая забота. Как жить? Чем кормить детей? Уже завтра им нечего есть.
А придет зима с лютым холодом?..
Утром она поднялась чуть свет. Хоахчин уже не спала. Сидела у
потухыего очага, подперев голову руками.
— Умирать будем, фуджин. Все умирать будем.
— Не смей так говорить!
Она сказала это слишком громко. Тэмуджин поднял голову. Разбудила. А может быть, ему тоже не спится...
4. «Байкал» № 3

49

— Подымайся, сынок. И разбуди Хасара.
— А что?
— Пойдем искать пропитание. Мы теперь будем, как серые мыши,
питаться травой.
Вчетвером вышли в степь. Джучи-Хасар тер спросонок глаза, плохо
понимая, куда и зачем надо идти. Тэмуджин что-то сердито ему говорил. Хоахчин шла с большим лукошком, сплетенным из лыка. Оэлун несла мешок. Спустились к берегу Онона. Здесь были низинные луга с
высокой травой. Роса еще не обсохла, и все они сразу же вымокли по
пояс. Среди травы Оэлун нашла высокие стебли с мелкими темно-пурпурными головками цветов.
- Это судун. Его корни можно есть. — Вытряхнула из мешка ножи
и старый, наполовину обломанный меч. — Будем копать.
У судуна было толстое, неглубоко залегающее корневище. Выдрав
его из земли, Оэлун отряхнула и кинула в лукошко.
— Надо было взять копье. Им копать лучше,— сказал Тэмуджин.
— Следующий раз возьмем копье. Это ты правильно придумал. Да
и то — мужчина.
Похвалу Тэмуджик принял как должное. Он отломил от корневища
кусочек, вытер о мокрую траву, разжевал и скосоротился. Но ничего не
сказал. Он и впрямь молодец.
Все разбрелись по лугу. Земля была сырой, легко поддавалась*
корней накопали много. Их промыли в воде Онона и пошли к юрте.
Из корней приготовили варево с терпким, вяжущим вкусам. Хачиун
и Тэмугэ-отчнпш, пока варево булькало на огне, заглядывали в котел,
втягивали ноздрями запах, но когда пришло время есть, оба, хлебнув
раз-другой, захныкали.
— Перестаньте! — прикрикнула на них Оэлун. — Ничего другого у
нас нет и не будет. Ешьте и помните, кого надо благодарить за это.
— Мы отблагодарим, мама! — пообещал Тэмуджин. —• А вы все,
мои младшие братья, помните: кто захнычет — получит по шее. Ешьте,
что есть. Потом мы накопаем сладких корней. Таких же сладких, как
мед земляной пчелы. Я знаю, где они растут.
— А еще мы накопаем много луковиц сараны,— сказала Оэлун. —
И корней кичигине. Насобираем лука, грибов и ягод. Будем работать, не
умрем с голоду.
С этого времени изо дня в день, в жару и дождь Оэлун с тремя старшими сыновьями ходила копать корни, луковицы сараны, рвать лук,
собирать грибы, ягоды черемухи. А Хоахчин все это промывала, резала,
сушила, толкла и складывала про запас. Они спешили заготовить питание на зиму. Хоахчин понемногу научилась готовить из корней, грибов
и лука если не вкусную, то вполне съедобную и питательную пищу. Она
взбодрилась, повеселела и уже не заикалась о том, что все они умрут.
Даже жалела, что когда-то отправила на родину своего братишку Хо.
- Большой стал теперь. Помогал бы. А там живет не знаю как.
И Оэлун уверилась, что теперь-то они выживут. Только бы подросли
ребята, только бы встали на ноги.
Зима была трудной. Бураны катились по степи, поднимая снег, гудели над одинокой юртой, словно безобразные духи-страшилища —• кулчин. Дети от постоянного недоедания стали худенькими, вялыми, они
почти не играли, кутаясь в шубы, молча жались к очагу. Тэмуджин за
зиму сильно вытянулся, стал долговяз, нескладен, его серые глаза на
худом лице казались совсем прозрачными, в них все время таилась тревожная тоска.
Оэлун решилась на крайнюю меру: зарезала кобылицу. А намного
спустя волки днем на глазах у всех растерзали корову. Всей оравой бросились на них, отбили мясо. О еде до лета можно было не беспокоиться,
зато не осталось н и к а к и х надежд сняться с этого проклятого места. Жеребенка днем и ночью держали на привязи возле дверей юрты. Волки

50

часто подходили к самому жилью, разноголосо выли, и в темноте поблескивали огоньки голодных глаз. Жеребенок обреченно ржал, бил копытцем мерзлую землю. Тэмуджин выскакивал из юрты, колотил обломком меча по пустому котлу; волки нехотя уходили и почти тут же возвращались назад. И однажды, отбросив котел, он с обломком меча кинулся в темноту. Оэлун побежала следом, спотыкаясь о сугробы,— догнала, схватила за руку. Сын весь дрожал.
— Ты с ума сошел!
— Не могу больше! Ненавижу!
- Успокойся. Скоро весна. По теплу как-нибудь переберемся к
людям.
- Люди? Нет людей! Есть только мы и волки, готовые сожрать нас.
Больше полугода они не видели ни одного человека. Порой и самой
Оэлун начинало казаться, что в степи, занесенной снегом, в самом деле
нет никого, только хищные звери носятся по ней в поисках добычи.
С наступлением теплых дней волки ушли. Днем жеребенка отпускали пастись. Он щипал на проталинах сухую прошлогоднюю траву, за
ним неотступно следовал Джучи-Хасар.
В один из таких теплых дней, когда ноздреватые сугробы, наметенные в логотипах и за кустами харганы, подтаивали и с шуршанием оседали, Хасар прибежал с пастбища, закричал:
- К нам кто-то едет! — От радости он подпрыгивал, и с мокрых
гутул летели ошметки грязи.
Все высыпали из юрты. К ним трусцой подъехал Мунлик, за хвостом
его коня тянулись на поводу четыре лошади. Взглядом пересчитав ребят, Мунлик с облегчением сказал:
- Все живы-здоровы! Хвала твоим духам-хранителям, Оэлун! Я
не мог приехать раньше. Люди Таргутай-Кирилтуха не спускали с меня
глаз. Эти кони — ваши. Увел из табунов нойона.
— Украл?— спросил Тэмуджин.
— Пусть будет так,— согласился Мунлик.
— Я должен ездить на ворованном коне? Я — сын Есугея?— Тэмуджин насупился.
А Хасар и Бэлгутэй отвязали лошадей, повели в степь. Оэлун смутилась от неуместной горделивости сына, стала торопливо приглашать
Мунлика в юрту. Там у очага уже хлопотала Хоахчин.
— Вы кочуйте к подножию горы Бурхан-Халдун,— сказал Мунлик
за обедом. — Там редко кто бывает, место безопасное.
— Опять будем одни?— спросил Тэмуджин.
— Я постараюсь кочевать поблизости. Выделю вам из своего стада немного скота. Будете сыты. Сейчас Таргутай-Кирилтуху не до вас.
.У него была стычка с Тогорилом. Сача-беки и Алтай от него отделились.
— Это хорошо,— обрадовалась Оэлун.
— Не знаю,— задумчиво сказал Мунлик. — Что хорошо, что плохо,
не сразу и поймешь. Нойоны ссорятся, а плакать приходится нам, простым людям. Нет власти, нет порядка, нет и спокойной жизни. А лошадей, Тэмуджин, я не украл. Я только взял часть того, что по праву принадлежит вам.
Мунлика, видимо, задели слова Тэмуджина, и Оэлун сказала сыну:
- Слушай, что говорят старшие. А то — украл.
- А не так?— заупрямился Тэмуджин. — Надо заставить Таргутай-Кирилтуха вернуть все — это будет другое дело.
Мунлик усмехнулся.
— Какой умница! Вот и заставь! Ты — сын Есугея!
— Да, я сын Есугея. И я его заставлю.
— Ты, я вижу, бойкий парень. Но тебе еще рано помышлять о та№х делах. И одной бойкости для этого мало, Тэмуджин. Знаешь, почету твоего отца уважали, в чем была его сила?

*•

51

— Мой отец был багатуром.
- Не только поэтому. Он делал то, что нужно всем,— мечом добывал спокойствие.
Я буду делать тоже, что делал мой отец.
- Пусть небо покровительствует тебе! А пока давай-ка подумаем,
как л у ч ш е добывать пропитание.
Из седельных сум Мунлик достал сеть, железные рыболовные крючки и лесу, сплетенную из конского волоса.
- Это тебе, Тэмуджин. Будешь ловить рыбу.
V
Над Чжунду — серединной столицей вставало солнце. Вспыхнула поливная черепица двухъярусных с
приподнятыми углами крыш императорских дворцов и многоярусных
ажурных пагод, засияли золоченые купола, серебряные переплеты
окон. Розоватый туман поднимался над пышными парками с озерами,
водопадами, созданными руками умелых садоводов.
На городской стене ударили барабаны, и под своды надвратной
башни в город повалил люд предместий, чиновники из округов и провинций Цзиньской империи. Крестьяне на осликах, мулах, быках, а зачастую
и на своем горбу спешили доставить на базары столицы свежие фрукты,
овощи, муку, бобовое масло. В улочках, стиснутых
глинобитными и
кирпичными стенами, ноги людей, копыта животных подняли густую
желтоватую пыль.
В этой толпе, сгибаясь под тяжестью корзины с глиняными горшками, чашками, плошками, шел Хо. Матерчатые туфли на войлочной подошве, одетые на босу ногу, посерели от пыли. Пыль забилась в нос,
он чихнул, поправил корзину, больно режущую лопатки, прибавил шагу.
Вскоре кирпичные ограды расступились, и он оказался на широкой базарной площади, вокруг нее теснились лавчонки городских торговцев,
харчевни, мастерские ремесленников.
Хо нашел свободное место возле лавки, разложил на землю свои
горшки и плошки, сел на перевернутую корзину. Торговец высунулся
из лавки, насмешливо взглянул на его товар, стал выставлять на прилавок фарфоровые вазы и чаши. Хо подумал, что зря, кажется, выбрал
себе такого соседа: — слишком невзрачно, убого выглядит его посуда
рядом с ф а р ф о р о м — молочно-белым, просвечивающим насквозь, темно-красным, как кровь, малиново-синим, в переливчатых пятнах, напоминающих отсветы п л а м е н и печей обжига.
1
Его товар, конечно, ж идет ни в какое сравнение с этим великолепием. Но он к о р м и т и одевает его. Когда вернулся домой, отца уж
не было в живых. Г л и н о б и т н а я фата в предместье столицы — его родной дом — стояла заколоченной, б у м а г а на о к н а х порвалась и висел;!
клочьями. В первой половине воллг п е ч к и в куче мусора шуршали мыши, во второй, почти полностью з а н я т о й каном-лежанкой серел толстый
слой пыли весь в крестиках воробьиных следов. Над киотом с пожелтевшими т а б л и ц а м и предков ласточка слепила гнездо. Из гончарных
принадлежностей отца ничего не сохранилось, печь обвалилась. Что делать? Как жить? Соседи советовали ему пойти в богатый дом
при
слугой. Но он не хотел так просто забросить дело своего отца. Продан
монгольского коня, он купил необходимые принадлежности, неправ". •
гончарную печь, привел в порядок фанзу.
Перед тем, как начать самостоятельное дело, з а к а з а л таблицу <
именем, обозначениями дней рождения и смерти отца, поставил ее и
киот. Душа покойного отныне будет в таблице, ей он будет давать жерт
венное вико, л у ч ш и е угощения. Непочтительность к духам предков гро
зит бедами и лишениями.
Работал Хо до изнеможения. Денег, вырученных за нехитрый товар,
хватало и на пищу, и на одежду, но он думал не только о пропитании

52

Ему казалось, что, если скопить побольше денег и с ходовым товаром
поехать >в степь, можно очень хорошо заработать. Туда он повезет железную, медную утварь, шелковую и хлопчатобумажную ткань, оттуда
привезет шерсть, кожи, пригонит коней. С ним возвратится и Хоахчин.
Солнце поднималось все выше. Торговля у Хо шла вяло. Как он и
думал, ослепительное сияние фарфора затмило скромный блеск глазури
на его горшках. Но форфор покупали немногие. Больше просто глазели.
К любопытным присоединились три человека с темными от загара лицами, с косичками на висках. Хо встрепенулся: монголы!
Они постукивали крепкими ногтями по кромкам фарфоровых чаш,
прислушивались к нежному звону. Один из них, тучный, седой, спросил,
сколько нужно денег за одну чашу. Торговец, не зная чужого языка,
сладко улыбался, твердил:
Такого фарфора нигде не найдешь! Только у меня!
— Он спрашивает, сколько стоит чаша,— сказал Хо.
— Ты знаешь язык варваров?— обрадовался торговец. — Помоги
мне, и я не обижу тебя.
Хо начал переводить. Но, услышав родную речь, степняки потеряли
Интерес к фарфору, подошли к Хо, стали расспрашивать, кто он, не ко^евник ли? Когда он сказал, что был в плену у тайчиутов и назвал имя
Есугея, они переглянулись.
— А вы откуда?— спросил Хо.
- Мы из татарских племен. — Старший носком гутула пошевелил
горшок. — А твоего Есугея д а в н о нет в живых.
— Почему? Убит?
— Нет, не убит. Он совершил на земле так много подвигов, что небо взяло его к себе,—-старшин чуть улыбнулся, двое других засмеялись.
Они ушли. Торговец фарфором высунулся из лавки, погрозил ему
кулаком.
— Ты отговорил их от п о к у п к и ! Убирайся отсюда, оборванец!
У Хо не было желания спорить с торговцем. Внезапная цстреча
взбудоражила его. Он вспомнил запах полыни, топот коней, бегущих к
водопою, высокое небо над пенью, голос любимой сестры, крик своевольного Тэмуджина, не хотевшего отпускать его от себя. Зачем он
уехал?
— Вставай! — Грубый о к р и к заставил его поднять голову.
Перед ним стояли два п р а ж н и к а с короткими копьями. Третий,
без оружия, но затянутый военным поясом, костистой рукой вцепился
• плечо.
— Что такое?
— Иди с нами. И не ш ^ м п .
— Это почему же? — Хо ничего не понимал.
Стражники подступили к нему, взяли за локти, рывком поставили
• ноги. Хо попробовал вывернуться — под ногами захрустели чаши
• плошки. Человек в военном поясе больно сунул костлявым кулаком
I бок.
Покупатели и торговцы испуганно расступились перед стражей, с
«Юбопытством и сочувствием рассматривали Хо.
Его провели в центр города. У высокой кирпичной ограды с узкими
^вротами, расписанными лаком, остановились. Человек в военном поясе
чез за воротами. Вскоре он вернулся, пропустил Хо вперед. За оградой
л просторный двор. В глубине двора стояло здание с резным крыльМм и расписными л а к и р о в а н н ы м и колонами. Но Хо повели не к крыльцу, а через боковую калитку в сад. По дорожке, выложенной цветной
гмькой, прошли к открытой беседке. В ней за низеньким столиком на
М«ре сидели два молодых человека, перед ними стояли чаши с чаем
И ваза с фигурным печеньем. Один, пухлолчцый, с короткими жирными
«мьцами, был одет в халат, расшитый фиолетовыми драконами и са-

С

53

поги с золотыми узорами на голенищах, второй, одетый попроще, был
худощав, широкие брови срослись на переносье.
Человек в военном поясе злобно просипел в затылок Хо:
— Кланяйся, негодник!
Хо опустился на колени. Сквозь тонкие штаны галька дорожки больно вдавливалась в тело, он тихонько ерзал, стараясь найти более удобное
положение для ног.
— Ты кто?— Широкобровый наклонился, всматриваясь в лицо
Хо. — Почему к тебе подошли кочевники? Чего они хотели? Ты встречался с ними раньше? Откуда знаешь чужой язык?
Запинаясь от робости, Хо начал рассказывать, как он попал в степи, как возвратился.
- Ты все врешь! — Пухлолицый дернул ногой — золотые узоры,
попав в луч солнечного света, ослепительно блеснули, повернулся к широкобровому. — Хушаху, это шпион, засланный грязными варварами.
Хушаху почтительно наклонил голову.
- Князь Юнь-цзы, нам очень легко узнать, говорит он правду или
лжет. По записям мы установим, какие люди были в посольстве, вырезанном монголами.
- О чем ты говорил с чужеземцами? — спросил князь.
Холодея от страха, но понимая, что от его точности сейчас, возможно, зависит, быть ли живу, Хо передал весь разговор, стараясь не пропустить ни слова.
- По-моему, он говорит правду,— сказал Хушаху. — Татары и
тайчиуты извечные враги. А он жил у тайчиутов. Уведите его и закройте
под замок.
- За что же? Я ни в чем не виноват!
Хушаху нетерпеливо махнул рукой. Стражники снова подхватил л
Хо под руки, повели по дорожкам сада. Прошли через задний двор, миновали конюшни и оказались в тесном дворике. Человек в военном пояс,
открыл дверь, и Хо оказался в каменном помещении с земляным полом.
Звякнул замок, и все стихло. Тусклый свет едва сочился в узкую щель
под потолком. В помещении был прогорклый, застойный воздух. Хо
присел на корточки в углу, облизал сухие губы. Злой дух принес этих
татар! Пропали горшки — труд многих дней. И еще неизвестно, останется ли целой его голова.
Весь день его никто не тревожил. Не дали ни пить, ни есть. Полоске
света под потолком медленно угасала. Хо свернулся калачиком, задремал.
Внезапно дверь открылась. Его повели по темным задним дворам,
потом по узким переходам. Наконец, оказались в большой комнате, ярко
освещенной свечами. Свет дробился на л а к о в ы х шкафах и столиках, на
огромных фарфоровых вазах. В комнате был один Хушаху. Он сделал
знак страже выйти. Хо стоял у дпгрсм"!, смотрел на грязные штаны, не
потрепанные туфли — страшно было ступить даже шаг по узорчатом.,
пол>.
— Ты не лгал,—• сказал Х у ш а х у .
•— Я могу идти? — Хо вскинул голову.
- Нет, ты мне нужен.
Хушаху провел Хо в тесную каморку, приложил палец к губам, знаками показал, чтобы слушал, и вышел. Половину пола каморки занима
ла кружевная решетка.
Хо прижался лицом к металлу решетки и увидел внизу высокую
комнату. В ней ужинали те самые монголы. Седой рвал руками мягкь
пампушки, неторопливо жевал, запивая чаем.
- От их пищи я все время чувствую себя голодным. Едят трав;.,
пьют траву — тьфу!
Попросил бы у князя мяса,— сказал его товарищ с сухим, смор-

64

щепным лицом. — Уж он-то, я думаю, не ест траву — видел, какой
жирный?
— Ну его, князя!.. Все они тут жадные. Кругом шелка, золото, а
все мало. С какой стати мы им платим дань?
— Ты потише,— предостерег его третий, мрачный чернобородый
багатур.
— А что, я это могу сказать и самому князю Юнь-цзы!
— И умрешь на деревянном осле,— угрюмо предрёк чернобородый. — Как хан тайчиутов Амбахай. Напрасно его тогда выдали.
— Ну нет, не напрасно! — возразил сморщенный. —- Тайчиутов надо истреблять!
— У нас один язык, одни обычаи. Мы истребляем их, они — нас. Выгадывает сын неба 1 . — Седой взял со столика последнюю пампушку, положил перед собой. — Видели, как разговаривал с нами князь? Так говорят со своими рабами.
— Надо пробиться к императору и пожаловаться. — Сморщенный
допил чай, перевернул чашку. — Император велик и милостив.
— Нашел кому жаловаться! Князь Юнь-цзы только разевает рот,
его языком ворочает император. — Чернобородый поднялся.
Хо лежал на полу, сплющив нос о железную решетку. Когда татары
ушли спать, его снова провели к Хушаху. Начав пересказывать разговор,
Хо заколебался: нужно ли псе ис^н-даиать точно, не принесет ли он несчастье тем людям? Но Хушаху, чуть пошевеливая широкими сросшимися бровями, смотрел ему в лицо и, казалось, ждал, когда он собьется
или солжет. И Хо р а с с к а з а л иге, как было.
Из-за перегородки, р а с п и с а н н о й цветами, вышел старик в одежде
чиновника.
— Он ничего не упустил?—спросил Хушаху у старика.
— Нет. Он все хорошо помял и запомнил.
— Что ж... — Хушаху прошелся, искоса, оценивающим взглядом
ощупывая Хо. — Ты будешь служить у меня.
Почс-сыная оплывшие бока, ТарVI
г у т а н - К п р п л т у х пытался припомнить сон. Худой был сон. Вот времена п а с ь ч л и , 'ничего хорошею не
осталось, сны н те снятся только худые. Всю ночь что-то холодное и
скользкое, но не змея и не рыба обвинало шею, шлепало мокрым хвостом
по голой спине, шептало какие-то слова. Что за слова это были? Вспомнить бы два-три, остальное разгадает ш а м а н .
За дверным пологом громко разговаривали н смеялись нукеры. Этот
смех мешал думать, злил Таргутай-Кирилтуха. Ржут бездельники, дармоеды беззаботные, и ни почтения, ни уважения.
— Эй вы!
В юрту вошел Аучу-багатур. Все еще посмеиваясь, он остановился
у порога. Широкоплечий, с низким покатым лбом, обезображенным
малиновым шрамом, Аучу-багатур был храбрым, преданным, но не
очень-то умным нойоном.
— Что за веселье? — Таргутай-Кирилтух засопел, раздувая ноздри
приплюснутого носа. — Только бы пили, жрали и хохотали! Где шаман
Теб-тэнгри? Я его должен ждать?
— Он в курене. Ему сказано. Скоро придет. — Аучу-багатур отвечал отрывисто, с обидой в голосе.
— Новости? — пренебрегая его обидчивостью, резко спросил Таргутаи-Кирнлтух.
— Вчера меркнты отогнали табун.
— Мой табун?
— Твой. Табун мы отбили. А меркиты ушли.
Сын неба — титул китайского императора.

55

Таргутай-Кирилтух молча сопел, думал. Новости теперь, как и сны,
тоже только худые. Эта новость очень недобрая. До сих пор ему удавалось ладить с меркитами и татарами. Не они — анда Есугея хан кэрэитов
Тогорил был главным и самым опасным врагом. Нежели придется
враждовать и с меркитами? Может быть, они сговорились? Не должны
бы. Скорей всего это была просто шайка удальцов...
— Кто сказал, что это были меркиты?
— Табунщик Тайчу-Кури. Сын Хучу, воина Есугея. Того, что был
убит, когда...
— Двадцать палок по голому заду табунщику! Чтобы смотрел лучше и не п у г а л ворон с ястребами. Еще есть новости? Где Сача-беки
и Алтай?
— Они теперь кочуют отдельно от всех. К ним часто наезжает Хучар, сын Некун-тайджи, племянник Есугея...
- Что ты сегодня без конца тычешь меня именем Есугея? Как будто я не знаю, чей племянник Хучар! Смотри за ними крепче. Но не задирай. А что Даритай-отчигин?
— Этот смирно сидит в своем курене. А вот... — Аучу замялся.
- Говори! — приказал Таргутай-Кирилтух: пусть все неприятности
выложит разом.
—• Оэлун и дети Есугея понемногу оправляются. У них уже есть
и лошади, и овцы, и другой скот.
- Где взяли?
- Этого я не знаю. Слышал я: старший из детей, Тэмуджин, без
почтения произносит твое имя. Да что там почтение! Грабителем называет, мстить, говорят, собирается. Может быть, и ему дать палок? Пусть
лучше чешет спину, чем чесать языком! — Аучу-багатур, довольный
своей шуткой, коротко хохотнул и умолк под взглядом нойона.
Таргутай-Кирилтух снова сердито засопел. Будь Аучу-багатур чуточку умнее, не смеялся бы. Уже не однажды доносили: во многих куренях его, Таргутай-Кирилтуха, осмеливаются осуждать за жестокое
обращение с семьей Есугея. А теперь и Тэмуджин, щенок малоумный,
подает свой голос. Его угрозы — безвредное тявканье. Но в грозу и малый ручей может превратиться в большую реку. При неудаче, шаткости
найдется немало пособников. Нойоны стали уклончивы, не тверды в сво
ем слове. При жизни Есугея Сача-беки и Алтай хорошими друзьями
были, а теперь — завистники. Сами по себе кочуют...
В юрту, не спросив позволения, вошел Теб-тэнгри. Не кланяясь,
прошел вперед, сел на войлок, скрестил ноги в потрепанных гутулах. Узколицый, остроносый, уставился на Таргутай-Кирилтуха взглядом угольно-черных глаз.
— Зачем звал? Нездоров?
— Небо хранит меня от болезней. Погадай. Аучу, ты приготовил
баранью лопатку? Иди разведи на у л и ц е огонь.
Аучу-багатур вышел. Теб-тэнгри остался сидеть. Таргутай-Кирилтух
рассказал ему о сновидении.
— Ты, слышал, умеешь предвидеть будущее. Скажи мне, что значат
эти сны? Ни одной ночи не проходит, чтобы я не увидел чего-то такого.
— Духи предупреждают тебя. Духи говорят: берегись. Они тобой
недовольны.
- С чего бы? Я не скуплюсь на жертвоприношения.
— Ты слишком много ешь. — Теб-тэнгри сожалеюще цокнул языком.— Ты разжирел, как медведь в осеннем кедровнике. Ты мало думаешь о людях, они тощи, как коровы ранней весной. Духи этого не
любят.
Таргутай-Кирилтух сел на постели, отбросил одеяло. Ноги, короткие, в редких черных волосках с толстыми, будто опухшими пальцами,
проехали пятками по войлоку, ткнулись в скрещенные гутулы Теб-тэнгри, стронули, их с места.

56

— Думаешь, если ты ш а м а н , то можешь болтать все, что придет
в голову?
Ты звал — я пришел. Ты спросил — я сказал. Зачем же гневаться? — Теб-тэнгри чуть отодвинулся. — Если хочешь, уйду.
Таргутай-Кирилтух глубоко вдохнул в себя воздух.' Ему хотелось
схватить гутул и запустить в острое лицо ш а м а н а . Но сдержался, пересилил себя. Шаман знается с духами, а их лучше не гневить. С людьми дел хватает. Раньше он думал, что стоит лишить власти Есугея, и все
пойдет так, как того он пожелает. Но Есугея давно нет, все его богатство
он раздал своим нукерам и нойонам, а чего добился? Друзья и родичи
Есугея втайне желают ему гибели, мутят людей, много говорят о его несправедливости, жадности, а сами, не забери он улус Есугея, давно бы
из-за него перервали друг другу горло.
Шаман поднялся, намереваясь, кажется, и в самом деле уйти. Ворчливо повелел:
- Я тебя звал погадать — гадай.
Теб-тэнгри вышел из юрты жечь на огне баранью лопатку. ТаргутайКирилтух с кряхтеньем обулся, одел шелковый халат, туго подпоясался
поясом, украшенным серебром. На шамана он больше не злился. Шаман, кажется, говорит верно. В самом деле, разжирел сверх всякой меры.
Слишком уж много времени проводит в пустой праздности. Не из-за этого ли откололся Сача-беки. Не потому ли глупый мальчишка Тэмуджин
позволяет себе угрожать ему.
На рронеовом подносе Теб-тэнгри принес обугленную лопатку.)
Кость дымилась, потрескивала, наполняя юрту запахом гари. Теб-тэнгри
присел, разглядывая трещины. Таргутай-Кирилтух стоял за его спиной
и тоже всматривался в кость.
- Видишь две трещины? Эта — твоя жизнь. Эта — смерть. Они
идут рядом, то сближаясь, то расходясь. Сближение показывает на
опасность, угрожающую твоей жизни. Пока таких опасностей было немного. Но смотри дальше. Все чаще и чаще линия жизни сближается
с линией смерти. Тебя ждут большие испытания. Теперь смотри на эти
линии. Их много. Это обиды, причиненные тобой. Они сливаются в одну
глубокую и пересекают линию жизни. Это твой конец. Ты не умрешь
своей смертью.
Т а р г у т а й - К и р и л т у х перестал смотреть на кость и слушать шамана.
Все верно. Это он чувствовал и без гадания. Хватит сидеть! Он не даст
всем обидам слиться в одну. Не даст погубить себя.
— Ты можешь узнать у духов, как избежать опасностей и укрепить мой улус?'
- Попробую. Но не сейчас. Сейчас могу лишь сказать то, что думаю сам. Я езжу по всем куреням, я слушаю и смотрю. Плохо живут
люди. Старших не уважают младшие, бедных обижают богатые, слабых
унижают сильные. Установи порядок, и твой улус будет крепнуть, а сам
ты — благоденствовать.
Вспомнив, что ш а м а н — сын Мунлика, верного нукера Есугея, Таргутай-Кнрилтух с подозрением оглядел его.
— Тебе что за дело до моего улуса? Или ты хочешь быть первым
человеком у меня, как был твой отец у Есугея?
— Может бьпь, и так.
— Ты многознающий ш а м а н , а все равно дурак. Кто доверится чужому коню, к чужим и попадет. Пошел отсюда!
В глазах Теб-тэнгри полыхнуло пламя, но губы сами собой сложились в мягкую, как будто даже виноватую улыбку, он скорбно качнул
головой.
— Гордый нойон, сейчас ты сам придвинул линию своей жизни
ближе к трещине, означающей смерть. — И вышел.
57

От/гнева у Таргутай-Кирилтуха перехватило дыхание, хотел повелеть схватить шамана, но из груди вырвалось лишь сипен-ие, пока справился с собой, пока дозвался нукеров, образумился. Пусть дерзкий шаман до времени идет своей дорогой. Не с него надо начинать...
VII
Гасли звезды. Небо на востоке,
светлея, окрашивалось в мягкий, розовый свет. Утро было безветренное,
теплое. Вода в реке, розовая, как и небо, сонно хлюпала. Тэмуджин
с Хасаром, Бэлгутэем и Хачиуном, босые, в коротких затрепанных штаках, шли друг за другом. Из-под берега, заставив Тзмуджина вздрогнуть, с шумом, истошным криком вылетела птица. Хачиун, шагавший
позади всех, догнал старшего брата, боязливо прижался к нему.
— И трус же ты! Утки испугался.
— А может быть, это вовсе не утка. Может быть, это злой дух.
- Не болтай о чем не следует! — рассердился Тэмуджин.
Мальчик хотел сказать еще что-то о злых духах, но Тэмуджин строго прикрикнул, н дальше пошли молча. Скоро совсем рассвело. Солнечные лучи заскользили по вершине Бурхан-Халдуна, высветляя зелень
леса, над водой поплыли прозрачные пряди тумана. По крутому яру
спустились на песчаную косу. Босые ноги оставляли на песке глубокие
вмятины, и они тут же заполнялись прозрачной водой. У широкого омута
остановились. На воде покачивались берестяные кругляши-поплавки —
тут стояла сеть. Тэмуджин сбросил штаны, сунул ногу в воду — холодная. Всхлипывая, забрел по грудь в омут, ухватился за конец сети, потянул. Сеть заметно подрагивала, и Тэмуджин забыл про холодную
воду: что-то есть! У берега за нижнюю тетиву сети схватился Хасар,
стали потихоньку выбирать. Из воды показалась розово-золотистая рыбина. За ней вторая, третья. Четыре крупных ленка упруго бились в волосяной сети на мокром песке. Богатый улов! Хачиун по-щенячьи взвизгивал, смеялся, лез к сети, мешая Тэмуджину и Хасару, Бэлгутэй хватал
рыбин за хвост и тоже смеялся.
Оставив сеть и рыбин на берегу, спустились ниже. Здесь река прижималась к высокому утесу, круто заворачивала. На повороте была глубокая яма. В нее Тэмуджин вечером закинул крючки, наживленные хариусами, если есть таймень — возьмет.
На спокойной голубовато-зеленой воде лежала темная тень скалы,
у берега блестели омываемые течением черные острые камни. Оставив
братьев, Т з м у д ж п п , п р ы г а я с камня на камень, добрался до удочек.
Проверил одну, другую — пусто. Оставалась последняя. Она стояла
в конце ямы под молодым ильмом, росшим в узкой расщелине. Белая
волосяная леска была туго натянута. Тэмуджин подергал ее, с огорчением подумал — зацепилась. Придется нырять в воду, не лишаться же
дорогоценного крючка! Вдруг леса сама по себе прослабла. Тэмуджин,
недоумевая, стал выбирать ее. Но что это? Снова натянулась. Нет, идет.
Коряга за ней тащится, что ли... Так и есть, вон темнеет. Целое бревно
тащится.
И в этот момент «бревно» рванулось в сторону. Тэмуджин упал,
но лесу из рук не выпустил. Она до крови врезалась в руку. Упираясь
ногами в камень, стискивая зубы, Тэмуджин держал леску. Таймень хлобыстнул хвостом по воде, повернул против течения. Тэмуджину стало
легче.
- Хасар! Скорее сюда.
Горячий пот заливал лицо, щипал глаза. Пальцы на перетянутой
руке посинели, из-под лески, охватившей ладонь, сочилась кровь. Хасар
не услышал его крика. А таймень снова повернул вниз, заметался, малиновый хвост тяжко бухал по речной глади, вода бурлила, словно кипяток
в котле. Боль в руке стала невыносимой. У Тэмуджина потемнело в
глазах.

58

- Хасар!
Брат услышал. Козленком прыгая с камня на камень, подбежал,
вцепился в натянутую до звона лесу, потянул. Вдвоем быстро умучили
тайменя. Он подошел к берегу с широко распахнутой пастью — зубастое страшилище.
- Лезь в воду!
Хасар сбросил штаны, ринулся в воду, бесстрашно запустил руки
под жабры тайменя. Ловкий, с клочьями обгорелой кожи на черной спине, братишка сейчас как нельзя лучше оправдывал свое имя 1 .
На берегу рыбина упруго изогнула литое тело, забилась, пачкая
хвост в сухих листьях и земле. Тэмуджин схватил камень, с веселой яростью обрушил на черную голову тайменя —сухо хрустнули кости.
- На тебе! На!
Вдвоем выволокли его из-под утеса. Хачиун и Бэлгутэй с опаской
разглядывали огромную рыбину, тыкая палками в светло-серое брюхо.
Разожгли огонь, зажарили двух ленков, поели. Тэмуджин заставил
братьев разбирать сеть, сам лениво растянулся на траве. Солнце уже
начало припекать. Трещали кузнечики, в кустарнике за рекой пели птицы. Ныла нарезанная леской рука, но на душе было светло и покойно.
Он становится мужчиной, главой и кормильцем семьи. Страшная зима
с зелеными огоньками волчьих глаз в гудящей и стонущей темноте уже
не повторится. Он научился ловить рыбу, бить из лука птиц, добывать
жирных тарбаганов. Он научится владеть мечом и боевым копьем, станет воином, таким же знаменитым, как его отец Есугей-багатур. Пусть
тогда дрожит от страха толстый Таргутай-Кирилтух!
Но не о мести ненавистному нойону больше всего думает теперьТэмуджин. Почему-то все чаще вспоминается его нареченная невеста
Борте — девочка с тугими круглыми щеками, рассудительная и упрямая. Какой стала она теперь? Захочет ли Дэй-сэчен, ее отец, отдать Борте ему сейчас, когда у ного единственный нукер — собственная тень?
Когда-то он был добр и внимателен к нему. Но это было при жизни отца.
В ту пору все были добры к нему, к его матери, его братьям. Люди уважают, прав Теб-тэнгри, одно — силу. И он будет сильным.
Тэмуджин сел, потянулся, посмотрел на свои ноги с исцарапанными, в ссадинах ступнями, на муравья, деловито бегущего вверх по тонкой травинке, на тайменя с круглыми, как пуговицы, глазами, перевел
взгляд на речку, на пологие лесистые холмы, и ему захотелось запеть от
беспричинной радости, наполнившей душу.
Братья возились с сетью у самой воды. Хасар и Бэлгутэй выбирали
из ячей траву, листья, тину. Хачиун собирал на отмели цветные камешки.
По берегу, с той стороны, где была юрта, бежал младший братишка Тэмугэ-отчигин. Штанишки сползали с его тонкого зада, и он на ходу их
поддергивал. Вот глупый, подвязать не догадается!
Подбежав к Тэмуджину, Тэмугэ-отчипш не сразу мог что-либо сказать — запыхался. Глазенки выпучены, на носу мелкие капельки пота,
одна рука поддерживает штаны.
Тэмуджин... тебя ищут! — наконец сказал он. — Приехали нукеры Таргутай-Кярилтуха. Они ругали мать. Ударили Хоахчин. Я сюда.
Тэмуджин посмотрел на небыстрое, в мелкой ряби течение реки, на
тальниковые кусты, с к л о н и в ш и е вс-тпн к воде. Все, что говорил сейчас
малыш Тэмугэ, не воспринималось им как угроза. По тут в поле его зрения попали всадники. П я т ь человек. Они подвернули к берегу реки, остановились. Должно быть, ехали следом за Тэмугэ-отчигином и, потеряв
его из виду, не знали, куда направиться. Тэмуджин заволок тайменя в
кусты, прикрыл его ветками, травой, лихорадочно обдумывая, что делать. Всадники увидели Хачиуна, бегущего по отмели, погнали коней.
1

Хасар — хищный зверь.

59

—• Хасар! —- крикнул Тэмуджин. — Я спрячусь. Скажи — уехал куда-то.
Он побежал, пригибаясь, в кусты. Всадники, кажется, успели его
увидеть. Вскоре он услышал тяжелый топот копыт за спиной, треск ломаемых кустов. Не убежать! Впереди были реденькие тальники, справа
тянулась болотистая, в кочках низина, за ней начиналась возвышенность, поросшая березняком, дальше были горы и лес. Надо бежать в
лес. По болоту лошади не пойдут... Он свернул в сторону, стал прыгать
с кочки на кочку. Всадники выскочили из кустов, на краю болота остановились. Передний (по голосу он узнал в нем Аучу-багатура) приложил
ладони ко рту, закричал:
— Э-эй! Не убегай! Мы тебя все равно поймаем. Без тебя нам не
велено возвращаться.
Тэмуджин только чуть приостановился, но тут же помчался сколько
было сил. Всадники, ругаясь, поскакали вокруг болотины. Он прыгал
с кочки на кочку. Густая зеленая вода пахла тухлыми яйцами. Несколько
раз поскальзывался, падал. Руки, живот, штаны были в вонючей жиже.
Выскочил на возвышенность, нырнул в березовый лесок, чуть перевел дух. Но всадники были уже недалеко, снова послышался стук копыт.
Он побежал в гору. Дышал хрипло, со свистом, как загнанная лошадь.
Преследователи рассыпались и, словно загонщики на облаве, ехали
цепью, не теряя друг друга из виду, изредка переговариваясь. По голосам он определял, где они находятся, и то приостанавливался, чтобы отдышаться, то снова бежал. Лес становился гуще. Заросли багульника
порой были так плотны, что он еле продирался сквозь них, часто на его
пути попадались валежины с острыми мертвыми сучьями. Бежать он
уже не мог, шел шагом. Голосов больше не слышал. Или преследователи отклонились в сторону, или вернулись. Выбрав густую чащу, он залез
в нее, лег на землю. Здесь было прохладно и сумрачно. Пахло прелой
хвоей и смолой. Гулко колотилось сердце, дрожали ноги.
Понемногу успокоился, стал думать. Чего хочет от него ТаргутайКирилтух? Уж, конечно, не для того, чтобы вручить подарок или вернуть
захваченное, послал людей за ним. Может быть, хочет убить?
При мысли о смерти Тэмуджину стало зябко. Нет, только не это!
Он не дастся им в руки. Он будет скитаться в лесах, словно дикий зверь,
питаясь ягодами и травой, но не даст зарезать себя, как пустоголового
ягненка.
День тянулся бесконечно. Устав лежать, Тэмуджнн пошел разыскивать что-нибудь съестное. Попробовал есть грибы. Сырые, пахнущие
плесенью, они вызывали отвращс-ние. А развести огонь было нечем: огниво и кремень остались на берегу реки. Да и не решился бы разжечь
огонь... В узкой сумрачной пади нашел несколько кустов смородины.
Ягоды были еще зеленоватые, кислые, от них выворачивало скулы.
К вечеру погода испортилась. Небо, затянутое облаками, было без
единой звездочки, тьма навалилась т а к а я густая, что Тэмуджин ничего
не видел в двух шагах от себя. Дул ветер, и деревья скрипели, потрескивали, шумели. Слушая голоса леса, он сжимался от страха. Казалось
нечистые духи и демоны-мангусы о к р у ж и л и его со всех сторон, беснуются в темноте, ожидая, когда он уснет. Тогда украдут его душу, выпьют
кровь, растерзают тело.
До рассвета не сомкнул глаз. Утром пошел дождь. Мелкая морось
неслышно сыпалась на притихший лес, вода скапливалась на ветвях
деревьев, и тяжелые капли с шумом падали на сухую прошлогоднюю
листву. Тэмуджин замерз, от неподвижного сидения на земле свело судорогой ноги. Поднялся и поковылял вниз, к реке. Он надеялся, что огниво и кремень остались на берегу. Возможно, и таймень еще там. Тогда
он разведет огонь, отогреется, поест. К юрте матери пока что не пойдет.
Аучу и его люди, наверное, этого только и ждут.
На том месте, где вчера жарили рыбу, не оказалось ни кремня с ог60

нивом, ни тайменя. Дурак Хасар все утащил домой! А может быть, и не
он. Можег быть, все забрал проклятый Аучу, верный пес Таргутай-Кирилтуха. Сейчас, возможно, сидит у теплого очага, ест куски тайменя,
обсасывая жирные пальцы. Ну, погодите же, я вам все припомню!
Он снова ушел в лес. Из веток и травы сделал шалаш, залез в него.
Пригрелся и заснул. Разбудило его пение птиц. Высунул голову из шалаша. Дождь перестал, небо очистилось от туч, ярко светило солнце.
Капли дождя висели на листьях, на хвое деревьев, искрились разноцветными огоньками. День клонился к вечеру. Нестерпимо хотелось
есть. Он встал и побрел по косогору. Надо будет подобраться ближе к
юрте. Ночью, может быть, удастся увидеть кого-нибудь из своих.
Голод, усталость притупили чувство страха. Он вышел на край леса.
Отсюда, от подножия горы, видна была равнина с одинокой юртой. Возле юрты не заметил ни людей, ни лошадей. Может быть, Аучу-багатур
со своими нукерами убра'лся восвояси? Постоял, раздумывая, и с оглядкой направился вниз.
Но ушел недалеко. От реки мчались, отрезая путь в лес, пять всадников. Он повернул назад. Сбоку, пригибаясь к гриве коня, скаля белые
зубы, налетел Аучу-багатур, бросил аркан. Волосяная веревка захлестнулась на груди Тэмуджина, он упал, обдирая кожу, протащился по земле. Нукеры не дали даже приподняться, скрутили руки и ноги, словно
мешок, приторочили к седлу.
Тэмуджин плакал. Аучу-багатур подошел к нему, заглянул в лицо,
со смешком сказал:
— Я думал: сын Есугея багатур. А он плачет, будто девка, которую
отдают в наложницы.
Извиваясь всем телом, Тэмуджин приподнял голову, плюнул на
Аучу-багатура.
Тот рубанул его ребром ладони по затылку.
- Ух и дал бы я тебе сейчас! Да боюсь, сдохнешь раньше времени.
От удара из глаз Тэмуджина посыпались искры, отнялась шея. Он
дрыгал связанными ногами, задыхался от ярости.
- Дай, ну дай! Я не сдохну. А вот тебя, вонючая ворона, я когданибудь привяжу к хвосту табунного жеребца!
— Ну? Напугал ты меня до смерти!
До куреня Таргутай-Кирилтуха добирались три дня. Нукеры почти
не кормили Тэмуджина, всю дорогу зубоскалили над ним. Он молчал.
Не было сил отвечать.
У юрты Таргутай-Кирилтуха его сняли с седла, освободили от веревок. Чтобы не упасть, он схватился за столбик коновязи. Белая юрта,
лошади, люди качались, расплывались.
- Проходи, гость дорогой.
Узнав скрипучий голос Таргутай-Кирилтуха, Тэмуджин распрямился. Нойон стоял перед ним, сложив руки на животе, обтянутом шелком.
Жарко блестели серебряные бляхи на его поясе.
- Ты вырос,— продолжал Таргутай-Кирилтух, ощупывая его взглядом,— и стал очень похож на своего отца. Мы с твоим отцом были друзьями. Да-а... Кому же, если не мне, заботиться о твоем будущем? А?
— Ты уже позаботился,— буркнул Тэмуджин, наливаясь злобой.
— Горяч! — одобрительно проговорил Таргутай-Кирилтух. — Но и
горячих скакунов объезжают, и упрямых волов в арбу впрягают. — Оплывшее лицо нойона посуровело. — Кто-то считает, что я присвоил себе
чужое. Я взял себе все, что имел твой отец,— это верно. А почему взял?
Богатство твоего отца было нажито трудом многих. Потом, не слабой
женщине, твоей матери, владеть им. Табун без жеребца разбегается,
богатство в слабых руках рассыпается... Вот. А ты, неразумный, распускаешь язык. Однако я не стану наказывать тебя. Ты сын моего друга, и ты будешь жить у .меня. Я тебя одену, накормлю, посажу на коня.
Ты будешь нукером и братом моему сыну Улдаю.
61

За спиной Тэмуджина стоял Аучу-багатур, подсказывал:
— Благодари!
Тэмуджин крепче стиснул столбик коновязи, замотал головой.
- Мне ничего не нужно. Если ты друг моего отца, отпусти м~еня,
оставь в покое.
Ты отказываешься принять дар? — от удивления растягивая слова, проговорил Таргутай-Кирилтух, насупился.
Аучу-багатур рукояткой плети больно ткнул в спину Тэмуджина.
- Соглашайся, глупый человек. Благодари!
Боль в спине подстегнула Тэмуджина. Резко повернулся к Аучубагатуру, взбешенно закричал:
- Не буду я благодарить! Отобрав повозку с волом, дарите чеку
от этой повозки — за что благодарить! — Опалил взглядом Таргутай*
Кирилтуха. — Ты грабитель и вор! Мне не нужны твои милости!
Толстые губы Таргутай-Кнрилтуха скривились, пухлое лицо налилось! кровью.
—• Люди, выходит, говорили правду: ты волчонок! Но тебе никогда
не стать зубастым волком. Хочешь мстить мне — я перед тобой. Эй, нукеры, дайте молодцу меч. Посмотрим, на что ты годен.
В своей ладони Тэмуджин ощутил рукоятку меча, сжал се, напружинился. С какой радостью всадил бы сейчас широкое лезвие в это толстое пузо! Но сил не хватит даже поднять оружие. Отбросил меч от себя.
Он упал, звякнув о камень.
—• Со-опляк! — презрительно протянул Таргутай-Кирилтух и сказал нукерам с ворчливой нравоучительностью: — Человек человеку может быть или врагом, или другом. От дружбы он отказался. Врагом быть
не может. У такого одна участь — он становится рабом. Оденьте на его
шею кангу 1 .

VIII В юрте Булган теперь никогда не
выветривался запах кислятины. Вместе с сыном она с утра до вечера
выделывала шкуры овец. После того, как меркиты отогнали табун, и
Тайчу-Кури влепили двадцать палок, бедный парень долго не мог ни
сидеть, ни лежать на спине, но не это главное — их заставили перебраться в курень и выделывать кожи. Работа тяжелая, а кормили плохо. Когда пасли табун, питание тоже было скудное, но там они с Тайчу-Кури
чувствовали себя вольными людьми, и работа была не столь обременительная. Надо же было этим меркитам налететь именно на их табун!
Жизнь никак не ладится. Или уж у нее такая злосчастная доля, или чемто сильно прогневила духов. Хучу был хорошим мужем. Любил, правда,
поболтать впустую, сытно поесть, но I- ним она, особенно в последние
годы, не знала никакого горя. Только бы жить да радоваться. Кирилтух
вздумал разорить Оэлун, и Хучу погиб. А все то, что они с ним успели
нажить, забрали нукеры. Теперь они с сыном черные рабы. И так, кажется, будет до конца жизни. Ну се жизнь прошла — ладно. Утерянное
не вернешь, гнилое не пришьешь. А вот жизнь Тайчу-Кури только начинается. Славный парень, коренастый, крепкий, очень похожий на своего
отца, но, пожалуй, красивее, чем он,— как будет жить ее Тайчу-Кури?
Он родился на старой вылезшей овчине, носит одежду из старой рваной
кожи, спит под латаным одеялом — неужели так будет всю жизнь? У него нет ни коня, ни седла, ни юрты. Придет время жениться, не на чем
привезти невесту, не из чего постелить постель.
Булган горестно вздыхала, в тысячный раз думая одну и ту же думу, а руки сами собой крутили, мяли, терли овчину с белой пушистой
мездрой и курчавой мягкой шерстью. Тайчу-Кури выделывал овчины
1

62

Канга — колодка.

крюком на улице. Правая нога поднималась и, опираясь на ремень
крюка, будто на стремя, медленно опускалась. Солнце освещало его голую потную спину, загоревшую до черноты.
— Сынок, а сынок! Ты бы отдохнул.
Тайчу-Кури вошел в юрту, зачерпнул из кадки воды, выпил целую
чашку, зачерпнул вторую и вылил себе на грудь.
- Сейчас бы кумыс пить, или, на худой конец, дуг,— сказала она.
— Ничего!--Тайчу-Кури вытер ладонью потное лицо, улыбнулся. — Ничего,1 и вода хорошо.
Такой уж он и есть. Все ему ничего. Отшибли спину палками, вздулась подушкой, смотреть даже страшно, а когда она спрашивала его,
больно ли, он отвечал почти так же, как сейчас: «Ничего. Когда били,
было больно, а сейчас уже ничего».
— Ну, я пошел, мама.
. — Посиди, сынок, отдохни. Жарко.
— Аучу опять будет ругаться.
— Пусть ругается. Из сил выбиваемся, на них работая, а они и покормить не хотят. Ихние сынки в твои годы только одно и знают—забавляться, носиться по степи без дела.
— Ну что ты, мама, меня с ними равняешь!
— Не равняю. А все же злость берет! Из-за них житья нет. Если бы
не Таргутай, твой отец был бы жив и мы бы не бедствовали.
Булган расстроилась, бросила овчину, вышла на улицу. К юрте
приближались два всадника—Аучу-багатур и сын Таргутай-Кирилтуха Улдай. Между ними шел с кангой на шее высокий молоденький парень с очень знакомым лицом. Парень смотрел из-под широкого лба
злыми серыми глазами. Р ы ж и е жесткие волосы клочьями топорщились
на голове. Неужели это сын Есугея?
- Принимай гостя, Булган! — Концом рукоятки плети Аучу подтолкнул в спину парня. — Где твой сын?
- Я здесь. — Тайчу-Кури вышел из юрты, почтительно поклонился
Аучу и Улдаю.
— Этот парень будет жить с вами. Если он убежит, ты ответишь
головой. Так'же, как и ты с матерью, он будет выделывать овчины. Следи, чтобы не бездельничал. Он твой раб.
—• Ты теперь большой господин! — осклабился Улдай, упитанный
парень с толстыми, словно опухшими, верхними веками над маленькими
веселыми глазами.
— Он должен выделывать столько же овчин, сколько и ты,— продолжал Аучу-багатур. — Не выделает — будет бит палками. Каждая
|ре выделанная овчина — две палки. Понятно? А тебе, Тэмуджин, понятно?
- Я не буду выделывать овчины,— глухо сказал Тэмуджин. — Я
не раб! Я сын высокородного родителя!
Улдай засмеялся.
— Мы тебе будем давать на выделку овчины не простых, а высокородных овец!
— Дурак! — сказал Тэмуджнн.
— Но-но, умный нашелся! Посмотрю, каким ты станешь через несколько дней.
Они уехали. Тэмуджин сел на землю, привалился спиной к стене юрты, закрыл глаза. Под ресницами лежали темные тени, сухая кожа туго
обтягивала скулы. Булган принесла воды, присела перед ним.
— Выпей, сынок.
Тэмуджин отодвинул руку с чашкой.
— Не хочу. Дай что-нибудь поесть.
Булган растерянно посмотрела на сына — в юрте не было ни крошВи съестного. Только вечером она сможет получить у баурчи Таргутай63

Кирилтуха немного молока и хурута. Тайчу-Кури в ответ на ее взгляд
виновато потупился.
— Может быть, я схожу к соседям?
- Иди, сынок, к Сорган-Шира.
Сорган-Шира делал для Таргутай-Кирилтуха кумыс и тарак 1 , у него
всегда было в запасе что-нибудь съестное. Она надеялась, что сосед не
откажет ради такого случая. И верно, Тайчу-Кури вскоре вернулся
с большой чашкой творогу и котелком кумыса. А следом пришел и сам
Сорган-Шира, кривоногий мужчина с лысеющей головой, настороженно
оглянулся и поклонился Тэмуджину.
- В моем сердце живет добрая память о твоем родителе.
Булган с жалостью смотрела на тонкую шею Тэмуджина, до красноты натертую березовой кангой. Непонятно было: слушает он СорганШира или его мысли далеко отсюда. Съев творог и запив его кумысом,
он взглянул на Сорган-Шира, и в его глазах неожиданно промелькнули
насмешливо злые огоньки.
- Если в твоем сердце так крепка память о моем отце, сними с меня колодку, дай коня и седло. А?
Сорган-Шира снова боязливо оглянулся, крепко потер лысину.
— Ты бы лучше помалкивал, молодой господин, об этом. Неужели
еще не понял, кто такой Таргутай-Кирилтух? Мы-то его хорошо знаем.
- Лучшего господина вы и не заслуживаете! Смирный конь одинаково.везет и хозяина, и вора. — Тэмуджин отвернулся.
Смущенный Сорган-Шира ушел домой. Булган пригласила Тэмуджина в юрту, отрезала от своего одеяла кусок овчины, подложила под
колодку, чтобы она меньше натирала ему шею.
Работать утром Тэмуджин не стал. Он сидел в тени юрты, подогнув
колени, положив на них руки, на руки — голову, молчал; Тайчу-Кури,
обливаясь потом, тер крюком овчины, время от времени просил его:
- Ты хотя бы для виду поработай. Палками бить будут. Ох и больно они бьют палками!
— Молчи! Не буду я выделывать вонючие овчины.
— Это не тяжело,— уговаривал Тайчу-Кури. — Видишь, я работаю,
и ничего.
Ты — харачу. Ты для этого и рожден.
Тайчу-Кури благодушно улыбнулся.
- А слышал, что сказал Аучу-багатур? Я теперь вроде как твой
хозяин.
— Поговори еще так! Возьму твой крюк и тресну по башке!
— Да я же шучу. Вот чудак какой! Если бы вправду я стал хозяином, разве стал бы держать в колодке и заставлять работать на себя!
Иди, куда хочешь, делай, что хочсмпь. У меня свои руки есть.
- Глупый ты парень, как я погляжу. Надоел своей пустой болтовней!
- Может быть, и глупый,— охотно согласился Тайчу-Кури.
Булган слушала их разговор, согнувшись над овчинами. Упрямство
Тэмуджина было ей по душе. Только зря он думает, что ее Тайчу-Курн
глупый. Он очень верно говорит. Если бы над человеком было поменьш.
всяких разных хозяев, если бы хозяева не захватывали людей друг у
друга вместе с табунами и стадами, жилось бы много лучше.
Несколько дней ни Аучу-багатур, ни Улдай не появлялись. Все эт! 1
дни Тэмуджин не работал. Булган и Тайчу-Кури выбивались из сил,
чтобы выделать все овчины. Но разве могли они сделать вдвоем то, чтч
дали на троих. Булган со страхом ждала Аучу-багатура.
Он пришел вместе с Улдаем и тремя нукерами. Все были навесел".
Сытое лицо Улдая пылало, Аучу, напротив, был бледен, только малин»
1

64

Тарак—молочный продукт.

вый шрам на покатом лбу горел, словно раскаленный. Они пересчитали
овчины. Четыре остались не выделанными.
- Восемь палок мало! — с сожалением сказал Улдай. — Я думал,
он больше заработает. Может быть, мы ке будем его бить? Смотри,
Аучу, своими высокородными руками он выделал овчикы так хорошо,
что я, пожалуй, велю из них сшить шубу себе.
- Отведав палок, он будет выделывать овчины и вовсе хорошо.
Снимай штаны, Тэмуджин.
Глаза Тэмуджина налились темнотой, стали почти черными. Казалось, он бросится на своих врагов, вцепится зубами в горло.
- Штаны снимать он стесняется! — Улдай глумливо хохотнул.
Тайчу- Кури поклонился Аучу-багатуру.
- Не трогайте его. Эти овчины не выделал я. Мне нездоровилось.
- Ты не выделал? — удивился Аучу, мутными глазами посмотрел
на него, кивнул: — Хорошо. Нукеры, дайте ему восемь палок.
Нукеры повалили Тайчу-Кури на землю, содрали штаны. Один сел
на ноги, другой на голову, третий с придыханием, так, будто колол дрова, начал бить.
- Раз, два, три...— отсчитывал удары Аучу.
Булган зажала рот рукой, чтобы не закричать. Тэмуджин вздрагивал при каждом ударе, словно били его, а не Тайчу-Кури.
Когда Аучу и Улдай с нукерами ушли, Булган упрекнула Тэмуджина:
— Твое своенравие дорого обошлось моему сыну. И всегда так...
Тэмуджнн ничего не сказал. Но утром взял крюк и с остервенением
начал драть овчину. Он был непривычен к этой работе, ему мешала тяжелая канга, однако до обеда ни разу не передохнул. Сердце Булган
отмякло. Она сходила к Сорган-Шира, выпросила сыру и тарака, накормила ребят досыта, сказала:
— Вы сильные парни. Будете дружно работать, будет время и для
отдыха. А уж я позабочусь, чтобы вам не было голодно.
И в этот раз Тэмуджнн промолчал.
Вечером, укладываясь спать, Тайчу-Кури лег было на отбитую спину, охнул, перевернулся на живот. Тэмуджин засмеялся.
— Не будешь, дурак, подставлять за других свою спину!
— А-а, ничего. Мне это не в новинку.

IX
Багряно] пламенели молодые кусты черемухи, желтела, осыпалась листва с берез и осин. Лес осветлялся, становился неуютно просторным, словно пустая юрта перед кочев( кой. Оэлун шла по тропе, сгибаясь под тяжестью берестяного короба с
1
ягодами. Палый лист сухо шуршал под ногами, изредка звонко щелкала
сломленная ветка.
Раньше Оэлун боялась леса. Ей, дочери степей, он казался угнетающе тесным, полным неясных опасностей. Она боялась оставаться в нем
одна. А теперь даже полюбила бродить одна по звериным тропинкам.
Прежнего страха перед лесом не было. Давно поняла: люди опаснее и
диких зверей, и злых духов. Сколько горя и страдания принесли они
ей! По правде говоря, в се жизни светлым было лишь детство. А все остальное... Сначала Есугей. Он привел ее в свою юрту силой. Смирилась,
может быть, даже полюбила его. Но каких душевных мук стоило это!
Потом домогательства коротышки Отчигина. Потом Таргутай-Кирилтух.
Он разорил, обездолил ее. В душе она примирилась и с нищетой, и с
одиночеством. Все бы вынесла на своих некрепких плечах. Схватили
сына. Что злого, худого сделал Тэмуджин? Чем прогневили небо она
и ее дети?
Оэлун присела отдохнуть на валежину, сняла короб, растерла на-.
6. «Байкал» Лг§ 3

65

тружённые плечи. Из-под колоды выбивался говорливый родник. Наклонилась над ним. Вода была холодной, от нее ломило зубы. Над головой
с криком пролетела суетливая сойка. Лист осины упал в воду родника,
закачался, прибиваемый течением к травянистому берегу. На минуту
Оэлун позабыла все свои горести. Ей хорошо было сидеть и слушать лопотание родника, смотреть на деревья, на зеленые блестящие листочк»
и ярко-красные ягоды брусники, чувствовать томящую усталость во
всем теле. Много ли нужно человеку для счастья? Если бы дрма был
Тзмуджип, если бы злобный Таргутай-Кирилтух оставил ее в покое, она
бы ничего больше не желала. Дети стали большими, все они здоровые,
крепкие ребята, голод им уже не угрожает — что еще нужно? Так нет,
привязался этот проклятый Таргутай-Кирилтух! Что он сделал с ее Тэмуджином? Ни днем, ни ночью не может она забыть о старшем сыне. Болит, кровоточит материнское сердце. Может быть, Тэмуджина уже нет
в живых?
Взвалив короб на плечи, Оэлун стала спускаться вниз, в долину.
I/Лес становился все реже. Наконец, вдали за ветвями берез она увидела
пасущихся лошадей, юрту. У юрты возле коновязи топтались два подседланных коня. Кто это? Что если снова люди Таргутай-Кирилтуха?
Придерживая руками заплечные ремни короба, она почти бежала.
Ремешок, стягивающий волосы на затылке, развязался, они рассыпались, лезли в глаза. Прямо с коробом протиснулась в юрту, откинула волосы. У очага сидели Мунлик и его сын шаман Теб-тэнгри. Она с облегчением перевела дух, но тут же встревожилась снова: с какой вестью приехал Мунлик?
Хоахчин помогала ей снять короб, участливо заглядывая в лицо.
— Устала, фуджин? Ой-ё, какое у тебя лицо! Сейчас покормлю...
По тому, как вела себя Хоахчин, она поняла, что ничего страшного нет. Случись что с Тэмуджином, она бы не стала говорить о ее усталости, и все же не удержалась, спросила у Мунлика:
— Что с моим Тэмуджином?
— Теб-тэнгри видел его дня два назад.
— Как он там?— она повернулась к шаману.
— Ходит с кангой на шее,— сказал Теб-тэнгри. — Черным рабом,,
будто пленного врага, сделал его Таргутай-Кирилтух...
Оэлун, закрыв глаза, увидела сына, высокого, худого, с тяжелой
колодкой на тонкой шее, и закусила губу, чтобы не расплакаться. Хоахчин подала ей свежего овечьего сыра и чашку кислого молока, но Оэлун
не могла есть. Невыплаканные слезы комом застряли в горле. Бедный
Тэмуджин... За какую вину мучается? Как все это терпит мать-земля,
не разверзнется под йогами мучителей, не проглотит их!..
Она подняла голову и увидела глаза Мунлика. В них было сострадание и глухая печаль.
— Оэлун, я хочу съездить к кэрэитам,— сказал он.
— Зачем?— без думы, душевно болея за сына, спросила она.
Мунлик осторожно потеребил узкую длинную бороду.
—• Надо же как-то освобождать Тэмуджина... Хан Тогорил, думаю,
не забыл, что он был клятвенным братом Есугея, что Есугей возвратил
ему отнятое ханство.
— Ты затеваешь войну?
— И без того у Таргутай-Кирилтуха и Тогорила нет мира. Правда,
и войны тоже нет. Набегают друг на друга. А до войны дело не доходит — побаиваются друг друга. Надо скрытно привести воинов Тогорила
сюда и ударить прямо в сердце улуса тайчиутов — на курень ТаргутайКирилтуха.
— Нет, Мунлик, нет. — Оэлун медленно качнула головой, ладонями
сжала виски. — Мы пробовали драться — ну и что? Зря погибли люди.
Война — всегда кровь. И сироты. Разрушенные очаги. Ограбленные юрты. Война — огонь в степи сжигает и худые, и хорошие травы.

— Как! же вызволить Тэмуджина?
- Не знаю... Но не води сюда кэрэитов. Уж лучше я поеду к Таргутай-Кирилтуху, паду перед ним на колени, буду слизывать пыль с его
сапог. Неужели у него нет сердца? Неужели не отпустит Тэмуджина?
Шаман улыбнулся жалостливо мягко, как улыбаются умудренные
жизнью взрослые, слушая неразумные речи детей, проговорил:
- Не отпустит. Когда орел-хищник когтит ягненка, блеяние овцы
не остановит его. Но и воинов Тогорила сюда вести нельзя.
Он не оставлял матери никаких надежд. Оэлун растерянно и просяще глянула на Мунлика, будто призывая заставить замолчать шамана-сына. И Мунлик, все более туго накручивая на палец прядь бороды,
все более жестко подергивая ее, сказал Теб-тэнгри:
- Воинов хана вести нельзя, просить Кнрилтуха не следует —• как
же быть? Что-то я тебя не пойму, сын. Ты отдалился от всех нас, слишком много времени проводишь у юрты Таргутай-Кирилтуха. Твоих дум
я не знаю.
- Конь хочет быть первым среди скакунов, мужчина — среди воинов, шаман — среди тех, кому ведомы тайны неба,— вяло, с неохотой,
как о чем-то давно известном, сказал Теб-тэнгри, заметив, что отец ничего не понял, добавил: —• Резвость коня проверяется скачкой, отвага
воина — сражением, сила шамана — умением полонить ум могущественных.
— Поло-онить,— протянул Мунлик. — Таргутай-Кирилтух кровный
враг нашего рода! Ты забыл, что копье его нукера прервало земной
путь моего отца и твоего деда Чарха-Эбугена? Поло-онить... Чего же ты
добился?
- Ничего,— нехотя ответил шаман. — Таргутай-Кирилтух прогнал
меня.
•— Так тебе и надо!
На время все замолчали, и Оэлун острее прежнего почувствовала
свое бессилие, свою обреченность. Лоб Мунлика бороздили трудные
думы, но он молчал. А когда заговорил, в его голосе не было уверенности.
— Может быть, нам помогут твои родичи-олхонуты? Или ваш сват
Дэй-сэчен?
— Чем они нам помогут? Пока у нас один помощник и заступник —
ты, Мунлик.
В его лице что-то дрогнуло, казалось, он всей душой потянулся к
ней, в печально-ласковом взгляде было много невысказанного. Ничего
такого она раньше не замечала, и это удивило, даже почему-то встревожило. Скрывая неловкость, наклонилась над столиком, стала разламывать кусочек сыра, а когда снова подняла голову, лицо Мунлика было
прежним, озабоченно строгим.
— Не ищите помощи у кэрэитов и олхонутов,— сказал Теб-тэнгри,
помедлил, как будто сомневаясь, нужно ли говорить об этом, продолжал, переводя взгляд с отца на Оэлун: — Надо искать помощи в самом
курене Таргутай-Кирилтуха. Там есть люди, которые помнят Есугея. И
я не зря кручусь в курене.
— Что люди... — вздохнула Оэлун. — Они такие же невольники, как.
мой сын, только без кангн на шее. А ты... Ну что можешь сделать ты,
Кокэчу?
Она назвала его прежним, детским именем. Для нее он и не был
Теб-тзнгри, шаманом, чье имя известно во многих куренях.
— Будет на то воля неба, я сделаю все, что нужно,— сказал шаман
и вышел из юрты.
Они с Мунликом остались вдвоем. Сидели, разделенные столиком.
Оэлун разламывала сыр на крошки, складывала их горкой. Две слезы
скатились по щекам и упали на крышку стола.

5*

67

X
Ночь выпал снег, и все юрты куреня были белыми. В стылом воздухе пахло дымом и ж а р е н ы м мясом.
Тэмуджин постоял, втягивая ноздрями запахи сытости и благополучия,
взял пешню, положил на плечо — железо глухо стукнулось о колодкуСвежий неулежавшийся снег тихо поскрипывал под разбитыми унтами
с вылезающими из дыр т р а в я н ы м и стельками. На тропе, бегущей к реке, не было ни одного следа, и она резко выделялась чистой белизной.
Только что рассвело. Зимнее небо было неприветливым, серым. С
низовьев реки тянул ветерок, и Тэмуджину в его дырявой короткой шубейке стало холодно. Он, согреваясь, сбежал на реку, прокатился по
льду, распахивая унтами мягкий снег. Возле ледяного корыта для водопоя животных из-под снега чернели кучи конского и коровьего навоза, на
голубоватом осколке льда трепыхался примерзший клок овечьей шерсти.
Дальше стлалось ровное, запорошенное снегом поле льда. Тэмуджин
вспомнил игру в бабки на Ононе, и тоска тупо толкнулась в сердце. Какое счастливое было время! Где сейчас Джамуха-анда? Знает ли он о
злой доле своего побратима? Недавно видел здесь Хучара. Вместе с дядей Даритай-отчигином они приезжали к Таргутай-Кирилтуху. Встретился с ними случайно. Шел с ведром воды, остановился, увидев незнакомых всадников. Оба в теплых шубах и лисьих малахаях на сытых
лошадях ехали навстречу. Его напряженный взгляд заставил их остановиться.
— Тэмуджин? — Хучар резко натянул поводья.
- Племянничек! •— завопил Даритай-отчигин. — Да за что же тебя
так? Почему ты не дал мне знать?
Они наговорили кучу хороших слов, пообещали выручить. Но он
напрасно ждал. Не дождался ни освобождения, ни дяди с двоюродным
братом. Не могли ничего сделать? Может быть, и так. Но хотя бы заехали, сказали, как и что, хотя бы дали кое-какой одежды. Вот тебе и
родичи, вот тебе и люди одной крови. Каждый печется лишь о себе, о
других подумать некому. Такими стали потомки Хабул-хана.
Тэмуджин ударил пешней о лед, и ломкий звук удара покатился по
реке. Из-под острия пешни вылетали ледяные брызги, секли лицо. Раздолбив прорубь, он очистил, углубил корыто и кожаным оледенелым
ведром стал черпать воду.
К водопою потянулся скот. Лошади в серебре инея подходили к корыту, шумно втягивали воду и резво, играя селезенкой, бежали на пастбище. Степенно, лениво спускались к воде быки и коровы, теснясь, дробно стуча копытами, сбегали овцы, толстые в своих теплых шубах.
Тэмуджин черпал и черпал воду. Брызги, падая на унты, на кожаные
штаны, на полы шубенки, застывали, и скоро одежда, унты залубенели,
перестали гнуться.
Напоив скотину, он обколотил палкой лед с одежды и пошел в курень. Тайчу-Кури уже, наверное, з а п р я г быков и ждет его. Надо ехать
в лес за дровами. Возвратятся из лесу, будут возить воду к юртам нойонов, а вечером нужно снова поить скотину. После водопоя он должен
зайти к Аучу-багатуру или Улдаю, рассказать, что сделал за день. Это
самое трудное.
Из куреня с шумной ватагой нукеров выезжал на охоту ТаргутайКирилтух. Промерзшие за ночь кони нетерпеливо перебирали ногами,
уминая рыхлый снег, Тэмуджин свернул с дороги, остановился, пропуская всадников. К нему подлетел Аучу-багатур, зло крикнул:
—• Ослеп? Не видишь своего господина? Кланяйся!
Тэмуджин смотрел мимо него, молчал. Он теперь всегда молчал, когда они р у г а л и его или издевались над ним. Кланяться Таргутай-Кирилтуху? Нет! Выделывать овчины, рубить и возить дрова, собирать сухой
навоз — пожалуйста. Но головы своей перед ними он, сын Есугея-багатура, не склонит. Он никогда не будет таким, как дядя или Хучар, не
унизит своего рода.

68

- Я кому говорю?!
Конь Аучу-багатура, оскалив широкие зубы, храпя и обдавая Тэмуджина горячим дыханием, теснил Тэмуджина в сугроб. Он попятился, упал и тут же удар плети ослепил его.
- Оставь! — сказал Таргутай-Кирилтух.
Тэмуджин сел, вытер снегом лицо. Рубец, оставленный плетью, горел, из глаз бежали слезы.
Увидев его, Булган охнула.
— Это кто же тебя так? Они?
— Они,— глухо подтвердил Тэмуджин. — Злобный пес Аучу.
В юрту вошел Тайчу-Кури. От его задубевшей на морозе шубы струился дымок. Он протянул руку к огню, потер ладони, крякнул.
— Холодно как сегодня. — Поднял глаза на Тэмуджина. — Ой, что
это?
- Оса укусила,— Тэмуджин гладил пальцами ноющий рубец.
— Ос зимой не бывает.
- Молодец, Тайчу-Кури, все знаешь! Не оса — дурная муха. На них
ни зимой, ни летом погибели нету.
— Верно, дурные мухи! — подхватила Булган.— На кого взгляд
упал — того и жалят. — Она понизила голос. — В народе ходят слухи:
недолго осталось властвовать Таргутай-Кирилтуху. Шаману Теб-тэнгрн
открылось будущее. Владеть улусом станет человек с рыжими косами и
серыми, как яйца жаворонка, глазами. У тебя, Тэмуджин, голова рыжая.
Вот глаза... Не всегда серые. Бывают зелеными, как молодая трава, темными, как ночью вода. Но я все равно думаю: не ты ли будешь нашим
повелителем?
— Зачем такие разговоры, мама?—с укором сказал Тайчу-Кури.—
Дойдет болтовня до ушей Таргутай-Кирилтуха — не жить Тэмуджину.
— Это не болтовня. Сорган-Шира сам говорил с шаманом.
— Добро бы так, но лучше об этом, мама, помалкивать. Ты, Тэмуджин, оставайся дома. В лес я поеду без тебя.
— Один не нарубишь столько дров.
— Я нарублю.
Тэмуджина всегда удивляла готовность Тайчу-Кури взваливать на
себя чужую работу. В душе он даже презирал п а р н я за это, считая его
услужливость свойством природного раба. Но сейчас был ему благодарен. Что станет с лицом, если целый день пробыть на морозе?
Он лег в постель, прикладывал к рубцу клочья шерсти, намоченные в холодной воде, думал о словах Булган. Если бы слухи были правдой! А почему бы им не быть правдой? Самим небом его род, род КиятБоржигиноз, предназначен повелевать другими. Так говорил ему еще
отец, и Дэй-сэчен, его будущий тесть, говорил то же самое.
Вечером Аучу-багатур прислал за ним нукера. Аучу ужинал. На столе в деревянном блюде высилась гора мяса, стоял котелок с подогретым
тарасуном. А у ч у пил вино прямо из котелка, кряхтел, смачно обсасывал
косточки молодого барашка. Блестели крепкие белые зубы, лоснилось
потное лицо, ярко лиловел шрам на покатом лбу. Тэмуджин стоял у порога, чуть склонив голову, чтобы колодка не давила на горло.
— Надо было тебя побить как следует, но наелся, вставать не хочется,— Аучу вытер руки о штаны, всмотрелся в распухшее, обезображенное рубцом лицо Тэмуджина, и его губы сложились в ухмылку.—
Хорошо я тебя дернул?
— Хорошо,— подтвердил Тэмуджин.
Страха перед Аучу-багатуром не было- Тэмуджин смотрел на него
со спокойной ненавистью.
• Ты хочешь есть?— неожиданно спросил Аучу.
— Нет, я не хочу есть.
—• А выпить?
— Не хочу и пить.
69

— Видишь, как хорошо тебе живется. И сыт, и от выпивки отказываешься, и в лес сегодня не ездил. Дурак Тайчу-Кури работает за
тебя.
— За меня никто не работает. Я не нанимался к вам работать.
— Ты сегодня разговорчивый. Может быть, до тебя дошли кое-какие
слухи? А? Не радуйся. Мы вырвем ш а м а н у его лживый язык, и слухов не
будет. А тебе надо понять вот что. Случается, богатый в один день становится нищим, сильный — немощным. Наоборот, запомни, никогда не
бывает. Господин нередко становится рабом, но раб господином — никогда. Не поймешь этого, до конца своей жизни не снимешь колодку.
- А если сниму? Ты, Аучу-багатур, слуга моего отца, не задумывался над тем, что будет с тобой тогда?
I
Отхлебнув тарасуна, Аучу зубами оторвал от кости кусок мяса, прожевывая, трудно ворочал лоснящимися челюстями, говорил невнятно:
- Я твоему отцу служил честно. Его не стало, служу Таргутай-Кирилтуху. Хуже или лучше он твоего отца — не мое дело. Я знаю одно: его
благополучие, это и мое благополучие. И таких, как я, тут много. Вот
почему ты никогда не снимешь кангу!
Аучу-багатур был почти благодушен, не кричал, как обычно, не издевался, и от этого его слова звучали для Тэмуджина с особой силой.
В них была страшная для него правда.
- Из уважения к памяти твоего отца дам один совет: смирись со
своей участью, тем облегчишь судьбу. Может быть, я сумею чем-то
помочь тебе.
Тэмуджин повел плечами. Невыносимо давила колодка. Рубец стянул кожу лица, слезился запухший глаз, дразнил запах мяса. Почувствовал себя маленьким, растоптанным и, боясь своей слабости, сказал
с вызовом:
- Мне не нужны ни твои советы, ни твоя помощь.
- Как хочешь... В юрту к дураку Тайчу-Кури больше не вернешься.
Будешь работать у кузнеца Джарчиудая. Помашешь молотом — умнее
станешь.
Нукер привел Тэмуджина в маленькую юрту, тускло освещенную
гаснущим очагом. Кузнец Джарчиудай, пожилой человек с клочковатыми бровями, угрюмо вгляделся в обезображенное лицо Тэмуджина, проворчал скрипуче:
- У-у, рожа-то к а к а я ! Я просил подручного, а вы даете разбойника. Веди его обратно.
— Я ничего не знаю,— сказал нукер. — Говори с Аучу-багатуром.
- И поговорю! Неужели не нашлось порядочного человека? — нудно скрипел кузнец.
Нукер, посмеиваясь, ушел.
Кузнец подбросил в очаг сухих л у ч и н . Пламя вспыхнуло, осветив
всю юрту с черными от копоти решетками стен. За очагом на постели,
вытаращив любопытные глаза, сидели мальчик лет десяти и подросток.
- Джэлмэ, бездельник, ты чего сидишь? Принеси аргала.
Подросток сунул ноги в большие гутулы, вышел. Кузнец повернулся
к Тэмуджину.
- А ты почему стоишь, будто столб коновязи? Пришел — раздевайся.
Сняв шубенку, Тзмуджин положил ее у порога. Кузнец скосил на
него угрюмые глаза, приказал мальчику:
Чаурхан-Субэдэй, повесь шубу. Нойон, даже в колодке, любит,
чтобы за ним ухаживали.
Если до этого Тэмуджин думал, что кузнец принимает его за обычного колодника и потому так ворчит, то теперь стало ясно: он хорошо
знает, кто перед ним. Тоже, видать, верная собака Таргутай-Кирилтуха.
Мальчик поднял шубенку, но не смог дотянуться до вешалки. Тэмуджин отстранил его, повесил сам, сел к очагу.
70

Джэлмэ принес и аргала, и дров, бросил в огонь смолистое полено,
яламя сразу поднялось почти до самого дымохода. В юрте стало тепло,
даже жарко. Джарчиудай разогрел на огне суп — остатки ужина, поставил перед Тэмуджином, коротко приказал:
—- Ешь!
В котелке плавали желтые блестки жира и темные крошки приправ ы — дикого лука-мангира. Тэмуджин проглотил слюну. По-доброму, надо было бы, как и в юрте Аучу-багатура, отказаться от угощения. Но
очень уж хотелось есть. Презирая себя, стал хлебать суп. Джэлмэ подсел к нему, потрогал руками колодку, спросил:
Тяжелая?
- Вот оденут на тебя — узнаешь.
Джэлмэ не смутился. Сел еще ближе, шепнул:
Ты нашего отца не бойся. Он сердитый, но хороший.
- Тому, кто упал в воду, бояться дождя нечего,— хмуро ответил
Тэмуджин.
Утром пошли работать. Кузница была в соседней юрте. У маленького горна с кожаным мехом на обожженной чурке стояла наковальня,
возле нее на крючках висели клещи, молоточки, у дверей кучей лежали
ржавые железные обломки. Джарчиудай заставил Тэмуджина разжигать горн, сам гремел железом у наковальни, искоса смотрел за его работой. Тэмуджин надавил рукоятку меха, воздух с шумом ворвался в
горн, пламя загудело, охватывая угли. Он надавил на рукоятку сильнее,
« горячие угольки брызнули во все стороны. Кузнец шагнул к нему,
плечом отодвинул от меха, стал качать сам. Воздух из меха пошел ровной, беспрерывной струей.
— Вот так и качай! Ничего не умеешь!
Здесь, на работе, кузнец был совсем невыносим. Ругался без конца.
Джэлмэ приносил в кузницу угли, воду, железо, подмигивал Тэмуджину,
как бы спрашивая: «Достается тебе?»
Тэмуджичу долго не удавалось правильно бить молотом по раскаленному куску железа. У д а р ы получались либо слишком слабые, либо
слишком сильные, либо не- очень точные. Кузнец выходил из себя, выхватывал из его рук молот, кидал на землю, топал ногами.
— Прогоню! Заставлю Л у ч у избить тебя палками! Из сынка нойона
подручный, как из осла с к а к у н .
- Нойон должен быть воином, не кузнецом!-—запальчиво возразил Тэмуджин.
- А кто воину кует меч, наконечник копья и стрелы?—Лохматые
подпаленные брови тучен п а п и с л и над суровыми глазами. — А кто делает стремена для седла, удила для узды? Все — эти вот руки! — Он
ткнул под нос Тэмуджину руку с черной задубелой кожей и кривыми
обломанными ногтями. — Чю даете нам вы, нойоны? Оружие, которое
мы куем на врагов, подымаете друг на друга, и проливаете кровь наших
братьев.
— Причем тут; я?
— Как причем? Дай тебе волю — лучше других будешь!
- Уж таким, как Таргутай-Кирилтух, не буду!
— А каким? Сам не таешь. Бери молот.
Вечером, как всегда, Тэмуджин собрался идти к Аучу-багатуру.
Кузнец не пустил его. Утром Аучу сам приехал в кузницу, спросил:
- Почему не пришел?
— Ты у меня спрашивай,— сказал кузнец.— Ты его дал мне, я за
«его отвечаю. Будет ходить взад-вперед. Работать надо, а он будет ходить.
-Ладно,— милостливо согласился] Аучу. — Держи его в строгости.
— Нет, беличьим хвостом по щекам гладить буду!
Аучу-багатур засмеялся.

71

— Мне говорили: ты учишь его так, что весь курень слышит. Так
делай и впредь.
— Без тебя знаю!
Тэмуджин готов был поклониться старику в ноги: он изба,вил его
от ежедневных унизительных разговоров с Аучу-багатуром и Улдаем.
Но он не поклонился, даже не поблагодарил, вместо этого вечером остался в кузнице и, превозмогая усталость, махал молотом, овладевая
умением бить точно, соразмерять силу удара. Ему не хотелось, чтобы
кузнец считал его никуда не годным и ни на что не способным.
Джарчиудай оценил его старание, ругался реже, хотя был таким
же вредным и колючим. Но, как заметил Тэмуджин, кузнец и своих сыновей, особенно Джэлмэ, не щадил. И всем от него доставалось. Он не
стеснялся поносить и Аучу, и самого Таргутай-Кирилтуха. Его суждения о людях были меткими и злыми... Здесь Тэмуджин начал понимать,
что его собственные суждения о жизни, о людях были слишком уж простенькими, детскими. Давно ли он любил всем напоминать с заносчивостью: «Я — сын Есугея!» Тут под суровым взглядом Джарчиудая подобные слова застревали в горле. Тут эти слова ничего не стоили.
И чем глубже он понимал всю непростоту жизни, зависимости людей друг от друга, тем сильнее хотелось вырваться отсюда. Ни днем, ни>
ночью не оставляли его мысли о побеге, и тоска о родных, о воле давила
на сердце тяжелее, чем колодка на плечи.
XI
Теплый ветер великой Гоби слизал
снега, и на склонах щебнистых сопок заголубели цветы ургуя, в низинах, прогретых солнцем, просеклась молодая трава; среди метелок седого дэрисуна, обтрепанного зимними буранами, бойко шныряли суслики; высоко в небе, чуть пошевеливая крыльями, парили коршуны, сытые,
равнодушные к легкой добыче; от озера к озеру по извечным путям тянулись несметные стаи перелетных птиц, и вечерние сумерки гудели от
шума крыльев, гогота, кряканья, посвиста; табунные жеребцы, зверея
от ревности, носились по степи, отгоняя от кобылиц бродячих соперников; налив кровью глаза, взрывая копытами землю, бодались быки; звенели первые, редкие еще комары. И эти звуки, и запахи ветра великой
пустыни беспокойно томительной радостью входили в душу Тайчу-Кури.
В стороне от куреня, у родника, выбегающего из леса, стояла одинокая юрта. Тайчу-Кури направился к ней. Он был бос, и ступни ног,
привыкшие за зиму к обуви, покалывала сухая трава, но до чего же хорошо было идти вот так, ощущая подошвами траву и прохладу сырой
земли.
Он уже подошел к юрте, когда из-за нее, злобно лая, вылетел тощий
пес, рванул Тайчу-Кури за штаны. Лягнув собаку пяткой в бок, ТайчуКури бросился в сторону, но она снова вцепилась в штаны. Из юрты прибежала девушка, закричала на собаку, и та, опустив хвост, повизгивая,
потрусила в сторону.
- Укусила?— Девушка остановилась рядом с Тайчу-Кури.
— Нет. Только вот штаны...
Тайчу-Кури выставил вперед правую ногу. Ветхие, много раз чиненые штаны из козьей кожи были разорваны от колена до низа. Девушка засмеялась. Один верхний зуб у нее был с заметной щербинкой, от
этого она показалась Тайчу-Кури некрасивой. На ней был халат из дешевенькой ткани с засаленным подолом и обтрепанными рукавами.
— Ты идешь к нам?— спросила девушка.
— Да, мне нужен хозяин этой юрты.
— Он мой дедушка. Но его сейчас нет, тебе придется подождать. А.
пока давай я зашью штаны.
— Мне их снять?
— Вот еще! — Девушка покраснела, пошла в юрту.
72

Тайчу-Кури тоже покраснел, поняв, что сказал глупость. И ему стало весело от этой своей глупости, покрутил головой, сел на березовый обрубок у входа в юрту. Девушка принесла нитки из сухожилий, иголку,
встала перед ним на' колени, принялась за работу. Он смотрел на ее
тонкие проворные пальцы с выпуклыми ногтями, на неровный пробор в
гладко зачесанных волосах, на розовые уши и ему вдруг захотелось
сжать в руках ее пальцы, слегка подергать за уши или за волосы. Но он
боялся, что девушка может рассердиться, и сидел неподвижно.
- У тебя есть отец?— спросил он.
- Нет. Его убили татары.
— Л мать?
- Мать увели в плен меркиты.
- Кроме дедушки у тебя никого нету?
- Никого...
- А у меня есть мать,— сказал Тайчу-Кури и, подумав, что это звучит -хвастливо, поправился: — У меня кроме матери тоже никого нет.
Мой отец тоже был воином Есугей-багатура, но его убили не татары, а
нукеры Тарглтай-Кирилтуха.
Он замолчал, положил руку на ее голову, провел по волосам.
Ты чего?— Она подняла голову, в черных блестящих глазах было
удивление.
- У тебя волосы гладкие-гладкие. Ты их маслом смазываешь?
— Нет, они сами по себе такие.
- А у меня жесткие. Прямо как на хвосте у быка,— он наклонился,
взял ее руку и приложил к своей голове.
- И верно,— сказала она, убирая руку. — У кого волосы жесткие,
у того и характер жесткий.
— А я не знаю, какой у меня характер... А у тебя?
— И я не знаю.— Она откусила нитку, провела ладонью по шву.—
Ну вот. опять, как новые.
Улыбнулась лукаво. Ее лицо с широко расставленными глазами и
маленьким, чуть вздернутым носом, па этот раз .нисколько не портил зуб
со щербинкой.
Тайчу-Кури стукнул д е н у ш к у по плочу, со смехом сказал:
— Сколько времени с и д и м с тобой, а я даже не спросил, как твое
имя. Ну, скажи, не дурак .'ш.-'
— Меня зовут К а й м и т .
На пригорке среди р е д к и х осин показался старик с вязанкой тонких палок за спиной. Пес вертелся вокруг него, прыгал, весело крутил
хвостом. Каймиш побежала навстречу деду, взяла у него вязанку, взвалила на свои плечи. Т а й ч у - К у р и только сейчас вспомнил, что пришел
сюд.а по делу, встал, сдержав вздох, сказал:
- Меня послал сын Таргутай-Кирилтуха Улдай. Он велел тебе сделать для него сто стрел.
Дед равнодушно посмотрел на Тайчу-Кури, ничего не ответил. Он
был очень стар. Худое, с выпирающими скулами лицо изрезали морщины, редкие волосы усов и бороды были уже не белые, а желтые, как
прошлогодняя трава. И халат, и гутулы на нем тоже были старые, в
заплатах. Он устало присел на березовый обрубок.
- Садись, парень. Или торопишься?
Тайчу-Кури сел. Солнце склонилось к закату, тени от сопок и юрт
легли на степь длинными полосами, в синем небе висело облачко с золотым боком. Пес подошел к старику, положил голову на его колени, розовым языком лизнул руки, оплетенные темными узловатыми жилами.
— Сделаю я стрелы Улдаю,— сказал старик. — Попробуй не сделать!
Каймиш разожгла возле юрты огонь, стала готовить ужин. Старик

Г

достал из вязанки березовую палку, прижмурив один глаз, внимательно осмотрел — прямая ли, начал сушить над огнем.
- А мне можно?— спросил Тайчу-Кури: ему очень хотелось быть
полезным старику.
- Попробуй. Только у тебя ничего не получится. Стрелу сломать,
потерять ничего не стоит. А сделать... Вот полдня проходил, а сколько
палок срезал? Штук двадцать, не больше. Палка должна быть без
сучьев, с прямослойной древесиной. Хорошее1 древко стрелы получается
из березы. Еще лучше — из степной харганы . Но за харганой надо далеко ходить, а у меня сил маловато.
- Ты покажи, какие палки нужны,— сколько хочешь нарежу. Мне
это ничего не стоит...
- Спасибо. Ты добрый парень. — Старик поворачивал палку над
пламенем, и она дымилась, шипела.
- А почему на солнце не сушишь?— спросил Тайчу-Кури.
- Огонь лучше. Стрела, высушенная на огне, будет прямой и гибкой.
Разговаривая со стариком, Тайчу Кури все время поглядывал на
Каймит. Иногда их взгляды встречались, и тогда Тайчу-Кури весело
улыбался.
После ужина старик очистил палку от обгоревшей коры, тщательно
срезал все неровности, на одном конце сделал полукруглый вырез, другой заострил и подогнал его к железному наконечнику.
— Готово?— спросил Тайчу-Кури.
- Нет, еще нет. Надо сварить рыбий клей и приклеить наконечник. И оперение надо приклеить. Самое лучшее оперение получается
из крыльев орла. Но если нет орлиных, сойдут крылья лебедя, луня, вороны, даже сойки. После всего этого древко стрелы надо зачистить так,
чтобы оно было гладким и блестящим, будто покрытое китайским лаком. Зачищает стрелы лучше, чем я сам, моя внучка.
— Ты научил меня, дедушка...
— Научил, верно. Пальцы у тебя чуткие. Когда я был молодым, мои
пальцы тоже находили неровности, которые не видит самый острый глаз.
Стемнело. Тайчу-Кури пора было возвращаться домой, но идти не
хотелось. Старик словно угадал его мысли, сказал:
— Если хочешь, приходи к нам каждый день. Я буду учить тебя делать стрелы.
— О, я очень-очень хочу научиться делать стрелы! — обрадовался
Тайчу-Кури.
Старик посмотрел на него, на внучку, морщинки собрались у смеющихся глаз:
- Каймиш тоже хочет, чтобы ты научился. А, Каймиш?
Девушка опустила глаза, стала поправлять головни в огне.
— Ну, иди, проводи парня, а то собака укусит.
В нескольких шагах от огня было так темно, что Тайчу-Кури не видел Каймиш, только слышал ее ровное дыхание и шелест травы под гутулами.
- Я буду к вам приходить?— спросил он.
— Как хочешь. Только... — Она засмеялась. — Штаны покрепче
надевай.
- Ничего, ты зачинишь! — тоже смеясь, ответил он. — Да и нет у
меня других штанов.
Он протянул руку, обхватил девушку за шею, притянул к себе. Но
Каймиш вырвалась, толкнула его и убежала. Он медленно пошел к огням куреня, останавливался, смотрел на крупные звезды, на огонек у
юрты старика и чувствовал, как душа наполняется незнакомой для него радостью.
1

74

Харгана — белая акация.

(

Дома его ждали гости. В юрте у очага сидели Сорган-Шира и шаман
еб-тэнгри. Мать упрекнула его:
— Где ты ходишь? Я уже хотела тебя искать.
- Я не теленок, мама, не потеряюсь.
— Тайчу-Кури, ты видишь Тэмуджина?— спросил Теб-тэнгри.
- Нет, с тех пор, как он работает у Джарчиудая, я его не вижу.
Я к ним не хожу. Этот кузнец очень сердитый. Вот старик, делающий
стрелы, хороший человек!
- Подожди, Тайчу-Кури,— остановил его Сорган-Шира, понизив
голос. — Теб-тэнгри приехал просить нас помочь Тэмуджину бежать
отсюда.
— Помогать надо было раньше, пока жил у нас.
- Вот и я говорю то же,— сказал Сорган-Шира.— Теперь как поможешь? Каждому своя жизнь дороже чужой.
Булган, сидевшая в стороне, поднялась, удивленно всплеснула руками.
- Да вы что? Разве Тэмуджнн перестал быть нашим природным
господином? Разве его отец не оказывал милостей тебе, Сорган-Шира?
Разве не в одежде Тэмуджина вырос ты, Тайчу-Кури?
Теб-тэнгри, слушая Булган, одобрительно кивал головой.
Так, так... Какие времена настали: женщина говорит языком
мужчины, а мужчины — языком женщины. Ты боишься за свою жизнь,
Сорган-Шира? А гнева духов не боишься? Вы знаете, что мне ТаргутайКнрилтух угрожал вырвать язык. Однако я пришел сюда, не испугался.
Духи открыли мне: тот, кто будет помогать Тэмуджину, обретет покровительство неба.
- Зачем так много говорить?—удивился Тайчу-Кури. — Помочь я
всегда готов. Только как поможешь? Подумать надо.
- Будем думать вместе,— сказал Теб-тэнгри.
Было уже очень поздно, когда они закончили разговор. Теб-тэнгри
и Сорган-Шнра н а п р а в и л и с ь к юрте кузнеца Джарчиудая. Тайчу-Кури
подождал, когда в ночи с т и х н у т их осторожные шаги, посмотрел в ту
сторону, где была юрта деда К а й м и т . Там все еще мерцал слабый огонек.
XII
В шестнадцатый день первого летнего месяца на Ононе, как исегда, проводились состязания борцов,
стрелков из лука и скачки. А за два дня до праздника меркиты напали
на аилы пастухов Даритай-отчягина и Хучара, разграбили юрты, угнали
много скота, увели с собой десять молодых парней и около двадцати девушек.
Нукеры Таргутай-Кнрилтуха могли перехватить меркитов, отбить
людей и скот, но они не сделали этого.
Кузнец Д ж а р ч и у д а й , у шав, как все было, ругался целый день. В
плен к меркитам вместе с другими парнями попал его племянник, тоже
умелый кузнец.
- Видишь, какие вы нойоны! — говорил Джарчиудай Тэмуджину. — Собаки, когда волк нападает, вместе держатся, глупые овцы и те
в кучу сбиваются. Только вы можете стоять в стороне и даже радоваться, когда с д р у г и х летят клочья шерсти.
Тэмуджину было не по душе, что Джарчиудай говорит о нойонах
вот так, без разбору. Всех свалил в одну кучу и тут же, походя, причислил его к ним. Заспорил и, разгорячившись, даже начал защищать Таргутай-Кирилтуха.
- Откуда тебе знать, почему он не напал на меркитов? А если сил
не хватило?
— Молчи! — прикрикнул кузнец.— Осилить меркитов ничего не
стоило. Но Таргутай-Кирилтуху это не выгодно. Твой дядя Даритай75

отчигин того и гляди уйдет из-под его власти. Что плохо для Даритайотчигина, то на пользу Таргутай-Кирилтуху. Вот и выходит: одного нойона грабят, другой радуется.
- Не может быть...
Джарчиудай не дал ему говорить, свирепо глянул в лицо, спросил:
- Почему ты здесь? Почему на твоей шее березовая канга? Почему
тебя не освободит твой дядя Даритай-отчигин или двоюродный брат
Х у ч а р ? Или А л т а й ? Или Сача-беки? Или Бури-Боко? Вон сколько у тебя родичей! А ты тут. Надо было не березовую—-железную колодку
надеть на твою шею, раз ты такой м а л о у м н ы й !
Кузнец притронулся к тому, о чем в последнее время с растущей
обидой думал Тэмуджин. Почему его судьба безразлична для близких
родичей? Или все они такие, как Таргутай-Кирилтух? Да и кто такой
Таргутай-Кирилтух? Тоже человек одной с ним крови, тоже родич, хотя
и не такой близкий, как Даритай-отчигин, Хучар, Алтай, Сача-беки и
Бури-Боко. Неужели родичи не понимают, что, унижая его, ТаргутайКирилтух унижает весь род? Верно говорят: где поселилась робость, оттуда ушла гордость.
Перед праздником вечером к юрте Д ж а р ч и у д а я подскакал Аучубагатур, резко осадил коня, нетерпеливым жестом руки подозвал Тэмуджина.
- Рано утром вместе с Тайчу-Кури пойдешь на празднество.
Будешь носить дрова, воду, чистить котлы.
— Он будет помогать мне,— сказал Джарчиудай..— Слуг у вас и
без Тэмуджина хватает.
•— Но такой — единственный. Пусть те, кто заносится слишком высоко, посмотрят на него и подумают, какая участь ждет их, если воспротивятся воле Таргутай-Кирилтуха. А ты, кузнец, не суйся, когда тебя
не спрашивают. Что-то больно уж часто свое своенравие выставляешь.
Доберусь и до тебя.
— Хотела лисица волком быть. Коня за хвост поймала да зубы потеряла,— пробурчал кузнец.
Шрам на лбу Аучу-багатура набряк, кожа на скулах натянулась.
Но Тэмуджин ничего этого не заметил. Он предвидел, как будут пялить
на него глаза любопытные и насмехаться недоброжелатели, стиснул зубы, замотал головой.
- Не буду прислуживать! Это твое дело ползать у ног ТаргутайКирилтуха.
Аучу-багатур поднял над головой плеть. Тэмуджин отскочил в сторону, и под удар попал Джарчиудай. Ветхий, сопревший от пота халат
на его плече лопнул, но кузнец не сдвинулся с места, он будто окаменел, не мигая смотрел на А у ч у - б а г а т у р а . Тот с бранью умчался. Кузнец плюнул ему вслед, потер оголенное плечо.
- Так награждают нас нойоны за острые копья и звонкие мечи.
Джэлмэ, позови Сорган-Шира. Поговорить надо...
Сорган-Шира часто захаживал к Джарчиудаю, они подолгу о чемто говорили наедине. В последний раз разговор кончился спором. Сорган-Шира быстро вышел из юрты, испуганно оглядываясь и вытирая пот
с лысеющей головы. А Джарчиудай долго после этого бубнил что-то
под нос, сердито передергивал косматыми бровями.
Когда пришел Сорган-Шира, кузнец пригласил его в юрту, закрыл
за собой полог. Тэмуджин вместе с Джэлмэ и Чаурхан-Субэдэем остались сидеть у огня. В курене было шумно: люди готовились к празднику.
Из степи подъезжали^садники, тянулись повозки. У белых юрт Таргутай-Кирилтуха горел» большие огни, возле них толпились люди. Недалеко от куреня, там, гДЕГ должны были состояться состязания, тоже горели огни — их разожгли пости из дальних куреней и аилов.
Тэмуджину вспом'нваи^ тот праздник, где он участвовал в скачках.
Как он радовался тогда красному халату, сшитому матерью, как не тер-

76

нелось ему помчаться на гнедом по зеленому лугу, каким счастливым
он был, оставляя позади наездников.
И там проклятый Таргутай-Кирилтух впервые зло, несправедливо
обидел его. Если бы не он, угрюмый и безжалостный Таргутай-Кирилг
тух, его жизнь была бы совсем иной.
Ты возьмешь меня на праздник?— спросил у Джэлмэ ЧаурханСубэдэй.
Но и Джэлмэ было не до него. Он все время прислушивался к глухим голосам в юрте, ему так хотелось узнать, о чем ведут речь отец и
Сорган-Шира, однако разобрать слов было невозможно, а тут еще мешает брат. Показал ему кулак.
- Вот тебе праздник! Неотвязный, как чесотка.
Джэлмэ встал и ушел от огня.
- А вот я, когда вырасту большим, буду всех маленьких ребят
брать на праздник,— с обидой в голосе сказал Чаурхан-Субэдэй.
Тэмуджин, вспомнив своих братишек, обнял мальчика, подумал
вдруг, что этот вечер, теплый, с яркими звездами над головой, с огнями
в густой темноте, возможно, последний в его жизни. Он не будет прислуживать гостям Таргутай-Кирилтуха. Пусть лучше убьют. Если суждена
такая жизнь, к чему она?
От горестных дум, от жалости к себе хотелось плакать, и он все
крепче п р и ж и м а л к себе худенькое тело Чаурхан-Субэдэя, не хотел, чтобы мальчик видел слезы на его глазах.
Из темноты неслышно подошел Джэлмэ, наклонился к уху Тэмуджнна.
— Они хотят, чтобы ты убежал домой.
Тэмуджин не сразу понял смысл его слов, а поняв, встрепенулся.
— Врешь?
—• Пусть злые мапгусы вынут и съедят мою печень, если вру! Ты
[ должен бежать, так они говорят.
И все равно Тэмуджин не поверил. Скорей бел-камень сам по себе
треснет, чем Джарчиудай станет думать о его побеге. Зачем ему рисковать своей головой? Нет, Джэлмэ что-то напутал.
— А куда он побежит?—спросил у брата Чаурхан-Субэдэй.
— Молчи ты, настырный! —Джэлмэ стукнул его по спине. — Сболтни где-нибудь!
— Тэмуджин, скажи ему, чтобы не дрался. Я не маленький, не
сболтну.
— Не дерись, Джэлмэ. А ты, Субэдэй, конечно, не маленький, и ты
никому ничего не скажешь. Даже отцу.
Как хотелось бы Тэмуджину, чтобы Джэлмэ
ничего не напутал!
Он с нетерпением смотрел на двери юрты. В узкую щель пробивалась
полоска света, голосов кузнеца и Сорган-Шира не было слышно. Они,
видимо, стали говорить совсем тихо.
Наконец Сорган-Шира вышел, настороженно огляделся и исчез в
мноте. Тэмуджин ждал, что Д ж а р ч и у д а й позовет его. Но он позвал
Джэлмэ и Чаурхан-Субэдэя.
— Ложитесь спать.
— А ты? А Тэмуджин?—спросил Джэлмэ.
— Мы пойдем в кузницу. У нас есть работа.
Кузнец правой рукой взял за воротник Джэлмэ, левой Чаурхан-Суэдэя, впихнул их в юрту.
— Высунетесь — побью!— и опустил полог.
В кузнице Джарчиудай молча осмотрел железный запор на колодке, взял клещи, молоток, вырвал штырь. Звякнув запором, колодка упала на землю. Тэмуджин постоял, растирая шею, сделал шаг и чуть не
упал, потеряв равновесие без привычной тяжести на плечах. Сердце
стучало гулко, неровно. Неужели воля?
А Джарчиудай поднял колодку, протянул ее Тэмуджину.

77

- Возьми. Сейчас ты снова оденешь ее. Утром пойдешь на праздник. Все нукеры будут крепко выпивши. Лучшего случая для побега не
дождешься. Когда придет время, ты выдернешь штырь руками. СорганШира приготовит тебе коня и пищи на дорогу.
— Джарчиудай, ты хороший человек. Я этого никогда не забуду!
— Сначала унеси ноги...
- Мне бы только вырваться в степь на коне! — Тэмуджин зажмурился, тряхнул головой, пьянея от одной мысли о воле.
Ночью он почти не спал. Мысли бежали, как горный ручей по камням, он ни на чем не мог сосредоточиться: то видел себя далеко от этих
мест, среди родных людей, то вдруг начинал бояться, что побег не
удастся, его поймают, будут бить, а может быть, даже лишат жизни.
Едва в дымовом отверстии юрты посветлело небо, он поднялся, осмотрел колодку, увидел небольшой скол в том месте, где сидел штырь, замазал его пеплом и землей, чтобы никто не заметил. Проснулся и Джэлмэ. Выскочив из юрты, он знаками позвал Тэмуджина.
— Ты убежишь сегодня. Я знаю.
- Опять подслушивал?
— Угу. — Джэлмэ протянул ему широкий короткий нож. — Возьми,
пригодится.
За Тумэджином пришел Тайчу-Кури, и они отправились к тому месту, где должны быть состязания. Солнце только что взошло, над светлой
лентой Онона, над прибрежными тальниками поднимался теплый прозрачный пар, в кустах щелкали и пели птицы. На месте празднества теснились телеги с неразборными юртами, стояли походные шатры, курились дымки под котлами. Слуги готовили пищу, нойоны в окружении
жен, детей сидели на войлоках, жмурились от яркого солнца, зевали и
лениво потягивались.
Прискакал Аучу-багатур, выбрал место для стоянки Таргутай-Кирилтуха, и Тэмуджин вместе со слугами ставил юрты. Потом баурчи нойона заставил его и Тайчу-Кури собирать сухие палки на дрова, чистить
котлы, носить из реки воду. Он не давал им никакой передышки. Когда начались состязания, им не удалось посмотреть ни борьбу, ни стрельбу из лука, ни скачки. От грохота барабанов, от криков многоголосой,
горластой толпы в ушах Тэмуджина стоял звон. Солнце поднялось высоко и пригревало все сильнее, колодка противно скользила по мокрым
от пота плечам; сейчас, когда Тэмуджин знал, что может сбросить ее в
любое время, она стала особенно ненавистной. И веселый шум праздника вызывал в нем злобу.
После состязаний у юрт Таргутай-Кирилтуха собрались знатные
гости, н а ч а л с я пир. Среди гостей были и родственники Тэмуджина: Даритай-отчигин, Хучар, Сача-беки, Алтан, Бурн-Боко — все, как и он,
потомки прославленного Хабул-багатура, его прадеда, первого хана
монголов. Перед ними стояли чаши с вином и огромные деревянные блюда с мясом, а он, потный, в грязной и рваной одежде, с позорной и тяжкой колодкой на шее, словно черный раб, добытый копьем в чужих землях, прислуживает медлительному б а у р ч и Таргутай-Кирилтуха. И ему,
и им, и всем гостям понятен смысл происходящего. Отводит глаза Хучар; не сидит на месте, вертится, будто под ним не мягкий войлок, а
подстилка из ветвей шиповника, Даритай-отчигин; хмурится коренастый
крепыш Сача-беки; покусывает губы красавец Алтан; недовольно сопит
силач и забияка Бури-Боко. И только всегда насупленный Таргутай-Кирилтух сегодня добродушен и приветлив. Для него Тэмуджин — одна из
стрел, выпущенных в супротивников. Эта стрела, он видит, попала в
цель. Что же, радуйся, Таргутай-Кирилтух! И вы, дорогие родственники
смотрите, как унижают одного из вас, смотрите и помните.
Баурчи снова послал его за дровами. Он взял веревку, огляделся.
Пирующие заметно захмелели, на него уже не обращали внимания. И
он подумал, что больше сюда не вернется. Хватит. Будь, что будет.

78

Вместе с ним пошел и Тайчу-Кури.
— Ты не ходи,— сказал он ему.
— Аучу-багатур приказал ни на шаг не отставать от тебя. Замечать всех, кто попробует говорить с тобой.
- И все-таки останься.
Тайчу-Кури вытер потное лицо, посмотрел на солнце.
- До ночи еще далеко.
- О чем ты говоришь?— насторожился Тэмуджин.
— Просто так,— Тайчу- Кури простодушно улыбнулся.
Но Тэмуджин не поверил его простодушию. Он встревожился еще
больше. Если Тайчу-Кури догадался о его замысле, догадаются и другие. Надо бежать, не теряя ни мгновения.
В кустах он выдернул из колодки штырь, бросил ее в траву.
— Не надо, Тэмуджин! — забеспокоился Тайчу-Кури-— Рано еще.
- Не твое дело! Твое дело молчать.
— Ладно,— укыло согласился Тайчу-Кури. — Только
ты свяжи
меня и стукни по голове колодкой.
Тэмуджич захлестнул веревку петлей на его ногах, связал за спиной руки. Тайчу-Кури встал на колени, опустил голову.
— Бей.
Ок посмотрел на его голову с прямыми жесткими волосами и двумя
вихрами на макушке, отвернулся. Не мог он его ударить.
- Стукни, Тэмуджин. Хорошо стукни. Иначе мне смерть.
Пересиливая отвращение к самому себе, Тэмуджин поднял колодку
и с силой опустил ее на голову. Тайчу-Кури ткнулся в траву, застонал.
Приподнялся. От его лица отхлынула кровь, на бледном лбу дрожали
крупные капли пота. Он попытался улыбнуться.
- Хорошая шишка будет. На память. Беги. Пусть духи-хранители
оберегают тебя.
Тэмуджин пошел вниз по реке в сторону куреня. В Ононе по колено
в воде стояли лошади, опустив головы и помахивая хвостами, под кустом
в тени сидели два нукера. Прячась за тальниками, Тэмуджин стал обходить караульных. Но они его заметили, окликнули. Тэмуджин побежал.
Воины бросились за ним, но сразу же отстали. Это его не успокоило. Если они наткнутся на Тайчу-Кури, сразу поймут, кто беглец, и тогда ему
несдобровать.
Так, видимо, и получилось. Вскоре он услышал за спиной стук копыт. Судя по всему, за ним гналось множество всадников. Одни мчались следом по кустам, другие по степи, обходя его справа. Он побежал,
не останавливаясь и не прислушиваясь к погоне. Ветви хлестали по лицу, рвали ветхую одежду. И вдруг тальники кончились. Впереди была
'открытая, чуть всхолмленная местность с низкой выгоревшей на солнце
I травой и редкими метелками дэрисуна. Ни убежать, ни спрятаться. Слева плескалась река. Тэмуджин бросился в воду, намереваясь переплыть
I на ту сторону, но тут же понял, что не успеет, всадники сейчас будут
здесь, закидают его стрелами или пойдут вплавь, догонят, выволокут из
|воды, как рыбу-тайменя.
Он вернулся к берегу. Ноги под водой нащупали корягу. Подсунув под нее ступни, он присел, у х в а т и л с я за ветку, подтянул ее к лицу.
над водой было только его запрокинутое лицо, погоня
( Сейчас, когда
могла пройти мимо.
С шумом, словно ветер-бурелом, промчались по берегу всадники и
остановили коней за кустами. Они тоже поняли, что убежать по чистому
месту он не мог.
—• Должен быть где-то здесь. Ищите. Не найдете — всех запорю!
По голосу Тэмуджин узнал Аучу-багатура.
Нукеры спешились и н а ч а л и обшаривать кусты. Один из них подошел к тому месту, где прятался Тэмуджин. Из-под его ног в воду сыпа-

79

лись комочки земли, упала и поплыла сухая ветка. Нукер сказал кому-то:
- На ту сторону переплыл. Тут искать нечего.
- Аучу-багатур послал людей и на ту сторону. Никуда не денется.
Всем испортил праздник, рыжий волчонок.
- Попадется, ох и всыпем!..
Голоса постепенно отдалились. Наступила тишина. Выше, в омуте,
затененном берегом и кустами, всплеснулась рыбина, и круги побежали
по воде. На середине реки играли белые солнечные блики, их яркий свет
слепил глаза. На той стороне по низкому песчаному берегу ехали всадники. Они останавливались, склоняясь, внимательно осматривали песок,
должно быть, искали его следы.
На этом берегу нукеров не было больше слышно, но он не рискнул
вылезать из воды. Когда стемнело, поплыл вниз по течению, прижимаясь
к берегу. Напротив куреня вылез из воды и где ползком, где на четвереньках добрался до Сорган-Шира. В его юрте едва теплился огонь. Хозяин был напуган.
- Бери коня и уезжай скорее. Убьют из-за тебя. Тайчу-Кури едва
ли жив будет. Как они его били!
Сыновья Сорган-Шира, Чимбай и Чилаун, сидели тут же, рядом с
отцом. Они переглянулись. Старший, Чимбай, сказал:
- Нельзя ему сегодня ехать, отец. Везде нукеры. За куренем караулы.
- А здесь поймают — тогда что?—злым шепотом спросил СорганШира.
— Надо сделать так, чтобы не поймали,— сказал Чимбай.
Пока Сорган-Шира спорил с сыновьями, его дочь Хадан принесла
Тэмуджину кусок отварного мяса и чашку кислого молока, но он не
стал есть, молча слушал спор, проводил ладонями по своему телу, отжимая воду из одежды. Ему хотелось сейчас же уехать отсюда, но он
понимал, что выбраться из куреня незамеченным вряд ли удастся. Пока
крался от берега к юрте Сорган-Шира, заметил, что курень гудит так,
будто на подступах к нему находится враг.
Хадан поддержала братьев:
— Мы его спрячем в воз с шерстью. Никто не найдет.
— Ладно,— нехотя согласился Сорган-Шира.
Братья и Сорган-Шира свалили воз шерсти, Тэмуджин лег на дно
телеги, и они снова сложили шерсть, затянули веревками.
На другой день опять нещадно палило солнце. Тэмуджин задыхался
от жары, от з а п а х а шерсти, страшился неизвестности. В полдень кто-то
постучал по дну телеги.
— Это я, Чимбай. Они ищут тебя по юртам. Лежи тихо.
Тэмуджин достал из-за пазухи нож -— подарок Джэлмэ, стиснул его
в руке. Если найдут, пусть попробуют взять. Но эта мысль не принесла
успокоения. Он себя чувствовал беспомощным птенцом в гнезде, рядом
е которым шныряет голодная лисица. Хотелось выскочить и бежать без
оглядки, все равно куда, лишь бы не ждать...
Возле юрты послышались голоса. Кто-то быстро прошел мимо телеги.
— Тэмуджина ищете?— Это голос Сорган-Шура, он звучит с умильным подобострастием. — Хорошо ищите негодника. Вот здесь посмотрите. И там. Кто его знает, где ему взбредет в голову спрятаться. Говорят,
парень больно уж хитрый.
Голоса приблизились к телеге.
— Чья шерсть?
- Моя. А сам я верный слуга высокочтимого Таргутай-Кирилтуха.
Значит, и шерсть его.
— Развязывай веревки.
— Хорошо. Я сейчас. Узел затянулся... Фу, жарища какая. Кто мо-

80

•кет усидеть в шерсти в такую жарищу? Сейчас хорошо сидеть в прохладной юрте и пить кумыс.
— У тебя есть кумыс?
— И кумыс, и тарасунчик найдется. Вот проклятый узел. Разре[вать — веревку жаль.
- Брось. В такую жару, и верно, никто не усидит в шерсти. Пошли
|в твою юрту.
Тэмуджин понял, что и на этот раз вечное синее небо смилостивилось над ним.
Ночью он выбрался из куреня. Рассвет застал его далеко в степи.
(Под ним был добрый конь, в седельных сумах запас пищи и бурдюк с
[кумысом, в руках тугой лук. Теперь его никто не возьмет. Три-четыре дня
'пути, и он будет дома.
Свежий ветер пригибал траву. На востоке полыхала кроваво-красная заря. В степи стояла тишина, какая обычно бывает перед грозой или
[затяжным ненастьем.
XIII
Булган поставила к постели чашку
и вышла из юрты. Тайчу-Кури, стиснув зубы, сдерживая стон, повернулся на бок, хлебнул глоток прохладного, покалывающего в носу кумыса,
'снова лег на спину. Все тело было в синяках и ссадинах, лицо опухло,
: глаза заплыли, в голове беспрестанно звенело, и звон давил на виски.
На берегу его, кое-как связанного Тэмуджином, подобрали нукеры
и поволокли к Таргутай-Кнрнлтуху. Тайчу-Кури лежал мешком, словно
) был без сознания, и покорно ждал решения своей участи.
Таргутай-Кирилтух осмотрел колодку.
•— Один ее снять не мог. Кто помог?
- Кузнец Джарчиудай. Я так думаю,— сказал Аучу-багатур.
— Думаю,— ворчливо передразнил
его Таргутай-Кирилтух. —
' Раньше надо было думать. Пошли за кузнецом. А сам ищи Тэмуджи[ на. — Пнул ногой Тайчу-Курн. — Ты, вшивый харачу, как посмел упустить его?
Тайчу-Кури замычал, крепче з а ж м у р и л глаза.
— Тэмуджин, кажется, бил его. Видите, какой он... — посочувствовал кто-то Тайчу-Кури.
- Притворяется,— сказал Аучу-багатур. — Они сговорились. Я это
давно понял.
— Мы сейчас узнаем, притворяется или нет.
В то же время резкий у д а р плети ожег спину Тайчу-Кури, из горла
• само по себе вылетело:
— Аи!
Дернулся всем телом, р в а н у л связанные руки. Нукеры, гости засмеялись. С него сняли веревку, поставили на ноги. Увидев гневное лицо Таргутай-Кирилтуха, он п о п я т и л с я , быстро заговорил:
— Он меня чуть не убил... Шишка на голове... Ой, больно...
— Дайте ему! — п р и к а з а л Таргутай-Кирилтух.
Нукеры били его плетями, к у л а к а м и , пинали. Валяясь на земле и
от боли, он орал то всех сил. Понемногу тело перестало чуввовать, и удары в о с п р и н и м а л , как безвредные толчки. А потом и соем ничего не чувствовал.
Очнулся, когда на берегу уже никого не было. Садилось солнце,
ырой прохладный воздух тек от реки. Звенели комары. Пролетела
стрекоза, сверкнув п р о з р а ч н ы м и крыльями. Белая трясогузка села у
погасшего огня, покачивая длинным тонким хвостиком, побежала по земле, деловито цвнкая. Тайчу-Кури заплакал — от боли, от обиды, от радости, что остался жив, что видит теплую синеву неба.
В сумерках за ним пришла мать. Опираясь на ее плечо, он еле дотащился до юрты. Тело было словно чужое, уже позднее пришла боль.

»

6, «Байкал» № 3

81

Но он не стонал, не жаловался. Мать и без его стонов вся почернелг
от горя.
Два раза приходил Сорган-Шира. Он был испуган, от страха редкие
волосы на лысеющей голове стояли торчком, наклонялся к уху, шептал:
— Молчи. Никому ни слова не говори. Джарчиудая они тоже били.
Но он ничего не сказал. Он крепкий, как железо.
- Я тоже крепкий и буду молчать. Ты не бойся.
— Поправляйся. Пусть твоя мать приходит ко мне, я буду давать
ей кумыс и хурут.
- Спасибо. А что слышно о Тэмуджине?
— Ничего. Ушел. Его ищут. Будет умным, не найдут: степь велика.
Натерпелись мы из-за него. Но забудем об этом. Выздоравливай. Пей
больше кумыса.
Кумыс — напиток добрый. Тайчу-Кури снова потянулся к чашке,
выпил ее до дна. В открытую дверь юрты видна была степь. Под жарким
солнцем увядала трава, нагретый воздух морщила мелкая рябь, неумолчно скрипели кузнечики. Он задремал. Сквозь дрему услышал в юрте
шаги.
— Ты, мама?
1
— Нет! Это я.
У постели стояла Каймиш. В ее лице было удивление, испуг, жалость.
— Что они с тобой сделали?!
— Толстый, да? Когда меня бьют, я всегда толстею. Ты была нг.
празднике?
— Да, мы ходили все трое: дедушка, пес и я.
— И ты видела, как меня били?
— Нет, этого я не видела. Мы ушли домой сразу после состязаний,
— Зря. Надо было посмотреть. Знаешь, как это весело. Когда меня
бьют, мне всегда весело.
—• Ты всегда такой болтливый?
— Нет,; только с тобой.
Тебе очень больно?—она осторожно притронулась к огромном}
синяку над правым глазом.
Он задержал ее руку, приложил ладонью к горячему лбу.
- Сейчас — совсем не) больно.
К дверям юрты подошел пес. Тот самый, что рвал ему штаны. По
смотрел на них, протяжно зевнул, лег на землю, положив на передни*
лапы голову.
— Ты з а ч е м его привела? Штаны мои рвать?
— Да. Он уже давно не рвал. Соскучился.
— А ты?
— А я давно не чинила. Тоже соскучилась.
-— Т а к давай, чини. Штаны у мс ч ня всегда рваные.
— Нет, я чиню только дома. Сюда пришла по делу. Меня посла."
дедушка. Он хочет, чтобы ты н а у ч и л с я делать стрелы. Ты ему пришелся
по сердцу. Он говорит: ты хороший человек. А только хороший человек
может перенять его умение.
— А тебе я пришелся по сердцу?
— Ты красивый. Особенно сейчас. — Она засмеялась.
До чего же ей идет щербинка в верхнем ряду зубов! И почему он;.
когда-то показалась некрасивой? Такой девушки нет во всем курене!
Он попросил ее налить в ч а ш к и кумыса, и был счастлив, что ест1
чем угостить такую нежданную и такую желанную гостью. Девушка вы
пила кумыс, и это обрадовало его еще больше.
— Так что я скажу дедушке?— спросила она.
— Я же тогда сказал: хочу научиться. Буду в свободное время
приходить к вам.
- Нет, не так. Дедушка хочет попросить тебя в помощники.
82

— Не отпустят. Злые они на меня.
- Скажи," Тайчу-Кури, ты хотел, чтобы Тэмуджин убежал отсюда?
- Хотел, Каймиш.
- И знал, что тебя за это изобьют?
- К этому я привык. У меня от побоев кожа стала толстой, как у
быка. Не веришь? Вот попробуй, ущипни ладонь.
- Хитрый какой! Пословица есть: середину ладони и самые острые
зубы не укусят.
Так они болтали почти до самого вечера. Потом пришла мать, и
девушка сразу застеснялась, собралась идти домой. Тайчу-Кури хотел
встать и проводить ее хотя бы до порога юрты, но не смог.
После того, как она ушла, Тайчу-Кури опечалился. Ну, что за жизнь
у него? Не захочет Тар'гутай-Кирилтух или Аучу-багатур, и не быть
ему человеком, делающим стрелы. А если загонят в дальний аил, не видать ему Каймиш, как тарбагану зимней степи. Тэмуджин даже с колодкой на шее был счастливее, чем он. Тэмуджин рвался на волю, думал о
побеге, а ему и бежать некуда и рваться не к чему: рвись не рвись-—ты
харачу, и над тобой всегда хозяин. Отобьешься от одного — попадешь к
другому, уйдешь от всех людей — пропадешь. Отставшая от стада овца •— добыча волка. Почему небо одним дает все, другим ничего? Ему
не надо ни богатства, ни славы, ни почестей, ему бы юрту, коня, несколько десятков овец и немного воли — больше ничего не нужно. Нет, еще
нужно, чтобы рядом была Каймиш. И.дедушка ее чтобы тоже был рядом. Вечером все сидели бы у огня, разговаривали и сушили гибкие прямые прутья харганы. Разве это много? Вечное синее небо, духи, творящие добро, помогите мне обрести желанное!
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Во главе двух сотен воинов племени джаджират
Джамуха приб л и ж а л с я к куреню хана кэрэитов. На нем был шлем из толстой бичей кожи, обложенной узкими железными полосками, начищенными до блеска; чешуйчатый куяк, сплетенный из прочных ремней, туго обтягивал грудь и плечи; на голубом
шелковом поясе (подарок хана Тогорила) спереди висел нож с серебряной чеканной рукояткой, сбоку — кривая сабля в зеленых ножнах, украшенных медными кольцами; носки легких з а м ш е в ы х гутул упирались в
бронзовые фигурные стремена; к седлу был приторочен сайдак, расшитый цветными нитками. Его воины были одеты много проще, однако оружие, правда, без всяких украшений, было у всех. Остро вспыхивали отточенные жала копий. Над алгинчи — передовым трепетал туг из белых
конских хвостов.
Джамуха с гордостью оглядывался на воинов. Это его дружина, созданная, вооруженная им самим. Когда-то, опасаясь за свою жизнь, он
вынужден был искать покровительства Тогорила. Хан принял его, помог занять место отца в своем племени. Но эту дружину он создал сам,
своим умом и трудом, и теперь никто из соплеменников уже не смеет оспаривать его власти.
Солнце поднялось от земли на три копья, когда они въехали в курень. Огромная площадь перед ханским шатром была запружена всадниками в боевых доспехах. «Опоздал»,— подумал Д ж а м у х а . Тогорил
просил прибыть его в курень не позднее вчерашнего дня... Но не беда.
Хан собрал воинов не для отражения врага, не для похода на чужие курени, а для торжественной встречи посла государя найманов — полководца Коксу-Сабрака. Тогорил хочет поразить ум посла многолюдней
своего войска. Хан, видимо, надеется, что найманы выдадут Эрхэ-Хара — его брата и соперника. Перед этим Тогорил побывал в столице Алтан-хана китайского, обещанием платить дань и богатыми подарками
6»

83

купил у сына неба согласие помогать в борьбе с любыми врагами. Врагов у Тогорила хватает, но самый главный и опасный — хан найманский.
"В толпе воинов началось движение. Они выстраивались, образуя
перед входом в шатер узкий проход. В первых рядах становились воины
в железных шлемах и рыжих накидках из шерстяной ткани, за ними —
одетые похуже, в кожаных шлемах или просто в шапках. У входа в шатер на огромном войлоке в окружении старших нойонов стоял Тогорил.
Из-под островерхой шапки, опушенной мехом соболя, на виски опускались черные, с проседью косицы, малиновый халат тяжелого крученого шелка стягивал пояс из золотых пластин с узорной чеканкой, на гутулах с круто загнутыми носками поблескивало золотое шитье. Хану чтото говорил его брат Джагамбу, стройный, подтянутый, тоже в шелковом
халате, но без золотого пояса. Сын хана Илха-Сангун проехал на вороном коне по проходу, выравнивая ряды воинов. На нем был позолоченный шлем с назатыльником, набранным из колец, чешуйчатый железный
куяк тускло взблескивал на солнце, меч в серебряной оправе позванивал о стремя. Молодое безусое лицо Илха-Сангуна с полными щеками
и тупым подбородком было надменно-недоступным, голос звучал уверенно, властно, и Джамуха почувствовал зависть к великолепию его
воинских доспехов, к его власти над этим многолюдным, хорошо уряженным войском. Глянул на свой ременный куяк, на яркий, но местами,
уже протертый шелковый пояс, на своих нукеров в простеньких халатах
из мягкой кожи и нахмурился, стыдясь недавней гордости за дружину.
Соскочив с коня, он почтительно поклонился хану. Рябое лицо Тогорила лишь на мгновение осветилось приветливой улыбкой и тут же
стало строгим, даже суровым...
- Почему ты прибыл только сегодня?
— Дорога дальняя.. Лошади устали.
— Вот это-то и плохо! — Хан посмотрел на запыленные лица воинов.— Усталые люди, потные лошади. Что скажет посол? Ему станет
ясно: я спешно собрал воинов со всех концов своего улуса. Это все, что
у меня есть, подумает он. Поставь своих воинов в задние ряды. И пусть
не высовываются.
Джамуха занял указанное ему место и остался с воинами, не вернулся к шатру: обиделся на хана. Дело совсем не в том, что тот упрекнул
его за опоздание, а в том, что хан не делает различия между ним и своими нойонами. Улус его племени никогда не был улусом Тогорила. Его
племя вольно выбирать друзей. Он мог сюда и совсем не приходить. Или
хан думает, что если помог утвердиться на месте отца, принадлежащем
ему по праву, то может вертеть им так же, как вертит своим хвостом
собака?
Его нукеры тоже были недовольны. Их поставили позади утэгу-бо1
голов племени кэрэитов. А они не рабы...
Среди воинов хана журчал веселый говорок, они гадали, будут ли
состязания и праздничный пир в честь высокого гостя и перепадет ли
«м кое-что с богатого ханского стола.
К Джамухе подскакал Илха-Сангун.
— Тебя зовет отец.
С неохотой ступил Джамуха на войлок перед шатром.
— Тебе подобает быть рядом со мной,— сказал Тогорил.
- Хорошо, я буду здесь.
— Тъ\ чем-то расстроен?
Джамуха промолчал. Тогорил кивнул одному из нойонов. Тот исчез
в шатре, принес темно-зеленый, расшитый на груди халат, подал его
хану. Тогорил легонько встряхнул халат, кинул на плечи Джамухе.
— Это я привез из страны Алтан-хана китайского. Для тебя. —Взгляд умных глаз Тогорила задержался на хмуром лице Джамухи. 1

44

Утэгу-богол — исконный раб (богол — раб).

У меня два сына: Илха-Сангун и ты. И оба близки моему сердцу. Я
понимаю, ты утомлен дальней дорогой. Но крепись. Пусть Коксу-Сабрак
увидит, какие у меня молодцы.
На холмике перед куренем показался всадник, помахал р у к а м и и помчался к куреню.
— Едут!
Вслед за ними на холмике появились еще всадники, и у шатра прошелестел взволнованный шумок. Всадники шагом приблизились к рядам воинов, спешились, пошли по проходу. Над воинами взлетели бунчуки и копья, зарокотали барабаны, пронзительно завыла медь трубы.
В'переди шел узкогрудый и узкоплечий человек в простой одежде, без
доспехов, л и ш ь на широком ремне пояса с железной п р я ж к о й висел короткий меч. Д ж а м у х у удивила не простота одежды, а то, что у знаменитого найманского полководца совсем не богатырский вид. Он перевел
взгляд на Тогорила. Лицо хана было каменно-непроницаемым, как у
истуканов, поставленных в степи древними народами, сходство с ними
увеличивали темные рябинки на лбу и на щеках.
Коксу-Сабрак остановился в двух шагах, в знак уважения к хану
приспустил пояс с мечом и только после этого ступил на войлок, склонил голову в поклоне, хриплым, но неожиданно сильным для тщедушного тела голосом сказал:
- Мой повелитель, отважный и мудрый Инанча-хан велел передать, что он любит тебя, как дядя своего племянника.
Ноздри у хана Тогорила затрепетали, глаза гневно сузились, руки
легли на золотой пояс.
— Я по отношению к великому Алтан-хану китайскому — сын. Раз- .
ве твой повелитель п р и з н а н братом Алтан-хана, чтобы называть меня
племянником?
— Кто осмелится сравниться с величием и могуществом сына неба!— воскликнул Коксу-Сабрак.— Но его от нас отделяет много дней
пути, а наши нутуги лежат рядом, м а ш и лошади пьют воду из одних и
тех же рек.
Лукавый С а б р а к ловко с п р я т а л в обертку из вежливых слов угрозу.
А что ответит х а н ?
Тогорил поджал губы, обисл взглядом ряды воинов, ощетинившихся
копьями, чуть наклонился к Сабраку.
- Когда у человека есть отец даже в дальнем курене, он ближе
сердцу, чем дядя в соседней юрте. Мне жаль, что твоему мудрому и почитаемому мною повелителю незнакома такая простая истина. Готов побратски помочь ему уяснить эту, а попутно и другие истины.
Тогорил не поддался нажиму, на угрозу ответил угрозой. Теперь,
как понимал Джамуха, посланцу Инанча- хана остается одно из двух:
прервать переговоры и убраться восвояси или принять условия Тогорила.
Сабрак переглянулся с советниками, дружелюбно улыбнулся хану.
— Мой повелитель эту истину знает. Ведомо ему и другое: важны
узы родства, а не то, как они называются.
- Твой повелитель прав. Но я считаю, что самые крепкие узы узы братства.
- Даже крепче тех, что связывают отца и сына?
После короткого раздумия Тогорил ответил:
- Да, если братья идут одной дорогой, а отец — другой.
Джамуха, позабыв обиду, напряженно внимал разговору, дивясь
неуступчивости Тогорила. Но то, что хан так легко согласился пожертвовать своей договоренностью с китайским императором, показалось
ему не слишком дальновидным, даже опрометчивым. Напрасно Тогорил
думает, что добрые отношения с н а й м а н а м и важнее покровительства
Алтан-хана. Платить дань, конечно, тягостно и унизительно, но зато из
Китая придут купеческие караваны с товарами. А что можно получить
от найманов? Голову Эрхэ-Хара. Однако стоит ли из-за его головы пе-

85

ререзать к а р а в а н н ы е пути дорогами войны? Навлекая гнев Алтан-хана,
Тогорил рискует сам и ставит под удар улусы соседних племен — неужели ненависть к брату до того затмила его разум, что он этого не понимает?
Но все оказалось не так просто. Тогорил, вынудив С а б р а к а признать его равным с Инанча-ханом, пригласил посольство, старших нойонов в шатер, и здесь за ч а ш а м и с кумысом начался главный разговор.
Сабрак повел речь о том, что степные племена, беспрестанно враждуя друг с другом, заливают землю кровью, от них нет покоя улусам
мирных народов. Налеты, грабежи чаще всего остаются безнаказанными. Налетели — исчезли. Преследовать их все равно что гоняться на лошади за мышами. Так бесконечно продолжаться не может. Пришло время взнуздать нойонов степных племен. А сделать это можно лишь объединенными усилиями.
«Вон чего з а х о т е л и ! » — с удивлением и тревогой подумал Д ж а м у х а ,
и узкогрудый, хриплоголосый Коксу-Сабрак стал ему неприятен.
Тогорил сидел, стиснув в кулаке подбородок, внимательно слушал
Сабрака. Позволив ему выговориться, спросил:
- Как здоровье моего любимого брата?
— Эрхэ-Хара здоров и весел.
- Я соскучился по нему за долгие годы разлуки и хотел бы его
видеть.
Сабрак развел руками.
- Сейчас это невозможно. Дороги опасны... Вот когда утвердим
в степи свой порядок, он сможет приехать к вам.
К удивлению Д ж а м у х и Тогорил не стал настаивать на выдаче
брата.
- Пусть будет так,— сказал он. — Каждому свое. Орлу — высота, щуке — глубина, тарбагану — нора...
На опорном шатровом столбе, увитым разноцветными лентами, висел большой бронзовый крест. Тогорил поднял глаза на крест, добавил:
- Не нам менять установленное господом богом.
Сабрак тоже посмотрел на крест быстрым, обеспокоенным взглядом. Он, кажется, ожидал, что Тогорил будет спорить и торговаться изза Эрхэ-Хара. Если этого не делает — почему? Джамуха понял причину
уклончивости Тогорила. Вольные племена чаще всего беспокоят найманов. Мир в степях приведет к тому, что найманы усилятся, но именно
этого Тогорил желал меньше всего. С другой стороны, Тогорил не смеет
прямо и определенно отклонить предложение Инанча-хана. Какой дорогой обойдет он затруднение? Где уступит? Чем пожертвует? Для Джамухи и его соплеменников все это важно не меньше, может быть, даже
больше, чем для кэрэптов.
К досаде Д ж а м у х и хан прервал переговоры. Баурчи и его подручные принесли вино и угощение. Джамуха любил пиры, веселье, но в этот
раз выпил совсем мало, его не прельстили крепкие китайские вина и сушеные фрукты из сада, как уверял Тогорил, самого Алтан-хана. С возрастающим беспокойством старался он предугадать, что надумает хан
Тогорил, какое примет решение. Ясно, что он постарается извлечь из всего этого возможно большую выгоду. Но то, что выгодно Тогорилу, не
всегда выгодно соседствующим с кэрэитами племенам.
Беспокойство превратилось в тревогу, когда после пира хан сказал,
что Д ж а м у х а вместе с воинами может возвращаться в свой курень. Это
значило одно: Тогорил не желает, чтобы Д ж а м у х а присутствовал на переговорах.
— Хан-отец, я благодарен тебе, что ты не задерживаешь меня здесь.
В родном курене меня ждет молодая жена и забота о благополучии моего племени. — Джамуха изо всех сил старался быть любезным, но сердце болело от обиды и тревоги.
Длинный путь по бескрайней степи, удалые песни воинов, прихва-

•гивших в дорогу вина, не успокоили его. До сих пор Тогорил был милосгтив к нему, по-отечески ласков и заботлив. Не будь хана, его ждала бы
[участь анды Тэмуджина. Где он сейчас, его брат и друг, что с ним? Слух
мэыл, что он ушел от Таргутзй-Кирилтуха. С тех пор его никто не видел.
.Может быть, даже в живых нет. Сколько раз хотел он отбить Тэмуджина,
[но Тогорил не велел даже думать об этом: война с тайчиутами сейчас
к>ыла бы гибельной. И он не думал о спасении анды. Все делал по ве}лению Тогорнла. И седлал и расседлывал коней по его слову — он, нойон
[вольного племени. Нужен — будь под рукой без опоздания, не нужен —
[отправляйся домой без промедления.
По сравнению с огромным шатром хана собственная юрта показа[лась Джамухе бедной и тесной. Жена сама, без помощи слуг пригото1
геила ужин. После у ж и н а она взяла хур и стала петь лукавые, веселые
Ьеснк. Он покрутил головой.
- Не надо, Уржэнэ.
Она удивленно замолчала. Его жена не отличалась особой привлеикательностью, но у нее был редкостный голос. Чистый, сильный, он мог
[тронуть и самое черствое сердце. Для Д ж а м у х и не было ничего дороже,
| чем песни жены, он мог ее слушать бесконечно. И Уржэнэ знала это.
[Вот почему она так удивилась. Но посмотрела на него, и удивление на
[ее лице сменилось сочувствием, словно она разом поняла его душевную
1-сумятицу.
— Хочешь послушать улигер? — спросила она.
Джамуха кивнул головой.
Старинных сказаний она знала великое множество. В них говорилось о храбрых багатурах, которые умели отражать врагов, хранить
[•дружбу, устраивать веселые игры и забавы.
— Могуч был Хутула-хан,— начала Уржэнэ. — Голос его можно
•было услышать через семь холмов; кисти его рук, как лапы медведя; самого сильного человека он сгибал пополам и переламывал, словно деревянную стрелу...
А Джамуха с грустью думал, что древним багатурам было проще
жить и легче биться. Тогда племена не истребляли друг друга. Если угрожал враг, все они объединялись и шли сражаться, а в мирное время
жили всяк по-своему, и не нужно было угождать какому-нибудь Таргутай-Кирилтуху, бояться Тохто-бски или жеребенком бежать возле повозки хана Тогорила.
Тихо звенели струны хура. Уржэнэ вполголоса не то пела, не то
рассказывала нараспев о старинных обычаях, о сражениях и дружеских
!-состязаниях. И Д ж а м у х а все острее понимал, что наступают иные времена. Скоро совсем не будет вольных племен. Что будет, если Тогорил
^•сговорится с Инанча-ханом? Они, по всей видимости, сговорятся. Неда> ром же хан выставил его из своего куреня. Значит, замыслил что-то та[ кое, что может быть не по нраву ему, Джамухе, нойону свободного плегмени джаджират. Что бы ни замыслил хан, ему трудно помешать. Эх,
если бы во главе тайчиутов стоял Тэмуджин! Уж вдвоем бы они никому
•не позволили посягать на обычаи, по которым живут племена с незапамятных времен. Но Тэмуджин неизвестно где, если он и жив, вряд ли
[у него есть даже лошадь с седлом... Так что нужно полагаться только
| -на самого себя. А что он может сделать?
Джамуха совсем перестал слушать жену. В его голове увертливо
[крутилась хитрая задумка...
Утром он поднял воинов, приказал каждому взять по заводному коI яю, и повел их в степь, туда, где соприкасались кочевья кэрэитов и най[манов. На первой ночевке у озера с горько-солоноватой водой он оказал
|воинам:
— Мы должны перехватить Сабрака и убить. Иначе узел дружбы,
Хур — музыкальный

смычковый инструмент.
87

завязанный двумя х а н а м и , затянется на нашей шее. Одному небу извест
но, что ждет каждого из нас. На время забудьте, что вы люди славногс
племени джаджират. Вы кэрэиты. Будут ломать кости, вырезать из спины ремни — вы кэрэиты. Кто не надеется на себя — может возвращаться.
Никто не возвратился.
Скрытно, никем не замеченный, подобрался Джамуха к тому месту,
где должен был пройти, возвращаясь домой, Коксу-Сабрак. Здесь владения найманов и кэрэитов разделяла небольшая река с берегами, заросшими красноталом. За рекой стоял большой курень. Д ж а м у х а велел
воинам спешиться в кустах и ждать его возвращения. Сам направился
к куреню. Вброд переехал речку, не выезжая из кустов, слез с коня,
снял с себя доспехи, подпоясался недоуздком и пошел к юртамПеред куренем на пологом холме, опираясь на копье стоял караульный. Рядом паслась подседланная лошадь. Караульный с любопытство?,
ждал приближения Джамухи.
— Ты кто такой?—• спросил он еще издали.
— Не видишь — кэрэит. Лошадь у меня убежала на вашу сторону
Соловой конь с белыми передними ногами. Не проходил здесь?
— Нет, не проходил. А ты из-за реки?
— Из-за реки.
— Пешком?
— Вот чудак. Говорю — конь убежал. Значит, пешком.
— А почему у тебя гутулы сухие? Перепрыгнул через речку? — Караульный подозрительно всматривался в Джамуху.
— Ты, наверно, нойон, и гутул у тебя много. А у меня они одни
Поэтому реки перехожу босиком.
— Га! Бойкий какой. Пощекочу копьем — засмеешься?
— Ты что, не знаешь разве: у нас был ваш Коксу-Сабрак. Мы теперь будем жить в мире.
— Да уж знаю. Коксу-Сабрак только вчера возвратился с вашей
стороны, а сегодня ты идешь сюда искать лошадь. Завтра захочешь найти тут целый; табун. Убирайся!
Джамуха хмуро, исподлобья посмотрел на караульного: не врет ли?
Да нет, не врет. Помирились-таки ханы. И помешать миру невозможно.
Опоздал. Ушел Сабрак. Что же теперь делать? Д ж а м у х а вглядывался
через плечо караульного в юрты куреня. Напасть на курень? Сил мало
слишком рискованно. Если только устроить хороший переполох... Что это
даст? Найманы легко отобьют нападение, кинутся преследовать. Да
так... А если вывести погоню на курень кэрэитов? Получится неплохо.
Это, пожалуй, даже лучше, чем убийство Сабрака.
—• Не шарь глазами возле наших юрт. Нет там твоего коня.
— А вот и есть! Видишь стоят лошади у коновязи? Одна из них, кажется, моя. Пойду посмотрю.
— Я сказал: убирайся! — Караульный был неумолим. Его тешило
чувство превосходства вооруженного человека над безоружным.
—• Ладно, я пойду. — Джамуха успел наметить пути подхода к куреню и дорогу для отступления. — Но ты мне в наших нутугах на глаза
не попадайся. Я запомнил твое лицо!
Караульный угрожающе поднял копье. Джамуха благоразумно отступил, пошел к кустам, оглядываясь на юрты куреня.
Вернулся к воинам и стал ждать наступления ночи.
На бледном небе проклюнулись первые звезды, от реки в степь поползла сырая свежесть, в курене замерцали огни. Джамуха подтянул
подпруги, вскочил в седло.
- Пора!
К куреню приближались молча, шагом. Лишь когда заорал, поднимая тревогу, караульный, рванулись галопом на юрты. У огней заметались огромные уродливые тени, заплакали дети, з а в и з ж а л и женщины
з а л а я л и собаки. Воины Джамухи метались возле юрт, опрокидывая кот-

88

лы с пищей, отвязывали от коновязей лошадей, хватали седла, одежду,
оружие — все, что подвернется под руку. Найманы сбились в центре
куреня, возле большой юрты своего нойона. В небо с воем понеслись
сигнальные стрелы, и почти тотчас над нападающими засвистели боевые
стрелы. Одна из них чиркнула по рукаву Джамухи, с треском разорвав
шелк подаренного Тогорилом халата. Два воина свалились с лошадей
у огня и корчились в предсмертных судорогах. Джамуха приказал их
поднять и дал сигнал к отступлению.
Найманы, как и рассчитывал Джамуха, не удержались от погони.
Он уходил не торопясь, сберегая силы лошадей. А найманам, должно
быть, казалось, что они вот-вот настигнут его и рассчитаются за дерзкое
нападение. Теперь Джамуха боялся только одного — сбиться с пути
и проскочить мимо куреня кэрэитов.
Низко над степью висела полная луна, и степь, залитая белым светом, казалась седой. Птицы, спавшие под кустиками ковыля и полыни,
испуганно взлетали из-под копыт лошадей. Впереди блеснул слабый огонек, рядом возник и затрепетал другой. Курень кэрэитов! Джамуха перескочил на заводную лошадь и прибавил ходу. То же сделали и его
воины. Найманы начали отставать.
Джамуха промчался мимо куреня, встревожив его топотом копыт,
круто повернул на восток, к своим кочевьям. Дело было сделано. Теперь
найманы неминуемо, словно камень, пущенный с горы, обрушатся на курень кэрэитов. А те не замедлят дать им отпор. Начнется вражда, яростная и непримиримая, потому что каждая сторона будет считать виновной
другую.
Натянув поводья Джамуха перевел лошадь на неторопливую рысь,
улыбнулся. Нет, не ушло еще время вольных степных племен!
П На расстоянии полета стрелы друг
от друга в траве, за кустиками дэрисуна притаились Тэмуджин, Хасар
и Бэлгутэй. Перед ними стлалась опаленная солнцем степь с торчащими
кое-где на высоких стеблях голубыми шарами мордовника. Вдали, расплываясь в дрожащем воздухе, маячили два всадника—младшие братья
Хачиун и Тэмугз-отчигин. Они двигались то в одну, то в другую сторону,
медленно приближаясь. Тэмуджин до ряби в глазах всматривался в
степь, но ничего не видел перед всадниками: мешала текучая дрожь воздуха над травой. Но он знал: где-то, теперь уже не очень далеко, настороженно оглядываясь на всадников, идут тяжелые птицы-дрофы. Если
Хачиун и Тэмугэ-отчигин с умом будут нагонять птиц, не вспугнут, они
выйдут сюда. Место очень удобное. Справа и слева крутые сопки. На
них осторожные дрофы не полезут.
Тэмуджин приподнялся на локте и сразу же припал к земле: над
травой далеко впереди качнулась голова птицы. Теперь нужно быть
очень внимательным. Он положил на лук стрелу с широким заточенным
наконечником, посмотрел на братьев. Хасар лежал неподвижно и был
почти незаметен в своем сером халате — как раз под цвет травы. Бэлгутэй делал знаки, что тоже видит птиц. Тэмуджин погрозил ему кулаком,
и Бэлгутэй замер.
Шесть птиц приближались к охотникам. Они обеспокоенно крутили
головами, оглядывались на всадников. Вдруг одна остановилась, уставилась в ту сторону, где лежал Бэлгутэй, испуганно вскрикнула, и все
птицы бросились прямо на Тэмуджина. Они бежали, оглушительно хлопая широкими крыльями, неправдоподобно огромные, тяжелые, им, казалось, никогда не оторваться от земли. Но примерно в двух выстрелах
от Тэмуджина они поднялись, подобрали голенастые ноги и полетели,
медленно набирая высоту. Он выждал, когда крылья зашумят над головой, вскочил. Звонко тенькнула тугая тетива, белой молнией блеснула

89

на солнце стрела, и дрофа комом рухнула на землю, треснуло, ломаясь
древко стрелы, с сухим шелестом ударили крылья по траве. Дрофа высоко подпрыгнула, перевернулась вверх брюхом. На светлых нижних
перьях, на обломке стрелы показалась ярко-красная кровь.
Это была первая птица, сбитая влет, и Тэмуджин взвыл от радости.
Прибежали Хасар и Бэлгутэй. Деловито выдернув обломок стрелы,
Бэлгутэй взвесил птицу на руках, поцокал языком.
- Ж и р н а я ! Посмотри-ка, Хасар.
- Лучше вот что посмотри! — Хасар сжал кулак, поднес его к лицу Бэлгутая. — Вспугнул птиц и ничего! Сейчас как дам!..
- Перестань, Хасар! — сказал Тэмуджин.
Ему очень не хотелось, чтобы ссора братьев омрачала его радость.
Хачиун и Тэмугэ-отчигин привели лошадей. Тэмуджин приторочил
птицу к седлу, посмотрел на солнце. Время близилось к полудню. Жарища становилась невыносимой. По толстощекому, испачканному землей лицу Бэлгутэя катился пот. Вытирая лоб ладонью, Бэлгутэй с опаской поглядывал на худощавого жилистого Хасара, все еще сжимающего
кулаки.
- Поедем домой,— сказал Тэмуджин.
- Нет! — обозленно дернул головой Хасар. — Будем еще охотиться.
Ему, видимо, очень не хотелось возвращаться с пустыми руками.
Он явно завидовал старшему брату. Все знали, что Хасар стреляет из
лука лучше любого из братьев, в том числе, и Тэмуджина. Однако на
охоте всегда больше везло Тэмуджину, он редко возвращался в юрту
без добычи.
Не ответив Хасару, Тэмуджин сел на коня и направил его к призрачным, словно плывущим над степью, лиловым холмам. Там на берегу
маленькой речушки стоит их юрта. Место бедное сочными травами, но
тихое, безлюдное. Жили здесь, никого не встречая, вот уже два месяца.
А до этого приходилось менять стоянки очень часто. Стоило даже случайному путнику набрести на юрту, и Тэмуджин немедленно откочевывал в другое место. Он постоянно помнил о Таргутай-Кирилтухе.
Х а с а р н а г н а л его, хмуро попросил:
—- Тэмуджин, оставь нас с Бэлгутэем в степи. Он вспугнул птиц
и пусть гоняет на меня добычу, пока с ног не свалится.
Упрямство брата не понравилось Тэмуджину. Сухо сказал:
— Мы едем домой.
Ты прикрываешь Бэлгутэя! Это несправедливо.
— Замолчи! - - вспылил Тэмуджин. —• Справедливо... Ну что ты понимаешь В( справедливости?
Хасар обиженно отвернулся, натянул поводья, отставая.
Лошади шли шагом. В степи стояла тишина, все живое попряталось
от жары, даже неугомонные кузнечики и то умолкли; от солнца, от густой полынной горечи слегка к р у ж и л а с ь голова. Раздражение, вызванное
словами Хасара, долго не проходило. Тоже берется судить о том, что
справедливо, а что нет. Суждениями о справедливости слабые заслоняются, как щитом, а вот Таргутай-Кирилтух не рассуждает, творит все,
что вздумается. Сделав его жизнь подобной жизни степного волка, рыскающего вдали от шумных куреней, Таргутай-Кирилтух ни разу не подумал, что это и несправедливо и бесчестно. А ведь должна же быть
справедливость — мера поступкам и нойонов, и простых людей. Трижды проклятый Таргутай-Кирилтух! Он не только обездолил семью. Страх
перед ним, как соль рану, разъедает душу, лишает покоя. Из-за этого
стал вспыльчивым, несдержанным. Мать уже не однажды говорила ему
с упреком: «В гневе и прямое становится кривым, и гладкое корявым».
Она, конечно, права. Надо научиться держать себя в руках, не обижать
зря близких ему людей. Сейчас на Хасара прикрикнул зря. Он не так
уж и неправ. Бэлгутэй, если следовать древнему обычаю, заслужил наказания. На облавах за невольные ошибки бьют, за умышленные — уби-

90

вают. Оберегая свою радость, он, выходит, в самом деле поступил несправедливо.
Остановив лошадь, Тэмуджин подождал Хасара, черенком плети
притронулся к его плечу:
— Не сердись, брат. Мы еще настреляем и дроф, и быстроногих
дзеренов, и круторогих горных баранов. А Бэлгутэй в наказание за свою
неосторожность будет завтра целый день собирать аргал. Как Бэлгутэй,
правильно это?
Добродушный Бэлгутэй попытался оправдаться:
- Я не виноват. Я лежал как мертвый. Даже ресницы моих глаз
не шевелились. Ты же видел. Хасар... Но когда дрофы были совсем близко, проклятый муравей залез в штаны и укусил самое больное место.
Другой бы тут же вскочил и закричал. А я только охнул и почесался.
Младшие братья засмеялись. Хачиун сказал:
- Бэлгутэй не виноват. Виноват муравей.
.Время было уже далеко за полдень, когда подъехали к юрте. Их
встретила мать и Хоахчин. Мать, оглядев сыновей, улыбнулась. Тэмуджин знал, как она боится за него, но никогда не говорит о своем страхе,
только каждый раз, провожая на охоту, с тревогой смотрит вслед. Она
почти не интересуется добычей, в первую очередь оглядит их с ног до головы — живы, здоровы? — улыбнется так же вот, как сейчас, и уйдет
в юрту готовить обед. Иное дело Хоахчин. Любой, даже самой незавидной удаче она радуется куда больше, чем сами охотники. Отвязывая
дрофу от седла, она весело смеялась, ее добрые глаза светились от
счастья'
— Ой-ё, такой молодец наш Тэмуджин! Каждый день мясо едим.
От хорошей пищи становлюсь толстой и ленивой. Ой-ё!
Низ войлока юрты был приподнят, создавался слабый сквознячок,
и тут было прохладнее, чем наружи. Мать поставила перед ребятами
творог, наполнила чаши кумысом. Все они, степенно, как и подобает
мужчинам, побрызгали кумыс на онгонов, висевших в изголовьи постели, принесли в жертву духу огня по крошке творога, младшие подождали, когда сделает первый глоток Тэмуджин, и только после этого иссохшими губами жадно п р и п а л и к ч а ш а м .
- Взрослыми стали дети мои,— со вздохом сказала мать. — Пять
сыновей, пять пальцев руки...
Тэмуджин посмотрел на свою руку, пошевелил пальцами, стиснул
их в кулак. Ничего кулак, крепкий, двинуть кого в ухо — не устоит.
— Тебе, Тэмуджин, надо ехать к Дэй-сэчену. Пора семьей обзаводиться. Став зятем Дэй-сэчена, ты, возможно, сумеешь уговорить хунгиратов взять нас под свою защиту.
- Но ты же сама говорила: помогают сильным, а не слабым. Где
у нас сила? Для поездки к хунгиратам мне даже некого взять в нукеры.
Дэй-сэчен, скорее всего, не захочет и разговаривать со мной.
- С чего-то надо начинать, Тэмуджин. И большая река начинается
|с малого ручейка. Не вечно же нам бегать от Таргутай-Кирилтуха.
— А не лучше ли пробраться к Таргутай-Кирилтуху в курень? —
•спросил Хасар. — Перережем ему горло, и не нужно будет искать защиты.
Мать усмехнулась.
- Быстрые реки не доходят до моря, Хасар. Их съедает песок. Нам
надо все делать тихо и обдуманно. С н а ч а л а склоним на свою сторону
хунгиратов, потом побратима вашего отца Тогорила. А придет время постоите сами за себя.
Тэмуджин промолчал. Его невеста Борте, девочка с круглым, как
•олная луна, лицом и узкими, слегка приподнятыми к вискам разрезом
глаз, не однажды являлась ему в беспокойных снах. Однако он боялся
ехать к Дэй-сэчену. Если Дэй-сэчен не примет его в зятья, расторгнет

91

давний уговор, придется пережить еще одно унижение, лишиться еще
одной надежды.
- Поедем, Тэмуджин! — сказал Хасар.— Мы с Бэлгутэем будем
твоими нукерами. Если не захочет с нами говорить Дэй-сэчен, увезем
Борте без разговоров.
И опять грустно-насмешливо улыбнулась мать.
— Эх, Хасар, Хасар, и удалой же ты парень! Но удаль без ума лук без тетивы. Не лезь к Тэмуджину с глупыми советами. Пусть он подумает и все решит сам.
Она пошла помогать Хоахчин теребить птицу. А Хасар, загоревшись, начал надоедать Тэмуджину своими безрассудными з а м ы с л а м и .
Тэмуджин молча вышел из юрты, лег в ее тени. Зной понемногу спадал,
и от речушки в степь потянулась скотина. Тэмуджину всегда радостно
было смотреть на небольшое свое стадо. Свое! Он слишком хорошо помнил страшную зиму, когда остались в степи одни. Тогда казалось: на
земле совсем нет людей — ни злых, ни добрых. Эта мысль так засела
в голову, что он чуть было с ума не сошел. Теперь он ни о чем подобном
не думает, порой даже хочется, чтобы степь вокруг их юрты опустела
на месяц пути. Жить было бы спокойнее. Хотя нет, все-таки лучше бы
здесь, рядом, стояли юрты друга отца — заботливого Мунлика и его сына ш а м а н а Теб-тэнгри, Тайчу-Кури и его матери, кузнеца Джарчиудая,
поставщика кумыса для Кирилтуха Сорган-Шира... Помогая ему, они не
искали выгод. И добро бы были родственники, а то ведь все из других
племен. Есть, оказывается, в людях что-то более сильное, чем чувство
кровного родства. Что же это?
Каждый раз, стоит ему остаться наедине с самим собой, как начинают одолевать такие <вот думы. Почему? Может быть, все думы от
внутренней встревоженное™, от вечного страха за свою жизнь. Вот поедет к Дэй-сэчену, женится на Борте, будет кочевать с х у н г и р а т а м и , *и
душа обретет покой. Он станет жить просто, присматривая за стадом,
охотясь. Много ли человеку нужно — спокой и пища. Степь велика и
просторна, люди могут жить, не мешая друг другу. Могут. Но почему
же они не живут в мире и согласии?
Солнце склонилось к закату, и степь стала совсем иной, чем в полдень. От бугорков потянулись тени, и те места, что днем выглядели ровными, сейчас казались изрезанными ложбинами. Едва ощутимый ветер
чуть заметно покачивал траву. Тонко, «апевно, словно птицы, свистели,
вылезшие из нор, суслики, попискивали мыши, в озерке самозабвенно
квакала лягушка, тускло-серый чекан сел недалеко от юрты, почикал,
смешно приседая, и деловито побежал в кустики жесткого касатика.
Тэмуджин повернулся, обводя взглядом степь и вздрогнул. С сопки шагом спускались два /всадника.
— Мама!
Мать оглянулась, быстро вскочила и бросилась в юрту.
- Скорее сюда!
В юрте братья затеяли веселую возню, перевернули всю постель.
Бэлгутэй лежал на животе, Х а с а р и Хачиун держали его, а Отчигин шлепал ладонью по голой спине, для лучшей присадистости смачивая пальцы языком.
- Люди едут! — тихим, отчетливым шепотом сказала мать.
Ребята вскочили, высыпали из юрты. Она отвернула войлок, приказала Тэмуджину лечь на землю, закидала его одеждой.
Он услышал приглушенный травой топот копыт, вежливые голоса
всадников, справлявшихся здоровы ли хозяева, благополучно ли в стаде. Мать приказала Хасару и Бэлгутэю расседлать коней.
- Ваши кони устали. Издалека, должно быть, путь держите? —
спросила она. В ее голосе не было ни робости, ни страха, но это еще ничего не значило, просто мать умела держать себя в руках. Тэмуджин
н а п р я ж е н н о ждал ответа гостей.
92

- Мы едем, ты верно заметила, издалека. Были в гостях у родичей.
Уже подумывали, где бы заночевать, но увидели вашу юрту.
— Проходите.
- Мы отдохнем немного здесь.
Говорил один из гостей. Второй гость, судя по голосу, моложе первого, поддакивал, повторяя за старшим его последние слова.
— Да, да, здесь.
— Я постелю вам кошму.
Мать вошла в юрту, наклонилась над постелью, прошептала:
- Лежи, не поднимайся.
Значит она заподозрила что-то неладное. Тэмуджин чуть сдвинул
с головы одежду, чтобы лучше слышать разговор.
— Э, у вас варится что-то вкусное!
И взволнованный голос Хоахчин:
—= Зачем в чужой котел лезешь? Так гость делает, а?
Хоахчин, конечно, права, добрые гости так не делают.
- Не шуми, Хоахчин! — голос матери был по-прежнему ровным. —
Они с дороги, устали, проголодались. В котле не убавилось от того, что
в него заглянули.
— Ты говоришь разумно. Мы целый день не ели, и горло у нас пересохло.
- Да-да, пересохло.
- Заходите в юрту. Она бедна, но по чашке кумыса и тарасуна
^
завсегда найдется. Оружие оставьте здесь. Не подобает в мирное жилище входить с мечом и луком.
— Муж держит при себе жену, воин — оружие. Чтобы не воспользовались другие,— гость засмеялся.
Послышались шаги. Тэмуджин поспешно прикрыл голову.
- Мама, он наступил на порог 1 ! — Это голос Хасара, дрожащий
от злости.
— Не кричи, парень, не кричи! Задел невзначай, чего особенного?
— Нет, ты наступил преднамеренно! — закричал Х а с а р . — Я видел!
— Разве можно принимать угощение в юрте, где тебя встречают
криком и бранью? Пошли.
Они возвратились к огню. Мать осталась в юрте, нацедила из бурдюка кумыса, Тэмуджин снова сбросил с головы одежду. Мать приложила палец к губам и вышла.
— Сначала пей сама. Нам, хозяйка, не хочется навсегда уснуть
здесь.
— Почему так плохо думаете обо мне?
— Потому что мы тебя знаем...
— Да-да, Оэлун, знаем,— торопливо подтвердил другой.
— Где твой старший сын, Оэлун?
— Его нет. Он уехал на охоту.
— Мы подождем.
— Зачем он вам?
- Нам он не нужен. Его хочет видеть Таргутай-Кирилтух. Доста•вим Тэмуджина — получим награду. Нам очень повезло. Мы и вправду
возвращались от родичей. Видим: юрта. Почему так далеко от всех кочевий? Не Оэлун ли со своими п а р н я м и прячется тут? Подъехали, и
верно, ты.
— Тэмуджин сюда не вернется. Вы не получите свою награду!
- Получим. Не вернется — увезем этого крикуна или любого из ребят. Сбегут — заберем тебя. Так говорил нойон, так мы и сделаем.
— Вы к ваш нойон — дикие звери, готовые сожрать себе подобных!
В вашей груди не сердце человека — змея, источающая яд!
- Смотри-ка, она ругается.
Наступить на порог, считалось, нанести тяжелое оскорбление хозяевам юрты.

93

— Да, да, ругается.
— А ругаться тебе не к чему. Нойону хочется, чтобы кто-то из вас
жил рядом, под боком. Так ему спокойнее. Если что-то затеет ваш род
или ваши доброжелатели, заложник отправится к своим предкам, зажимая собственную голову под мышкой. Только и всего!
Тэмуджин до крови закусил губу. Ярость и злоба душили его. Неужели во всей великой степи нет места, где можно укрыться от ненавистного Таргутай-Кирплтуха? Он представил, как его, связанного, везут по
раскаленной степи, как будут издеваться Аучу-багатур и Улдай, и противный холодок пробежал по телу. Неужели он позволит снова надеть
на шею кангу?
Мать спросила у незванных гостей:
— Постлать вам постель?
Старший засмеялся.
- Э, да ты добрая! Но спать мы поедем в степь. А чтобы вам не
вздумалось убегать, всех лошадей уведем с собой. Вот так, хозяйка.
Налей еще кумыса.
Мать вошла в юрту, наклонилась над бурдюком так, чтобы закрыть
собою дверь. Тэмуджин сел, знаками попросил нож. Она отрицательно
качнула головой, еле слышно прошептала:
— Нельзя. Небо отвернется от того, кто прольет кровь человека у
порога своего дома.
— Если бы это были...
— Тише! — И громко позвала: — Хасар, иди помоги мне!
— Ну, что тебе? — Хасар шагнул в юрту, злой, с ожесточенно сжатыми губами.
— Свяжите их! — суровым шепотом сказала мать. — Сейчас. Я уроню чашу — кидайтесь. Тэмуджин на того, что сидит справа. Хасар с ребятами — на второго.
Ты чего возишься, хозяюшка?
— Идем.
Тэмуджин подполз к выходу, выглянул. Нукеры сидели спиной к
юрте, держали в руках широкие чаши. Тот, что справа, сутулый, с короткими, присоленными сединой волосами — старший. Это был верный
нукер Аучу-багатура, безжалостный и непреклонный исполнитель его
воли. Второй был незнаком Тэмуджину. Засаленный воротник халата
врезался в его красную потную шею.
Хасар и ребята стояли чуть в стороне от огня. Хасар им что-то шепнул, и братья испуганно переглянулись. Это сразу же заметил старший
нукер.
Чего шепчетесь?
— Боимся громким разговором помешать вам,— нагло ответил
Хасар.
Солнце уже почти село, полосы теней слились в одно целое, лишь
кое-где золотились бугры, да огненным светом пылали метелки ковыля.
Старший поставил чашу. Мать взяла ее.
— Налить?
•— Нет. — Он поднялся, похлопал себя по животу. — Хорошо наелся. Ты дай кумыса нам с собой. И мяса прихватим. — Глянул на Хасара. — Ты, крикливый, поедешь с нами.
Мать уронила чашу, вскрикнула.
В два прыжка Тэмуджин подскочил к нукеру, сцепил на его горле
руки, надавил коленом на спину, рванул на себя. Вместе упали на землю. Нукер хрипел, его руки тянулись к рукоятке ножа, но маленькая рука матери опередила, выхватила нож, отбросила в сторону. И тут же
с непостижимой быстротой и ловкостью захлестнула петлю сыромятного
ремня на правой руке нукера. Подбежала Хоахчин, вдвоем подтянули
левую руку, надежно связали Тэмуджин разжал пальцы, поднялся
Второй нукер лежал лицом вниз, на нем верхом сидели все четыре бра
94

та и скручивали руки за спиной. Никто не произнес ни слова, слышалось
лишь хриплое дыхание. Тэмуджин пнул «своего» нукера в бак.
- Вставай!
Нукер, кряхтя, поднялся. В его глазах было изумление. Пояс, оттянутый тяжелым мечом, сполз на низ живота. Тэмуджин подобрал
с земли нож, полоснул им по поясу, и меч упал на землю. Сдернул с головы нукера потрепанную шапку и бросил на меч. То же самое сделал
с молодым нукером Хасар, подтолкнул его к старшему. Без шапок, в
распахнутых халатах они выглядели совсем не воинственно. Губы Тэмуджина скривила усмешка.
- Еще кумыса хотите?
И с мстительной, сладострастной злостью ударил старшего нукера по
лицу, потом еще и еще раз. Хряснула переносица, из ноздрей нукера
полилась кровь, она разбрызгивалась под кулаком Тэмуджина, обагряла
руку. Мать, испуганная вспышкой его неутолимой дикой ненависти,
оттащила от нукера, повисла на плечах.
- Очнись! Очнись, сын мой!
Нукер согнулся, отхаркивая кровь, прохрипел:
- Ну, рыжеголовый дьявол, ты далеко пойдешь. Недаром тебя, как
злобного пса, нойон хочет держать на привязи.
— Не удержит! — закричал Тэмуджин.
- Да уж вижу, что не удержит. Зря он не убил тебя. Зарежешь нас?
— Руками требуху вырву!
— Замолчи! — с отчаянием вскрикнула мать, повернулась к нукерам. — Уходите.
Старший нукер перестал отплевываться.
— До ближнего куреня четыре дня пути на лошади. Пешком, без
еды и питья мы не дойдем.
— Да, да, без еды и питья,— плаксиво жалостливым эхом отозвался
молодой.
Хасар дал ему пинка.
— Шагай, поносящий телок!
Старший нукер попросил 'Оэлун:
- Развяжи ру«и.
Опережая ее, Тэмуджин сказал:
- Зубы есть,— перегрызешь.
Нукеры побрели в сумеречную степь, провожаемые свистом и улюлюканьем братьев. Мать горестно качала головой.
Ночью Тэмуджин не спал, прислушивался к звукам за стеной юрты,
ему все казалось, что нукеры вернутся и попытаются захватить или украсть лошадей, поставленных у коновязи. На рассвете он оделся, опоясался ремнем, захваченным у нукера, взял его сайдак с луком и стрелами. Проснулся и Хасар, поморгал з а с п а н н ы м и глазами, проворно вскочил и, ни о чем не спрашивая, тоже прицепил к своему поясу меч и нож.
- Вы куда? — Мать приподняла с постели голову.
— Сегодня покочуем, а у нас стоят петли на тарбаганов. Надо
снять.
— И далеко стоят в а ш и петли? — Мать пристально смотрела на
него.
Ему стоило усилий не отвести своего взгляда.
- Мы скоро вернемся, м а м а .
Разговор разбудил Бэлгутэя. Он тоже увязался с ними. Заседлали
своих коней, остальных пустили пастись.
— Я знаю, куда мы поедем,— сказал Хасар. — Я сразу догадался.
- Молчи ты! — поморщился Тэмуджин.
Поехали по берегу речки. Нукеры от нее удалиться не могут: в безводной степи их ждет верная гибель. Тэмуджин думал, что ушли они не
далеко. Однако нукеры, пользуясь ночной прохладой, шли всю ночь.
Настигли их далеко от юрты. Они ш а г а л и друг за другом, едва передви-

95

гая усталые, не привыкшие к ходьбе ноги. Заметив погоню, остановились,
видимо, поняли: это конец, и не хотели бесполезным бегством позорить
последние мгновения своей жизни.
Подскакав на верный выстрел, братья спешились, выдернули из сайдаков луки и стрелы. Вчера Тэмуджин в припадке неистовой злобы мог
задушить, забить ногами нукеров. Но сегодня той злости не было, и руки, натягивающие лук, заметно подрагивали, холодная испарина выступила на лбу. Должно быть, Хасар и Бэлгутэй чувствовали себя не лучше.
Из трех стрел ни одна не попала в цель. Старший нукер выругался, обозвал их сопляками. Тэмуджин разозлился на себя, руки его отвердели.
Когда они второй раз натягивали луки, молодой нукер не выдержал,
побежал. Стрела Хасара в то же мгновение вонзилась ему меж лопаток. Тэмуджин послал свою стрелу в грудь старшему. Он покачнулся.
Стрела Бэлгутэя попала в живот. Нукер медленно опустился на колени,
протянул перед собой руки, будто хотел что-то поднять с земли и свалился лицом вниз.
— Все,— не узнавая своего голоса, сказал Тэмуджин.
Хасар направился было к убитым, но Тэмуджин остановил его.
— Не ходи...
— А стрелы?
— Потом. Поехали...
Тяжелой безмерной усталостью налилось тело Тэмуджина. Кое-как
взобрался в седло.
Сняв петли, вернулись за стрелами. Из ран на землю натекла кровь,
почернела на солнце, подсохла, по ней ползали мухи, а в небе черными
хлопьями кружились вороны. Тэмуджин рванул повод, ударил плетью
коня, поскакал.
К горлу подступила, перехватывая дыхание, тошнота.
И хотелось плакать.
Едва взглянув на него, мать поняла все. Гневное осуждение блеснуло в ее глазах.
(Продолжение следует).

Владимир ЛИПАТОВ

Б А Й К А Л

Венок сонетов

1
Шумит Байкал, волнуется Байкал,
Ни отдыха не зная, ни отрады...
Летят валы к громадам серых скал,
Летят к валам суровых скал громады.
Валов чередованье и накал
Работы вечной. Вечные армады
Гудящих волн. Когда-то я искал
Со школьной неокрашенной ограды
На звездном небе вечности приметы.
В чем вечность? Каковы ее секреты?
А вечность здесь —и суть- ее в движеньи,
И нет движенью этому конца.
Оно вошло незыблемо в сердца,—
И с ним идет земли преображенье!
2

-

И с ним идет земли преображенье
От первых юрт у лона этих вод,
До тепловозов мощного скольженья,
И до тебя — грядущий звездоход.
Поистине, высокое горенье
И чувств неиссякаемый завод
Родит валов былинных напряжснье,
Пустыни водной необъятный свод!
«Так пусть от небывалой этой сини,
У каждого из нас прибудет силы»,—
Мой друг-бурят взволнованно шептал.
Мерцал Байкал как круговая чаша...
Вода твоя вспоила дружбу нашу,—
Для россиян ты легендарным стал.
3

Для россиян ты легендарным стал.
К тебе спешат в любое время года.
В часы приезда и в часы прихода,
Каких ты только лиц не увидал.
«Байкал» № 3

97

К твоей воде пришедший припадал
Как к матери-земле. Душа народа
Сродни твоим глубинам. И не мода —
Любовь — ведет людей к тебе, Байкал!
Она ведет к тебе издалека,
Как ясный свет родного огонька
Оставленного в юности селенья.
Здесь, на просторе голубых полей,
Светлее радость и печаль светлей.
Ты — чистоты и силы воплощенье.

4
Ты — чистоты и силы воплощенье...
Волна литая под веслом звенит.
Поднялось солнце рыжее в зенит,—
В прозрачных водах ловит отраженье.
Но грянет бой стихий! От потрясенья
Базальтовое ложе задрожит.
Как ты прекрасен в сумраке сраженья!
Вновь просишь б у р и ! И она — бежит.
Бежит! Бежит! И солнце над тобой
Однооктавный слушает прибей,
И смотрится в блистающий овал.
Не потому ли сутью бытия
С тобой, Байкал, навеки связан я
И люди, что живут у этих скал.

5
И люди, что живут у этих скал,
Не ведают судьбы своей без моря,
Крутым и сильным легче на просторе,
Когда рассвет в окошки заплескал.
Вас пестовал кормилец и ласкал,
Испытывал и в радости и в горе.
Поселок дремлет на цветном угоре,
За перевалом дремлет перевал.
До сна ли, коль позвало ремесло.
Горит в сетях живое серебро:
Путина одаряет за терпенье!
Горит в сердцах рыбацкая звезда.
Ей без остатка, раз и навсегда,—
Дела свои и чувства и стремленья.
96

6
Дела свои и чувства, и стремленья
Познаешь ли в глуши уединенья?!
Смотри! в немой рассветной тишине
Суда спешат наперекор волне.
От берегов надежных в отдаленьи,
По верху вод, по самой глубине,
Идут они, земное притяженье
Оставив нам, стоящим на стерне.
Здесь воздух пахнет сеном, тамариском;
А т а м — н а море—воздух пахнет риском.
И первый грозен, и девятый вал!
Байкал, ты в буре обретаешь смелость.
Так р ы б а к и и удаль, и умелость
С тобой сверяют. Ты им волю дал.

7
С тобой сверяют. Ты им волю дал
Собраться, сдюжить в пору испытанья,
Будь это смертный бой на поле брани,
Будь громовых валов твоих обвал!
Их много, кто на фронте воевал,
На суше ли, на море-океане.
О г н я м и скорби светятся герани,
Для тех, кто не вернулся на Байкал.
В простенках фотографии висят.
Сыны на них задумчиво глядят —
Умельцы из другого поколенья.
Им уходить с бригадою на лов.
Они молчат. Не надо громких слов
Для доблести, отваги и боренья.

8

Для доблести, отваги и боренья
Зовет простор отеческой земли.
Растут, как сосны, светлые строенья,
В далекий рейс уходят корабли.
Из городов в таежные селенья
Широкие дороги пролегли.
И равномерно, как сердцебиенье,
Идут опоры в даль. А в той дали
Край непочатый самых разных дел.
Они зовут призывно в свой придел:
Твори и пробуй, думай и верши!

99

Парным рассветом пахло бабье лето.
Мы пробивали трассу... Было это
Когда-то здесь, в тиши седых вершин.

9

Когда-то здесь, в тиши седых вершин,
Легенды брали первые истоки.
И кто-то, нам неведомый, спешил
Тебе пропеть родившиеся строки.
Был страшен гнев нойона и тайши,
Но что певцу неправые упреки,
Когда Гэсэр свой подвиг совершил
Во славу тех, кто кров имел убогий.
Он создал вас, заветные слова,
Которые векам несет молва,
Воспламеняя л у ч ш и х из мужчин.
Но посмотрев на гордый свой народ,
На бедность, что идет из рода в род,—Печально пел седой улигершин.

10

Печально пел седой улигершин
Другого века и другой эпохи.
Зари вечерней гневные сполохи
Обрушились на воду от вершин.
Смотрел вокруг и думал: «Мир—кувшин,
Он пустоты не любит. Вот что плохо:
В кувшине том скопилось столько лжи,
Как вдоль дорог кустов чертополоха.
Старинные м и н у л и времена,
А все в р а ж д у ю т н а ш и племена,
О матери забывши изначальной.
А злые д у х и - - с т р а ж н и к и царя,
Каких людей они сживут зазря!..»
И вторил хуру мерный звон кандальный...

И

И вторил хуру мерный звон кандальный.
Какие люди побывали тут!
Мне кажется, я вижу их, опальных...
Какая тишь! Они идут... идут...

100

Вой у пурги такой исповедальный...
Открыв окно на несколько минут,
Стоит Бестужев. В этот час печальный
Он верит, как долины расцветут.
Единство душ и творческих пожаров
Ты существуешь! Юноша Банзаров,
Какой огонь горит в твоей груди?!
О Родине мечты — всегда крылаты!
Они сбылись! Гремят громов раскаты!
Иная песня слышится в пути.

12

Иная песня слышится в пути
От рериховских высей Курумкана
До южного пастушеского стана.
Родное этой песни не найти!
В ней те пути, что нам пришлось пройти,
Свободы стяги в ней цветут багряно.
В ней имена... Их вспомнив, погрусти.
Они ушли из жизни слишком рано!
Герои, ваша вера в нас крепчала.
Где память •—там бессмертия начало,
Его по жизни нам дано нести!
Какая синева над головой!
Аккорды нарастают... Голос свой
И ты, Байкал, в согласный хор вплети.

13
И ты, Байкал, в согласный хор вплети
Озер великих голос величавый.
У в е н ч а н н ы й своей высокой славой,
Ты ПОМОРИ им силу обрести.
Вода одних так солона в горсти.
От слез б ы л ы х . Но горше думать, право,
Что ждет д р у г и х . Байкал, моя держава,
Ты помоги им силу обрести!
Когда на свете станет меньше зла,
Я знаю: больше песен создала
Земля моя в душе своей глобальной.
И эти песни, как пожатье рук...
Так прозвени на сто дорог вокруг
Мелодию волны твоей хрустальной!

101

14

Мелодию волны своей хрустальной
Ты свято для потомков сохрани.
Мне видится, перед дорогой дальней,
Как мы сегодня, сходятся они.
Им остужает лица ветер шквальный.
Кипят валов подводные огни.
Они стоят, обнявшись в час прощальный.
Их ожидают будущего дни.
Во власти волн души воображенье.
Да здравствует всесветное движенье,
Рук созиданье и ума накал!
Песок и небо. Чайки над волной.
Но все уходит вместе с тишиной:
Шумит Байкал, волнуется Байкал.

15

Шумит Байкал, волнуется Байкал,—
Идет земли преображенье.
Для россиян ты легендарным стал.
Ты чистоты и силы воотлощенье.
И люди, что живут у этих скал,
Дела свои и чувства, и стремленья
С тобой сверяют. Ты им волю дал
Для доблести, отваги и боренья.
Когда-то здесь, в тиши седых вершин,
Печально пел седой улигершин,
И вторил хуру мерный звон кандальный.
Иная песня слышится в пути.
И ты, Байкал, в согласный хор вплети
Мелодию волны своей хрустальной.

Я

шел в третью роту. В походе отряд растягивался на Добрый деся.
ток километров, и, чтобы попасть из одной роты в другую, н а д О 5Ыло шагать да шагать. Вот я и шагал. Лыжи скользилц легко со
свистом. Навстречу мне поднималось солнце, бесконечно бе^Ы1^ З а'лив
был так ослепителен, что временами темнело в глазах.
Солнце теперь будет мешать целый день. К вечеру гла$ а покрас .
неют и наслезятся, как от едкого дыма, а в голове до самого утра будет
стоять колокольный звон. Знаю это по вчерашнему дню и по ушедшей
ночи.
Весь день вчераа слепило
глаза,
...
р „г
и
/—» щекоталом в носу, и а весь д
"»^О.О
Л^ 1С*
лось пить, как в знойной пустыне. Солдатский заплечный груз, нелегкий
сам по себе, тяжелел час от часу, то и дело прошибал пот. Д к вечеру
ударил мороз. Белые маскировочные халаты вздулись на нас колоколом, и, казалось, чуть стукни — зазвенят на всю Балтику. Ид^ц в Так0!у|
колоколе было страх как неудобно.

— ШКАЕВ

Д А Н

ПРИКАЗ...

Рассказ
Истинное же мучение началось, когда стемнело. По но Ч а м л ю л н
обыкновенно спят, даже на войне, а нам до рассвета надо бы л о
бы то ни стало дойти до острова и с ходу атаковать его. Вот Тут.то !
столкнулись мы с противником, которого явно недооценили. Зто были
торосы. Обыкновенные л е д я н ы е торосы. Из-за войны корабли боппзп
Балтику до самой зимы, и весь лед в Финляндском заливе был исколот1
ледяные глыбы самых невероятных очертаний возвышались ^
'
шагу. Днем их легко обойти, а ночью... Нежданно-негаданно л ы ж и ^ н М
тыкаются вдруг на скалу, и ты летишь н.ч нес прямо носом. По Лома
лыж и разбитых носов было едва ли не столько, сколько встр ечалось х
пути этих ледяных чудовищ.
На подходе к третьей роте мне встретились политрук Пр 0к0 ф ьев
капитан
Матюшенко.
Я знал их раньше, оба они были из моег п ,у тт Л Л ]•! ГГ1Я
•п
1
а с Прокофьевым мы вместе получали н а з н а ч е н и е в отряд. Бригаттнь"'
комиссар из Пубалта 1 долго расспрашивал пас про училищ!» и паз"
два, как бы невзначай, поинтересовался, умеем ли мы ходить На лы^а
По правде сказать, лыжники мы были не ахтн какие, но мы у>^е смек
ли, что к чему, и, не сговариваясь, выдали себя чуть ли не за чемпион ^
Не знаю, поверил нам комиссар или не поверил, только к коццу беседВ'
объявил, что оба мы назначены в Особый лыжный отряд балтийски
моряков: Прокофьев—секретарем п а р т и й н о г о бюро, а я — Ксшсомо
ским секретарем.
Я был в восторге. Прокофьев — тоже. Какая-то сила мгновенно по
пяла нас и бросила друг к другу. Мы вели себя непозволительно коми
сэр вправе был н а к а з а т ь нас, но он в ту же минуту вышел из-з а 'стола
обнял нас. Он сказал, что ничего иного от таких молодцов и Не ожидал
Что ж, там, в Кронштадте, мы и в п р я м ь были молодцащ и ,
сейчас нас молодцами не назовешь. У молодцов все комсомольцы бьщ Т
бы в целости сохранности.
- Эти мысли, должно быть, написаны были у меня на лцц е потом,г
что капитан Матюшенко, едва со мной поравнявшись, оберну Л С д к гтд
кофьеву и заворчал потихоньку, но так, чтобы слышно было н мне. '
1

Пубалт — политуправление Балтийского флота.

103

— Что-то наша комсомолия нос повесила. Ни дать, ни взять — старички. Завтра утром бой предстоит, а с таким запалом и назад немуд«
рено повернуть. Прямым ходом в Кронштадт. А что? Возьмут да и обгонят беспартийных.
Он скосил на меня глаза и едва заметно улыбнулся.
— Вполне возможно, товарищ капитан,— ответил я. В трудную минуту я решил призвать на выручку свой юмор. Так же, по всей видимости, как и Матюшенко. — При таком вожаке все возможно,— добавил я.
Собеседники по достоинству оценили мой ответ и прекрасно поняли его первопричину — удрученное мое состояние.
— На двенадцать часов назначено партийное бюро,— мягко сказал
Прокофьев. — Приходи-ка, мил человек, там и поговорим обо всем.
Можно бы и сейчас, да нам с начальником штаба,— он кивнул на капитана Матюшенко,—• срочное задание дано, и мы до двенадцати — кровь
из носу — должны его выполнить.
— Большой привал разве в двенадцать?—спросил я.
— Большого привала нынче не будет,—-спокойно ответил Прокофьев. — На ходу, мил человек. Сейчас все будет делаться на ходу. Разве не видишь: иного пути нет....
Заседание бюро началось в двенадцать. Минута в минуту. Только
вряд ли его можно было назвать заседанием. Никто не сидел, даже не
стоял никто — все двигались. Члены бюро и парторги рот шли рядом с
Прокофьевым, приглашенные — чуть сзади.
— Если бы у нас было время,— начал Прокофьев,— можно было б
порассуждать о необычности нашего заседания. Но времени нет. Завтра
утром прямо с ходу в бой. Предлагаю приступить к делу. Нет возражений? Товарищ Савельев! — крикнул он, обернувшись.
От группы приглашенных отделился худой длинный боец и в два
рывка поравнялся с Прокофьевым— Партийному бюро рекомендовали вашу память. Говорят, что вы
всю «Полтаву» наизусть знаете, всего «Онегина».
— Да уж подзабыл кое-что, товарищ политрук.
Прокофьев улыбнулся и сказал, что партийное бюро разрешает
коммунисту Савельеву на время забыть и «Онегина», и «Полтаву». А вот
то, что будет на бюро, забывать нельзя. Надо пристально все слушать,
запоминать и на первом же большом привале весь разговор обратить
в толковый деловой протокол. Ясно?
—• В повестку дня рекомендуются два вопроса,— продолжал Прокофьев. — Первый — прием в партию. Второй — борьба с обмораживанием. Есть другие предложения? Нет. Товарищ Ишутин!
Не повезло Ишутину. Рванулся он, чтоб побыстрее предстать перед
партийным бюро, но как на грех слетело вдруг крепление, соскочила
лыжа, и набиравшему темп заседанию пришлось пережить неприятную
паузу. Я полагал, что Прокофьев немедленно учинит парню разнос —
так, во всяком случае, сделал бы я — но политрук поступил по-другому.
Он участливо осведомился, в порядке ли теперь крепления, сам убедился, что для беспокойства нет причин, и лишь после этого продолжил
заседание.
— В партийную организацию поступило заявление.— сказал он и
полез было в сумку за этим заявлением, потом улыбнулся, махнул рукой. — Сам заявит. Кто рекомендующие?
- Командир отряда, краснофлотец Федюшкин и я,— ответил парторг второй роты Резвов.
— Ясно. Пожалуйста, товарищ Ишутин.
— Нам сказали, что завтра бой,— начал Ишутин.— Вообще, может, страшно будет, как знать? А если примут в партию, у меня не будет
права... И вообще... У меня отец коммунист, старший брат коммунист...

104

— Все?
— Все, товарищ политрук.
— Вопросы?
Самым въедливым дознавателем оказался парторг второй роты Резвов. Для н а ч а л а он спокойно поинтересовался, в порядке ли у Ишутина
ноги. Он прекрасно знал, что ноги у Ишутина обморожены, и этот вопрос
рассердившийся Ишутнн не мог расценить иначе, как ехидство. Будь
он с Резвовым один на один, он бы по-дружески сказал ему пару крепких слов. Пришлось ответить, что ноги не совсем в порядке. Последовал еще вопрос, по каверзности не уступавший первому. Резвов спросил, как это бывалый опытный краснофлотец умудрился обморозиться,
словно был захудалым салажонком. Ничто не могло так задеть Ишутина за живое, как уподобление салажонку. Мрачно, нехотя ответил Ишутин, что проявил халатность. И на этом Резвов не успокоился. Ничего
Ишутину не оставалось, как сознаться: ноги отморозил по той причине,
что были малы ботинки. Больше ничего добавлять не хотел. За него сказал' Резвов. Ботинки Ишутину и вправду стали малы, но лишь... со вчерашнего вечера. Что за чудо с ними вышло? Не мороз ли ужал их?
Ишутин может и на мороз взвалить вину, его только слушай. А вины-то,
по правде говоря, и не было. Есть во второй роте такой краснофлотец
по фамилии Рьян. Форсить мастер, а службу за него другие неси. Вечером вчера как \ д а р и л мороз, так Рьян и заплясал. Этот форсун, оказывается, выбрал себе ботинки, которые с одним простым носком едва наденешь. Это чтоб нога выглядела изящно. Остальное ясно без слов: сердобольный Ишутип снял пшп ботинки, отдал Рьяну, а его недомерки
взял себе. Вот и поплатился. Л кто для отряда нужнее: разгильдяй
Рьян или классный пулеметчик Ишутин? Вроде бы и нет вины у комсомольца Ишутина — за собственное добро пострадал, а делу вред.
— Вред мне, а не делу, возразил Ишутин. — Я был в строю и буду в строю. Вопрос не стоит иысдснного яйца, нечего его мусолить.
Пока Ишутин говорил, на него неотрывно смотрели улыбчиво дотошные глаза Прокофьев;!. 1>ыло видно, что пострадавший пулеметчик
по душе пришелся п а р т и й н о м у секретарю. Может быть, поэтому и нахмурился Прокофьев при его п о с л е д н и х слонах: от хорошего человека
не хотелось слышать опрометчивых высказываний. Вздохнул Прокофьев
и сказал, что очень просто н легко п р и н а д л е ж а т ь только себе. Сам себе
голова, сам хозяин, что хочу, то и делаю... Легко, но бесплодно. Низшая
организация сознания... А коммунист на то и коммунист, чтоб быть в
ответе за все дела на земле. И не по долгу — по совести, по сердцу. С
такой психологией человек не дрогнет перед врагом. Он не обморозит
ноги перед важным боем, хотя на дворе может быть трескучий мороз,
а на ногах тесная обувь. Не обморозит, потому что будет готов к любой
неожиданности. Потому что знает: без него отряд не может воевать в
полную силу...
Не знаю, как на кого, на меня же слова Прокофьева произвели впе*
чатление. Может быть, потому, что я знал наверное: доведись ему оказаться на месте Ишутина, он без оглядки сделал бы то же самое, с той
лишь разницей, что наверное не обморозил бы нсхгн.
Поймав его взгляд, я спросил:
— Не лучше ли мне в роты податься? Надо готовить комсомольское бюро.
Он скосил на меня прищуренные глаза, улыбнулся.
Я повернул лыжи, оттолкнулся во всю силу и покатил навстречу
связистам. Почувствовал сразу: назад идти труднее. Если бы прямым ходом в Кронштадт, наверное, сподручнее было бы. А тут — назад, потом
вместе с ними этой же дорогой вперед, потом еще вперед, в роты...
«Теперь все надо делать на ходу»,— вспомнились мне слова Прокофьева.
Он прав, конечно. Иного пути просто нет. Только надо быть отлич-

105

«ым лыжником, чтоб поспевать из одной роты в другую. Ведь надо же
хотя б по одному разу в день побывать в каждой роте. Обязательно надо. А тут поясница не разгибается... Э-э, худо, братец...
Первую роту я догнал, но если б надо было догонять кого-то еще,
я, разумеется, не смог бы: и ноги не двигались, и дышать было нечем.
По обмороженным ногам эта рота уверенно вышла в рекордсмены.
Хочешь не хочешь, а задержаться здесь придется. Я дал командиру роты совет: сходить во взвод связи и попросить у старшины две-три пары
больших ботинок или валенок. Он хотел сию же минуту послать своего
старшину, я отговорил его: не такой у связистов старшина, чтоб сделать
услугу своему коллеге. Уж если и уступит он небольшую толику, то
только в случае, если попросит его об этом командир или политрук.
Ротный повернул голову к политруку, засмеялся.
— Есть такие люди,— ответил политрук. — Сейчас же, пожалуй, и
махну к нему. Валенки-то нужны позарез.
Он сразу и махнул, а я рассказал ротному, как этот старшина взвода перед строем яростно растирал снегом замерзшую ногу одного бойца-разгяльдяя.
- Да он просто молодец, этот ваш старшина,— сказал ротный. —
Мне бы такого... — Он вздохнул, повернулся ко мне и вперил в меня серые, чуть улыбнувшиеся глаза. — А растирание мы сейчас тоже продемонстрируем. Перед всей ротой. У меня у самого нога подмерзла.
Продемонстрировал. Не спеша, с толком.
- Как в печке побывала,— громко сказал он, показывая на красную босую ногу.
Для вящей > бедительности он решительно опустил ногу в сугроб и
не вынимал ее оттуда с минуту. Всю эту минуту я смотрел на строй, на
бойцов. Пожалуй, все знали: при обморожении надо растираться снегом. Этому в наших краях учат раньше азбуки. Знать — знали, а вот
решиться не могли. И не оттого, что смелости не хватало,— хлопот много: надо ведь остановиться, снять ботинки, растереть ноги, вытереть их,
потом надеть носки, ботинки да еще догнать товарищей. Во-о, обуза какая. Легче перетерпеть. Ведь, ощутив боль, человек не думает обморозиться всерьез. А сейчас начал сам ротный, все стоят на месте, догонять
никого не надо. Поснимали ботинки и давай с визгом и смехом растирать
друг другу ноги. Ве-се-ло. Как-то само собой вышло все на славу. И
согрелись у бойцов, как мне повиделось, не только ноги.
— А ты, оказывается, дельный парень,— сказал ротный.— С виду
не подумаешь.
Мне стало неловко.
- Попробуй после такой похвалы задержаться в роте,— ответил я.
Он пристально поглядел мне в глаза, хотел, видимо, убедиться, «е
всерьез ли я. А мне после снежных панн, взвеселивших всю роту, и вправду нечего было делать здесь. С комсоргом обо всем договорились...
Мне сейчас в четвертую надо. Это недалеко — четверка идет параллельно, после похвалы ротного как-нибудь дошагаю. А как буду
вторую догонять — ума не приложу. Оиа теперь, поди, километров на
пять вперед ушла. Ладно, надо еще до четверки добраться.
Четвертая рота полюбилась мне из-за комсорга. Диво комсорг был
у них — Саша Орленков. Если б в Пубалте его хоть немного знали, он,
а не я был бы сейчас комсомольским секретарем в отряде. И это было
бы только справедливо. В самом деле: что я сравнении с ним? У него талант. Особый дар вести за собой своих же товарищей. А где он у меня, этот дар? Меня самого вести надо. Саша Орленков — другое дело.
Он сыграл на гармошке и всех покорил. Сказал два слова, засмеялся —•
все хохочут. Вокруг него всегда толпа.
Все устали... Сужу по себе, по орленковцам. Спины, как палки,— не
гнутся. Видно, у всех поясницы не очень дюжат. Эта мысль на минуту
вроде бы успокаивает. Лишь на минуту. Другая мысль тут же буравит

106

мозг: у всех не дюжит, а у тебя должна. Вон Саша Орленков — два
груза за плечами, а он в ус не дует. Играючи идет. Кто-то, должно быть,
из сил выбился — выручает. Увидел меня, заулыбался.
— Привет верховной власти!
Улыбка невольно передается и мне. А вокруг лица постные, сумрачные. Чем-то развеселить бы хлопцев, на уме же, кроме усталости, ничего. Хоть тресни. Саша Орленков и тут не подкачал. Оглядел скучные
физиономии, хмыкнул себе под нос, спросил:
— Про Марусю нашу рассказ не слыхали?
Никто ему не ответил.
- Это вам не просто Маруся, а командир линкора. Великолепный,
скажу я вам, командир. Бывало, весь Кронштадт выходил смотреть,
как он к стенке швартуется- Представьте себе картину: несется полным
задним ходом махина длиной с полверсты, летит, как туча-смерть,—
вот-вот в стенку врежется,— и вдруг в секунду, одному ему открывшуюся, он командует: «Полный вперед!» Послушные м а ш и н ы в один миг
устремляют корабль вперед, а он все еще идет назад, движимый той
первой силон, и у самой стопки, порток в вершок, замирает. Вздох облегчения вырывается у крсжшт.чдтцсв, а матросы на линкоре исходят
гордостью.
Саша смолк, чтоб перенести дух, и в минутную эту паузу врезался
добродушный бас:
- И м а с т а к же т р а н п т ь ты, Сашок. Где же это видано, чтоб линкор
швартовался к стопке':'
Орленков р и с к а г м с т о захохотал. Он смеялся долго и заразительно.
Все знали, что л и н к о р к стенке не швартуется — слишком мелко ему у
стенки, и всо сделали вид, что не заметили этого изъяна в рассказе. И
бас не должен был у л и ч а т ь Орленкова, а он уличил, и это было самое
смешное. По крайней мере, для меня. Я оглянулся и увидел, как на
усталых л и ц а х ребят медленно стали всплывать улыбки.
- А Марусч-й прозвали командира по той причине,—-продолжал
Орленков, вдово.-ц, насмеявшись,— что был у него тонюсенький голосок.
Как у д е в о ч к и . Нельзя сказать, чтоб это было по-христиански с нашей
стороны, но вот — Маруся и Маруся. Много разных историй приключалось с ним. Будь у него обыкновенный голос, никто бы этих историй и
не з а м е т и л . А тут ч т о ни история, то смех.
Такой случай. Возвращается эскадра в Кронштадт, все только и думают о береге, как Оы лишнее увольнение заполучить. Сигнальщик просемафорил на эсминец какой-то приказ флагмана, оглянулся по сторонам и вновь з а р а Г н н а л флажками. Рвали воздух его флажки — так немыслимо быстро передавал он букву за буквой. Казалось, лишь опытный
его коллега на эсминце мог прочесть эти слова: «Увольнение пойти не
могу — Маруся в л е п и л а н а р я д вне очереди». Но едва успел отмахать
последнее слово, как на плечо ему опустилась рука. «Передайте своему
дружку на эсминец,— услышал он писклявый голос,— что Маруся влепила вам еще два н а р я д а » .
Молодец, Саша! И задышалось вроде легче, и поясница ныть перестала. Выходит, и меня па лопатки положил, и все мои недуги. Да разве
мои только — псе ребята взбодрились. Это ж надо — какие силы скрывались в улыбке!
В голову п р и ш л а добрая мысль: пока есть запал, нужно немедля во
вторую роту. Саша вызвался проводить меня. Я подумал, у него есть ко
мне разговор, и согласился. Мы прибавили шаг и вскоре оторвались от
четвертой роты; шагалось хорошо, свободно. Удержать бы этот шаг, и
вторую роту можно было бы догнать засветло.
Саша рассказывал о ребятах. Когда ж впереди из-за ледяных торосов явственно показалась вторая рота — шевелящееся серое пятно на
розовом от закатного солнца снегу, Саша сказал со смущенной улыбкой:

107

— Вот, пожалуй, и все мои характеристики.
Мне стало яснее ясного: характеристики были чистейшим предлогом. Просто он хотел помочь мне догнать вторую роту. Сомневался в
моих силах. А сейчас, когда догнали, и догнали довольно легко, ему было неловко за свои сомнения. Меня до краев наполнила нежность к этому парню. Как бы только не выказать ее и не смутить его еще больше.
— Послушай,— сказал я ему небрежно, как бы между прочим,— а
тот сигнальщик с линкора был, случайно, не ты?
Он вскинул на меня растерянные глаза. Невдомек было бесхитростному Саше, что рассказать о сигнальщике так проникновенно и так
точно мог только сам сигнальщик. Когда я сказал ему об этом, ои искренно огорчился.
— Этак я и скрыть ничего не смогу.
- Это же прекрасно, когда нечего скрывать.
На прощанье он сказал мне, что Маруся влепила ему не только
наряды, но и благодарность. В приказе. За отличное владение флотской
специальностью...
В хвосте второй роты я увидел парторга Резвова. Он был хмур.
— Отчего не впереди, не на лихом коне?
- Замыкающим поставили,— ответил он нехотя.
— Тоже надо.
— Надо.
Я поспешил вперед, в голову колонны. Взгляды ребят подгоняли
меня. Под этими взглядами пасовать было невозможно: легче умереть,
чем опозориться. Слава богу, обошлось: не умер и не опозорился.
Старший лейтенант Струков, лихой командир второй роты, встретил
меня насмешкой:
— До операции еще далеко, а начальства — хоть пруд пруди.
Я не сказал бы, что такая встреча обрадовала меня, но едва успел я
так подумать, как услышал знакомый звонкий смех. Смеялся человек,
шедший рядом со Струковым. Я повернул к нему голову.
- Не узнаешь, мил человек?
Это был Прокофьев. В вечернем сумраке я не сразу узнал его. Утром мы условились: со второй ротой пойду я, а он должен был заняться
другими делами, и я никак не ожидал встретить его здесь. Оказалось же,
что и он выпросился у комиссара. Что же, лишняя голова и лишний
штык не помеха.
Струков и Прокофьев заговорили об операции. Рота шла в разведку, чтоб выявить огневые точки противника на небольшом острове, приткнувшемся почти к самому берегу. К утру во что бы то ни стало отряд
должен был взять этот остров, так как он мешал продвижению вперед.
Обходить его было рискованно — можно оказаться между двух огней.
- А что, если силы на острове незначительны?
Этот каверзный вопрос вроде бы нечаянно уронил Прокофьев, стреляный же воробей Струков его только и ждал.
- Этот вариант в приказе не предусмотрен,— ответил он поспешно
и тут же выжидательно умолк. И Прокофьев не говорил больше ни слова. Кто же кого перемолчит? Я видел: и тот, и другой думали об одном
и том же, оба настроены были атаковать остров, не дожидаясь отряда,
окажись это по плечу. И молчанку их я, кажется, начинал понимать.
Струкову не хотелось одному принимать рискованное решение, а Прокофьев хотел, чтоб он все-таки принял это решение — на то он и командир.
Меня их «игра» захватила. Теперь я знал почти наверное, что роте
придется и разведывать огневые точки, и штурмовать их. Во всяком случае, надо быть к этому готовым. Нет слов, заманчиво, так сказать, перевыполнить приказ. Но ребята идут на пределе, и как бы этот штурм боком не вышел.
Струков не выдержал.

108

— Если мы вместо атаки преподнесем отряду отдых, взбучки нам,
наверное, не будет,— сказал он почти твердо.
- Победителей не судят,— подтвердил Прокофьев.
• Командиров взводов — ко мне! — властно распорядился Струков, и шедший позади связной тотчас же скрылся в темноте.
Повеселел Струков после своего приказа и задышал вроде бы легче.
Лицо Прокофьева я не видел, но чувство-вал, что Струков одним махом и
у него снял с плеч тяжесть...
Операция началась в полночь. Первому взводу выпало самое опасное и самое красочное дело. Ему было приказано растянуться в линию
вдоль юго-восточного берега острова. Каждый боец получил ракетницу
и комплект разноцветных ракет. Прокофьев не упустил возможности
пойти с этим взводом. Меня придали второму взводу. Нам было отдано
на разведку и на штурм восточное побережье.
Я лежал на снегу и пытался представить себе маяк — главный объект атаки двух отделений второго взвода. Перед глазами вставали десятки маяков, виденных раньше, а этот никак не давался, ускользал из
поля зрения. «Шут с ним,— подумал я. — Только б уберечь его, не
взорвать».
В полуночном небе хлопнула и рассыпалась мелкими брызгами
красная ракета. Я вздрогнул. Ждал ее каждый миг, а она все равно
взвилась неожиданно. Вслед за ней взлетели в небо десятки ракет. Целый каскад огней — белых, желтых, зеленых — опоясал юго-восточный
берег. Не успел он потухнуть, как новый эшелон разноцветных звезд
вспыхнул на том же месте. Остров был как на ладони. С берега послышался лай собак, крик петухов, потом забегали люди. Раздалась пулеметная очередь, за ней — вторая, третья. Почти одновременно грохнули
три орудия. «Не густо,— подумал я. — Может, и правы Струков с Прокофьевым. Если пойдет дело, как задумаио, и отряду будет отдых, и разрушений на острове меньше будет».
И пулеметы, и пушки гвоздили по первому взводу. Снаряды со звоном врезались в лед, и в тот же миг в воздух взлетали фонтаны воды и
осколков льда. Освещенные цветными огнями, они являли собой зрелище.
Меня до озноба охватила радость, когда в ту же минуту слева от
себя я увидел две красных ракеты, выпущенных одна за другой. Это был
сигнал к нашей атаке. Я поднялся во весь рост, крикнул «ура» и понесся
к берегу.
Первым моим противником была собака. Она металась у первого
прибрежного дома и отчаянно лаяла. Я прицелился и выстрелил. Ко мне
подбежали два бойца. Ползком мы добрались до калитки и обнаружили,
что собака на цепи. В доме никого не было. Л а й к у хозяева бросили на
произвол судьбы. Я обрадовался, что моя первая пуля пошла за «молоком».
— Цыц, лохматая! — прикрикнул на л а й к у боец, в котором я узнал Ишутина.
Где-то совсем рядом, захлебываясь, ч у ж и м голосом строчил пулемет. Пришлось залечь. Как я ни старался определить, откуда он бьет,
не мог. То впереди послышится, то с п р а в а .
- Он же на маяке, гад,— шепотом прокричал Ишутин. — Мы его,
миленького, сейчас же и схватим.
Ишутин рванулся было вперед, я остановил его. Объяснил, что надо
зайти с севера, а то, пожалуй, он схватит нас очередью. Ох, как не любо
было это Ишутину.
— Другие подоспеют, и мы останемся с носом.
- За мной! — скомандовал я и пополз вправо. На минуту представил, какие слова посылал мне вдогонку Ишутин, и мне стало весело.
Должно быть, поэтому полз я легко и сноровисто. Многоопытный Ишутин едва поспевал за мной.

109

Доползли, толкнулись в дверь — не тут-то было. Решили чуть-чуть
отдышаться. К нам подоспели еще три бойца, потом еще двое. Ни лиц
их. ни голосов я не знал. Только что речь русская. Сверху полоснула
длинная, отчаянная очередь. До нас ему теперь не достать, хотя мы были
у самых его ног, а ребятам из первого взвода наверное туго проходится.
Пора з а т к н у т ь ему пасть. Заходили приклады, топоры, плечи, а дверь
как была, так и осталась на месте. Я приказал всем отойти и начал готовить связку гранат.
— Разрешите мне,— взмолился Ишутин.— Я на 'подрывном деле
собаку сьел.
Я молча уступил ему гранаты. Он, должно быть, впрямь знал в этом
толк. В считанные минуты он каким-то чудом ухитрился сделать углубление в толстенной кирпичной стене у самого засова, подкреплявшего
дверной замок, и тотчас же рванул взрыв. Дверь была взломана. Я толкнул ее и вошел в помещение. Вдоль круглой стены винтом уходила
вверх железная лестница. Я поднял винтовку, трижды наугад выстрелил. Стало тихо и жутко, как в погребе.
- Разрешите мне,— услышал я голос Ишутина. — Я с такими субчиками у п р а в л я л с я за милу душу.
— Не-ет, Ишутин! Я должен первым посмотреть на своего противника. — С этой мыслью я бросился вверх по узким крутым ступенькам.
Стук промерзших ботинок гулко отдавался по всему маяку-погребу. Рывок, и я на верхней площадке.
П р о т и в н и к мой поднял руку. Другая рука беспомощно повисла на
пулемете, по тыльной стороне ладони текла кровь. Рядом на светлой
деревянной тумбочке стояли телефон, радиопередатчик. Он был молод,
первый мой противник, и голубоглаз. В сжатых губах ни кровинки. Он
смотрел на меня прямо, спокойно. Я не заметил в его синем взгляде ни
страха, ни раскаяния.
Вдруг он чихнул, громко, всласть.
- Прошу прощения,— сказал он по-русски и улыбнулся.
Вбежал Ишутин, обыскал его, забрал оружие, документы.
— Перевяжите ему руку,— сказал я.
- Это можно, это мы мигом,— ответил Ишутин. Он достал из сумки бинт, пузырек с йодом и, как заправский медик, наложил повязку.
- Спасибо,— сказал наш противник. — Может быть, табачком
угостите?
Я пожал плечами, поскольку был некурящим, а Ишутин вновь тут
как тут: свернул богатырскую цигарку, зажег спичку.
— Спасибо,— еще раз поблагодарил финн. — А нам говорили:
большевики загоняют пленным под ногти раскаленные иголки.
— Д у р а ч и л и вас, да и только,— сказал Ишутнн.
- Это уж точно,— согласился финн, затягиваясь махорочным дымом, видимо, испытывая истинное наслаждение.— А вас не дурачили? — спросил он неожиданно.
— Ты говори да не заговаривайся,— предупредил его Ишутин.
— Может, вы что-то другое хотели спросить?
— Нет, нет. — Он замотал головой. — Мне просто подумалось, что
солдата, наверное, везде могут одурачить. Не обращайте внимания, теперь я вяжу, что это не так. — Он тотчас же перевел разговор в другое
русло: сказал, что ракеты переполошили весь остров. Это мы знали без
него. А вот что финнам удалось взорвать лишь одно орудие, два других
же наши успели взять целехонькими, что только человек двадцать прорвались к берегу, а остальные либо убиты, либо сдались в плен. Это
было для нас новостью.
Ишутин от радости даже руку ему пожал.
А меня тревожили его недомолвки.
— Телефон работает?— спросил я.
— Десять 1 минут назад работал.

ПО

— С батареей можно связаться?
- Попытаюсь,— ответил он, взявшись за телефон. Я кивнул Ишутину, тот понял ьсе. приготовился к худшему. Финн крутанул ручку.
Сейчас все выяснится.
— Алло, алло! Это русский командир? Один момент.— Он протянул
мне трубку.
- С т а р ш и й лейтенант Струков?—спросил я. — Прокофьев?! Еще
лучше. Поздравляю с первой победой.
— Постой, постой, а не рано?
— Вроде бы нет. — Я доложил ему все, что узнал от своего пленного.
— Ну, брат, ты всех нас перещеголял- Ну-у, молодец! Подойдет
старший лейтенант-— встретимся, поговорим. А пока давай в том же духе, только осторожнее: у нас одни... на гармошке подорвался.
Я положил трубку и невольно вздохнул. Тотчас почувствовал на себе укоризненный взгляд пленного. Что ж, опасение мое, слава богу, не
подтверлилось, этот финн оказался малым порядочным.
- Нам все время твердили, что на нас напали большевики,— тихо
сказал пленный. — А вам, наверное, наоборот?
Во-от, оказывается, что он недоговарквгл. Верит, стало быть, что мы
на них напали.
— Нам действительно говорили, что военные действия начали финны,— сказал я.
- О войне и речи пс было, а брата моего двоюродного п трех его
друзей на границе укокошили,— добавил Ишутин. — Я не король пушечный. Мне выгоды от войны нет.
Пленный был слегка озадачен.
— Мне тоже ог п о м п ы никакой пользы,—сказал он. — Я человек
рабочий. И мои отец Пыл нею жизнь простым рабочим... Но я не могу
понять: как м а л е н ь к а я страна может напасть на большую? На что расчет?
— На помощь,— ответил я тпордо. — Телефон у вас, как я вижу,
немецкий, а пулемет а н г л и й с к и й . Вот и весь расчет.
— Так я и предполагал,— произнес он медленно, останавливаясь
на каждом слове.
Он рассказал о своей семье, о том, что он на три четверти финн и на
целую четверть — русский, а невеста у него даже наполовину русская.
Потом мы пили горячий душистый чан.
— Славный ты парень,— сказал Ишутин. А вот поди ж ты: пару
часов назад стрелял в нас.
Финн нахмурился.
— Так ведь вы в меня тоже стреляли. — О-н взглянул на свою перевязанную руку. — Мы люди маленькие, наше дело — приказ выполнять.
— Вот, вот,— усмехнулся Ишутин. — Так-то чужой дядя всех вас
к рукам приберет. В два счета.
Я слушал их разговор и помалкивал. Ишутин час от часу нравился
мне больше и больше: и боец на все руки, и просветитель что надо.
— Что же делать маленькому человеку в маленькой Суоми?
— А это уж ты сам подумай,— ответил Ишутин. — У отца спроси.
Он же, как ты говоришь, пролетарий, должен знать,
Молодец, Ишутин. Мне бы так не ответить.
На тумбочке что-то загудело. Я не сразу догадался, что это телефон.
— Теперь это вам,— сказал пленный.
Я взял трубку и услышал голос Прокофьева.
— Что интересного видно с маяка?
Я обещал доложить через пару минут, признался, что мы заговорились с пленным. Трубка была еще у меня в руках, когда Ишутин прошептал мне, что на юго-востоке появились темные точки.
111

В рассветной синеве у самого горизонта что-то темнело и копошилось, разрасталось вширь и вглубь. Сердце так и заколотилось от радости: это ж отряд наш! Мы выиграли для своих товарищей целый день
и могли встретить их с чистой совестью...
Едва главные наши силы ступили на остров, с берега открыли
шквальный огонь. Ишутин вызвался засечь огневые точки, а я с двумя
бойцами и ппенным пулеметчиком двинулся к штабу. Струков и Прокофьев, оказывается, предвидели эту артиллерийскую атаку и облюбовали для отдыха отряда безопасное место на южном побережье под гранитной скалой. Там я и нашел в полном сборе штаб отряда.
Прокофьев и Струков ходили в героях, а командир отряда был чернее своей бороды. Сейчас даже мне, не искушенному в тактике, стало ясно, что если б вторая рота не захватила остров ночью, то теперь, когдт
развиднелось, его было бы не взять и двум таким отрядам, как наш.
Как я узнал чуть позднее, именно это доказывали вчера командиру капитан Матюшенко и политрук Прокофьев. Бороде сейчас, конечно, не позавидуешь. Он был так огорчен своим промахом, что не мог как следует
порадоваться удаче второй роты.
Все утро береговые батареи противника — а их было около десятка — держали нас под непрерывным огнем. Поскольку чуть ли не весь
отряд был вовремя и надежно укрыт, пострадали у нас единицы, хотя
психическое воздействие многочасового налета сказывалось едва ли не
на всех. Главная беда была в том, что люди валились от усталости, а
гром канонады не давал им даже вздремнуть.
А когда ближе к полудню стрельба стихла и ребята воспрянули
духом, начальника штаба позвали к радиотелеграфу. Он вернулся быстро, крайне озабоченный.
- Что там?— нетерпеливо спросил командир.
— Продолжать выполнение приказа,— ответил капитан. — Операцию начать немедленно.
Улучив минуту, я подошел к начальнику штаба и тихо спросил, что
означает «продолжать выполнение приказа».
— Наступать на берег,— ответил капитан. — Немедленно.
— Но они, вероятно, и огонь откроют немедленно,— сказал я.
— Во-во,— подхватил капитан. — Этого и хочет от нас командование. Именно этого. — Он хитровато прищурился, добавил с улыбкой:—
Дога-адлизая комсомолия нынче пошла.
Ни улыбка, ни шутка капитана не могли освободить меня от тяжести, которая придавила едва ли не к самой земле. Жизнь или смерть
тысячи комсомольцев — это не одно и то же для комсомольского секретаря.
— Верная гибель,— произнес я шепотом, полным отчаяния.
Капитан взял меня под руку, отвел в сторону.
- Наши части в эти минуты штурмуют Выборг,— сказал он доверительным, не капитанским голосом. — Войск там, должно быть, видимо-невидимо. Куда ни угодит снаряд, все равно попадет в людей. А
тридцать стволов,— он кивнул на финский берег, откуда вновь доносилась 1 канонада,—- это не шутка.
«Огонь на себя»— это не самая легкая операция, и мне хотелось
поговорить с ребятами, взглянуть им в глаза. Я чувствовал, что глаза
перед атакой могут сказать о человеке если не все, то очень многое.
До выхода на лед удалось перемолвиться лишь с Сашей Орленковым. Вот у кого глаза — лучистые, спокойные, готовые к любой неожиданности.
Едва на льду появились первые наши построения, с берега вновь
ударили батареи. Снаряды рвались то тут, то там. Мне подумалось, что
я больше всего могу быть нужен в первой роте, туда я и подался. Ротный улыбнулся мне, как старому знакомому. Было и новое что-то в его
приветствии: этакое подчеркнутое, но неподдельное внимание. Когда он

112

заговорил о маяке, я понял: о ночном бое уже растрезвонили. Сказал
ему, что с маяком обошлось на редкость легко. Он самодовольно прищурился.
- Ты парень дельный, я это сразу определил.
Только он произнес эти слова, как вблизи от нас, метрах в пятнадцати, не больше, в лед со звоном врезался крупный снаряд, и в тот же
миг перед нами вырос столб воды. Ротный рассмеялся.
- Я даже испугаться не успел,— сказал он.— Такая дура и вся
«за молоком».
Он озабоченно оглядел свое воинство, крикнул старшине:
- Передайте по цели: дистанция между бойцами двадцать метров.
- Нам тоже надо расходиться,— сказал мне ротный. — В этой бане купаться лучше по одному.
Дельно. Я облюбовал себе место на стыке со взводом связи и остался наедине с вражескими снарядами и со своими мыслями.
Залив сейчас напоминал огромное шахматное поле, заставленное
белыми фигурами. Оно росло, это поле, ширилось и медленно продвигалось к берегу. Чем медленнее, тем, казалось, неотвратимее. Батареи на
берегу неистовствовали. Снаряды рвались каждую минуту, и уже не
брызги, а сплошная морось повисла над заливом. А фигуры как двигались, так и продолжали двигаться. Сколько видел глаз, все они оставались на своих местах, четко определенных приказом.
А под Выборгом, должно быть, и без этих батарей жарко. В голове
мелькнула мысль и тотчас же исчезла. Это, пожалуй, даже не мысль
была, а ее проблеск. И от него меня бросило в холодный пот. Мне вдруг
показалось, что на Выборг лучше наступать, вот отсюда, с залива. Главными силами. А на фронтальную атаку оставить, ну, полк, ну, дивизию,
чтоб отзлечь на себя огонь, как мы сейчас отвлекаем.
Словно из полыньи, вынырнул капитан Матюшснко.
— Ну что, комсомолия, к концу дело идет?
— Вам виднее, товарищ капитан.
— Что верно, то верно,— медленно согласился он и остановил на
мне пристальный непонятный пзглнд.- Я думаю, все-таки к концу,— добавил он и как-то по-доброму, по-дружески улыбнулся мне.— А сам уж,
поди, всех финнов победил?
Он пошагал дальше, оставив меня в полном смятении.
Мне почудилось, что к а п и т а н прочел в моих глазах все мысли, одолевавшие меня перед тем, как он появился. И не только прочел, но — уму
непостижимо — одобрил. Мне опять подумалось, что дельные соображения о войне могут родиться не только у полководцев. Я, конечно, отдавал себе отчет, что сейчас, когда линия Маннергейма взломана и Выборг, если не пал, то вот-вот падет, мыслям моим три копейки цена. Но
неужели вовремя это никому не приходило в голову?
По цепям пронеслась команда: замедлить шаг. На мое соображение, это означало, что берег был уже недалеко и что командование не
намерено пускать отряд в зону досягаемости финских пулеметов.
На минуту я снова вернулся к Выборгу. Я уже не думал ни о фланговых, ни о фронтальных атаках. Очевидно, в свое время взвешивались
все варианты. Меня целиком захватила мысль о святости приказа. Да,
я теперь до конца понимал: без уважительного, без всякого отношения к приказу подчиненный рискует не выполнить его и тем самым навлечь гибельные последствия. Но я начинал понимать и другое: не менее свято должен относиться к приказу и тот, кто его отдает. В противном случае последствия могут быть катастрофическими. Мне, будущему
командиру, надлежало знать это как азбуку, как таблицу умножения.
Я узнал, я понял это и был благодарен своей судьбе.
На самом горизонте из-за облака выкатилось солнце — большое,
красное. Оно на глазах оседало и вскоре скрылось где-то в Швеции.
Утром оно взошло в ленинградской стороне и принесло известие о мире.
•. «Байкал» № 3

113

—-^"~"•••^^™

-||

УЛ не хотелось бы представить чи-

^<^Г'' I
^^#^^*=^' I
^^^^'^'^
^^^чА/Я
^лГЛИ г^""\
3
ГЧ».^'^ и
.^^^1^.3^':
1^^^ I
ет \ ю Ви У
^^^^
II
1
ллВЯ В^^ В^-' ^*^*^
'^••"''^^ -•""

русского
происхождения. Им написав
3
Р ^ увлекательных книг и сценариев.
Среди них книга, изданная в США,
«Путь
в Бабий Яр», обличающая
аш
Ф изм и нацизм, сценарий фильма
«Приказ
убить»,
разоблачающий
гнусные методы иностранных разведок
- Несколько лет Д Сейнт-Джордж
жил и работал в Греции. Он написал
сценарий, по которому снят фильм

И^

^ ^^^Л^^^^^ • «Крик по ветру»— о жизни и обычаях

.^>- I
^^^^ \
^*^^ДУ
.-~^1К^Яя<г*^ \
-^| |Нг^1 тИГ .*#* I
т*В 1И^^^ Ё
^& Ф
От
у,*^^
УИ"
~^\<^^' I
л'йф мааР
^^^^
В^Й
тР

Еи^

^ последнее время Д. СейнтДжордж обратился к теме своей ро.
дины — России. Написал книгу для
американского издательства
«Сибирь—пробуждающийся гигант».
Я предлагаю вниманию читателей
повесть Д. Сеинт-Джорджа «Крик по
ветру», написанную на русском язы*^' по мотивам которой был создан
фильм. Ныне он запрещен к демонСергей МИХАЛКОВ.

-

и

^Ш
"^^^••дг^-!-^

(Из цикла повестей «Наш остров». Прислана специально
для журнала «Байкал»).

Коста Янис проснулся в маленькой комнате, тускло освещенной лампадой, висевшей перед серебряным триптихом Панагии (так греки зовут богоматерь), стоящим на туалетном столике среди косметических
банок, булавок и гребенок. Он лежал в постели, и от подушки, лежащей
рядом с ним, шел теплый запах женщины, который Коста не знал вот
уже десять месяцев. Все тело его ныло, а во рту он ощущал что-то противное.
Некоторое время Коста чувствовал одну лишь тупую боль в голове,
но постепенно он обрел способность думать. Он начал вспоминать с
прошлом, когда он более десяти месяцев тому назад был последний раз
в Греции.
Десять месяцев Коста проплавал вторым кочегаром на обшарпанном грузовом пароходе «Фолегандрос», развозившем греческое оливковое масло, табак и цемент по портам Южной Америки. Первоначально
плавание было запланировано на более короткий срок, но «Фолегандрос» попал в аварию возле Баранкуиллы и простоял несколько месяцев в ремонтном доке этого жаркого колумбийского порта.
Для всей команды это было тоскливое время; для Косты же это
означало дополнительную зарплату — каждая лишняя драхма была
ему очень нужна. Пока его товарищи пьянствовали и горланили в портовых кабаках, Коста выстаивал за них их вахты, получая за это небольшую мзду. За все это время он ни разу не напился, не проснулся в кровати смуглой сеньориты и даже не брал у капитана своего жалованья,
что было очень странно для такого сильного мужчины, как Коста, человека с большими чувствами. Но у Коста была особая цель в жизни.
Он добродушно терпел все насмешки товарищей, стирал офицерское белье и бегал в порт за покупками для других, подхватывая лиш
114

ние драхмы и пряча их в свой матросский сундучок в кубрике. Пусть их
смеются, пусть называют его «мышонком», Каста просто улыбался и
пропускал все это мимо ушей. Никто не мог догадаться, для чего ему
нужны деньги, хотя были разные догадки. Заплатить новогодний карточный долг? Греки, как известно, всегда проводят новогоднюю ночь за картами. Собрать сестре приданое? Заплатить за операцию матери? Жениться? Но нет — у Косты уже было обручальное кольцо на левой руке,
и он не был дураком, чтобы жениться второй раз да на бедной девушке. А что касается его клички, то она относилась не к его характеру, а к
большому родимому пятну на его бычьей шее, которое действительно напоминало мышонка. Товарищи любили Косту, а все их подтрунивания
над ним были вызваны добрым любопытством, а не злобой. В их жизни
слишком много солнца и слишком мало надежд, чтобы злобствовать.
«Немного хлеба, немного чеснока, несколько оливок и честное сердце»,—
такое их рецепт счастья и, как это ни странно, для них это хороший рецепт.
Но когда заржавленный нос «Фолегандроса» сквозь предрассветную
мглу показался в Пирейском заливе, спокойствие Косты пропало, и сердце его запело. Для грека, возвращающегося домой, один только вид его
прекрасной, каменистой, засушенной солнцем родины—незабываемая
радость. Это как свежий дождь в жаркий полдень, как прозрачное небо
пасхального утра, как первый поцелуй в оливковой роще. Это — грандиозно! Поэтому не мудрено, что Коста заплакал, и ослепительно белый город, поднимающийся с берегов круглого лимана, показался ему
сказкой, рождающейся из розовой дымки. Это был конец его скитаний и
начало его новой ж п ш и .
«Фолегандрос» отшвартовался, все портовые формальности были
закончены, и команде выдали жалованье. Коста сгреб свое накопившееся
богатство — светло-коричневые тысячедрахмовые 1 бумажки в количестве большем, чем он когда-нибудь видел в своей жизни. Это была приятная сумма. Капитан спросил его, не хочет ли он записаться на обратное
плавание, и когда Костл отказался, был горестно этим поражен. Он расцеловал его в обе щеки, п о ж е л а л ому счастья, и Коста сошел на берег.
Первым долгом он кипел к к о н т р у пароходной компании «Эллас»,
обслуживающей острова ц и к л а д с к о г о а р х и п е л а г а и купил там палубный
билет до остроиа Иос. Ему ск; 1 ш л и , что тс-плоход «Деспина», совершающий еженедельные рейсы по островам до Сантарини и обратно, отходит
завтра в полдень, и талим образом у Косты оказалось двадцать четыре
свободных часа. Только тут он понял, что у него нет даже привычной
койки и что он оказался бездомным, и ему стало грустно. Десять месяцев у што было знакомое пристанище и д у ш н о м кубрике среди друзей и
товарищей, и вдр^г ничего этого не осталось! Он оказался чужим человеком в чужом городе Он родился на Иосе, но его увезли оттуда ребенком, я он вырос в Лямии, недалеко от священного места, где триста спартанщев короля Леонидоса сложили сноп
головы, защищая греческую
свободу от несметных полчищ варваров 2 . Там умерла его мать, когда он
был еще ребенком, п там же погиб его очч-ц, когда его рыбацкий «каик»
был разбит бурей об Евбейские скалы. Там же его призвали на военную
службу и отправили в лагерь возле Коринфа, и это в Коринфе он впервые повстречался с Анной.
Сначала он хотел поехать в Афины на трамвае, но потом раздумал и
просто промотался со своим матросским вещевым мешком по душным
пирейским улицам, пока не наступил жаркий вечер и все стулья уличных кафе заполнились мужчинами в белых рубахах с засученными рукавами, жалующимися друг другу на свою судьбу за маленькими чашеч1

1000 драхм—около 30 рублей.
Здесь говорится о сражении при Фермопильском ущелье в 470 году до нашей
эры, где триста спартанцев два дня сдерживали натиск огромной армии персидского
царя Ксеркса,— самый героический эпизод греческой истории.
2

8*

нами турецкого кофе. 1 Из открытых дверей портовых таверн плыли звуки
шарманок и бузукий и пряные ароматы жарящейся баранины и осьминогов. Все эти звуки и запахи напомнили Косту его бедную мать, его
отцовский домик в Лямии, его бездомность, и душу защемило от одиночества. Он был один-одинешенек в огромной пустыне людей, которым
было безразлично был ли он, Коста, жив или мертв, и это было очень грустно.
Внезапно он услыхал хриплые пьяные голоса, зовущие его по имени, и с огромной радостью оказался среди моряков с «Фолегандроса»,
пропивающих свое жалованье в небольшом кабаке. Воздух был наполнен здесь сизым табачным дымом, дружбой, музыкой
и великолепными
запахами пищи. Жгучее и приторно-сладкое «узо» 2 пролилось через его
сухую глотку прямо в пустой желудок, наполняя его теплом и радостью.
Стакан пошел за стаканом, и вот уже Коста оказался между пьяным
полковником и кривым стариком, медленно раскачиваясь в традиционном греческом танце, который танцуется мужчинами, когда они дум,ают,
что им весело, и он уже не чувствовал ни одиночества, ни грусти. Это
было последнее, что он помнил из этого вечера.
И вот сейчас он проснулся в маленькой полутемной комнатке, которую он никогда не видал, с пряным запахом женщины, идущим от подушки, хотя он и был в кровати один. Он не знал, ни где он находится,
ни как здесь оказался, но внезапно вспомнил про свои деньги, и эта
мысль моментально его отрезвила. У грека есть особое чувство насчет
его денег: он инстинктивно чувствует, когда они в опасности, даже когда
они лежат в банке за океаном. Сейчас же эта опасность была немедленной и близкой.
Коста медленно повернул голову—нестерпимая боль перекатилась
из стороны в сторону, и увидел на полу женщину, стоящую на коленях
перед его вещевым мешком, запустившую в него свою полную руку.
Это была молодая красивая женщина с иссине-черными вьющимися
волосами и круглым приятным лицом, выражающим сейчас волнение.
Серебряный нательный крестик застрял в лощинке между ее крутыми
грудями. Короткая розовая сорочка плотно облегала стройное тело. Но
Косте было не до того. Он так стремительно выскочил из-под простыни,
что даже головная боль моментально прошла. Женщина увидела его,
вскочила и стала отступать в угол. Коста не помнил ее совсем, но, очевидно, она его знала, потому что пока он одевался, она разразилась потоком визгливых упреков.
Она кричала что-то, кажется, что Коста сделал с ней стыд и срам
и что ни один мужчина еще никогда так ее не обижал, ее, бедную сироту, у которой нет ни отца, ни брата, пи мужа, которые могли бы ее защитить. Если Коста хотел спать, то для этого в городе есть гостиницы,
где жулики обирают таких пропойц, как Коста. А здесь не гостиница, а
приличный честный дом, и она потеряла с ним целую ночь. А теперь он,
прохрапев целых пять часов и проспавшись, бежит, как последний подлец, не тронувши ее и не заплативши ни гроша. Визг придал ей храбрости — она уцепилась сейчас за рукав Косты и тянула его к кровати.
Ей были нужны его деньги, и она хотела заработать их честно, если другим способом уже не вышло.
В своем полупьяном замешательстве Коста хлестнул ее по ее круглой потной щеке, чтобы от нее отделаться. Женщина опустилась на край
кровати и зарыдала от обиды. Как многие очень сильные люди Коста не
любил насилия. Бедная женщина выглядела сейчас ужасно жалкой,
точь-в-точь как горько обиженный ребенок. Коста присел рядом с ней
и обхватил ее широкую горячую спину рукой и стал говорить тихо и
вразумительно. Он вовсе не хотел обидеть ее своим невниманием, а про1

1П6

Бузукия — греческий национальный инструмент, род мандолины.
Национальный греческий напиток.

сто хотел приехать домой к своей жене нетронуто чистым, потому что
во всем мире не было такой любви, которая могла бы сравниться с их
любовью. Они поженились в день перед его отъездом и провели вместе
всего одну ночь, и вот уже больше десяти месяцев он претерпевал каждую ночь жгучее одиночество — все для Анны, и для нее же он цепко
копил каждую драхму. Он хотел на собранные деньги купить участие в
коринфской пивной, где он уже договорился об этом с владельцем, для
того, чтобы создать хорошую жизнь для Анны и для их будущих детей и
внуков, потому что во всем мире не было такой прекрасной девушки, как
его Анна. В доказательство этого он извлек из своего мешка старую
фотографию, снятую еще в Коринфе, где он был все еще в своей солдатской форме, а Анна стояла рядом с ним, улыбаясь, как ангел. Неужели
же эта черноволосая женщина не понимает настоящей любви?
Женщина очень хорошо его поняла и зарыдала еще безутешнее.
Она опять вспомнила, что она круглая сирота, что у нее нет ни отца и
ни братьев, а есть семь сестер, никто никогда не любил их так, как
Коста любит Анну, и что все это жестоко и несправедливо. Она уткнула
свое мокрое лицо в расстегнутую рубашку Косты, и горячие слезы поползли по его волосатой груди. Сейчас она уже полюбила Косту как
родного брата, и Коста тоже почувствовал к ней огромную нежность.
Они проспали остаток ночи вместе как брат и сестра, и когда Коста
уходил утром, Аликаки (так звали черноволосую женщину) вытащила
из-за триптиха Панагии красную стодрахмовую бумажку и дала ее Косту, чтобы он передал ее Анне с ее благословением. Они расцеловались,
и Аликаки трижды перекрестила его на счастье, а потом легла опять
спать, т и х а я и счастливая. Ей надо было отдохнуть после беспокойной
ночи, так как все такие девушки должны быть свежими к вечеру.
И о с — д а л е к и й остров, и теплоход «Деспина» медленно пробирался
от острова к острову, останавливаясь в Спросе, Паросе и Наксосе, чтобы
выгрузить груз и пассажиров и забрать новых. Палуба была заполнена
мужчинами, женщинами и детьми, к у р а м и и козлами (ехали даже три
хрюкающие свиньи в холщовом мешке) и ж у р ч а н и е м обычного крестьянского разговора о несправедливостях жи.иш. Кто-то наигрывал народную мелодию на расстроенной гитаре. Было и приятно, и грустно. Наступила ночь и высыпали звезды, а «Деспина» продолжала рассекать черные волны, и невидимый музыкант продолжал играть ту же песню. По
расписанию «Деспина» должна была бросить якорь в Иосе в два часа
ночи, но так как море было спокойное и остановки непродолжительные,
она опоздала только на четыре часа, что с ней случалось довольно редко.
Коста, не привыкший к алкоголю, чувстовал себя совершенно разбитым после вчерашнего загула и проспал почти весь путь, обнимая свой
мягкий вещевой мешок. Он проснулся в Спросе, купил там ядовито-сладкий рахат-лукум, которым славился остров, жадно съел его, почувствовал, что его снова тошнит, и заснул опять.
Снился ему сон, который не оставлял его вот уже одиннадцатый
месяц, пока «Фолегандрос» буравил черные тропические ночи. Это тот
же сон, приятный для души и трудный для плоти, сон о последней ночи,
которую он провел с Анной перед своим отъездом.
После свадьбы молодожены приехали в Пирей, и пока он подписывал необходимые бумаги в пароходном обществе, Анна поджидала его
в маленьком кафе. «Фолегандрос» отплывал в пять часов утра, но
главный механик потребовал, чтобы кочегары явились за два часа до
отплытия. Уже наступал вечер, и Коста понял, что его свадебная ночь
будет уже не ночью, а только огрызком ночи — вроде куска сырного
пирога, который пообкусали со всех сторон.
Пароход Анны отходил в полдень на следующий день, и у нее было
достаточно времени выспаться, но на Косту н а п а л а тревога: он понял,
что у него не будет достаточно времени полностью насытиться его огромной любовью к Анне. Когда он вышел из конторы, уже смеркалось,
117

и потом они убили час, таскаясь со своими фанерными чемоданами по
незнакомым улицам, пока не нашли комнату, которая была им по карману. Коста только что вернулся из армии, а оттуда не приходят богатыми.
Комната была малюсенькая, с каменным полом, большим пыльным
окном и огромной горбатой кроватью. Старая женщина, сдавшая им
комнату за пятнадцать драхм, погладила Анну по волосам, улыбаясь
своим беззубым ртом с редкими седыми усами на верхней губе, сказала ласково: «Новобрачная кровать всегда, как пух, а потом этот пух
превращается в щебень».
Однако Косту и Анне было не до философии. Они очень устали и
изнервничались за этот трудный день. Они вышли поесть в соседней таверне, выпили пива и вернулись обратно. Ставни на окне были уже закрыты, и комната была освещена мерцающей лампадкой перед почерневшей иконой Панагии в углу.
«Живодеры,— подумал Коста. — Берут такие деньги и дают засиженную мухами икону». Хотя пятнадцать драхм — деньги очень небольшие, он был уверен, что усатая старуха обобрала их, видя, как/они устали и как им хотелось поскорее остаться вместе.
Коста закрыл дверь на засов и хотел зажечь керосиновую лампу на
столе, но Анна попросила его не делать этого. Она еще стеснялась своего
мужа, что вполне естественно по крайней мере в течение первых двух
месяцев.
Она села на кровать и скинула туфли. Коста подошел к столу, вынул денБги и бумаги из кармана и стал стягивать с себя пропотевшую
рубаху, стоя спиной к своей жене.
— Я уйду затемно. Анна... Я оставляю твой билет и деньги на столе.
Ты можешь спать до десяти часов... даже до одиннадцати...
- Я боюсь... — прошептала Анна.
— Чего?
— Я боюсь остаться одной... Что если твой дед и бабка меня не полюбят... Люди с островов не любят иностранцев.
- Ерунда... Мы все теперь — одна кровь... А через пять месяцев я
вернусь и заберу тебя.
Он тогда так и думал. Если бы он знал, что плавание так затянется, он бы не нанимался.
Хотя он все еще стоял спиной к Анне, но услыхал, как она встала
и пошла к углу с иконой.
Коста понял. Анна была очень религиозна, и она хотела помолиться
Панагии, которая, по ее словам, всегда была добра к ней с тех пор, как
умерла ее мать. Коста не протестовал, потому что религиозные женщины
всегда хороши в любви, а сам относился к религии безразлично и никогда не молился, особенно богоматери, которая, как женщина, мужчин
вообще недолюбливала.
— Иди сюда... — прошептала Анна.
— Анна... — сказал Коста с легким раздражением. — Ночь наша
короткая, а моя любовь очень большая.
- Пожалуйста, потерпи, Коста...
Коста подошел и опустился на колени рядом с ней. Ему было досадно тратить драгоценное время на молитву Анны, но он очень любил
ее и не хотел начинать брак со спора. Он только надеялся, что молитва
будет короткая и что после молитвы Анне захочется его любви так же,
как ему хотелось поскорее обнять ее.
- Богородица, дева, радуйся... благодатная Мария, господь с тобой...
Анна молилась, устремив взор на темную икону, и ее платье пахло
ПЫЛЬЮ II ПОТОМ.
- Аннуля... — прошептал он хрипло. — Моя любовь переворачИ'
вает у меня все внутренности.
118

Но Анна, казалось, его не слышала, шепча слова молитвы и устремив глаза к иконе. Рука Косты скользнула по ее широкой спине, расстегнула пуговицы п медленно поползла по ее горячему боку...
Так они стали мужем и женой в ту ночь.
На этом сон Косты, как всегда, кончался.
Когда Коста открыл глаза, «Деспина» мягко покачивалась на якоре
на темной глади залива с морщинами от предутреннего ветра, который
в этот час всегда поднимается на Эгейских островах и делает летний
зной переносимым, в то время как Афины изнывают от жары. Было все
еще темно, но рассвет уже появлялся за высокой горой со сторожевой
башней на самой верхушке и с белой деревней, прячущейся на другой ее
стороне. Иос — белый остров, и поселение на нем — белое, как невеста.
Даже мостовая из плоских камней была чисто выбелена, хотя и усыпана
навозом ослов и мулов — подвенечное платье, запачканное вином после
свадебной пирушки.
. На скале при входе в залив стояла небольшая белая церковь, как
вычурное сахарное украшение на свадебном пироге, и под самой горой
расположился порт с его белыми каменными зданиями и с привязанными
к пристани «каиками» и гребными лодками рыбаков. Из окон и двери
портовой таверны лился яркий газовый свет: еженедельный приход корабля из Пирея было большим событием, и многие жители вообще не
ложились спать до гудка парохода. От порта к деревне шла дорога, которую все ослы и мулы знали здесь наизусть и могли пройти с закрытыми
глазами.
Другого транспорта на острове не было, и многие старики и старухи, живущие здесь, никогда не видели ничего на колесах и не очень об
этом печалились. Жизнь для них мало изменилась с тех пор, как здесь
родился Гомер (Иос, как и многие другие острова, считался родиной
великого поэта).
Коста уехал отсюда, когда ему было пять лет, и плохо помнил Иос,
но он грек, а для грека родина — незабываема. Он стоял с вещевым
мешком, держась за перила, и смотрел вниз, где несколько гребных лодок причалили к трапу и забирали пассажиров. На минуту ему показалось, что он узнал седую голову своего деда Димитриоса, хотя это было и не очень вероятно — как мог дед узнать о его приезде? Однако он
сложил руки рупором и прокричал вниз: «Папус! Папус!» 1
После небольшой паузы ему ответил голос снизу:
— Какого деда тебе надо, патриоти?
«Патриота» по-гречески «земляк», но это не значит, что кто-нибудь
узнал Касту. На островах всех мужчин величают «земляками». Это
просто вежливый обычай.
- Моего деда Димитриоса Яниса!
— Его здесь нет,— ответил тот же голос.
— А он здоров?
— Все еще жив,— ответил голос, и Косту показалось, что в нем
•были нотки р а г ю ч а р о и г п ш я .
«Слава богу,— подумал Коста. — По крайней мере он еще жив».
Дело в том, что дед мог и помереть, он был уже очень стар. Ему было,
наверное, уже за девяносто лет, Коста точно не знал, но его собственному отцу было за пятьдесят, когда Коста родился. Люди на островах
живут долго, многим из них перевалило за сто. Смерть, как и пароходы,
заходит сюда редко, люди здесь не торопятся ни жить, ни умирать. Их
1

Папус — дедушка (греч.).

119

л ю б и м а я поговорка — «сига-сига», что значит «помаленьку, торопиться
некуда», и, может быть, это и есть настоящая мудрость.
Деда своего Коста помнил хорошо потому, что однажды он приезжал к ним в Лямию, когда Косту было десять лет и мать его только что
померла. Это был крепкий коренастый старик, могучий, как старое оливковое дерево, и такой же упрямый. Он носил допотопные коричневые шаровары, широкие, как юбка, и белые чулки. Отец Косты, человек крутого нрава, явно его побаивался. Коста помнил, как его отец поцеловал
кряжистую руку старика и как дед посмотрел на него своими блестящими черными глазами и сказал, что господь наверняка накажет отца
Косты за то, что он довел свою жену до могилы. Это было несправедливо,
потому что мать Косты умерла от желтухи и в смерти ее никто не был
повинен. Но отец Косты не возразил, что было умно, так как голос у старика — корабельный гудок и переспорить его было невозможно. Никто
же не спорит с корабельным гудком. В таких случаях лучше всего проглотить обиду и не открывать рот, что отец Косты и сделал, хотя обыкновенно он мог перекричать даже полицейских и попов. Но тогда он лишь
проворчал что-то в усы, что-то вроде «сига-сига».
С мешком на плече Коста спустился по трапу, влез в лодку и поехал на берег, дрожа от волнения. Через несколько минут он увидит
свою Анну, черноволосую и голубоглазую, для которой он прожил монахом десять с половиной месяцев. Это было нелегко, но Коста знал, что
их любовь стоила этого, потому что не похожа ни на какую другую любовь. Из-за этой любви Анна поругалась со своим отцом, богатым виноторговцем, который считал, что Коста был ей не пара. Она ушла из дома и наплевала на его дверь, за что он задержал ее приданое, что было
жестоко и грубо — лишить девушку приданого — это все равно, что оторвать чайке крылья. Анна не хотела возвращаться в Коринф, но Коста
решил отомстить старому сквалыжнику.
Поэтому-то он и решил стать совладельцем в баре, принадлежавшем
двоюродному брату отца Анны, которого старик ненавидел лютой ненавистью, как только один грек может ненавидеть другого, особенно,
если он — родственник. Это в греческой крови испокон веков. Это и
сделало греческую историю такой большой и интересной. Анна умоляла
Косту забыть про ее отца и поселиться в Афинах, где они оба могли бы
найти работу, но Коста не согласился. В своем воображении он рисовал картину страшной мести, когда старый скупердяй завизжит от злобы, узнав, что его зять стал партнером его злейшего врага. При удаче
удар мог вообще доконать старика, и эта мысль не оставляла Косту ни
на минуту во время его долгого плавания. Упрямство всегда было семейной чертой Янисов может быть потому, что они островитяне. Кровь
островитян — сильная и злая, она делает их жесткими, как осьминогов,
которых надо бить о камни часами перед тем, как их мясо можно разгрызть.
Когда Коста ступил на берег, рассвет уже занимался за горой и
воздух становился прозрачным. Рыбаки и их жены разбирали свои мешки и корзины, которые лодочники свалили на пристани в одну кучу. Из
небольшой таверны на другой стороне портовой площади доносились
звуки хриплого граммофона. А там отвратительный старый лилипут с
уродливым расплющенным лицом (вероятно, его в детстве лягнул мул)
танцевал традиционный «замбекеко»— медленный танец, который греки танцуют, когда им кажется, что они счастливы. Несколько старых
рыбаков и погонщиков мулов молча наблюдали за этой сценой. Зрелище это было довольно противное, но они не хотели обижать старого урода, а он думал, что доставляет им большое удовольствие.
Коста сторговался с одним из погонщиков за пять драхм, навьючил
мешок на мула и забрался сам, свесив по местному обычаю ноги на
правую сторону. Погонщик щелкнул языком — это все, что ему нужно
было сделать, потому что мул великолепно знал дорогу. Когда в портх
120

р а з г р у ж а л с я большой «каик», погонщики вообще не ходили со своими
животными, а просто нагружали их внизу, и они сами шли в деревню.
Там их разгружали и посылали порожняком назад, в то время как их
владельцы сидели в тени, курили и сплетничали. Мул, на которого сел
Коста, принадлежал древнему старику с лицом морщинистым, как пустой бумажник. Он плелся за своим мулом, держась за хвост. На острове было мало молодых мужчин, все они уезжали на заработки на материк, женились там и посылали детей на воспитание своим родителям
на остров, и поэтому Иос был полон стариков и ребят — явление обычное
на всех Эгейских островах.
— Гы знаешь Димитрия Яниса?— спросил Коста.
- А кто его не знает?— прошамкал погонщик.
— Это мой дед. А молодка, что живет в его доме,— моя жена,
Анна.
- Всякое бывает,— сказал старик и прищелкнул языком.
Он был, видимо, неразговорчивым и не поддержал разговора. Между тем становилось все светлее, и когда Коста приблизился к церкви
Евангелистрии при въезде в деревню, солнце показалось из-за гребня
холмов, на которых выстроились в ряд восемь ветряных мельниц крыльями на запад, потому что ветер обыкновенно дул с запада.
Тут Коста уже понял, что его прибытие было замечено местными
жителялш. Каким-то чудесным образом все новости в Греции распространяются с поразительной быстротой: ты чихнешь в Ковалле, а тебе
уже говорят «будь здоров» в Патрасе, на другом конце Греции. Босоногие м а л ь ч и ш к и помнились на дороге, они бежали за мулом, толпа их
росла. Из каждого окна выглядывали женщины, их суровые лица, обрамленные черными п л а т к а м и , напоминали постаревшие иконы, а допотопные с т а р и к и в шароварах-Юбках, белых чулках и резиновых сандалиях, в ы р е з а н н ы х из с т а р ы х автомобильных шин, стояли в подворотнях,
как обветшавшие п у г а л а . Местный поп, дородный мужчина с черной
бородой и седеющими к о с м а м и , остановился по пути в церковь и посмотрел на Косту. Рядом I- н и м пгппкжплас!, и попадья, блинообразное
лицо, рассеченное глупой улыбкой, о б н а ж а п ш е м п у р п у р н ы е десны и редкие зубы, делало ее чре ш ы ч а Г и ю бе.чобра.шом. Коста мысленно посочувствовал священнику. П о л о м у ом с н я л ш п и к у п сказал: «Калимерасасс» — очень вежливый е ж н - о п пожелать кому-нибудь доброго утра, но
ни поп, ни попадья ничего не о т п е ш л п . Может быть, они его не слыхали,
и Коста проехал мимо, не и о ч у п е т ж ж а в обиды.
Двое толстых полицейски ч ц м я т ы х золеных мундирах, сидящие за
столиком возле маленького кафе и пьющие даровой кофе, повернули
головы и проводили Косту и м ми л а м п . К о п а ничего им не сказал, и они
ничего не сказали ему, что было к л у ч ш е м у , потому что всякий разговор с полицией в конце конниц п р и в о д и т к расходам.
Дорога круто завернула па скалу, и теперь уже вся деревня открылась перед Костой, бело-рп-.оная от восходящего солнца. Это была великолепная деревня, и, если бы не к у к а р е к а н и е петухов и крики ослов,
можно было бы побожиться на енапгслие, что это — нарисованная картина. Это было так не похоже на место, где люди рождались, жили,
страдали, любили, старели и у м и р а л и . Отсюда Коста увидел и дом своего деда, стоящий в самом конце деревни между мельницами и крохотной церковкой. Церковка н а п о м и н а л а игрушку. Ее построили прапрадед Косты, которого р а н и л и турки и который дал обет богу построить
церковь в своей родной деревне, если он выживет. На островах много
таких «обетных» церквей, белых, розовых и голубых, и некоторые из них
размером не больше собачьей конуры. Таким образом человек выполнял свой обет, не р а з о р я я с ь при этом. А для бога размер церкви не играет никакой роли.
Коста ударил мула каблуками в бок, и тот затрусил по косогору
121

вниз, а босоногие мальчишки полетели за ним, как стая ласточек. Вдруг
Коста увидел своего деда — тот стоял перед домом, опираясь о длинную
белую палку. Такие палки старики носят на островах. Дед постарел: голова его побелела, и он слегка сгорбился, но остался таким же кряжистым, как и раньше. Коста соскочил с мула на ходу, вбежал во двор, подбежал к старику, взял его коричневую жилистую руку и поцеловал ее.
Рука пахла землей, как свежевырытая могила.
- Папус! Папус! Это я, Коста!
Старик вырвал свою руку из руки Косты и пронзил его своими острыми черными глазами с воспаленными веками из-под нависших белых
бровей.
- Убирайся от меня вон! — закричал он, и голос его прозвучал, как
хриплый пароходный гудок.
— Папус! Это я!
- Вон! Вон! — кричал старик. — Иди к своей суке, которая опозорила нашу семью и мои седины! Иди и посмотри на ее толстое брюхо с
ублюдком внутри, и, может быть, бог смилостивится — ошарашит тебя
ударом грома!
Однажды в Коринфе Коста попал в землетрясение, которое выдернуло землю из-под его ног, но даже и тогда он не был поражен так, как
сейчас. Небо вдруг стало черным, и восходящее солнце показалось ему
огромным злым глазом. Он даже не заметил, что вокруг дома уже собралась толпа — все старухи с восковыми лицами, древние старики и босоногие дети. Даже поп появился здесь со своей попадьей и оба полицейских. Все знали, что сейчас произойдет что-то очень интересное, и никто
не хотел пропустить случая насладиться чужим горем. Драма в крови
всех греков. Само это слово происходит от имени города на севере Греции.
Если Коста не слышал и не видел ничего, то папус не мог не воспользоваться этим случаем и вывернуть свою старую душу перед всеми
соседями. Он размахивал палкой и кричал с нарастающим гомерическим пафосом, разбрызгивая слюну во все стороны:
— Срам! Срам! Срам! Пусть Христос превратит ее лживый рот в
гниющую рану, пусть он распорет ее вонючее брюхо, пусть он выдерет
ее бесстыжие глаза и швырнет их в козлиный помет — за весь позор, который сна принесла с собой на наш остров, и да будет само ее имя проклято во веки веков!
Старухи в черных платках, слушая его, перекрестились и зашептали друг другу: «Панагия, спаси и помилуй... Это страшное проклятие».
Старики потрясали седыми головами: «Да, но старый безбожник прав.
Этот грех принесет всем нам несчастье». Поп покосился на попадью и
прошептал «аминь» в свою бороду. А босоногие ребята притихли и застыли, как пескари, попавшие в есть.
Только сейчас Коста сообразил полностью, что произошло. Горячая
кровь прихлынула к его горлу и почти задушила его. Он выхватил белый посох старика и швырнул его прочь, почти попав в попадью. Дед замолчал, глотая воздух своим беззубым ртом, как гадюка, у которой вырвали ядовитое жало.
- Где она!?— прохрипел Коста, и кровь закипела в нем.
Папус был слишком потрясен, чтобы ответить. Он все еще глотал
воздух, как вытащенная на берег барбунья. Местная рыба барбунья умирает тяжело и долго и продолжает глотать воздух после того, как она
уже умерла.
Наступила такая тишина, что когда толстый бармен Панайотис Папаконстантииу переступил с ноги на ногу, все услышали, как в его огромном брюхе булькнуло пиво. Папаконстантину, человек огромный и
рыхлый, никогда не лез в к а р м а н за словом и первым нашелся в этом
трудном положении:
- Она у тетки Анастасии на молепотском взморье.

122

- Я покажу дорогу! — вызвался сопливый мальчишка.
Не успел он договорить, как Коста кинулся через двор и перескоиил через каменный забор, как горный козел, будто забор был не выше
гени на земле. Старики и старухи шарахнулись от него в обе стороны,
К Коста полетел через каменистое поле по направлению к мельницам.
На секунду все замерли. Потом папус схватил камень с земли и швырнул его вдогонку, на что Коста не обратил ни малейшего внимания.
Дети опомнились первыми и бросились за Костой, их голые пятки
засверкали в пыли. Все остальные кинулись за ними. Древние старики
к старухи затрусили позади всех, никто не хотел отстать. Поп вскочил
на ослицу чуть побольше собаки, спина которой прогнулась под ним, и
стал бить ее по брюху своими сапожищами, но ослица не дура и плелась
кое-как — «сига-сига». Попадья держалась за хвост. Пыль поднялась
над бегущей толпой. В это время Коста уже добежал до мельницы на
гребне холма и теперь побежал по длинному косогору вниз к взморью
на другой стороне острова, которое называлось Моле Поте. Отсюда в
ясную погоду можно было видеть черный остров Сантарини на самом горизонте. Но сейчас никто не смотрел в ту сторону: все спешили увидеть,
как Коста Янис встретится со своей блудной женой.
После того, как папус выгнал Анну из дома, она жила в избушке
тетки Анастасии, которая стояла на самом берегу далекого от деревни.
Анастасия считалась в деревне ведьмой, и ее побаивались. Она собирала
на песке дохлых улиток и каракатиц, толкла сухие водоросли, приготовляя из них снадобья, которые 4 приносили несчастье врагам и заставляли
мужчин влюбляться в женщин, на которых те в нормальном состоянии
даже и не плюнули бы. Поэтому мужчины на острове плевались каждый
раз, услышав ее имя.
Коста подбежал к х и ж и н е Анастасии раньше всех. Хижина, сложенная из камней, с дверью, по без окон, стояла возле самой воды — в
Средиземном море ирилшнш и отливов нет, и поэтому там можно жить
возле самого моря. Вокруг х и ж ш н ы валялись сухие водоросли, ракушки
и всякая дрянь, занесенная сюда морем. Рядом была опрокинута старая рассохшаяся плоскодонная лодка, па которой Анастасия рубила дохлых улиток, крабов и разную мер юоть, которую море выплевывало за
ночь на берег. В лодку был воткнут к ф ж а т ч и н н н рыбацкий нож. Коста
схватил его на бегу и выбил плечом д р я х л у ю дверь. Правда, дверь
была не заперта.
Внутри хижина была еще шчярач'нее, чем снаружи. В одном углу
стояла сложенная из камней печь, в другом — огромная железная кровать. Стол и стулья заменяли старые деревянные ящики. С потолка свешивались сухие ящерицы, каракатицы, морские звезды, и стояла такая
вонь, что ее почти можно было видеть. А н а с т а с и я , которая не могла быть
ничьей теткой, кроме чертовой, была похожа на поганку с жидкими белыми патлами на голове, с лицом, состоявшим сплошь из морщин. Она
•стояла, согнувшись, возле печки и мешала какую-то пакость в жестянке
из-под консервов.
Коста не увидел ничего этого. Все, что он увидел, было лицо Анны
на мятой подушке без наволочки и очертание тела под грязной парусиной — тела, о котором он бредил десять с половиной месяцев, тела, обезображенного огромным вздувшимся жшпотом.
Лицо Анны было мертвенно-бледным и прекрасным, как лик богоматери, намалеванный влюбленным иконописцем. В душе Касты что-то
перевернулось от прилива жалости, а рука с ножом вдруг онемела. Он
уже не мог вонзить нож в живот с ублюдком внутри, хоть и знал, что
это единственно правильно. Он упустил тот момент, который требуется
для того, чтобы сделать нечто ужасное, но необходимое.
Пока он стоял и смотрел на Анну, костлявая рука старухи вынула
нож из его руки. Писклявый комариный голос сказал:
— Как перед богом, эта женщина — без греха.

183

Коста немного удивился, что старая ведьма упоминает бога, но то,
чтв она сказала дальше, поразило его еще больше.
В начале Коста почти не понимал комариного писка Анастасии, нг,
постепенно перед ним стала вырисовываться картина того, что произошло с Анной в его отсутствие. По словам Анастасии, папус и его жена
приняли Анну ласково, и все шло хорошо первые два месяца. Потом папус уехал на несколько дней на остров Фолегандрос продавать там семейную землю, оставив Анну с его старухой Евдоксией, которая уже
несколько лет страдала рвотной болезнью. Однажды ночью старуха заикала, как перед смертью, и Анна побежала за попом, который был на
ночной рыбалке. Когда она бежала по берегу, кто-то ударил ее сзади по
голове мешком с песком, и она потеряла сознание. Когда она очнулась,
никого уже не было, но платье ее было разорвано. Кто-то изнасиловал
ее. Анна никому об этом не оказала, надеясь, что все обойдется без последствия, но это и было ее ошибкой, потому что позже она уже не могла
объяснить, почему она не подняла тревогу вовремя. Когда она поняла.
что забрюхатила, то побежала к Анастасии, но никакие зелья не помогли: коринфские женщины — как кобылы. Тогда Анна созналась во
всем Евдоксии, а та передала мужу, и папус начал бить Анну по несколько часов в день. Анна все выносила молча, надеясь, что побои помогут ей избавиться от ребенка, но и это не помогло. Скоро люди стали
замечать и болтать, что Анна полнеет, а потом, когда ее позор стал виден всем, папус выгнал ее из дома после воскресной обедни, опозоря ее
перед п р и х о ж а н а м и такими словами, что отцу Пантелеймону пришлось
окропить всю церковь святой водой. Бедная Анна прибежала сюда в хижину, когда Анастасии не было, и с горя выпила все зелья, которые
только были. Такого количества яда было достаточно, чтобы убить турка. Анастасия нашла ее на полу, перетащила на кровать, где она и лежит
с тех пор.
Страшная боль нарастала внутри Косты, пока он слушал писклявые
объяснения старуха. Внезапно эта боль ошпарила его, как кипятком, с
головы до ног.
- Панагия! —закричал он дико, разодрав на себе рубаху, как если бы это была рубаха Хезуса, о котором он узнал в школе (как известно, Хезус мог содрать с себя рубаху только вместе со своей кожей).
Он упал на колени перед кроватью и стал покрывать поцелуями через
грязную простыню мертвое тело Анны — шею, грудь, руки и даже безобразный живот.
Слезы лились из его глаз, и он почти не слышал комариного зуденья
старой ведьмы, которая пищала ему прямо в ухо:
Только три человека могли это сделать — братья Казмаргакп.
Погоди, она разродится, и мы увидим, на кого мулико будет похож, и
тогда ты рассчитаешься с подлецом по-.христиански...
«Мулико»— греческое слово, означающее внебрачный приплод, и
то, что Анастасия так назвала ребенка внутри Анны, совершенно не
удивило Косгу. Но его удивило что-то совершенно другое. Он быстро
повернулся к старухе и схватил ее за грязный подол.
— Ты что, с ума спятила, проклятая ведьма? Ты, как видно, опилась всей этой мерзостью, которую ты варишь здесь на радость чертям!
Где это видано, чтобы мертвые могли рожать детей?
• Ты беспросветный дурак!—сказала Анастасия, вырвав подол из
его рук.— Ты думаешь, что я стала бы держать мертвеца в доме? Посмотри на ее рот, болван.
Коста посмотрел. Действительно, в самом уголке рта Анны образовался маленький слюнявый пузырек, который слегка вздрагивал от
ее д ы х а н и я . Таких пузырьков на губах мертвецов не бывает.
С т р а н н а я вещь произошла тут с Костой. Вся накопившаяся боль
прошла мгновенно, и вместо нее его сердце захлебнулось от радости такой же огромной, какой была боль. Он полюбил сейчас Анну, как ни124

огда еще не любил ее, полюбил ее рот, ее спутанные волосы, ее закрыыс глаза, ее нос и даже ее живот, и даже проклятого мулико внути ее. Для него это был уже не мулико, а плоть его Анны, плоть от ее
лотп, и как Коста ни старался, он не мог почувствовать злобы к неизестному насильнику, опозорившему Анну.
Он знал, конечно, что Анастасия была права: его христианский долг
айти насильника и убить его, как собаку, и для того, чтобы его найти,
адо было ждать, пока Анна родит. Он был благодарен старой ведьме
а то, что она спасла Анну, потому что без нее Анна умерла бы потасд х о н в глазах всего мира, и он, Коста, не мог бы даже помолиться
а ее могиле. Теперь же с божьей помощью он сумеет смыть позор с ее
менп смрадной кровью преступника, опоганившего ее.
Он встал, взял Анастасию за ее тощие птичьи плечи и поцеловал в
вое щеки, что было все равно, как поцеловать наждачную бумагу и даже
противнее — от старухи шел тяжелый дух. Потом он подошел к проло[апной-двери, открыл ее ногой и вышел на солнце, которое к этому времени уже выкатилось на небо и пекло сухую землю.
Вокруг хижины стоял и сидел народ. Старики сидели на камнях,
о л о ж п в свои палки между ног и пережевывая воображаемую жвачку,
(енщины стояли в стороне, и дети липли к их юбкам, как клещи. Поп
попадьей были тоже здесь, толстый Папаконстантину и все четыре
олпцсйских, которые служили на острове, во главе с сержантом Кара[акпс, видным мужчиной со смуглым воровским лицом, которого все
вали по местному «капитанья», и множество других людей, которых
(оста не знал.
Тут же в стороне стоял старый погонщик, которого Коста нанял
тром. вместе со своим мулом, на котором все еще лежал матросский
(ещевой мешок Косты.
Коста снял мешок, дал старику десять драхм и пошел было обрато к хижине, но потом обернулся и обвел глазами онемевшую от любо[ытства толпу.
— Чего вы ждете, космос?— спросил он хмуро. «Космос» по-гречеки значит «мир», но в разговоре это слово употребляется в обращепи к толпе.— Ребенок еще не родился и, когда он родится, это будет
е ваше дело.
Это заявление так поразило толпу, что послышался гул голосов.
Оп потерял разум от срама»,— решили женщины, а один старик по(робовал даже возразить:
- Когда на острове появляется мулико, это — общее дело.
Коста нахмурился еще больше и повысил голос:
— Если я еще услышу, что кто-нибудь назовет ребенка моей жены
гулпко, я оборву ему уши и заставлю его съесть их, как тиропнты.
«Тиропита» — греческая сырная лепешка, и эта угроза произвела
а всех неприятное впечатление. Старики поднялись на свои кривые
оги и сказали друг другу: «Он еще зловреднее своего поганого папуа. Янисская кровь — как вино: чем оно моложе, тем вреднее». А женшпы на этот раз не сказали ничего, так как угроза Косты не на шутку
с п у т а л а их.
- И вот еще одно,— продолжал Коста,—зарубите себе на носу,
то на моей жене греха нет.
Тут уж онемели все. Только Папаконстантину, остряк с молодоси, обнял обеими руками свой огромный живот, как если бы это была
ю б п м а я женщина, и сказал ласково:
1
— Ты сообщил нам приятную новость, Костяки . Мы не знали, что
1

Приставки «аки» и «уля» обозначают по-гречески ласковое обращение. Такой спо)б обращения очень распространен на греческих островах.

125

дух святой ходит по нашему острову и оплодотворяет наших женишь
1еперь мы будем закрывать по ночам окна.
Кто-то хихикнул, и тут же Косту прорвало. Он схватил камень <
земли и швырнул его в Папаконстантину. Камень ударился об его жп
нот и отскочил, как от резиновой стены. Коста схватил второй камень
по народ уже брызнул от хижины врассыпную, как разбегается рыбна,
мелюзга, если ударить по воде веслом.
Коста постоял немного, наблюдая эту картину, потом повернулся I
пошел к хижине, но остановился в дверях, так как увидел, что Анн*
уже не лежала, а полусидела в кровати, бледная, испуганная, но уже
несомненно живая. Анастасия старалась уложить ее обратно на по
душку:
- Ложись, Аннуля, ложись... Ты больна... Ложись...
Но Анна ее не слушала. «Он все еще здесь...— говорила она воз
бужденно,— а я видела сон, что я опять плоская... А он здесь, проклятый, здесь, здесь!» Она кричала, колотя свой живот кулаками, как бп
выбивая на нем барабанную дробь, и мотая головой в полном ис
сгуплении.
Одним прыжком Коста очутился рядом с ней, чуть не сбив стару
;<у с ног. Он схватил руки Анны и завернул их за ее спину, подалыгь
от мулико. Анна смотрела на него, как на привидение. Глаза ее был;
полны ужаса, рот открыт. Язык двигался в нем, но никакого звука ж
получалось.
- Не смей трогать ребенка!—прохрипел Коста.— Или я оторву тс
бе голову и закину ее за Сантарини!
Анна смотрела на него с немой беспомощностью молодого ягненка
если вы когда-нибудь резали ягнят к пасхе, вы знаете этот взгляд.
— Лежи тихо и жди мулико!
Он толкнул ее обратно на подушку с такой силой, что волосы ее
разлетелись по наволочке. Коста повернулся к Анастасии, которая сто
яла в углу, как гнилой старый гриб.
— Смотри за ней, или я вышибу из тебя твою поганую душу. Я
пойду в деревню и куплю все, что надо. И прибери этот свинушник. Эт;
вонь задушит ребенка у нее в брюхе.
Он вытряхнул содержимое своего мешка на каменный пол, наше,
деньги, спрятал их в карман и пошел вон.
До деревни было около двух километров, и Коста шел не спеша
чтобы собраться с мыслями. Рубаха его была разорвана, волосы сп\
таны, но он не обращал на это внимания. Мужчины и женщины, рабо
тающие в поле, провожали его взглядами, но никто не сказал ни слова
Точный план зрел в его голове. Он должен был во что бы то нь
стало спасти мулико, найти виноватого и убить его. Он сознавал, чт(
жители острова не очень верили в историю насилия и им надо был<
это доказать.
Когда он вошел в деревню, дети разбежались с улицы, и сотни невидимых глаз следили за ним из-за полузакрытых ставней и из-за уг
лов. Он шел через эти глаза, как пароход через туман, нисколько даж1
ке замечая их. Он чувствовал себя спокойным и сильным. НаступавI
момент, когда человек перестает чувствовать боль, и тогда он — леп
Это как смерть: человек кричит и мечется, цепляется за хвост уходя
щей жизни, но потом все кончается, и он становится чистым, спокон
иым и бессмертным.
Коста зашел в маленькую лавчонку с открытой дверью, но без окон
Приятная, толстая женщина, которую звали Мария Пару, торговал,]
здесь. Ее муж, матрос, сбежал от нее два года тому назад, и с тех пор
на ее круглом лице застыло выражение огромной обиды. Она замерла
от страха, когда увидела Косту, но так как бежать ей было некуда,
она осталась сидеть в углу. Коста, не обращая на нее внимания, ста.:
126

хозяйничать здесь, беря все, что ему было надо, и кладя в свой мешок
муку, рис, бутылки с маслом и керосином, маслины, спички, свечи, сахар, мыло и даже простыни и наволочки —Мария торговала решительно всем, что можно было продать в деревне. Собрав все это, Коста
выложил на прилавок деньги, и Мария была приятно удивлена, что
он не воспользовался ее беспомощностью и не обобрал ее. Она дала
ему сдачу, пробормотав под нос: «Да пошлет ему господь черные язвы
и тяжелую смерть», что относилось к ее сбежавшему мужу Ипполитаки, а Коста ушел со своим узлом.
Теперь он направился к дому деда и нашел старика стоящим на
дворе. Коста не пошел во двор, а остановился в калитке, и так они
стояли молча несколько минут, как два барана, встретившихся на отвесной тропинке, не опуская глаз и не уступая один другому.
Коста заговорил первым:
- Я хочу взять вещи Анны.
- Я сжег всю эту мерзость,— сказал папус,— когда выкинул суку
из дома.
На секунду злоба вскипела в груди Косты, но он задавил ее.
Твоя ягья 1 исходит кровью внутри,— тихо продолжал старик.—
Через пару дней она отправится к Христу, и все это из-за твоей стервы.— При этом папус шмыгнул носом, как бы проглатывая слезу, но
глаза его остались сухими и жесткими.
Коста перекрестился. Бабушки своей он почти не помнил и не питал к ней н и к а к и х чувств, но смерть — дело серьезное, и ему было жаль
старуху, проведшую долгукгжизнь с таким извергом как папус. Потом
он повернулся и пошел к мельнице.
Он нашел Анастасию за работой. Для такой сморчковой старушонкч у нее была изумительная сила, и она могла работать, как бобр,
когда она боялась кого-нибудь, а Косту она боялась. Анны в комнате
не было.
— Где она?—спросил Коста.
— Я положила ее за домом на солшц-. Так лучше и для нее, и
для мулико.
Коста бросил мешок и пошел за дом. Здесь на горячем песке между домом и морем лежала Липа, н а к р ы т а я грязной простыней. Глаза'
ее были закрыты, и солнце просвечивало сквозь бледные щеки, как че- •
рез стекло.
Он присел на корточки и дотронулся до щеки своим мозолистым
пальцем, как бы стараясь убедиться, что это живая плоть, а не розовая ракушка. Анна открыла глаза, взяла его руку и прижала ее к
своим губам, горячим и сухим.
«Коста...» — прошептала она, но Коста перебил ее:
- Не смей говорить со мной. От моего сердца и так остались лохмотья. И я должен за них держаться. Иначе я убью и тебя, и себя,
и мулико. У нас в семье густая кровь, и лучше ее не трогать.
-— Коста...
Коста вырвал свою руку, и глаза его вспыхнули черным огнем.
- Молчи! Хочешь говорить — говори со старой ведьмой! Я не хочу слышать твой голос и марать руки в твоей крови!
Он встал, повернулся и пошел вдоль по берегу, ступая по мягко
набегавшим волнам.
Так они и стали жить на берегу моря — Коста, Анастасия, Анна
и мулико в ней. Анна и старуха спали внутри, а Коста соорудил для
себя род шалаша из старого паруса за домом. Когда он лежал там ночью, он видел звезды, и они успокаивали его. И море. Человек не мо1
Ягья — бабка в простонародном греческом говоре. Русская баба-яга происходит
от этого слова.
127

жет злобствовать, смотря на море и на звезды, а Коста боялся сейчас
в жизни только своего собственного гнева.
Люди в деревне не могли понять, что происходит, и у м и р а л и от
любопытства. «Он ждет, чтобы родился мулико, а потом он н а в е р н я к а
зарежет его на ее глазах»,— говорили старики. А женщины думали,
что, может быть, это какая-то такая любовь, которой они никогда раньше не встречали. А три местных х у л и г а н а братья Размаргаки, которых
подозревали в изнасиловании Анны, пили белое сантаринское вино и
пели по ночам зазорные песни, чтобы отогнать от себя страх
У них были все основания нервничать, потому что старый папус
вытащил свое старинное дробовое ружье и грозился перестрелять их,
и они знали, что если Коста не убил Анну, как все этого ожидали, то
только потому, что он подготовлял какую-то особую и ужасную месть.
Капитанья К а р а м а к и с не особенно верил в рассказ Анны, но на всякий
случай он конфисковал их паспорта, чтобы они не сбежали с острова,
хотя бежать им было некуда — тут у них был дом и большой кусок
земли, оставленный им родителями, умершими от рвотной з а р а з ы три
года тому назад.
Через неделю старая Евдоксия Янис умерла, как это предсказывал папус. Он узнал об этом только утром, когда она не встала, чтобы испечь ему хлеб, и он даже пнул кровать пару раз поред тем, как
сообразил, что с этого дня ему придется покупать хлеб у Марли. Тогда он взял свой дробовик, вышел во двор и сел на камень, не подпуская никого к дому. Отец Пантелеймон два часа увещевал его. пока он
не пустил в дом старух, чтобы убрать покойницу и положить ее, как
полагалось, на стол.
Старую Евдоксию уважали в деревне за ее долгое молчаливое мученичество, и все радовались за нее, что наконец-то она отделалась от
своего тирана.
Ввиду того, что жители острова были или очень старые, или очень
молодые, они любили похороны. Старики были рады еще раз убедиться, что смерть не страшна и не безобразна, а наоборот, очень прилична и благообразна, а дети вообще в смерть не верили и смотрели на
похороны, как на периодическое развлечение. Завывания родственников были даже интересны, и отец Пантелеймон знал толк в похоронах.
В молодости он мечтал быть актером, но у его родителей не было де1-ег, чтобы послать его в театральное училище, и его послали в семинарию. Как попу ему тоже не повезло: несмотря на то, что он женился
на племяннице архиерея, он попал в невозможно бедный приход, где
жители держались за драхмы, как утопающие за спасательные пояса.
Он мог отвести душу только на похоронах, тут он сознавал свою важность и превосходство над всеми, даже и над попадьей.
На второй день Евдоксию Янис положили в гроб, сделанный по
мерке самим отцом Пантелеймоном. Он был хорошим плотником и поставлял гробы для всей паствы, подрабатывая немного к своему нищенскому жалованию.
Все дело несколько задержалось, пока попадья торговалась с парусом. В деревне говорили, что у старика водились деньги, но он был
скуп, как стручок гороха. Сначала он категорически отказался платить
больше ста д р а х м за похороны, и попадье пришлось позорить его перед всей деревней, которая собралась вокруг дома слушать торг.
— Люди добрые,-'посмотрите на этого старого сквалыжника!—кричала попадья, тыкая почти ему в лицо свой жирный палец.— Бедная
великомученица промаялась с ним семьдесят лет, а сейчас он хочет закопать ее в землю, как собаку! Сто драхм! Панихида за сто драхм это ослиный навоз, а не панихида!
— Плевать я хотел на твою панихиду!—мрачно отгрызался убитый горем старик.

128

— А за такое богохульство сам Христос наплюет тебе в твою бесстыжую морду,— визжала попадья. — Он созовет всех ангелов и архангелов, и они все будут жечь тебе пятки каленым железом!
- Плевал я на твоих ангелов.
Старик слыл в деревне безбожником, и попадье пришлось кричать
без перерыва четыре часа, пока она набила цену до трехсот драхм, но
на этой цифре старик застрял и выжать из него хотя бы одну монету
больше было совершенно невозможно. Последний час попадья вообще
кричала впустую — папус молчал, как могила, и только плевался, когда она подходила к нему близко.
Все знали, что похороны, начавшиеся с такого крика, будут интересными, но никто даже и не подозревал того, что в конце концов
случилось.
После сцены за домом Анна замкнулась в себе. Она молча помогала тетке Анастасии по дому, по ее беременность приближалась к неизбежному концу, и она уже еле ползала. Утренние часы были особенно трудными, потому что ребенок, отдохнувши за ночь, буйствовал
внутри и просился наружу. Одиночество ело Анну, как ржавчина. Хотя Коста был рядом, но он не обмолвился с ней ни словом, даже,
казалось, не видел ее, и это было тяжелее самых горьких упреков и
самых злых побоев. С раннего утра он начинал таскать с гор камни,
выкладывая совершенно ненужный забор вокруг хижины для того, чтобы что-нибудь делать и не думать. Было что-то страшное и зловещее в
этой ненужной молчаливой работе.
Обычно каждое утро еще до рассвета, Анна брала лукошко и плелась к берегу, собирая дохлых рыб и крабов для тетки
Анастасии.
Но уходила из дома она прежде всего не за этим. Недалеко между крутых скал было пустынное место, где внизу бурлила и пенилась вода и
где морские птицы колесили по воздуху с жалобными криками, и вот
тут, на высоком утесе, Липа останавливалась и кричала, стараясь перекричать п р е д у т р е н н и й :-<>тер, с т а р а я с ь облегчить свое сердце.
— Послушан меня, П а н а г и я ! — к р и ч а л а А н н а . — Ты-то уж должна
пожалеть меня и помочь м н е ! Пс я ли жгла для тебя толстые свечи,
которые покупала у вора-псаломщика и Коринфе, и не я ли славила
твое святое имя везде, где могла! Ты должна понять меня потому что,
то, что случилось со мной, случилось и с тобой, и ты понесла ребенка
без участия мужа! Помоги мне, я одна в м и р е с этим проклятым мулико, растущим у меня в к и ш к а х , как п о г а н ы й гриб!
Она кричала так каждое утро, всегда обращаясь к богородице, но
слова были не важны. Ей просто надо было выкричаться на ветру, и,
когда голос ее хрип и рот сох от соленого ветра, ей становилось легче.
Говорят, что у сегодняшних греков осталось мало общего от их замечательных предков, но это не так. Чувство острой трагедии живет в их
крови, и Анна Янис, кричащая на скале в своем старом черном платье, была Андромахой, рыдающей над телом своей мертвой любви.
Обычно она возвращалась домой к рассвету, но в день похорон
Евдоксии Янис она не вернулась, и, когда Коста спросил Анастасию,
где она, зловещая старуха покосилась на него своими ядовитыми глазами и зазудила, как комар:
— Лучше бы ты зарезал ее ножом в то утро вместо того, чтобы
мучить ее своим молчанием. Я надеюсь, что крабы рвут сейчас ее тело и что Христос рассчитается с тобой за твое изуверство, когда ты к
нему явишься...
Коста испугался.
Он оттолкнул старуху и побежал искать Анну между скал, но там
ее не было. Не было ее и между камней внизу, и тут он заметил следы ее ног на песке между скал, которые вели по направлению к деревне. Коста побежал по следам. Недалеко от мельницы он увидел
9. «Байкал»

№ 3

129

Анну, сидящую на камне. Лицо ее было белое, как простокваша, и рот
полуоткрыт. Ноги в пыли и царапинах выглядели очень тонкими по
сравнению с животом — он лежал у нее на коленях, как мешок с бельем, и она выглядела как ребенок, искалеченный ужасной болезнью.
Сердце Косты наполнилось сладкой болью. Это было сожаление, но и
что-то большее: любовь и жалость и та легкость, которая приходит к
человеку, когда он прощает своего врага и мирится со старым другом^
с которым был в злой ссоре.
- Что ты делаешь здесь, микруля? 1
Впервые с его приезда Коста назвал ее этим нежным именем. Анна посмотрела на него, и в ее глазах взошло солнце.
— Я хотела попрощаться с ягьей. Она любила меня. Она у т и р а л а
мне слезы по ночам, и она хотела посмотреть на ребенка перед смертью... Я хотела постоять за оградой и немножко поплакать... Но...—
сна посмотрела на свой живот,— у меня нет сил донести его...
— Я понесу вас обоих,— сказал Коста.
Он поднял ее на руки. Он слыхал, что внебрачные дети всегда бывают тяжелее законных, и теперь он знал это наверное. Но он был
очень силен, и кладбище было недалеко отсюда, под горой за церковью. Он уже видел его отсюда, и он видел толпу людей в черном, окружающую открытую могилу.
— Не надо дальше, Коста...—-прошептала Анна. Люди увидят
нас...
Коста прибавил шагу под гору.
•— Пусть. Мы стали одной плотью, когда мы стояли в церкви, и
моя бабка — твоя тоже. Ты имеешь право проститься с ней.
— Но люди...
- Наплевать мне на людей!
На кладбище гроб уже опустили в могилу, и отец Пантелеймон,
помахивая кадилом, густым басом выводил: «Упокой, господи, душу
усопшей рабы твоей Евдоксии там же, где все праведные успокоются,
з месте светлом, в месте злачном, в месте покойном...»
- Господи, помилуй... господи, помилуй... господи, помилуй...— пел
хор под руководством благочестивого местного почтальона Маовеллоса,
великого любителя церковной музыки.— Паки и паки, миром господу
помолимся...
Папус стоял перед открытой могилой, опираясь на свою палку.
Всю свою жизнь он был жестоким тираном, по сейчас, когда жертва
тнранства лежала в яме у его ног, он чувствовал себя совершенно потерянным, одиноким в этом чужом и ненужном ему мире.
Вокруг могилы стояли люди в черном, утирая кулаками своп сухие глаза, крестясь и шмыгая носами. Между крестами и памятниками
играли в прятки ребята. Они первые и заметили Косту и Анну, которые вошли на кладбище. Они видели своих матерей и сестер с большими животами и никогда не задумывались о подобных тайнах, не
они знали, что с Анной было связано что-то большое и необычайное, и
потому прекратили игру и попрятались за кресты.
Сейчас Анна уже шла рядом с Костой, держась за его рукав. Ее
бледное ладо, обрамленное черной шалью, было прекрасно и имело то
иконоподобное благообразие, которое черные шали всегда придают
крестьянским греческим лицам.
Когда они подошли к могиле, некоторые из богомольцев заметили
их и выразили чрезвычайное возбуждение. Они знали: что-то необычайное должно сейчас произойти.
Коста и Анна остановились за папусом, который, конечно, их не
видел. Они машинально перекрестились, смотря на простой деревянный
1

130

Микруля — маленькая; ласковое обращение к женщине.

гроб, лежащий в могиле, как челнок в веретене, и наконец отец Пантелеймон, стоящий на другой стороне могилы, заметил их. Он поперхнулся и закашлялся, и это был плохой признак: для новоусопшей такое происшествие могло принести много затруднений в загробной
жизни.
Папус посмотрел на закашлявшегося попа, и его глаза п р е в р а т и лись в два черных овода.
- И это трехсотдрахмовые похороны, которые твоя проклятая попадья обещала мне? Это безобразие, а не похороны! Для богатых твой
голос — мед, а для бедных — как блевотина!
Все привыкли к грубостям старика, «о это было уже слишком.
Кроме того, это было совершенно несправедливо. Отец Пантелеймон
иногда смазывал крестины и свадьбы, но на похоронах он не скупился
и часто д а ж е ч и т а л лишние молитвы за те же деньги. Все старики и
старухи считали себя очень счастливыми, что им попался такой хороший священник для их будущих похорон.
Но никто не хотел поднимать склоку со старым грубияном у открытой могилы. Только попадья, считая, что семейная честь ее была
задета, обнажила свои багровые десны и вступилась за мужа:
- Вместо того, чтобы поносить духовное лицо, которое работает
на тебя, как лошадь, в такую жару, лучше выкинь сор из своего собственного дома. Поверни свою безмозглую голову и посмотри, что за тобой!
Папус повернулся и увидел Косту и Анну. Лицо его почернело, и
он лишился языка. С открытым ртом, глотая воздух, он стал отступать
назад и раньше, чем кто-нибудь мог остановить его, свалился в могилу. К счастью, могила была неглубокой — земля на острове слишком
жесткая и сухая, чтобы рыть глубокие могилы, и тело старика было
твердое, как кремень. И пока мужчины вытаскивали его, женщины закрестились и зашептали друг другу: «Бедная тетка Евдоксия. Даже и
в могиле у нее нет покоя от старого изверга».
Между тем папус был уже на ногах и отряхивался, как
баран,
у п а в ш и й в воду. К сожалению, дар речи вернулся к нему, но, как это
ни странно, вся его злоба обратилась не на Косту и Айну, и не на попа, а на несчастную покойницу в могиле.
•— Ни одной драхмы!— закричал он.— Ни одной лепты за такие
паскудные похороны! Пусть она сама п л а т т за псе это безобразие и
богохульство!—Он тыкал посохом в к р ы ш к у гроба.— Она прятала от
меня брюхо этой твари, они обе обманывали м е н я ! Пусть теперь она
сама себя х о р о н и т ! — О н повернулся к попадье, которая стояла возле
у.^жа с открытым ртом.— И если ты придешь ко мне за деньгами, я
возьму тебя за волосы и разобью твою мерзкую морду о церковный
забор!
Он повернулся и, р а з м а х и в а я своей п а л к о й , пошел через толпу по
н а п р а в л е н и ю к кладбищенским воротам. Ребята, завидя его, брызнули
во все стороны — они все знали вкус сто п а л к и на своих спинах. Но он
па них даже и не смотрел, бормоча своп обычные мерзости в желтоседые усы.
Возле м о г и л ы наступило м о л ч а н и е . Никто не знал, «то делать. Даже П а п а к о п с т а и т н н у , у которого во рту слова обыкновению разводились, как к о м а р ы в болоте, не з н а л , что сказать. Ноги Анны подкосились, и она повисла на рукаве Косты. «Пойдем, Костаки...»— прошепт а л а она умоляюще, но Коста был так же упрям, как и его дед. Он
посмотрел на совершенно смешавшегося священника и сказал спокойно
и громко:
- Продолжай службу, батюшка. Я заплачу.
К этому времени отец Пантелеймон уже немного пришел в себя.
Он утер рот красным платком, покосился на попадью и сказал:
9*

131

- Дорогой Коста Янис. Твой окаянный дед сорвал службу и теперь надо начинать все'сначала. Я не говорю про лишнюю работу, но,
пожалуйста, попроси женщину, которая с тобой, покинуть это священное место
- Эта женщина—моя законная жена,— ответил Коста.— Она имеет право быть здесь, когда я хороню свою кровь.
- Это верно,— согласился поп.— Но эта женщина — с внебрачным приплодом, а может быть, даже больше, чем с одним, судя по
р а з м е р а м ее беременности. Ты думаешь, твоей бабке интересно смотреть на это? Ей и без этого сейчас не сладко.
•— Не беспокойся о бабке,— ответил Коста с нарастающим упрямством.— Она знает, что в моей жене нет греха, как его не было и в Пакапш, когда она понесла внебрачный плод. Я принимаю мулико, как
мое собственное семя, как Иосиф принял Христа.
Женщины зашептались между собой: «Он должен действительно
любить Анну, чтобы простить ей такое огромное брюхо».
Отец Пантелеймон нахмурился:
- Я не могу допустить такого богохульства.
Но Косту уже занесло.
- Если любовь — богохульство, тогда все, чему ты учил этих люлей,— ослиный помет. Прекратим эти глупые разговоры и давай хоронить бабку. Людям жарко, да и покойнице это тоже не помогает.
Отец Пантелеймон растерялся. Как всегда, когда он не знал, что
ему делать, он решил посоветоваться с прихожанами.
- Что вы думаете, космос? Возьмем слово Косты или нет?
— Возьмем, возьмем!—закричали женщины.— Если Коста принимает мулико, это его дело! Пусть Христос разбирается в этом!
Попадья кричала громче всех: «Начинай службу, пока он не передумал и мы не остались с бесплатной покойницей на руках!» Некоторые старики пробовали протестовать, но бабы их перекричали. В конце
концов, отец Пантелеймон перекрестился и взялся за кадило.
- В писании сказано, что глас народа — глас божий. Вы все слыхали, что Коста сказал: он принял Аннин приплод за свой перед богом,
и пусть он больше не жалуется.
Коста вздрогнул. Только сейчас он понял, что он сделал, и ему
стало не по себе. Но слово не птица, его не поймаешь и не вставишь
обратно в рот. Поэтому-то женщины часто страдают в этой жизни
больше, чем мужчины.
Служба прошла совершенно благополучно, несмотря на то, что
старый папус бродил за церковной оградой и иногда перебрасывал через нее камни. Но никто не обращал на него внимания, все смотрели
на Косту и Анну, которые стояли рядом, не глядя друг на друга. Когда
служба кончилась, Коста по обычаю бросил в могилу первый ком земли, положил триста драхм на землю, повернулся и пошел прочь, и Анна пошла за ним. Попадья подхватила деньги и спрятала их под свой
головной платок. Старики стали засыпать могилу. Кое-кто пошел за
Костой и Анной, но так как было очень жарко, они скоро отстали и
пошли домой есть и спать.
Анна шла за Костой, еле волоча ноги, но Коста не пробовал помогать ей. Он был в к р а й н е м расстройстве. Когда Анна попробовала загоговорнть с ним, он не ответил и прибавил шагу, так что она скоро отстала.
Анастасия рубила какую-то дрянь на перевернутой лодке. Какимто образом она уже знала о том, что произошло, и расплылась в морщинистой улыбке, когда увидела Косту.
— Дорогой Костаки... Бог пошлет тебе большую жизнь и легкую
смерть за твою доброту к Анне...
Она положила руку на его рукав, но он грубо столкнул ее.

132

— Пошла вон, ведьма! Возьми ее и уложи в кровать — она больна
от солнца!
А н н а действительно выглядела полуживой. Лицо было покрыто потом, и ноги подгибались. Анастасия обняла ее и повела к хижине.
— Принеси воды,— сказала она Косту через плечо.
— Принесешь сама!— огрызнулся он.— Я иду рыбачить!
— Ирод...— прошептала старуха и ушла с Анной в хижину.
Коста взял заржавевший железный трезубец на длинном шесте,
которым на островах накалывают рыбу в прозрачной воде, и пошел по
берегу. Он был в самом скверном настроении. То, что он сделал на
кладбище, было благородно и красиво, но совершенно неумно. Греки —самый эмоциональный народ в мире, и их поступки часто диктуются
сердцем, а не головой. Это и случилось с Костой. Одним горячим крылатым словом он обрек себя на необходимость принять и воспитывать
не своего ребенка, может быть, даже двух или трех: живот А н н ы наводил Косту на самые печальные предчувствия. Но хуже всего, что он
отказался от мести. Месть, как и любовь,— сильное чувство, и мысль
о ней может поддержать человека в самый тяжелый момент. Сейчас у
Косты эта подпорка была выбита из-под ног, и ему некого было винить,
кроме самого себя. Одно дело говорить о Панагии и ее мулико, другое — воспитывать целый выводок ублюдков, и чем больше Коста думал, тем больше он уверялся, что именно это с ним и произойдет.
Раздумывая на эти тяжелые темы, Коста забрел далеко, почти на
другой конец острова. Это было дикое пустынное место, куда никто
никогда не ходил и которое Коста совершенно не знал. Внезапно он остановился. Из-за кучи огромных камней у самого берега он услыхал
чей-то голос. Голос был женский и приятный, полный лирической грусти, м у р л ы к а ю щ и й незнакомый Косте мотив — каждый остров в Греции
складывает свои пегий, простые и прекрасные и всегда печальные. Коста медленно подошел к к а м н я м .
То, что он увидел, заставило его сердце замереть в груди.
На песке сидела женщин;! с д л и н н ы м и шелковистыми волосами,
которые она расчесывала, суша их на солнце. Женщина была совершенно г о л а я — е е светлое платье л е ж а л о <на песке, придавленное камНРМ, чтобы его не снес ветер. Она сидела спиной к Косте, но Коста
видел, что она молода, и ее стройная ф и г у р а казалась Косте вылепленной из мрамора. Вот уже почти одиннадцать месяцев, как Коста не
видел ничего подобного, и внезапно рот его пересох, и колени задрожали.
Женщина, все напевая, потянулась за своим платьем, и теперь
уже Коста увидел часть ее лица, груди и живота, и все это было великолепно. Такие фигуры редко попадаются на островах, где женщины
р а н о теряют цвет своей молодости. Живот этой женщины особенно поразил Косту своей плоской прелестью. На секунду Коста вспомнил безобразный живот Анны, и его почти затошнило. Это действительно печально, что природа так безобразит женщин как раз тогда, когда им
особенно нужны любовь и внимание мужчин.
Женщина заметила Косту и перестала петь. Косте стало стыдно,
и он хотел убежать, но что-то удерживало его, может быть, странная
блуждающая улыбка, которая появилась на лице женщины, когда
она его заметила. Она не сделала ни малейшей попытки прикрыть свою
наготу, хотя платье лежало рядом.
•
- Калимера...— сказала женщина низким грудным голосом.
— Добрый день,— ответил Коста, пораженный бесстыдством этой
женщины.
Чего Коста не знал, так это то, что это была необыкновенная женщина. Ее имя было Ксения, что значит «иностранка», и она действительно родилась далеко отсюда, в белом приморском городе Алексан-

133

дрии, который когда-то, до нашествия арабов, был центром эллинской
культуры. Молодой матрос с Иоса по имени Сирус Крисис, красавец и
балагур, встретил ее там, женился и привез на остров, где у него был
дом, оставленный ему родителями. За несколько месяцев их брачной
жизни она свела Си рус а в могилу своей необузданной любовью — он
высох, как медуза, выброшенная на берег, и умер от ядовитого белокровия. С тех пор мужчинам на острове, даже уже и не молодым, не
было прохода от Ксениной страсти, и все местные женщины ненавидели
ее звериной ненавистью, и в конце концов отец Пантелеймон запретил
ей ходить в церковь. Но и это не помогло. Ксения была одержима тяжелой болезнью, для которой профессора в Афинах придумали специальное имя, которого однако никто не знал, а называли по старинке —
плотобесием. Всего этого Коста не знал, и ему Ксения показалась подводной колдуньей, которые когда-то сидели на скалах и соблазняли
греческих моряков, пока православные попы не вывели эту нечисть
ладаном и святой водой.
— Чего ты боишься?— спросила Ксения, улыбаясь той же полупьяной улыбкой,— иди сюда.
Все, что произошло дальше, Коста помнил, как в тумане. Как известно, плоть немощна, а у Косты было ее достаточно, и он потерял
голову и набросился на Ксению, как черти набрасываются на христианскую душу, умершую без причастия. Но тут с ним случилось что-то
потрясающее и страшное. Чем больше он терзал Ксению и чем больше
она терзала его, тем яснее становилось ему, что он не сможет взять
эту женщину, и безумный нечеловеческий страх и стыд захлестнул его
с головы до ног. В конце концов, он оттолкнул женщину так, что она
покатилась по песку, повернулся, перепрыгнул через камни и бросился
бежать. Последнее, что он слышал, был истерический, злобный хохот
Ксении, и Коста почти обезумел от обиды.
Он даже не знал, как долго он бежал, но, когда остановился, рубаха и штаны промокли от пота и сердце билось, как акула, на гарпуне.
Только тут он понял, что с ним произошло: позор Анны не только изуродовал его жизнь, но лишил его мужской силы, которой он всегда
гордился. Он слыхал, что чрезмерная оголодалая
страсть приводит
иногда мужчин к бессилию, но он никогда не верил этому: это говорили
бесстыжие девки, с которыми он путался перед тем, как встретил Анну. Неужели же этот ужас случился и с ним, и как он будет теперь
жить с этим сомнением и вечным страхом повторного позора?
Он дробродил таким образом весь день, чувствуя себя все несчастнее, и его начал мучить голод: он не ел ничего целый день. Идти домой и видеть опять Анну было для него невозможным после того, что
случилось на взморье. Когда солнце начало уже садиться, он пошел в
деревню, купил у толстой Марии кулек с маслинами и бутылку белого вина, пошел на пустырь за кладбищем и жадно съел и выпил все.
Вино ударило ему <в голову. Растянувшись на чахлой траве, он захрапел, как пьяный албанец.
Ему приснился пренеприятнейший сон. Будто он входит в кубрик
на «Фолегандросе» и открывает свой сундучок, чтобы положить в него деньги. Вместо обычных вещей там, в сундучке, сидят трое голых
младенцев и сопливо подмигивают ему. Он захлопывает крышку сундука, и из него доносится отвратительное издевательское хихиканье.
Это показалось ему до того оскорбительным, что он заплакал от злости и о т ч а я н и я и открыл глаза.
Было уже совершенно темно, и всходила луна. В деревне не было
кидно ни одного огонька: керосин стоил дорого, и местные
жители
считали глупостью жечь его, отгоняя ночь, которая все равно умрет
с рассветом. Только над маленькой площадью в самом центре деревни
было видно сияние, исходящее из кабака Папаконстантину, который
134

держал его открытым иногда до девяти часов, если были .клиенты. В
порту внизу были две кофейни, которые не закрывались иногда целую
ьочь, так как рыбаки уходили в море в самое разнообразное время, но
деревня ложилась спать с петухами. Коста почувствовал, что рот его
гак пересох, что ему было трудно дышать. Голова трещала, и подташнивало. Он вспомнил, что на площади был «фонтан»—тоненькая струйка воды, льющаяся в каменную выбоину, и решил .пойти туда напиться.
Когда он подходил к площади, он услыхал пьяное пенье, пели два или
три человека, грустно и заунывно. Пение это доносилось из кабака, и
Коста приостановился, чтобы его послушать. Это была старая народная
песня острова, которую он слыхал еще от своего отца.
Где белеет деревня родная,
У окна меня ждет моя мать...
Не туши же свечу, дорогая,
Я приеду домой умирать...
Эти слова растрогали Косту до слез.
Огромное одиночество, которое он сейчас чувствовал, стало невыносимым. Он должен был поговорить с кем-нибудь, отвести душу, .пожаловаться на свою судьбу, которая так безжалостно и несправедливо обошлась с ним. Он напился воды, пригладил .свои растрепанные волосы пятерней и направился в кабак.
Это был кабак, как все греческие кабаки: с белыми .стенами, прилавком, полками с вином и двумя малюсенькими столиками. За одним
из столиков, сдвинув вместе головы, сидели три здоровых ларня в белых рубашках и парусино-вых рыбацких штанах. Полупустая бутылка
«узо» и три стакана стояли иа столе. Парни были пьяны, но они так
спелись с детства, что пели очень хорошо. На табуретке в углу сидел
Папаконстантину, раскисший от пота и слез, и наигрывал на мандолине. Как все циники, он был склонен к сентиментальным слезам,
кроме того, он тоже был пьян. Когда Коста появился в дверях, воцарилось гробовое молчание: все трое парней и толстый кабатчик оцепенели. Чего Коста не знал, так это то, что это и были три брата, которых все в деревне подозревали в изнасиловании Лины,— то есть все
те, кто верил в ее рассказ. Это были неисправимые местные хулиганы,
которые с ранней молодости не давали прохода местным девушкам
своим подмигиванием и сальностями и которых местные жители терпели сейчас главным образом потому, что их присутствие на острове делало Ксению Криеис менее опасной для других мужчин.
Один из них, Петрос, самый старший из них и самый озорной, незаметно опустил руку и взял за горлышко бутылку, которая стояла на
полу у его ног. Коста смотрел на них, и они смотрели на Косту — это
была молчаливая дуэль четырех пар глаз. Глаза Папаконстантину можно было не считать: они так заплыли жиром, что никто в деревне даже не помнил, какого они цвета.
Молчание становилось все гуще и тяжелее, и в конце концов Папаконстантину решил разбить его. Он поднялся на свои слоновые ноги,
причем мандолина скатилась по его брюху на землю, подошел к Косту и раскрыл ему свои объятия. Рукава его рубахи были закатаны до
глеч, и его волосатые <руки н а п о м и н а л и два свиных окорока.
— Я-су, кап'итанья, я-су, Костаки, педаки му!— завыл он в приливе неестественной радости.— Мое сердце пело сегодня на кладбище от
гордости за тебя — твоя душа ,сняла на солнце рубинами! Твой бедный
!
«Здравствуй, капитан, здравствуй, Костенька, мой мальчик!» — на греческих
островах всех матросов величают капитанами по-вежливому местному обычаю.
.

.

стец, наверное, плясал на небе от радости, смотря на своего сына...
Дай мне поцеловать тебя за него...Он был мне как родной брат....
Он наехал на Косту своим брюхом, обхватил его плечи руками и
стал тыкаться в щеки своими мокрыми губами, но Коста не только не
протестовал, но почувствовал наплыв нежности к этой липкой от пота
туше. Он помнил, как отец его отзывался о Папаконстантину как о
словоблуде и воре, но сейчас он поверил, что он действительно
был
родным братом его бедного отца, до такой степени одиночество замучало Косту за этот страшный день. Важно было то, что он был не один
и что его благородный поступок восхитил этого толстого человека, а
может быть, и всех в деревне. Внезапно Коста поверил, что он был
великодушный ,герой, способный на прекрасные поступки, и одинокое
сердце его налилось огромной гордостью.
Между тем Папаконстантину выпустил его из своих липких объятий и повернулся к трем парням, которые наблюдали за этой сценой с
глупыми полуулыбками.
— Педакья... скажите «я-су» Косте Янису, который для меня больше, чем сын!
Греки всегда преувеличивают в разговоре свои чувства, это уже
так повелось с Гомера, но сейчас Коста поверил в любовь к нему толстого кабатчика, который его совершенно не знал.
Три парня неуклюже поднялись на ноги и неуверенно протянули
Косту свои руки. В это же время Папаконстантину поднес его большой
стакан жгучего «узо», который Коста проглотил залпом. После этого
все смешалось. Коста помнил, как он пил, танцевал, кричал «я-су»,.
старался поцеловать Папаконстантину и сползал вниз по его животу,
пил опять м клялся всем святым, что даже если у Анны родится четверня, он будет счастлив воспитывать их как своих собственных детей.
После этого была черная пауза, и когда сознание вернулось к Косту, он увидел, что он уже не в кабаке, а на площади, которую ярко
освещала луна. Кабак Папаконстантину был уже давно закрыт. Коста
танцевал медленно и глупо, раскачиваясь, подпрыгивая, брыкаясь в
сторону, падая на землю, вставая и начиная опять. Некоторое время он
думал, что он один, но лотом заметил, что ш три его собутыльника тоже здесь. Они заложили руки за шеи друг друга и медленно раскачивались в обе стороны. Хотя они и были мертвецки пьяны, они держались друг за друга, как пиявки, как бы для взаимной моральной
поддержки. Несколько минут они танцевали так, совершенно молча,
трое хулиганов вместе, а Коста отдельно, но потом это положение показалось Косту очень обидным. Почему он должен быть таким отщепенцем? Что он сделал, что заслужил такой остракизм? Правда, жена
его не соблюла себя и была сейчас полна ублюдками, но в этом Коста
был совершенно не виноват. Поэтому он решил присоединиться к трем
братьям, но когда он, шатаясь, пошел к ним, они, очевидно, не поняли его
намерения, и старший из них, Петрос, грубо оттолкнул его. Коста задохнулся от гнева, нагнул голову и бросился на обидчиков, как разъяренный бык с Крита. Он сбил их в кучу и навалился на них, и теперь уже
они превратились в сплошную массу рук и ног, катаясь по площади, как
гидра, совершенно молча и не причиняя друг другу ни малейшего вреда.
Эта свалка продолжалась некоторое время, но потом Коста освободился
из кучи и решил прыгнуть на все еще катающихся по земле братьев
и побить их своими сапогами. Это было задумано неглупо, но Коста не
рассчитал своих движений, и, когда он прыгнул, один из братьев л я г н у л
его обеими ногами. Коста покатился назад, рухнул навзничь, ударился
головой о кромку водоема и теперь лежал там, как труп.
Три хулигана поднялись на ноги и тупо смотрели на него, не зная,
что делать.

136

Вдруг раздался женский голос:
«Убийцы!»
Что была Ксения Крисис, которая уже несколько минут наблюдала
за этой сценой из-за угла. Дом ее был очень близко, и шум на площади
привлек ее внимание. В ночной сорочке и босиком она побежала к Косту и, нагнувшись, старалась поднять его голову.
Братья сообразили, что они попали в беду. Если Коста убился, их
обвинят в убийстве. Если же он был жив, он обязательно расправится с
ними. А что насчет Анны? Теперь уж никто не поверит им, что они ее
не трогали, иначе для чего бы они напали втроем на Косту?
Выход был только один. Они повернулись и побежали по дороге к
порту, перепрыгивая через несколько ступенек с каждым прыжком и грохоча по камням своими тяжелыми рыбацкими сапогами. Путь их лежал
мимо дома капитаньи, и так как было жарко, тот спал на террасе (к
тому же он поссорился с женой). Он вскочил на ноги, увидал бегущих
парней, перескочил, как был, в одном белье, через перила и пустился
вдогонку им, оглашая ночной воздух душераздирающими криками.
Братья прибежали в порт, вскочили в первую попавшую лодку, оттолкнулись и н а ч а л и отчаянно грести. Но было уже поздно. Рыбаки,
которые выгружали рыбу неподалеку, заметили их. К тому же появился
отчаянно к р и ч а в ш и й капитанья, и через несколько минут погоня была
организована по всем правилам полицейского искусства. Правда, рыбакам потребовалось пятнадцать или четырнадцать минут, чтобы завести
старинный мотор, но когда тот закашлял и стал работать, судьба беглецов была решена, несмотря на то, что они ушли уже довольно далеко.
Неуклюжая р ы б а ц к а я шаланда с малосильным мотором двигалась лишь
чуть быстрее строи пой гребной лодки беглецов, и погоня обещала быть
довольно долгой. К а п и т а н ь я , стоящий на корме в ночной рубахе, руководил всей операцией — это был первый случай в его карьере за много
лет полного безделья показать свои полицейские способности, что необычайно вдохновляло его. По его распоряжению, шаланда пошла параллельно к>рсу лодки беглецов, чтобы отрезать их от выхода из залива,
хотя было совершенно не ясно, что бы они делали, если бы и вышли в
открытое море.
В это время Ксения тащила безжишсчшое тело Косты через площадь
к своему дому, как муравей, который иногда тащит в муравейник жука,
во много раз превосходящего его по тяжести. Коста был очень тяжелый,
но Ксения была сильной женщиной, и она о ч е н ь хорошо знала, как обращаться с мужскими телами. Минут через десять она дотащила его до
дома и втянула внутрь. Ее сорочка была и з м а р а н а кровью, она обливалась потом, но все же ей удалось в конце концов втащить Косту на кровать. Она принесла кувшин воды и вылила сю на лицо Косты, и Коста
зафыркал и замотал головой. Хотя удар в затылок и вышиб из него сознание, но он был больше пьян, чем поврежден, и скоро огласил комнатку Ксении богатырским храпом.
Ксения натянула на себя летнее платье вместо совершенно испорченной сорочки, принесла еще воды и н а ч а л а обмывать .лицо и волосы
Косты, которые слиплись от крови и пыли.
Наступал рассвет, когда, наконец, рыбацкая шаланда под командой
капитаньи приперла лодку беглецов к крутому берегу возле белой марципанной церкви, около выхода из залива. Тут они, совершенно обессилевшие и все еще пьяные, сдались очень мирно, клянясь и божась, что
они ничего не сделали, а просто решили прокатиться по морю и подышать свежим воздухом.
Когда шаланда вернулась в порт, ведя на букоире гребную лодку,
было уже довольно светло, и на берегу собралось множество народу.
Тут были и поп с попадьей, и три полицейских, один из которых принес
форму капитаньи. Преступников свели на берег, и их немедленно окружила толпа, смотря на них со страхом и сожалением, так как выглядели
137

они чрезвычайно жалко. Некоторые женщины даже крестились и шептали молитвы.
Между тем капитанья переоделся в свою форму и присоединился к
трем полицейским, охранявшим беглецов. Он чувствовал себя настоящим героем и решил покрасоваться перед толпой.
— Космос! — обратился он ко всем присутствующим.— Как начальник полиции, облеченный верховной властью, я арестовал этих
ужасных преступников, не щадя своей жизни, за что, надо надеяться,
правительство наградит меня, если, конечно, вы все подтвердите, какие
я претерпевал нестерпимые опасности при исполнении своих служебных
обязанностей.
- Какие опасности, капитанья?—заныл Петрос.—Мы ничего не
сделали!
- Они ничего не сделали! — повторил капитанья с убийственным
сарказмом. — Вот сейчас мы это проверим. Батюшка,— обратился он к
священнику,— что вы по этому поводу скажете как духовное лицо?
Отец Пантелеймон погладил свою бороду и покосился на попадью.
— Когда господа нашего Иисуса Христа вели на распятие, он не
убегал на лодке, как тать в нощи.
— Ага! — заорал капитанья, шевеля своими умасленными бараньими жирами усами, как таракан. — Слыхали? Ставрос! Веди их ко мне в
свинушник и закрой дверь на задвижку!
Арестованных повели по дороге к деревне, а вся толпа повалила за
ними. Некоторые из женщин совали им в руки куски пастурмы — вяленного в горчице мяса, и помидоры. Им было жалко преступников, которым грозила какая-то неизвестная, но ужасная кара.
Во всей этой сумятице никто даже и не заметил отсутствия папуса,
который обычно никогда не пропускал никакого события на острове.
В это время папус стоял на кладбище возле свежей могилы своей
жены, мигая красными веками и шевеля желтыми усами. Он провел
здесь всю ночь, так как идти обратно в пустой дом ему не хотелось. Несмотря на все свое тиранство, он был глубоко привязан к жене. Все, кто
знали его, сейчас считали его безбожником и богохулом, но те, кому было уже под сто лет, помнили, когда он был самым видным парнем в деревне, весельчаком и балагуром, лучшим танцором и певцом, принесшим много бессонных ночей местным девушкам. Помнили также и
Евдоксню Вассилисис, красивейшую девушку на острове, на которой
папус женился, и первые тридцать брачных лет они прожили легко и
почти весело. Потом как-то незаметно и без всякого предупреждения
года обрушились на них, как весенний обвал, глаза их стали тускнеть,
лица морщиться, и зубы застревать в хлебе, когда они его ели. Евдоксия
примирилась со старостью, но не папус — он пошел войной на бога и на
людей за такую несправедливость. Шли годы, и он становился все злобнее и невозможнее, ненавидя молодых за их молодость и стариков за
то, что они напоминали ему о его собственном разложении. Таким его
теперь все и помнили: невозможным, поганым и буйным стариком, единственным удовольствием которого было сказать кому-нибудь какую-нибудь гадость.
Но сейчас он был убит и раздавлен.
— Послушай, Евдоксия,— шамкал он, тыкая палкой в могильный
холм. — Ты, как увидишь Христа, ты, того, скажи ему, что, мол, старый
Димитрий Янис, хоть он в церковь не ходит и с попами ругается, но он,
того, знает, что надо сделать по писанию. Скажи ему, чтобы он не беспокоился, понимаешь, дура? Что, мол, у меня есть дробовик и я застрелю мулико, как собаку, когда эта сука ощенится, да заодно и ее... Поняла? И про попа расскажи тоже, как он деньги с православных дерет, а
потом безобразит на кладбищах... Пусть он ему прижмет хвост, подлецу... И про попадью тоже... и про всех...
Так как тюрьмы на острове не было, трех преступников заперли в

138

свинушнике капитаньи, несмотря на протесты его жены, и приставили
Ставроса, одного из полицейских, караулить их. Это в сущности было не
к чему, так как они забились в угол, прижавшись друг к другу, как шелудивые щенки, и скоро захрапели, в то время, как народ пошел по домам обсуждать это необычное происшествие. Они даже и не подозревали, каким интересным будет для них этот день.
Между тем Коста проспался и теперь сидел на кровати Ксении, натягивая на себя синюю рубаху ее мужа, которая была ему немиого мала. Чувствовал он себя отвратительно, и ему было нестерпимо стыдно
за все, что произошло.
Ксения, в своем белом платье, умытая и причесанная, была тут же.
Она молча прибралась в комнате — несмотря на блудливость, она любила во всем порядок.
- Я покажу тебе, как выйти отсюда по задним улицам... — говорила она, пряча в комод свою сорочку, перепачканную засохшей кровью. -— Если эти стервы увидят тебя выходящим отсюда, они черт знает
что на тебя наплетут...
— Ксения,— ска'зал Коста тихо —он сейчас уже знал ее имя. —
Ты не подумай... То есть ты, может быть, думаешь, что я не мужчинапосле того, что произошло вчера...
Ксения повернулась и посмотрела на него.
- Может быть, ты первый настоящий мужчина, которого я когданибудь встретила... Все остальные — просто кобели. Они бегают за мной,
как за сукой в охоте, а ты — другой. Знаешь, что?
— Что?
— Если б меня кто-нибудь любил, как ты любишь свою Анну, я бы
всех их выкинула и еще набила им морды... А насчет Анны ты тоже не
беспокойся... Ей в дереннс не верят, а я-то знаю, что на ней греха нет...
— Как ты знаешь? - с п р о с и л Коста, заинтересовавшись.
— Я видела...
Коста повернулся к пей так резко, что пружины на кровати застонали.
- Как это ты видела?
- Черт меня попутал... я с п а р н е м в кустах кокетничала, и я видела, как Анна шла по берегу и как ее кто-то по голове хватил сзади...
— Кто?! — спросил Коста, вставая, и лицо его сделалось каменным.
- Этого я не видела... темно было... Кобель мой со страху убежал...
Да и я испугалась... А пока я оделась, то да се, уже никого не было, и
Анна лежала на песке одна. Я побоялась подойти к ней и тоже убежала домой... Все это святая правда, и я могу на этом крест целовать... —
И она действительно вытащила свой нательный крест и поцеловала его.
Коста был сейчас уже в страшном замешательстве. Кровь стучала
в висках, голова шла кругом. Хоть он и думал, что он верит Анне, но
все-таки в глубине души его мучало сомнение: а что если мулико окажется похожим на кого-нибудь в деревне? Что делать тогда? Сейчас же
он понял, что Анну его испортили и что греха на ней не было, а было
преступление, и, несмотря на овое обещание на кладбище, он может найти и убить преступника и никто не обвинит его, потому что это будет
правильно и по-христиански.
Он подошел к Ксении, взял ее за плечи и поцеловал ее в губы как
брат.
Она провела его по переулку за домом, только это было не нужно.
Деревня была совершенно пуста. На площади не было ни души. И кабак, и лавка толстой Марии были закрыты. Только один древний старик, дед Михаил, у которого еще в молодости акула покусала ноги, полз
через площадь на четвереньках, так как иначе он двигаться не мог. К
коленям его и к рукам были привязаны куски разрезанной автомобильной шины, и двигался он для его положения довольно проворно, хотя,

139

конечно, и не так ловко, как те, у кого были ноги. Поэтому-то он и отстал ото всех.
Он покосился на Косту и хрипло прошамкал:
— Беги, педаки... Баба твоя кричит благим матом... видно, пришел
ее час...
Коста перепрыгнул через старика и побежал по направлению к
мельницам.
Старик не врал, несмотря на свое увечье.
Вокруг хижины тетки Анастасии собралась уже вся деревня. Папус сидел на камне, держа в руках дробовик. Люди раеположились
семьями и многие принесли сюда пищу. Поп и попадья сидели в стороне и елч: как все духовные лица, отец Пантелеймон отличался огромным
аппетитом, в деревне говорили, что он мог переесть даже Папаконстантину. Одни говорили, что это было от духа святого, другие—от червясолитера, который сидел в нем, так как он совершенно не толстел. Тут
же стояли мулы и ослы, мотая мордами, чтобы отгонять мух.
Из хижины неслись душераздирающие крики Анны. Перед хижиной стоял чан с водой, и тетка Анастасия то и дело выбегала и мочила в
воде тряпки — это был ее день, и она чувствовала себя очень важной. В
молодости она была повивальной бабкой и действительно знала, что
делать.
При каждом крике женщины крестились... Некоторые говорили, что
надо открыть дверь, другие, что на живот Анны надо было положить икону, что всегда помогало при трудных родах. Все они сочувствовали Анне.
«Женщина не осел,— говорили они. — Проклятый мулико рвет ее на
части». Старики были настроены более скептически. «Это они расплачиваются за яблоко, которое Ева дала Адаму. Теперь они на нем давятся,
когда рожают. Жаловаться нечего. Сами виноваты».
Анна лежала на кровати. Волосы ее слиплись от пота, губы искусаны в кровь, и она все время мигала, чтобы стряхнуть пот, набегавший на
брови. Время от времени она дико кричала, сжимая руку Косты, который сидел рядом с ней. Он снял рубаху, и его мускулистое тело блестело от пота. Лицо его выражало отчаяние и боль. Он страдал почти так
же, как Анна, и если он не кричал, то только потому, что он был мужчина.
- Что мы будем теперь делать, Аннуля?—спрашивал он с тоской в
перерывах между воплями Анны. — Как мы будем теперь жить с этим
позором?
- Панагия поможет,— шептала Анна хрипло, кусая губы, впиваясь
ногтями в руку Косгы. — Панагия меня не оставит... А-а-а-аааа!
Так продолжалось до полдня. Народ стал изнывать от невероятной
жары, и в конце концов толстый Папаконстантину протиснулся в дверь
хижины.
- Люди не ослы, Костяки... — сказал он, как бы обвиняя Косту з,
задержку. — Они не могут сидеть на таком солнце целый день... Надо и
честь знать...
В этот момент Анна испустила такой дикий крик, что он вынес то.ч
стого кабатчика из хижины. Крик этот прокатился по всему берегу, до
катился до мельниц и, казалось, заставил крылья закрутиться быстрее
Народ стал вставать и подходить ближе. Все поняли, что другого такой
крика уже быть не могло, и что все было кончено. Действительно, черс;
несколько мгновений из хижины донесся крик ребенка, жалобный и тор
жествующий в одно и тоже время. Бабы и даже некоторые из старшее»:
закрестились. «Господь отпустит ей все грехи за это мученичество...»
шептали женщины. «Бедный Коста,— говорили старики,— теперь н а м и
нается главное: найти преступника и убить его...»
Анна больше не кричала, и ребенок тоже перестал плакать. Насту
пило гробовое молчание. Продолжалось оно довольно долго, а потом.
Дверь хижины открылась, и показался Коста с ребенком на руках. Зл
140

Костой шла улыбающаяся Анастасия. Ребенок был голым, кроме платка,
который Анастасия повязала ему через пупок. Это был мальчик, но все
молча закрестились вовсе не потому. Множество глаз устремилось,на
шею ребенка, на которой было родимое пятно совершенно такое же, как
и у Косты, вроде мышонка, только, конечно, меньших размеров.
Голова Анны лежала на подушке. Глаза ее были закрыты, и на ее
искусанных в кровь губах застыла тихая и счастливая улыбка. Только
когда Кос га вернулся в хижину и положил ребенка рядом с матерью,
он увидел, что Аниа была мертва.
К а ж д а я сказка имеет присказку.
Отец Пантелеймон по своей обязанности сообщил о рождении чудесного ребенка архиерею на острове Сирое, и архиерей прислал ученого
доктора по имени Раскарякнс расследовать дело. Раскарякис долго расспрашивал всех, а потом заявил, что никакого чуда не произошло и у
Анны была затяжная беременность. Такие берменности. по его словам,
могут продолжаться до двенадцати месяцев, но в таких случаях матери
обычно умирают в родах, и это как раз то, что случилось с Анной.
Но так как на острове дураков не было, ел-у, конечно, никто не поверил. Все знали, что дело ученых разбивать в людях
православную
веру, не давая им ничего взамен.

К 30-летию

Великой Победы

саднам хяндяжяпав

со

С
со

В третьей гвардейской хавдивнзии, которой я командовал в> годы вой
ны, мужественно, не щадя жизни, сражались с врагом бойцы, командиры
и политработники разных национальностей. Я хорошо помню комиссара
9-го гвардейского кавполка, доблестного сына \збекского народа Исмаила
Салимова; командира эскадрона, капитана Ердынбака Нетхалиева из Казахстана — ему посмертно присвоено звание Героя Советского Союза; осетина, командира минометной батареи капитана Николая Фриева; секрета
ря комсомольского бюро 10-го кавполка Ардана Далаева; прославленного
снайпера дивизии Жимбэ Пагбаева.
Особенно близко был я знаком с Содномом Хандажаповым — комиссаром минометной батареи девятого полка. Его батарею в дивизии шутя назыьали «дикой»—за удаль^ лихость, смелость и храбрость в бою. Содно"
Хандажапов был душой батареи. Ему не раз приходилось брать на себя
командование его. Так было в августовских боях 1942 года, когда раненой
комбата Фриева отправили в госпиталь, так было в тяжелых и кровопро1
литных боях под Севском весной 1943 года, когда из строя выбыли кома»
днры взводов.
На слете ветеранов нашего соединения в Армавире летом 1971 года, посвященном тридцатилетию формирования дивизии, стали известны подроб
ности подвига старшего лейтенанта Хандажапова в бою под Севском 1718 марта 1943 года.
Было так. Немецкие автоматчики и танки просочились через оборон,
полка и стали окружать огневые позиции батареи. В сложной обстанои
ке Содном Хандажапов проявил стойкость и находчивость, находился на
самых опасных участках боя. Хандажапов был ранен, но поля боя не ост.)
вил, заменяй тяжело раненого командира взвода Е. Г. Пухова, своего зем
ляка-забайкальца, ныне проживающего на станции Зилово Читинской о(>
ласти.
С поля боя Хандажапова вынесли после второго ранения без сознание
у него была оторвана левая рука, изуродована поясница, перебиты но* ,•
повреждена голова. Воин стойко перенес все операции, выжил, и сеп':
честно и добросовестно трудится.
О героических делах 2-го гвардейского кавалерийского корпуса, кот.'
рым командовали прославленные полководцы и Герои Советского Сою < >
Доватор, Плиев, Крюков, написано немало. Но каждая новая страниц.>
дорога нам как свидетельство героической борьбы советского народа, к...
память о павших, как клятва верности Родине оставшихся в живых.
М. Д. ЯГОДИН, бывший командир 3-й гвардии
ской орденов Красного Знамени и Суворова Ми
зырской кавалерийской дивизии, генерал-майор.
От р е д а к ц и и : Воспоминания С. Б. Хандажапова в литератури...,
записи журналиста Анатолия Субботина готовятся к печати Бурятским
книжным издательством. Мы предлагаем читателям некоторые главы и.
этой книги.

142

В

июне 1971 года я получил пись- ние> Дмитрий Иванович Батов, кавалер
мо, в которое был вложен пригла- семнадцати
правительственных наград,
сительный билет. На лицевой сторо- Среди участников слета один из боевых
не его был изображен мчащийся соратников Л. М. Доватора и И. А. Плиевсадник, взметнувший шашку, а
ва, бывший комиссар третьей гвардейской
внизу — строчки известной фронтовой пес- кавдивизии, полковник в отставке Алекни:
сандр Алексеевич Овчинников.
«Казак на запад держит путь,
Из Москвы приехал на слет заместитель
Казак не хочет отдохнуть».
командира дивизии полковник запаса АнДалее следовал текст: «Уважаемый тов. тон Иосифович Ласовский, грудь которо^андажгшов Содком Банзаракцаевич! Диго украшают девятнадцать
советских и
)екция Армавирского краеведческого муиностранных наград, в их числе орден Ле$ея, городской военный комиссариат и Сонина, четыре ордена Красного Знамени,
вет ветеранов третьей гвардейской каваКутузова II степени, Отечественной войны
лерийской дивизии приглашают Вас на слет первой степени, два ордена Красной Звезветеранов-конногвардейцев, который соеды.
тоится в городе Армавире Краснодарского
На празднике
фронтового братства
края 10—15 июля».
встретил я разводчика нашей дивизии, ныПисьмо с далекой Кубани меня потряс- не известного писателя, автора романа «Гело: значит, фронтовые друзья не забыли!
нерал Доватор» Павла Ильича Федорова.
Через два дня я ;уже был в Армавире.
Ю июня 1971 года в городском парке
Именно отсюда лет тридцать назад отпракультуры и отдыха имени В. И. Ленина
вилась на фронт наша пятидесятая, потом
состоялось торжественное собрание вететретья гвардейская кавалерийская дивизия. ранов дивизии, на котором присутствовало
На слет, кроме меня, от нашей республики
более тысячи жителей города. С докладом
были приглашены также бывшие артилле- о ратном пути третьей гвардейской Красристы Дамби Базарович Будацыренов из
нознаменной ордена Суворова Мозырской
Кижингинского района и Петр Владимирекавалерийской дивизии выступил предсерович Белъчеиков из поселка Каменск Ка- датель Совета ветеранов соединения подбанского района.
полковник в отставке Андрей Данилович
Все ожидали приезда первого командира
Тарасенко.
Слет
дивизии, ныне генерала армии в отставке
Доваторцсв происходил здесь по
Иссы Александровича Плиева. Но из-за
полному праву. 11едь именно на широких
болезни он не смог приехать на торжества. бани
просторах
тихого Дона и многоводной КуЭто обстоятельство
несколько омрачило
. н » бурном Тереке и в селах Ставронаш праздник. Ведь Исса Александрович,
полья в огненные соды гражданской войны
славный сын осетинского народа, пользе- зой
зародилась красная конница, ставшая гровался глубоким уважением всех воинов- с к и х иностранных интервентов, белогвардейконников. У него мы учились мужеству,
генералов и кулацких атаманов. На
воинской стойкости. Позднее Исса Алекберегах неторопливого Маныча Семен Мисандрович командовал войсками на юге хайлович Буденный организовал из крестьстраны и дважды удостоен звания Героя
янской и камчмй бсяМты конный отряд
Советского Союза.."
красных партизан, который затем превра... На этот слет прибыло около двухсот тился в легендарную Первую конную арветеранов. Мы с огромной радостью ветре- мию.
и ког
тились с генералом в отставке Михаилом
л а в СО Р ОК первом на нашу страну
Даниловичем Ягодиным, который команде- вновь напал враг, партия и правительство
вал соединением после И. А. Плиева. Ког- призвали под боевые знамена испытанных
да-то генерал служил в Бурятии и поэто- вб ыбоях
конников. Пятого июля 1941 года
ло
му очень живо интересовался жизнью напритт. рчпгние о создании кавалешей республики, судьбой ветеранов Бурятримских сосянмш*, способных наносить
ской кавбригады, двенадцатым полком ко- рейдовые удары по вражеским тылам,
торой он в свое время командовал.
стойко
обороняться и стремительно настуать
в
Я, конечно, подробно рассказал ему о п, соответствии с этим решением на
республике, о городе Улан-Удэ, о судьбе
Северном
Кавказе в течение нескольких
нс
ветеранов Буркавбригады, многие из кото- СКИ(1
Д " были сформированы две кавалерийрых мужественно сражались с немецко-фаАЙВИ >ии из кубанских и терских кашистскими захватчиками и империалист!)- сзаков.
И -ли соединения влились и оуряткие
ческой Японией. Это: И. В. Балдынов,
конники.
Г. О. Очиров, Д. Ц. Цыремпилон, Е. И. ТуКомандиром пятидесятой Кубанской кагутов,
Ж. Б. Ванкеев,
Ц. Н. Номтоев, чсм
зачьей кавалерийской дивизии был назнаА. В. Башинов и другие.
полковник Исса Александрович Плиев.
По-братски встретили нас председатель
В ночь на 14 июля пятидесятая кавдивиСовета ветеранов, инструктор политотдезия была отправлена на фронт. Вслед за
ла дивизии, ныне старший преподаватель нею, 1В июля, погрузились и полки пятьдефилософии Армавирского филиала Крас- с и г третьей. Обе дивизии поступили в ранодарского политехнического института
споряжсние
командующего
Западным
подполковник в отставке Андрей Даиило- фронтом маршала С. К. Тимошенко, кович Тарасенко, награжденный четырнад- торый приказом от 20 июля объединил их
цатью орденами и медалями; заместитель
в кавалерийскую группу. 12 августа в копредседателя Совета, начальник омератив- мандованис кавгруппой вступил полковник
иого отдела дивизии, полковник запаса,
Лев Михайлович Доватор,
ныне лектор Армавирского общества «ЗнаВ первой схватке 23 июля отличился ка143

зак станицы Вознесеновская Георгий Криворотько. С головной походной заставой он
ворвался в занятую немцами деревню, лично уничтожил двенадцать фашистов и вместе с тремя казаками подбил восемь автомашин и шесть мотоциклов.
Мужественно сражался в первых боях
с фашистами участник войны с белофиннами младший сержант Иван Агеевич Акулов. В боях на Волоколамском шоссе он
уничтожил из своего станкового пулемета
сотни врагов. Он не дрогнул, когда на его
позицию ринулись немецкие танки с десантом автоматчиков. В течение нескольких
часов И. А. Акулов с ефрейтором Борисенко вел неравный бой. В этом бою он погиб
смертью героя, а его пулемет принял Афанасий Борисенко, впоследствии ставший
старшиной, боевым конногвардейцем. Он
лал смертью храбрых в бою на реке Болве, севернее Брянска. Пулемет же Ивана
Акулова стал исторической реликвией девятого гвардейского кавалерийского Седлецкого Краснознаменного ордена Суворова полка.
Первый рейд в тыл

врага

Идея организации таких рейдов в ставВерховного Главнокомандования возникла в июле 1941 года.
В статье «Советская
конница — гроза
немецких захватчиков», опубликованной в
газете «Гвардейское знамя» за 1942 год,
генерал-полковник О. И. Городовиков писал
о разговоре с И. В. Сталиным:
«Помните,— спросил меня Верховный
Главнокомандующий,— как в двадцатом
году мы ходили в рейд на Каховку?—
Речь шла о походе 1-й конной армии в Северную Таврию, в тыл Врангеля. — Так
вот. Надо организовать конные группы и
идти в тыл, бить немцев с тыла».
Вскоре Ставка Верховного Главнокомандующего приказала кавгруппе направиться в глубокий тыл противника с целью
нарушить работу коммуникаций, управление войсками, оттянуть на себя часть войск
и тем самым помочь войскам Западного
фронта задержать гитлеровское наступление на Москву.
В середине августа полковник Доватор
передислоцировал обе дивизии в междуречье Чичатка — Шесница, в лес юго-воеточнее деревни Монастырь и организовал
разведку в направлении Филино, Боярщино, Ивашкина пристань, Фролове.
Установив, что наиболее слабым участком обороны врага является участок Устье
— Подвязье, Доватор решил здесь прорвать
линию фронта. Еще до этого, чтобы обмануть немцев, притупить их бдительность,
командир пятидесятой дивизии И. А. Плиев, прикрываясь с юга, в районе Филино,
сорок седьмым кавполком, организовал отвлекающие конные налеты на населенные
пункты Соловьеве, Азарово, Фролове, Муравьево, Брехаловка.
К 23 августа части нашей дивизии сосредоточились северо-западнее села Устье.

144

Началась напряженная подготовительная
работа: обвязывались тряпками и осокой
стремена и копыта коней, проверялась укладка боеприпасов, сухого пайка, фуража,
Скрытно велось наблюдение за обороной
противника.
Настала тревожная ночь. Затаились кавалеристы, молчала земля. Что там, впереди? Глухой полночью эскадроны втянулись
в лес, но вскоре спешились и пошли цепочками по чуть заметным тропам. На рассвете вплотную подошли к немецким укреплениям. Клубился густой туман. Пользуясь этим, казаки сняли дозорных врага. Но один часовой успел
поднять
тревогу. Залаяли немецкие пулеметы и автоматы, но было поздно.
Раздалось
могучее «ура».^ Казаки рванулись в окопы,
действуя штыками. Немцы метнулись в деревню, конники — за ними. Тем временем головной сорок третий полк передовыми эскадронами перешел по низинам линию
фронта. Заставы немецких автоматчиков
были разогнаны или уничтожены. Немец,
кая оборона была прорвана.
После прорыва было установлено, что
почти все прилегающие к Турнаевскому лесу населенные пунюы заняты немцами.
Уничтожив гарнизоны противника в этих
населенных пунктах, наши части перерезали железную дорогу и углубились в лесные массивы юго-западнее Турнаево.
Немцы попытались разгромить прорвавшуюся конницу танковым ударом. Против
эскадрона старшего лейтенанта Иванкина,
прикрывавшего левый фланг, немцы броПервым их увисили около десяти танков.
Танки были не далее
дел сам командир.
трехсот метров. Нельзя терять ни секунды,
иначе вражеские машины могут ударить
По дивизии с тыла. Иванкин подал необычну1О в конном строю команду:
_ Бутылки с горючей смесью, гранаты
бою! Галопом!..
к
Эскадрон помчался в атаку... на танки,
Послышались взрывы гранат. Танкисты,
захваченные врасплох, не успели произвесодного выстрела.
ти ни
Головная машина, объятая пламенем,
остановилась. Казаки подожгли бутылками
с горючей смесью еще три машины, остальные повернули обратно,
- Где это видано, чтобы конь на танк
ходил?—крикнул Доватор, подскакав к
командиру эскадрона.
По тону голоса
чувствовалось, что это был выговор за лихачество, но полковник при этом улыбался,
— Положение создавалось безвыходное,
товарищ полковник. Они нас к речке прижали,
Доватор посуровел:
— Ты разве не казак?
— Казак, товарищ полковник!
— Так что же ты говоришь мне о безвыходном положении? Для казака не существует безвыходного положения. Запомни это раз и навсегда. Убитые есть?
— Ни одного.
— Ну, тогда благодари судьбу, но смотри, чтоб больше конь на танк не ходил,—
смягчился Доватор,
За находчивость и смелость Иван Васильевич Иванкин был награжден орденом
Красного Знамени.

Так начался рейд. Дивизии забирались
дальше и дальше в глубь вражеского тыла.
Население активно содействовало нам,
хотя немцы и усилили репрессии против
советских людей. Все дальше и дальше
разносилась по деревням весть о казачьих
полках, громивших немецкие гарнизоны.
Крестьяне тех деревень, где Доватор еще
не был, собирали для него продовольствие,
отправляли к нему ходоков. Как-то раз
прискакали казаки в одну деревню, в которой, по слухам, свирепствовали фашистские каратели.
— Где фрицы?— спрашивает командир.
— А их, дяденька, уже прикончили.
— Кто?
— Наши мужики да бабы.
— Как?
— Очень просто — вилами.
Оказалось, что колхозники, как только
услышали о приближении казаков, сразу
же взялись за вилы.
Немецко-фашис1ское командование было вынуждено снять с фронта значительные силы пехоты и танкон и бросить их
против кавгруппы. Враг с трех сторон охватил район действия 50-й и 53-й дивизий к
северо-востоку от Величиною Польшака и
начал карательную операцию. Казачьи кони вымотались, устали и люди. Доватор
принимает решение: вывести группу через
ЛИНИЮ фронта К СВОИМ. П р г / н тнло ОПЯТЬ
прорубать ворота через немецкие укрепления. Но где их прорубать? На хвосте у
казачьей группы висели подвижные подразделения противника. На линии фронта
немцы тоже были наготове.
Доватор приказал пробиваться старой
дорогой. Он рассчитал точно: прял ли пр;н
всерьез ожидает, что кавгруппа пой иг I
прежним путем. В ночь на л н а ш ы п. ноо,мое августа полки пятидесятой д и н и ш и
вышли в исходное положение для .-паки
населенных
пунктов
Рудня — Гуки —
Климяты — Желюхово. Атака началась п
три часа утра. Особенно упорное сопротивление враг оказывал сорок седьмому
полку в селе Гуки. Там размещалось подразделение гестапо.
За время рейда
казаки насмотрелись
на жестокость врага, творившего расправы над советскими людьми. Но то, что
предстало перед их глазами в Гуках, потрясло всех.
Отступая, гестаповцы ворвались в дом
колхозника Князева. На глазах матери
они схватили тринадцатилетнего сына и с
криками «партизан» вытащили на улицу.
Мальчика били, пытали. Думал враг, чтю
дрогнет материнское сердце, скажет она,
где ее муж — партизанский вожак. Но старания извергов были тщетны: ни мать, ни
сын не проронили ни слова.
Когда мы ворвались в село, навстречу
нам шла женщина. Ее волосы трепал ветер, воспаленные от слез глаза были устремлены куда-то вдаль. Из груди вырывались
рыдания. Она протянула руки, и мы увидели в них обуглившийся череп. Гитлеровцы сожгли мужественного пионера живым.
Мы отомстили за его смерть.
Казаки с боями выходили из тыла врага.
Большую помощь оказывало местное на19. «Байкал» № 3

селение. Однажды дивизия была прижата к болоту двадцатью шестью гитлеровскими броневиками.
Семидесятилетний
старик провел казаков под носом у немцев. Прикрывшись эскадронами, Доватор
с главными силами ночными маршами,
лесными тропами и болотами вышел к линии фронта. Первого сентября 1941 года
конная группа под артиллерийским огнем
проскочила знакомую луговину между
деревнями Устье и Подвязье.
Так завершился первый рейд по тылам
врага.

В боях за Москву
Октябрь 1941 года. На весь мир разносится голос фюрера. Он назначает точный
срок победного марша на Москву —16 октября.
Советская Армия ведет упорные оборонительные бои. Героизм и стойкость защитников Москвы оказались самой прочной броней. Танки, самолеты, мощные дивизии немцев уперлись в эту броню, остановились.
Эта остановка фюреру, его маршалам и
генералам казалась временной. Они снова
громогласно заявляют: 26 октября ключи
от Москвы будут в их руках. Затем «окончательной» датой стало 7 ноября. Именно
в этот день фюрер приказал провести парад войск на Красной площади, принимать
парад он хотел сам.
На Красной площади состоялся парад—
как всегда, Советской Армии. Прямо с площади колонны войск направлялись в бой.
Вместе с ними занимала оборону и пяти,'|п 1М.1И кавалерийская дивизия, по-прежмсму нходиншая в состав прославленного
,'1-1 о наикорнуса Л. М. Доватора — так была переименована в октябре 1941 кавI руина.
К моменту решающих боев за Москву
был 1 < > VI.ц| Волоколамский укрепленный
район. Немецко-фашистское командование
сое(н-доючило на Волоколамском направлении огромный ударный кулак: до 20 танк о в ы х и моторизованных дивизий. Только
иг щи )«•.'и шенно на Волоколамск фашисты
д н и н у л н четыре дивизии и 200 танков.
Начались бои на ближних подступах к
Москве. Особо кровопролитными они были па Волоколамском шоссе. Четвертая
танковая группа врага рвалась к нему чере« Дубосеково, Житьково, Морозове,
И и а пицц, Данилково, Сычи.
... Зимой подмосковное утро начинается
поздно. Окутанное серебристым инеем и
морозной дымкой, оно с трудом пробиваемся сквозь туманы, навстречу лениво
встающему солнцу. Таким было и утро 14
ноября.
В течение дня части нашей дивизии выходили на исходные районы и к ночи заняли оборону на фронте Ширяево — Морозове— Шитьково—Иванцово. Правее, за лесом, виднелся светофор разъезда Дубосеково. Это был район обороны 316-й стрелковой дивизии генерал-майора Панфилова.

145

С утра следующего дня боевое охранение дивизии завязало бой с передовыми
часгями немцев. В полдень до двух пехотных полков противника при поддержке
танков и артиллерии сосредоточились в
лесу западнее Ширяево и нанесли удар по
23-му кавполку, а из района Шитьково—
по другому подразделению. Силы были неравными. Казаки вынуждены были отойти за противотанковый ров в Морозове.
Немцы вводили в бой все новые и новые
силы, наращивали удары авиации, артиллерии и танков. Земля дрожала от разрывов бомб, снарядов и мин. Деревни Морозово и Иванцово несколько раз переходили из рук в руки. Казаки отходили в лес,
но, собравшись с силами и перегруппировавшись, ночными ударами вновь занимали прежние позиции.
Вечером врагу все-таки удалось ворваться в деревню Иванцово. Командир 37-го
кавалерийского полка подполковник А. И.
Ласовский организовал оборону на новом
рубеже. Правофланговый 43-й кавалерииский полк, защищавший деревню Морозово, оказался под угрозой окружения. Командир полка Смирнов решил использовать для обороны глубокий овраг, тянувшийся северо-восточнее деревни.
Как только Доватору доложили, что гитлеровцы ворвались в Морозове и Иванцово, он выехал в штаб пятидесятой дивизии. На опушке леса Доватора встретили
Плиев, комиссар дивизии Овчинников, начальник штаба майор
Соловьев, Ласовский, Абашкин, Смирнов и Казаков.
Доватор, выслушав доклад командира
дивизии, спросил:
— Потери большие?
— В сабельных эскадронах процентов
десять личного состава,— доложил Смирнов,—в основном раненые.
Доватор подошел вплотную к офицерам,
остановился и, глядя туда, где ночную темйоту прорезало
пламя, полыхавшее над
оставленными деревнями, тихо, но очень
внятно стал говорить.
— Нам Родина приказала,— сказал Доватор,— любой ценой, даже ценой нашей
жизни, остановить врага, не пропустить
его к Москве. Поэтому, товарищи, мы не
имеем права оставлять противнику даже
две сожженные деревни на подступах к
Москве.
Все молчали. Доватор приказал Плиеву:
— Собрать в тыловых подразделениях
боеприпасы, накормить солдат. Ночью
контратаковать обоими полками и восстановить положение. Об исполнении приказа доложить в три ноль-ноль!
Доватор уехал.
Плиев отдал соответствующие распоряжения для подготовки к наступлению. К
назначенному времени полки охватили с
трех сторон деревни. Послышались команды. В темноте раскатилось казачье грозное «ура-а!» Гитлеровцы сопротивлялись,
} были окружены спешившимися кавалеристами и уничтожены.
Бои за Москву продолжались. Конникидоваторцы стояли насмерть. Четвертый эскадрон 37-го кавполка во главе со старшим лейтенантом Красильниковым и млад-

146

шим политруком Ильенко совершил такой
же подвиг, как и двадцать восемь панфиловцев. У разъезда Дубосеково эскадрон
полностью погиб, но не отступил,
Родина высоко оценила мужество защитников столицы. 27 ноября 1941 года
«Правда» опубликовала приказ Ставки
Верховного Главнокомандования, в котором говорилось:
«За проявленную отвагу в боях с немецкими захватчиками, за стойкость, мужество и героизм личного состава преобразовать 50-ю кавалерийскую дивизию в 3-ю
гвардейскую дивизию (командир генералмайор Плиев Исса Александрович)». Пятьдесят третья кавдивизия стала четвертой
гвардейской, а кавгруппа в целом —2-м
гвардейским кавалерийским корпусом,
5 декабря 1941 года враг, истощенный в
подмосковных боях, стал переходить к обоне на линии Калинин, Яхрома, КрискорО
Наро-Фоминск, западнее Тулы, МордВО1
Михайлов, Елец. Ставка Верховного
веС(
Главнокомандования отдала приказ о решительном контрнаступлении. Контрнаступление развернулось на огромном фронте
Калинина до Касторной.
от
2-й гвардейский корпус к этому времени
пополнил свои ряды, получил новое вооружение.
Сформировались
окончательно
штаб и политический отдел. На должность
начальника штаба был назначен подполковник А. И. Радзиевский — ныне генерал
армии, начальником политотдела — старбатальонный комиссар Ф. Т. Дробишии
ленко. Корпусу, усиленному танковой бригадо й и 16-м реактивным минометным дивизионом, была поставлена задача: войти в
прорыв и ударом по тылам противника содействовать наступлению наших войск в направлении Рузы.
Второй раз конногвардейцам предстояврага. Но второй
л о сражаться в тылу
и по обстановке
ре йд был по задачам
сложнее. Тогда корпус действовал партизанскими методами, налегке, летом, а сейзимой
час он шел в реид суровой снежной
артиллерией.
с танками,
в ночь с 12 на 13 декабря конница вышла к боевым позициям дивизий 5-й армии
генерала Говорова. Утром 13 декабря диначали бой. Доватор находился на
В изии
наблюдательном пункте Говорова.
К полудню стрелковым частям удалось
прорвать оборону немцев на участке деревень Власове и Марьино. Говоров сказал Доватору:
_ Пусть конница идет через оборону
ее полного прорыва,
връга, не ожидая
Доватор обернулся к Радзиевскому:
— Давайте сигнал: дивизиям, вперед!
Знаменитый второй рейд доваторцев по
тылам врага начался.
. в п е р ву ю же ночь после прорыва коТавлим а н дир 20-й кавдивизии полковник
еВ1 оценив обстановку, решил отбить у фадеревни
Житянино и Тимонино.
ши стов
Житянино было
приказано
атаковать
103-му кавполку, которым. командовал майор Д. Е. Калинович.
Дмитрий Ефремович выл прирожденный
кавалерист. Он дрался еще в прославленШашку,
но й кавдивизии Г. И. Котовского.

казалось, он никогда не снимал и в люкабря вывел корпус на шоссе Волоколамск —
бую стужу щеголял в хромовых сапогах со
Руза. Первый эшелон форсировал реку
шпорами. Лихая атака в конном строю—
Рузу, но наткнулся на упорное сопротивпраздник для него. Сражаться в пешем ление гитлеровцев. Из видневшегося вдали
строю он не любил.
села Дьяково уходили на юго-запад какиеОбстановка как раз позволяла брать
то немецкие пехотные части.
Ж и т я н и н о сабельной атакой. Калинович
Доватор ехал рядом с Тавлиевым, копослал один эскадрон в обход Житянино, мандиром 20-й кавдивизии. Генерал оберприказав ему начать бой на южной окраинулся к полковнику и сказал:
не села для того, чтобы отвлечь внимание
— Уйдут, уйдут, Михаил Петрович, немпротивника. Маневр был выполнен эскадцы у нас из-под носа! А ну-ка — в обход!
роном лейтенанта Раевского отлично. НемОн сам повел 20-ю кавдивизию наперецы ввязались в схватку. Забыли про тыл
рез врагу. Колонна вышла из леса против
и фланги, а этого только и ждал Калино- деревни Палашкино. С противоположного
вич. Он приподнялся в седле, выхватил из
берега застрочили фашистские пулеметы,
ножен шашку, и его команда, как могучая
Укрыться от их огня было негде. Доватор
пружина, бросила эскадроны в галоп.
приказал Тавлиеву выбить гитлеровцев из
В ореоле искристой снежной пыли вле- Палашкино, а сам с группой офицеров
тели конники в село. По улице в панике подъехал к сараю, стоявшему на самом
метались фашисты. Какой-то офицер пыберегу реки. Соскочив с коня и передав
тался организовать отпор: орал на солдат,
Казбека ординарцу, вынул из чехла биугрожал пистолетом — все было напрасно.
нокль. Он увидел горевшее Дьяково, цепи
Долго после этого боя не мог успоко108-го кавполка, атакующего Палашкиног
иться Калинович. Он, как вспоминают его
эскадроны 124-го кавполка,
обходящие
однополчане, чуть не уморил всех одними
Палашкино с юга. Потом увидел, как каи теми же вопросами:
валеристы залегли, прижатые к земле огнем
— Кто сказал, что конница не нужна? на
врага; контратаку немецкого батальоКто сказал, что шашка не годится?
- поддержанного семью танками... Он
Много таких деревень сюяло на пути у
крикнул:
доваторцев. Я помню бой \л село Горбово.
~ Тавлиев! Нужно непременно поднять.
Немец здесь крепко вкопался в нашу зем- бойцов
в атаку! Непременно!
Он знал что
лю. Его атаковала наша .(-я д и в и ш я Ге'
сейчас решается исход еранерал Плиев бросил в обход села с запада
«ения,
знал, что наступил тот момент, кога
два полка. Бой раз!орален Доваюр п р и - Д командир должен оставить наблюдаказал частям 4-й к а в д и и ш и и перекрыть
тельный пункт и появиться в первой цепи,
дороги к отступлению в п а щ ы и л с н и и Ор- 15Доватор бросился по льду реки. Он был
дино и Петрово. Наша же диптих ушлизащитной бекеше, серой кубанке, в руке —
ла натиск. Немцы ввели в дс.по .иш.шию
иаузер. За Доватором
бежали адъютант
артиллерию, но их уже н и ч к > »<• могло
Тейхман,
полковник Тавлиев, политрук Ка;ич
И1
спасти. Горбово горело, но эк. был очш - Р '"' °Ф *еры и солдаты охраны штаба
тигельный огонь освобождения
корпуса.
(
Действия 2-го гвардейского ' каннорпу и
" "'ф"
Палашкино вдруг ударил пув тылу 4-й немецкой армии с о в а л и чо|>"
•'"'м<'1 Д''»«'о,,, остановился и тяжело опусшие условия для наступления 5-й а р м и и
'ил,,, „л пкм. Тенхман бросился к генералу.
Говорова. Немцы не могли оставить дел* 4'"""'' 'р " и у л " <)ЧеРе*ь- У п а л и Тейхман,
конногвардейцев без внимания. На подавД
ление была брошена 78-я пехотная диви""' м и тех - кто погиб вместе с "им'
зия и сорок танков. Доватор решил ра""""•»'";' 'РУДОМ вынесли из-под обстгромить эти силы.
Р™;' „ "Плакал
начальник
штаба
1к
,-,я„г -7л "
Л. И. Радзиевский. Он с печальным недо74-и
полк подполковника
„„,.„ ,„л>1Дел всех> потом подошел к
™« % Р
/• подошел к селу Ор»
Шемякину, полк которого как раз
ппп™
и °И' пГитлеР°в«ы Умело подх< ! „,.„ к рске , - и П р„ ка зал :
отовили оборону. Окрестные холмы,
_ Спешивайте полк, окружайте деревпрочные здания села были превращены в
,.ПЙТР'
Р
И начине НЫе огнем и
пг пппп1 '
"
«инцом. В
,. ,,к,,;а „'
в
к о н н и к о в с землк .
1ах, в ложбинах закопались танки,
Аршллсрисчы выкатили орудия из укрытий
а
Ие
" „Т
"^язвимыми дотами. 74-й полк
к 'бере, V и прямой наводкой ударили по девыну^ден был залечь перед такой стеной.
'с Палашкино было лишь началом
Доватор бросил 20-и кавполк в район я р о с , | 1 ( ж „ беспощадной мести врагу за
Ордино на помощь частям 4-и кавдивизии.
смерт,, человека, еще при жизни ставшего
Пошли в атаку танки подполковника Ива- легендарным.
На броне — автоматчики.
Командование корпусом принял генерал
>ни ворвались в село, вслед за ними устрец д Плиев
мились кавэскадроны 108-го полка. Голов'В феврале 1942 года дивизия была выюи эскадрон попал под перекрестный ведена на доукомплектование. В это время
пулеметов. Погибли почти все ко- к конногвардейцам приехал М. И. Калинин.
мандиры. Бонцы залегли. Тогда на поле
Выступая на митинге, Михаил Иванович пебоя появился командир полка Дмитрий редал кавалеристам привет от ЦентральКалино^вич. Он поднял своих орлов в руконого Комитета Коммунистической партии и
пашный бой. Здесь Калинович был тяжело
Советского правительства, от всех народов
ан н
Р |, нашей великой Родины.
...1асли закаты, приходили рассветы, а
«...Крестьяне, рабочие, интеллигенция,—
бои не затихали. Девятнадцатый день деговорил М. И. Калинин,— все честные со-

'°*

147.

ветские граждане Белоруссии, Украины и
других республик и областей нашего государства, находящиеся временно под ярмом
оккупантов, ждут Красную Армию как свою
освободительницу от поработителей, от тяжелых бедствий и мучительных страданий...
Разрешите, товарищи, надеяться на то, что
красная конница, ваше соединение, прославленное своими боевыми действиями
против немцев, ознаменует себя столь же
славными делами, как и под руководством
товарища Доватора...»

Пагбаев был другом прославленного в дивизии снайпера Героя Советского Союза
В. И. Тапалаева.
Храбро сражался и Петр Васильевич
Бельченков. Вот эпизод из его письма ко
мне: «Было это, когда дивизия стояла в
Брянских лесах. И вот под вечер к нам, в
артполк, прибыл начальник тыла дивизии
полковник Островский. Он рассказал, что
многие полки находятся в окружении и испытывают нехватку в боеприпасах. Была поставлена задача: во что бы то ни стало доставить боеприпасы окруженным частям.
Быстро была построена наша часть, и я обратился к комсомольцам с вопросом:
Земляни-добрввольцы
~ *п'а)Сы°брово''1ЬНО вызовется Д°ставить
бо
Из строя вышли все без исключения.
Под покровом ночи мы выехали на подЗа время войны части нашей 3-й дивизии водах с боеприпасами. На машинах невозпрошли тринадцать тысяч километров по можно было ехать из-за плохой дороги и
земле своей отчизны, Польши и Германии. из-за артиллерийского обстрела. ВозглавЗа отличное выполнение боевых задач ди- л я л и нашу колонну парторг части Василий
визия десять раз удостаивалась благодар- Митрофанович Брижахин и командир конности Верховного Главнокомандующего, в ного взвода Федор Симаненко Оказалось
ней выросло шестнадцать Героев Советско- что те тропЫ) по которым мы намеревались
го Союза, среди них: Иван Яковлевич Фальпроскочить, тоже сильно обстреливались,
ко, Федор Иванович Иванов, Ерданбак Нет- но обстрел шел с небольшими интервалами,
хвалиевич Нетхвалиев, Александр Данило- Мь| посоветовались и решили переправлять
вич Устинов, Федор Григорьевич Сели- по две.три под воды.
вантьев Петр Владимирович Кучеров, ВаВся наша к о л о н н а относительно благоп осилии Федорович Турчин, Николаи Андре- л у ч н о п р о с к о ч и л а опасную зону обстрела,
евич Иванов, Василии Иванович Тапалаев, к рассвету мы были у штаба дивизии) где
Дмитрии Михаилович Смирнов, Андреи нас с большой радостью встретили команАлексеевич Панихидников, Василии Алек- диры. Так был* выполнено боевое задасандрович Королев, Андреи Васильевич
ние»
Костик Александр Тимофеевич Сергеев,
Есть у меня письма, авторы которых—
Ьорис Иванович Сизов.
однополчане Анатолий Павлович Головкин,
В сабельном походе против врага вечной Бажей Б а й м и нович Питаев, Василий Фадславои покрыли себя гвардейцы второго
Алексеев, Герасим Александрович
де евич
кавкорпуса и среди них — мои земляки-доЮсупов из Улан-Удэ, Яков Иванович Науваторцы Бурятские конники __ пришли на мов „ Б
Сергеевич Тимофеев из Закафронт Великой Отечественной со своими ме„СКого аймака, Тихон Афанасьевич Числавными боевыми традициями. Корпус ж и к о в из поселка Ара . Х а Р л У н Бичурского
Доватора поставил в свои ряды умелых,
аймака
сильных и грозных мастеров сабельных проВойна
т
из них не кончилась
рывов. В нашей 3-й кавдивизии было око- Она прО д ОЛжается . О ни воюют со старыми
ло трехсот воинов из Бурятии. Хочется по- р а н а м и с „едугами< принесенными суровой
святить боевым делам земляков особую фро„товой ЖИзНью. Тихон Афанасьевич Чиглаву.
жиков в течение девяти суток после ранеУ однополчанина-кубанца, бывшего ком- н и я был без сознаниЯ1 а потом много ^еся.
сорга девятого гвардейского кавполка Ми- цев н а х о д и л с я на грани смерти и жизни. Но
хаила Михаиловича Солодкова хранится
благодаря огромной силы воли и искусству
фотография моего земляка Ардана Далае- с о в е т ских врачей сибиряк победил смерть.
вича Далаева и экземпляр корпусной газе- „ п о з в о л ю ' С ебе воспроизвести выдержи
ты «Гвардейское знамя» от 27 августа 194
шет, что, отправившись
т его письма Он ПИ
года. В ней рассказывается о подвигах Да- „ ]94,
на фронт у ч а с т в О вал во многих
лаева: «Секретарь комсомольского бюро б о я х Но ' в^о п^,мнятся те Места1 где
Далаев только в одном бою из винтовки мы прошли с боями М о ж н о сказать, что не
уничтожил 27 гитлеровцев...»
видел их так как сами зиаете
р а з г лядыЯ знзл этого мужественного человека. в а т ь не быж) времени Только вспоминаютО его схватках с врагом много говорили в ся т а к и е места которые трудно забыть и
дивизии. Секретарь комсомольского бюро НИКОГ да, пожалуй, не забуду. Например,
десятого гвардейского кавполка лейтенант т я ж е л ы е бои под горО дом Коваль ВолыноАрдан Далаевич Далаев в одном из боев
Подольской области, местность Стабыково,
под селом Стенное Сумской облает^ погио где
к сидели в болоте. Я хорошо
смертью героя, находясь в атакующей цепи. помню сражение под городО м Седлецк, где
Отличным снайпером зарекомендовал се- семь суток пришлО сь ползать по грязи из-за
бя джидинец Жимбэ Цыденжапович Паг- беспрерывных дождей. Я в то время был
баев. Днем и ночью, в холод и жару часами
наводчиком. Имею тринадцать ран и конлежал он в засадах, терпеливо выслеживал
туз ий. Еще ношу в себе пять осколков. Словрага. Пагбаев за короткий период уничто- вом б орюсь со смертью по-гвардейски, как
жил более сотни фашистов. Только в лет- Павел Корчагин».
них боях 1942 года под Сычовкой он истреНелегкий путь от Москвы до Берлина с
бил около тридцати немецких снайперов. санитарной сумкой в руках прошагал Петр

148

Ермолаевич Иванов. Был он старшиной медицинской службы при санчасти 9-го гвардеиского кавполка, входившего в состав
второго гвардейского кавкорпуса. Первое
боевое крещение П. Е. Иванов принял в еражениях на подступах к Москве осенью 1941
года. Многим он спас жизнь, многих вынес на своих плечах с поля боях. Только в
одном из боев под хутором Михайловским
Сумской области старшина Иванов вынес с
поля боя 30 раненых. О боевых заслугах
старшины медслужбы свидетельствуют многочисленные правительственные награды.
И среди этих наград одна из самых почетных — орден Солдатской Славы.
Хочется назвать имя гвардии сержанта,
командира пулеметного расчета Надмита
Цынгуева, родом из села Тамчи Селенгинского аймака, на боевом счету которого
около сотни сраженных гитлеровцев. И командира эскадрона Л. С. Ивахинова, которого считали в 20-й кавдивизии одним из
самых отчаянных и храбрейших офицеров.
В период Орловско-Курской битвы нашему корпусу было приказано проникнуть в
тыл противника, форсиронав реку Десну,
оседлать
железнодорожную магистраль
Брянск—Смоленск и отрезать основную артерию снабжения лротишшха.
При форсировании Деты эскадрон Ивахинова был первым. Псрспраниишись на
правый берег реки, с ходу о ш ч н и в вражеский батальон егерей, ккадрон занял
деревню Девочкино. В течение мши дней
шли жестокие бои, вражеские ( и молоты целыми днями висели над ними, бомбы и
снаряды буквально вспахали землю. Огобенно доставалось эскадрону Ииахинопа,
нозиция которого проходила по дожбИММ
на левом фланге полка. Командир д-калрона, несмотря на серьезное ранение в л г н у ю
руку, до конца боя продолжал командовать подразделением.
К концу четвертого дня после ожесточенных и кровопролитных боев в эскадронах и
батареях кавкорпуса почти не оставалось
патронов и снарядов. В это время протипник бросил тан;;н на позиции эскадрона.
Артнчлеписты, которыми командовал наш
земляк У.-Ж. Ш. Дондуков, с первого выстрела подбили головной «тигр». Танки
тотчас же обрушили на них огонь, пушка
была уничтожена, половина орудийного
расчета ранена, в том числе сам командир.
В этот трудный момент Ивахинов, также
раненый, собрав поредевший эскадрон,
поднял его в контратаку. Противник был
отброшен.
Нельзя не рассказать еще об одном героическом эпизоде из боевой биографии
Ивахинова. который произошел на подступах к Берлину. Кавалерийский корпус поЛУЧИЛ приказ: форсировать реку Шпрее и

ударить по тылам франкфуртско-губенской
группировки противника, не допуская ее
отхода к Берлину. Река Шпрее и судоходный
канал Одер — Шпрее в полосе наступления
конницы являлись весьма серьезными преградами. Все мосты на реке и канале были
взорваны. Из-за сильного огня противника
35-й полк, которому было приказано первым занять плацдарм на том берегу, в течение дня 23 апреля не смог форсировать реку. Только глубокой ночью 24 апреля эскадрон Ивахинова под ураганным огнем противника сумел на подручных средствах переправиться на тот берег и к утру уже вел
бой на берлинской автостраде. За отлично
проведенную операцию и за личную отвагу
и геройство, проявленные в боях за взятие
Берлина, гвардии капитан Ивахинов был
награжден орденом боевого Красного Знамени.
...Я ежегодно бываю в своем родном селе
Цагатае Джидинского района. Война до нашей республики не докатилась. Война захлебнулась в шести тысячах верст отсюда,
Но она не вернула в родные места около
ста мужчин. Не вернулся с фронта и мой
родной брат Хандажапов Гении Банзаракцаевич. Он был призван в армию со
школьной скамьи и погиб смертью героя
под Сталинградом в 1942 году. Брат мечтал
стать учителем, а стал воином,
Целое отделение бойцов отправил для
защиты Родины-матери колхозник Галсан
Дарханович Чагдуров. Из семи его сыновей, только двое вернулись домой. И оба
ранеными. Погибли Цыден, Чултум, Цыденжап, Сынгэ и Ринчин Чагдуровы.
Ме вернулись домой бывшие руководители КОЛКОМ Доржо Данзанович Чойболсониц, 1>,м<> Норбоевич Норбоев.
| , и. и моем Цагатае рощица. Я прихожу
сюда и к а ж д ы й свой приезд. Долго слушаю
ш у м тчра п кронах деревьев. Далеко от
родною дома похоронены те, кто посадил
их. По корни деревьев все глубже и глубже
у л о л м г и почну. Они хотели бы дотянуться
до оуюркон солдатских могил и принести
им нрипп ро.чшмо края, пропахшего степными тр.ними, ерошенного материнскими
слезами. Они хотели бы сказать солдатам:
- ж ими, иле г! Цветут цветы, зреют хлеба. Р п ж д н н и г я жми.
Жизнь идет! В степи выросли заводы, в
немыслимых выго!ах бороздят космос парни, не знавшие свиста пуль,
Жизнь идет! Страна побеждает на мирных фронтах — фронтах пятилеток,
Жизнь идет! Большая, обильная на плоды и свершения. Жизнь эта идет потому,
что ВЬ11 солдаты, пожертвовали собой. Ваш
подвиг, если надо, поведет нас в бой, как
ведет он сейчас на труд во имя жизни.
Жизни радостной и светлой...

в конце минувшего года в японском городе Канадзава, центре префек-

туры Исикава, побратиме города Иркутска, состоялась четвертая
встреча председателей горисполкомов ряда городов Восточной Сибири
и Дальнего Востока с мэрами городов западного побережья Японии. В ней
принимал участие председатель исполкома Совета депутатов трудящихся
города Улан-Удэ В. П. Убеев. Предлагаем вниманию читателей его рассказ
об этой встрече.
Вадим УБЕЕВ
ВСТРЕЧА

^
§
О
^«
^
2
у
г^>

~
§
?5
а
^
^,
[^г

150

В

КАНАДЗАВА

В город Канадзава мы прибыли экспрессом, курсирующим на линии
Ниигата — Осака. На железнодорожном вокзале нашей делегации была
организована волнующая торжественная встреча. При подходе поезда к
перрону сводный духовой оркестр играл русские народные мелодии и музыку советских композиторов. Девочки в красочной национальной одежде
преподнесли всем нам букеты цветов. Руководство муниципалитета во
главе с мэром города господином Ока прибыло встречать нас, советских
участников встречи с мэрами городов западного побережья Японии.
На вокзале были представители других городов, члены общества «Япония — СССР», общественность префектуры.
Канадзава — один из крупных городов на западном побережье Японского моря, в нем около 400 тыс. жителей. В городе сравнительно мало
промышленных предприятий, мною зелени, старинных зданий. В центре
города сохранился старинный замок Канадзава — бывшая резиденция князя Каэда, который в наши дни используется под управление университета.
Очень красив городской парк Кэнроу, один из известных парков Японии.
Во время нашего пребывания в городе работала большая выставка
«Японское море», в которой приняли участие западные прибрежные префектуры Японии, города-побратимы и различные фирмы. В более чем тридцати павильонах экспонировались достижения фирм, компаний, функционировали тематические выставки, представляющие не только современное
состояние промышленности, транспорта, градостроительства, но и прогнозы
на будущее.
В одном из центральных павильонов — павильоне «Международное
сотрудничество», в организации которого приняли участие города-побратимы, предприятия и общественные организации Иркутска широко показали
городское хозяйство, жизнь, быт, культуру города и, частично, Восточной
Сибири, а также флору и фауну. Всего, включая выставку картин художников Восточной Сибири, было представлено около четырехсот экспонатов.
Экспонаты, особенно утолок природы Восточной Сибири, постоянно привлекал большое число посетителей: за два месяца павильон посетило более
одного миллиона человек!
В Канадзава состоялся также и симпозиум специалистов по проблемам
окружающей среды.
Встреча проходила в центре города, в большом зале торгово-промышленной палаты. Центр зала, оригинально оформленный с использованием
небольших деревьев, кустарников, растений, цветов и минералов, этакий
искусственный островок природы с постоянно журчащим ручейком, если
не создавал полной иллюзии окружающей природы, то, во всяком случае
напоминал о ней, о ее подлинной красоте.

На встрече были обсуждены два основных вопроса:
о развитии дружественных, экономических и культурных связей между советскими и японскими городами;
о социальном обеспечении по старости.
По первому вопросу с докладами вметупили П. Л. Морозов, председатель Хабаровского горисполкома, Н. Ф. Салацкий, председатель
Иркутского
горисполкома,
г-н Аоки, мэр г. Нанао, и г-н Соома, мэр гогорода Саката.
Мне было поручено сделать доклад «О
социалышм обеспечении по старости в
СССР», с японской стороны с докладом «О
благосостоянии старых людей» выступил
г-н Ока, мэр города Канадзава.
Обсуждение докладов, в ы с т у п л е н и я по
затронутым вопросам прошли интересно, активно, выступили все присутствующие иродседатели горисполкомов СССР и м^рг.1 юродов Японии.
П. Л. Морозов, председатель юрнсполкома Хабаровска, в своем ч о к л а н е «О ра титии дружественных связей между юпен'кнми и японскими городами» <им<мил, ч т
в мире происходят крупные гдниш и I три
ну упрочения мира, и чт актин.т >
г.тедовательная внешняя п о л и т и к и ( имен кип,
Союза по претворению и ж и т ь Про* рнммм
мира, выработанной X X I V с ы ч ч о м КМС.Г,
находит широкую поддержку ил нсей плпнете. Визиты Генеральши о секрепфм ЦК
КПСС тов. Л. И. Брежнена и Ф1>1 , С Ш А ,
Францию, Индию расцсшшаюп и к.п. ь р у п ные шаги, способствующие р п ф и ч к е меж
дународной
напряженно!. I и, ш.шмному
сотрудничеству государств с ра (личным ойщественным строем.
Советский Союз придает большое .и.
вне налаяшваншо широкого разносторонне
го сотрудничества со своим да.чг.неит ючным соседом. Развиваются совеи-м, ш„,н
ские торгово-экономические сити, и т идня Япония является самым крупным юр, овым партнером в торговле СССР с к и п и т листическими странами. Развиваете ч и прибрежная торговля между областями Во,-точной Сибири и Дальнего Востока и иргфектурами западного побережья Японии.
К 1975 году товарооборот по прибрежной
торговле должен возрасти в полтора р;па.
Всесоюзная контора «Дальинторг» имеет
торговые связи с 80-ю фирмами и кооперативами префектур Нингата, Исикава, Акита
и других. Как известно, рассматриваются
возможности участия Японии в осущесгвлении таких крупных проектов, как строительство нефте- и газопроводов из Сибири
до побережья Тихого океана.
Докладчик отметил, что значительно расширился и культурный обмен между нашимн странами. Так, только за последний год
в Японии гастролировали шесть больших художественных коллективов, познакомившие
японцев с многонациональным искусством
народов СССР, устраиваются крупные выставки книг в СССР и Японии, проводятся
фотовыставки, выставки детских рисунков
и т. д.
Забота народов о сохранении и упрочении
мира породила новую форму сотрудничества — установление дружественных связей
между городами различных стран. Эта форма дает возможность городам-побратимам

принимать активное участие в укреплении
и расширении дружественных добрососедских отношений между странами,
Морозов привел интересные примеры развития дружественных связей между Хабаровском и японским городом Ниигата. В
1963 году впервые были организованы фотовыставки и выставки детских рисунков в
Хабаровске и Ниигата. Когда Ниигата в
1964 году пострадал от землетрясения, хабаровчане оказали ему материальную помощь. С 1965 года города стали побратимами. Между городами происходит регулярный обмен различными делегациями, в состав которых входят представители местных Советов и муниципалитетов, работники
науки, культуры, искусства, здравоохранения, просвещения, общественных организании. В 1972 году хабаровчане приняли у себя пять «караванов дружбы» по триста человек каждый, которые возглавлялись губернаторами и вице-губернаторами префектур Фукуи, Тояма, Акита, Исикава, а за
девять месяцев 1973 года встретили уже дев я т ь таких! делегаций.
В 1973 году установлена прямая авиационная линия между Хабаровском и Ниигага.
Об укреплении и развитии дружественных
иомен с городом Канадзава и префектурой
Исшита рассказал председатель Иркутского
юриенолкома Н. Ф. Салацкий. Иркутск
принимает активное участие в прибрежной
и>|» оп.че, обменивается различными выставн а м и , де.-ич ациями, проводит встречи общеI г м е п ш н ти, молодежи и спортсменов, В Домс д р у ж б ы <>р| ннизуются просмотры фильмои о Нопочпой Сибири, Байкале, строиими те мн.ипсьих 1идростанций на АнгаI" » И р к у н - к о ч Дворце пионеров тради'"
"' ''I»""""""' выставки
рисунков
м н о т к и х и соиеккнх детей.
I» но. „мм,, нремя в Иркутск стали при<м и
" |(
»'"•""«• I руины японской молоде>*"
""'-' '««У их было несколько. ИрК И1>
''
''("'"«лит встречи и вечера дружоы
"""•"""" " ^"опекой молодежи, интерна'м...-м.ш..е концерты в Домах культуры и
» У < н х юроцн.
К И р к у .сне успешно прошла японская вы"'' ' п р о м ы ш л е н н ы х товаров, где широко
"'•''" 'Ч"'-"'•'"-»<•
товары широкого потрешении.
I с»почин Аоки, мэр города Нанао, в сво<'м л«к -м че ыкжс отметил, что связи горолон-иоир,пимов ежегодно
расширяются,
( п ш о н ч и я содержательней и разнообразпей, и ло несомненно служит укреплению
в м и м о н п н и м а н и я и дружбы в отношениях
м е ж д у Японией и Советским Союзом. Он
р а а - к а м л участникам встречи о взаимных
шнещенних делегаций городов Нанао и
Ьр.пска. В Иркутске, Братске и других городич области выступал японский хор, пок.'мана «члйная церемония» и искусство
а р а н ж и р о в к и цветов в букеты — икэбана.
Г-н Аоки, подчеркивая значимость встречи, говорил, что он, сидя за одним столом
с ее участниками, вспомнил, что в японском
искусстве чайной церемонии есть выражемне — «единственная встреча в жизни». Это
означает, что, несмотря на неоднократные
встречи хозяина с гостями, сегодняшняя
встреча является единственной в жизни, ибо
она не повторится, поэтому хозяин и гости
151

должны быть заботливы, добры и внимательны друг к другу. Аоки заметил, что он
остро чувствует радость, гордость и ответственность за участие в нашей встрече.
Мэр города Саката г-н Соома значительную часть своего выступления посвятил вопросам развития экономических отношений,
в частности, вопросам развития прибрежной
торговли между восточными областями Советского Союза и префектурами, расположенными на западном побережье Японии.
Он с удовлетворением отметил, что объем
товарооборота по прибрежной торговле с
870.000 американских долларов в 1970 году
составил 18,43 млн. долларов в 1973 году.
В докладе «О благосостоянии старых людей» мэр Канадзава г-н Ока, врач по специальности, отмечая, что старость — естественный процесс, к которому приходят все
люди «независимо от пола и богатства» выдвигает необходимость проведения административных мер, которые дали бы людям
возможность прожить старость безбедно.
Он познакомил участников встречи с административными мероприятиями по повышению благосостояния старых людей, которые
проводятся в Канадзава. Это, например,
предоставление возможности старым людям
заниматься легким посильным трудом. Так,
муниципалитет города организовал коллектив «Долголетие», члены которого занимаются уборкой в коммунальных предприятиях. Далее. Как известно, медицинское обслуживание в Японии очень дорого, и не
каждый имеет возможность пользоваться
им. Муниципалитет с ноября 1972 года
(раньше правительственного постановления)
ввел систему бесплатного лечения престарелых людей в возрасте свыше 70 лет, а для
69-летних — снижение платы за медицинское обслуживание; с 1973 года людям
старше 65 лет выдаются книжки регистрации здоровья, по которым старый человек
один раз в год может быть бесплатно осмотрен в больнице или медпункте. И еще:
в Японии двенадцать лет назад введена государственная система пенсионного обеспечения с внесением взносов. Однако многие
по тем или иным причинам не пользуются
ею, и муниципалитет города выплачивает
этим людям пособие в 12 тыс. иен в год
(примерно 40 рублей).
Докладчик выразил сожаление, что эти
мероприятия далеко недостаточны, хотя всетаки представляют некоторый стимул продления жизни старых людей. Я вспомнил
заметку, опубликованную в газете «Воеточно-Сибирская правда», «Истоки одного
преступления». В ней сообщалось, что в Токио был арестован 69-летний Масадзи Осима, уличенный в систематической краже
произведений искусств из музеев Токио и
близлежащих городов. Свою «коллекцию».
оцененную в 47 млн. иен, бездомный Осима
хранил в ночлежном доме. Осима шел на
преступления для того, чтобы скопить сумму, которая позволила бы ему остаток жизни провести в приличном частном доме для
престарелых. Вступительный взнос для поотупления в такой дом составляет 3—4 млн.
иен и кроме того — ежемесячные взносы в
20—50 тыс. иен.
В Японии есть и муниципальные дома для
престарелых, где на одного человека в месяц. выделяется около восьми тысяч иен,

152

хотя, даже по официальным данным, средняя стоимость жизни в месяц для семьи из
четырех человек составляет минимум сто
тысяч иен. Проблема мало-мальски сносною обеспечения старых людей в Японии стоит очень остро. В стране в настоящее время
11 млн. жителей (11% населения) в возрасте за 60 лет. В домах же престарелых нашли приют пока всего лишь 75 тысяч человек. И становится вполне понятным, почему
к докладу «О социальном обеспечении по
старости в СССР» был проявлен большой
интерес со стороны японских участников
встречи.
Как известно, Коммунистическая партия
Советского Союза и Советское правительство постоянно уделяют большое внимание
вопросам социального обеспечения и, в
частности, социального обеспечения по старости. В Советском Союзе возраст, дающий
право на получение пенсии по старости, самый низкий в мире: 60 лет для мужчин и 55
лет для женщин, еще ниже он для работникое трудоемких производств. Достаточно
низкий возраст выхода на пенсию по старости позволяет многим пенсионерам активно продолжать трудовую деятельность,
Этому способствуют и мероприятия правительства, направленные на повышение материальной заинтересованности пенсионеров,
продолжающих работать в народном хозяйстве. В СССР самый высокий уровень среднего размера пенсии по старости — он превышает 65 процентов заработка,
В нашей стране получают значительное
развитие коллективные формы социального
обеспечения и обслуживания пенсионеров,
Строятся и работают дома-интернаты и
пансионаты, где одинокие и престарелые
находятся на полном государственном обеспечении, пользуются бесплатным медицинским обслуживанием.
В Бурятии, например, имеется шесть домов-интернатов. Об одном из них, в городе
Улан-Удэ, мне пришлось рассказать подробнее. В 1972 году он введен в действие —
типовой дом-интернат на 350 мест сметной
стоимостью в 1,5 млн. рублей. В нем девять
секторов, в каждом — ванная и душевая,
Его обитатели живут в одно- или двухместных комнатах. Имеются кинозал на 250
мест, столовая на 250 мест, библиотека, парикмахерская, подсобное хозяйство, пошивочная мастерская. Дом-интернат обслуживают 90 работников, в том числе два врача,
семь работников среднего медицинского
персонала.
Обсуждение на встрече вопроса «О социальном обеспечении по старости» убедительно продемонстрировало возможности
социалистического государства, его экономические и социальные преимущества,
Охрана окружающей человека природной
среды, особенно в условиях научно-технической революции, с каждым годом приобретает все более острое значение. Исполыование достижений науки и техники, без
соблюдения условий сохранения природы,
разумного ее использования может нанести
непоправимый вред человечеству. Уже сегодня третья часть населения Земли испытывает недостаток в чистой воде. Использование некоторых химических препаратовв промышленном и сельскохозяйственном
производстве и загрязнение внешней среды

привело к накоплению вредных элементов
в организме человека, что влечет различные
заболевания.
Поэтому проблема охраны окружающей
среды является одной из актуальных проблем современности, и затрагивает она не
только интересы ныне живущих, но и будущих поколений.
С докладом «Мероприятия по охране окружающей среды в Японии» выступил представитель департамента по охране окружающей среды г-н Хасимото. Он отметил,
что бурное развитие экономики Японии в
послевоенное время сопровождалось загрязпением и разрушением окружающей природной среды. Неравномерное размещение
промышленного производства в стране,
чрезмерная его концентрация в отдельных
районах создали серьезнейшие проблемы.
Десять лет назад прибрежные города постиглй бедствия, связанные с загрязнением
внешней среды. Это первая и вторая болезнь «Минамата», возникшая из-за отравления ртутью, болезни «итай-итай>, вызванные отравлением кадмием бассейна реки
Дзиэцу в префектуре Тояма, отравление
атмосферного воздуха в городе Еккаити.
Широкое движение японских трудящихся
за жизненные интересы, борьба против загрязнения внешней среды привели к тому,
что в Японии несколько лет назад вынуждены были законодательно утвердить едииые, общие нормативы для тринадцати министерств и департаментов по охране окружающей среды, в том числе но ограничению загрязнения воздуха и воды, ограничению шумов.
В Японии появилась и д р у г а я актуальная
проблема—загрязнение воздуха пыхлошшми газами автомашин. В частности, в Токио
из-за загрязнения окисью азот, нмшпающего так называемый фотохимический смог,
многие дети стали страдать р а ш р а ж е н и и м и .
Тревога за состояние окружающей среды
звучала и в многочисленных в ы с т у п л е н и я х
японских участников встречи. В докладе
г-на Хасимото отмечалась необходимое!I.
принятия мер по охране окружающей среды
совместными усилиями центральных и местных органов управления Японии, а также
сотрудничества
специалистов различных
стран, в частности, Советского Союза.
Всесторонний содержательный доклад по
проблеме защиты природной среды был
представлен
председателем
президиума

Центрального совета всероссийского общества охраны природы тов. Н. Г. Овсянниновым. Касаясь состояния охраны окружающсй среды в СССР, докладчик приводил решения, законы нашего государства
по рациональному использованию природных богатств и охране природы. ЦК КПСС
и Совет Министров СССР приняли ряд важнейших постановлений по охране природной среды, сюда входят: охрана и использование водных ресурсов, широкая мелиорация земель, дополнительные меры по обеспечению рационального использования природных: богатств бассейна озера Байкал,
предотвращение загрязнения рек
Волги,
Урала, Оби и Каспийского моря, усиление
охраны природы и улучшение использования природных ресурсов и др.
В проведении этой огромной работы принимает самое активное участие общественность нашей страны. Например, только Всероссийское общество охраны природы имеет в своих рядах 150 тысяч первичных организаций, объединяющих 22 млн. человек,
Общество охраны природы не только воепитывает любовь к природе, бережное отношение к ее богатствам, но и проводит большую работу по озеленению городов, созданию зеленых зон, водохранилищ,
В своем выступлении С. А. Шуберт, заместитель директора Научно-исследовательского института коммунального водоснабжения и очистки воды Академии коммуиального хозяйства им. К. Д. Панфилова,
остановился на основных направлениях и
результатах исследований по очистке питьевых и городских сточных вод. Председатели
горисполкомов Н. А. Куксов (г. Находка),
Н. Г. Перевалов (г. Братск), М. С. Архиповп (г. Шелехов) в своих выступлениях
ртч-к:нали о плановой застройке новых городон Сибири и Дальнего Востока в течемиг 20—:.',"> лег.
Чг г и г р ы и встреча и симпозиум прошли
и . н м ш ф г р е дружбы и взаимопонимания,
В п р и н т о м совместном коммюнике было
отмечено, ч т о подобные 'встречи играют?
в а ж н у ю ро.'и. в укреплении и развитии связей, угаубЛОШ пч.шмопонимания и дружествеиных отношений между народами. Ход
встречи и симпозиума широко освещался в
печати и по телевидению. Члены делегации
дважды выступали по телевидению, в том
числе и по
N11К (Эн-эйч-ка) — Всеяпонской радиовещательной корпорации.

175-летию

со дня

А. С.

рождения

Пушкина

Андрей БЕЛОУСОВ,
доктор филологических наук.

ы

и

бурятская

Народы нашей страны, многонациональная литература СССР торжественно
и
празднично отмечают в эти дни 175-летие
со дня рождения великого русского поэта
А. С. Пушкина.
«Пушкин,— по слову Гоголя,— есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русский
человек в его развитии, в каком он, может
быть, явится через двести лет. В нем русская природа, русская душа, русский язык,
русский характер отразились в такой же чистоте, в такой очищенной красоте, в какой
отражается ландшафт на выпуклой поверхности оптического стекла».
Истинно национальный поэт, отражающий в своих великих творениях жизнь своего народа, его мечты и чаяния, его борьбу
за светлое будущее, всегда близок и понятен другим народам, потому что все они
едины в своем стремлении к свободе, к добру и счастью.
«Смелое,-— утверждал Гоголь,—более всего доступно, сильнее и просторнее раздвигает душу, а особливо юности, которая все
еще жаждет одного необыкновенного. Ни
один поэт России не имел такой завидной
участи, как Пушкин; ничья слава не распространялась так быстро».
Однако великие творения Пушкина в дооктябрьскую пору были известны ничтожному меньшинству народностей и племен
царской России, прозябавших в ужасающих условиях тьмы и невежества. Нерусские народности, жившие в неизбывной бедности, почти поголовно неграмотные, были
отторгнуты царизмом от цивилизации, обречены на вымирание.
В ту далекую безрадостную пору у сословной верхушки российского общества
получило широкое распространение стихотворение А. Фета:
К сыртах не встретишь Геликона,
На льдинах лавр не расцветет,
У чукчей нет Анакреона,
К зырянам Тютчев не придет.

154

литература
Однако и в этих неимоверно тяжких условиях, исключавших, казалось, всякое
творческое начало, многочисленные народности и племена, населявшие Россию, неудержимо тянулись к свету знаний, к передовой литературе русского народа.
Поэт-монархист, утверждая неспособность
«инородцев» к созданию своей национальной культуры, не подозревал, что народ коми (зыряне) уже в ту пору, благодаря талантливым переводам зачинателя литературы коми Ивана Куратова, читал на родном языке творения Пушкина. В 30—40-е
годы прошлого столения сосланные в Забайкалье на каторжные работы, а затем оставленные здесь на поселение декабристы
знакомили бурят со свободолюбивой поэзией Пушкина. Может быть, в эту пору и
возник в трудовой бурятской среде своеобразный национальный вариант пушкинской
сказки «О рыбаке и рыбке». По утверждению фольклористов, среди хоринских бурят
широко бытовала пушкинская сказка, переиначенная на бурятский лад, но сохранившая во всей неприкосновенности идейно-художественное содержание оригинала.
Сказка А. С. Пушкина «О рыбаке и рыбке», услышанная писателем Ч. Цыдендамбаевым в живом исполнении у л и г е р ш н п н .
положена в основу его удивительно поэтичного рассказа «Светлая капля росы».
Сказка Пушкина, сообщает автор, пересказанная на бурятский язык Ташханом
Хацановым, бывшим писарем и переводчиком, пришлась по душе жителям степном*
улуса Санагта.
Это событие, видимо, так и осталось бы
никем не замеченным, если бы безвестную
Санагту не навестил казачий десятник Ас
хай Багаханов со своей чванливой и алчной
женой Санжидхой Хублаевой.
Услышав сказку, «сочиненную» Хацано
вым и заученную «многими бездельниками
инородцами», десятник Багаханов усмотрг I
в ней некое сходство между жестокой и

жадной старухой и своей женой Санжидхой Хублаевой.
Оскорбленный, он подал жалобу на «злонамеренного сочинителя» и настоятельно
просил наказать Ташхана Хацанова, согласно степному уложению, «плетьми и денежным оштрафованием». Пастух-переводчик,
поддержанный учителем, сумел доказать
«высокородному зайсану», что сочинителем
сказки является дворянин Александр Пушкин, он же, Хацанов, лишь переложил «сие
сочинение на бурятский лад без всякого
злонамерения запятнать чье-либо достоинство». Однако «злонамеренный сочинитель»
проявил неосторожность, назвав казачьего
десятника человеком «невежественным», за
что и был «принародно сечен розгами».
«Поиначенный» текст пушкинской сказки
в передаче писателя Ч. Цыдендамбаева сохранил .и подлинность оригинала, и чисто
народную сатирическую
направленность,
умело и тонко переданную средствами бурятского языка, «дабы сделать то сочинение
понятным степнякам...»
Морской пейзаж здесь заменен степными
просторами, золотая рыбка — златокрылой
чудо-птицей. Улигерные повторы и песенные зачины придают пушкинской сказке
своеобразный национальный колорит.
В
подтверждение сказанному приведем финал
бурятского варианта пушкинской сказки.
«Долго звал старик птицу, и та, наконец, явилась. Рассказал ей старик про бабу,
про приказы ее дурацкие. Ничего не ответила птица, золотыми взмахнула крыльями, в
синее небо вспорхнула, быстрая. Поплелся
старик до дому и увидел свою старуху. Сидела она в дымной юрте, на ней унты без
подошвы, на глупой пустой голове — драная
шапка без верха».
В частном, казалось, случае из жизни безвестного улуса отразилась душа народа,
его светлые помыслы и стремления — так в
капле росы сверкает бездонная синева небес.
В историко-биографическом романс «Доржи, сын Банзара» Ч. Цыдендамбаева о выдающемся сыне бурятского народа Доржи
Банзарове, основанном на достоверных
фактах из жизни этого замечательного ученого-демократа, приведены в п е ч а т л я ю щ е й
силы эпизоды об увлечении мальчика Доржи поэзией Пушкина.
Доржи Банзаров, ученик войсковой русско-монгольской школы, пытливо всматриваясь в шумную и беспокойную жизнь торгово-пограничного города Кяхты, мучится в
неразрешимых догадках: почему одни живут сытой и привольной жизнью, другие
бедствуют и голодают?
Дядя Хэшэгтэ, улусный грамотей, мастерчеканщик, рассказывает любознательному
племяннику о мудрых книгах, учащих жить
и бороться. «Каждая страница такой книги,— размышляет пытливый Доржи,— верно, с золотой буквы начинается. Хоть бы
кто-нибудь одну страничку потерял. Нет, не
теряют. Наверно, пуще глаза берегут эти
книги».
Настойчивые поиски книг, страницы которых начинаются с золотых букв, приводят
Доржи к Пушкину. Прочитав р у к о п и с н ы й
текст «Сказки о попе и о работнике его Балде». Доржи поразился: оказывается, ему
знакомы все лица, с ними он не раз встре-

чался в родном улусе. Жадный поп удивительно похож на ламу Попхоя. «Этот русский улигершин хотел рассказать о Попхое,— думает Доржи, но Попхоя никто, кроме селенгинских бурят, не знает, а попов
знают все в России. Вот он и заменил...»
Балда напоминает юному читателю батрака Балдана. Он, как и Балда, работает за
семерых, да и постель у него не лучше соломы.
С годами эта дружба Доржи с великим
Пушкиным растет и крепнет. Перед окончанием войсковой школы, в кругу притихших
сверстников Доржи с упоением, одно за
другим читает стихи любимого поэта. Вот
он произносит первые слова:
Буря мглою небо кроет...
— и перед ним знакомые с детства картины:
завьюженная степь, горы, леса, одинокие
юрты. С трепетным волнением читает Доржи стихи поэта, посвященные старой няне,
и перед его взором встает образ любимой
матери.
Книги с золотыми буквами найдены!
В истории русской литературы известны
и мемуары Мельникова-Печерского о том,
как учащийся Казанской гимназии Доржи
Банзаров вместе со своими однокашниками
горестно переживал сообщение учителя словесности о трагической гибели национального гения России.
Есть основания полагать, что в 30-е годы
XIX в. в Забайкалье относительно большое
распространение среди грамотной части населения получили романтические произведения Пушкина.
На популярность романтических произведений Пушкина среди широких кругов
читателей в свое время обратил вниманием
В. Г. Белинский.
«Первые опыты Пушкина,—утверждал
великий критик,— огласились во всей России, проникли во все ее захолустья, в которые дотоле проникали только б у к в а р и и
сонники. Масса читателей увеличилась через это по крайней мере вдесятеро и стала
походить на публику».
Особую популярность имя Пушкина среди читателей Забайкалья приобрело после
стихотворения «Во глубине сибирских руд»,
доставленного в Читу А. Г. Муравьевой в
начале 1827 г.
«Во глубине сибирских руд» Пушкина,
как известно, произвело неотразимое впечатление на декабристов, оказало им огромную моральную поддержку, что нашло
свое отражение в необычайно ярком и поэтически взволнованном отклике А. И. Одоевского. Кроме того, это стихотворение во
многом способствовало правильному пониманию политического значения движения
декабризма среди населения Сибири.
Как и предсказывал поэт, «любовь и дружество» народа, вопреки самым строжайшим мерам, принятым Николаем, дошли
до узников «сквозь мрачные затворы» и сопутствовали им во всей их многолетней
жизни на катор1е и на поселении в Сибири.
Благодаря этой всенародной поддержке,
декабристы, несмотря на ограничения и запре1Ы властей, поддерживали живые связи
с центром (и даже с Герценом!), были широко осведомлены о внутренней и международной жизни страны.

155

Среди декабристов
многие в недавнем
прошлом были деятельными участниками
литературного процесса — авторами литературно-критических статей, художественных произведений, издателями журналов и
альманахов, активными
приверженцами
прогрессивного романтизма. Под влиянием
декабристов в Забайкалье и Восточной Сибири стали возникать литературно-творческие кружки, а вместе с ними и рукописные
газеты и журналы.
Романтизм увлек и сибирскую молодежь.
Южные поэмы Пушкина не только ввели
читателя-сибиряка в мир подлинной поэзии,
увлекли чистотой и благородством высоких
помыслов героев, но и познакомили с жизнью народностей и племен Кавказа, имеющей некоторое сходство с кочевым бытом
бурят.
Подражая высоким романтическим образцам, сибирские поэты пытаются создать
оригинальные произведения, по-своему отражающие жизнь
народностей Сибири.
Правда, многое из написанного писателямисибиряками не выходило за пределы поверхностного подражания литературной моде, однако встречались и далеко не бесплодные попытки, расширяющие
наше
представление о прогрессивном романтизме 20—30-х гг. XIX в.
В эту же пору, как убеждают некоторые
косвенные свидетельства, предпринимаются и первые попытки перевода отдельных
произведений А. С. Пушкина на бурятский
язык. В середине 60-х г. были переведены
на бурятский язык «Капитанская дочка» и
«Сказка о рыбаке и рыбке» как хрестоматийный материал по русскому языку для
бурятской школы. К сожалению, эти переводы не дошли до нашего времени. Сохранился лишь более
поздний перевод
«Сказки о рыбаке и рыбке», вошедший в
состав учебника русского языка для бурят,
подготовленного переводческой комиссией
Иркутского комитета православного миссионерского общества и изданного в 1907 г.
в г. Казани.
В 1899 году школы Бурятии проводили
литературные вечера, посвященные 100-летию со дня рождения А. С. Пушкина. Такие вечера были проведены в Хоринской,
Агинской, Боханской и других, как тогда
называли, инородческих школах. О проведении пушкинского вечера в Боханской
школе информировала тогда своих читателей сибирская газета «Восточное обозрение»: «В памятный для России день 26 мая
и в нашем уголке прозвучало имя великого
поэта. Украшенный венком и живыми цветами портрет Александра Сергеевича... инициалы поэта из зелени и живых цветов, вырисовывающиеся в венках «1799—1899»,—
все это влекло мысль к тому, чье имя собрало сюда учащихся и постороннюю публику,
как интеллигентов, так и простолюдинов».
После окончания вечера, сообщал корреспондент, «учащиеся, радостно взволнованные праздником, разошлись по улусам
с
книжками А. С. Пушкина в руках» 1 .
До Великой Октябрьской социалистической революции знакомство бурятского на1

рода с Пушкиным в целом было весьма ог
раниченным. Администрация края была заинтересована лишь в элементарном обучении, позволяющем чтение молитвенников к
богослужебных книг, но не в популяризации
русской прогрессивной литературы, проповедующей вольность и свободу,
Поэзия и проза Пушкина во всем их неповторимом богатстве и своеобразии пришли к бурятам, как и к другим народам и
народностям Страны Советов, после Великого Октября, с возникновением бурятской
советской литературы, тесно связанной в
своем становлении и развитии с литературой русского народа и других литературнародов СССР. Эта связь особенно ярко к
зримо проявилась в юбилейные дни 1937 года. Столетие со дня гибели А. С. Пушкина
наглядно подтвердило предсказание В. Белинского, что он — «великий поэт всех народов и всех веков, гений европейский, слава
всемирная...»
Пушкинский юбилей положил начало изучению творчества великого поэта, начало
массовому изданию произведений классиков
русской и советской литературы, теоретическому осмыслению самой проблемы художественного перевода, что подтверждается
редакционной статьей «О переводах Пушкина на бурятский язык», опубликованной
тогда в журнале «Бато зам».
Талантливые бурятские поэты X. Намсапаев, С. Туя, Д. Дашинимаев, Ц. Галсанов
другие подарили бурятскому
читателю
и
целую библиотеку бессмертных творений
Пушкина. К юбилейным дням вышло, не
считая газетных и журнальных публикаци й, несколько отдельных изданий поэзии и
прозы А. С. Пушкина. Из них наиболее
значительны «Избранные стихи и сказки»,
в состав которых вошли такие шедевры, как
«Памятник», «Зимний вечер». «Кавказ»,
«Осень», «Сказка о рыбаке и рыбке» и другие. В сборник «Стихи», состоящий преимущественно из переводов Ц. Галсанова,
вошли стихи и поэмы «Братья разбойники», ода «Вольность», «Во глубине сибир«их руд», «Чаадаеву», «Арион», «Калмычкеа и
другие.
Проза Пушкина была представлена таки"и отдельными изданиями, как «Повести
покойного Ивана Петровича Белкина», «Пиковая дама», «Дубровский». Тогда же была
издана биография поэта «Жизнь Пушкина»
Живое слово Пушкина зазвучало тогда
«во весь голос» в радиопередачах, в театрах, на школьных вечерах и в высших учеб""х заведениях, на предприятиях и в колхозах. Это было живым воплощением про
роческих слов поэта:
Слух обо мне прои д ет по всей Руси
великой
меня всяк сущий в ней я з ы к '
и назовет
и г о р д ы й в н у к с л а в ян, и финн, и ныне '
дикий
Тунгус, и друг степей калмык,
Бурятские писатели посвящали великому
поэту свои стихи, полные трепетной любви
и сыновней преданности, уважительного
почтения к его светлой памяти.

См. ст. Н. О. Шаракшиновой «А. С. Пушкин в бурят-монгольских переводах».
Труды Иркутск, гос. ун-та, т. XVI, серия историко-филологическая. Вып. Я Иркутск,
1956, стр. 142—148.
156

/

Юбилей Пушкина в 1949 году, посвященный 150-летию со дня рождения великого
поэта, прошел в Бурятии как всенародный
праздник литературы, крепящей узы друж•бы и братства народов. К знаменательной
дате был издан сборник избранных произведений поэта, героико-патриотическая поэма «Полтава» в талантливом переводе Чимита Цыдендамбаева.
Новые переводы произведений Пушкина
свидетельствовали не только о возросшей
культуре мастерства перевода, но и об
уровне развития бурятской советской литературы, ее эстетической зрелости. В повышепни переводческого мастерства огромную
роль сыграло само общение писателей Бурятии с поэзией Пушкина. Переводы произведений Пушкина обогащают эстетический
мир иноязычного писателя, являются первоклассной школой художественного маетерства.
Бурятская пушкиниана обогатилась новыми поэтическими произведениями. Пушкин,
подчеркивается в них, близок советскому
народу-победителю своей идейно-философской глубиной, историзмом и вместе с тем
острым чувством современности, живым ингересом к народным движениям — в этом
его неувядаемая сила и бессмертие.
Примечательно в этом плане стихотворение Жамсо Тумунова «У памятника Пушкину», в чем-то перекликающееся с «Юбилейным» В. Маяковского. Как и Маяковский, «разговаривая» с Пушкиным, Тумунов
высказывает свои сокровенные думы о великом поэте.
Свой родной малахай на меху
Перед вами с почтеньем снимаю,—
Никакому иному стиху
Я с восторгом таким не внимаю.

Вдоль по улицам нашей Москвы
Прохожу я и думаю часто:
«Как случилось, что молоды вы,
Хоть по возрасту вам полтораста?>
Поэзия Пушкина, полагает поэт, пришла
в бурятский улус вместе с декабристами и
стала добрым спутником в нелегкой жизни
арата.
Может статься, ваш друг Кюхельбекер
Под могучими соснами пади
Повторял ваши строфы в том веке,
И внимал ему темный мой прадед,
На Ононе, быть может, в изгнанье.
Коченея от ветра и стужи,
Ваше полное веры посланье
Прочитал ему добрый Бестужев,
Мы услышали вас, и с тех пор
Дружелюбьем поэта и брата
На просторе степном у озер
Согревается юрта арата,
Неумолимый бег времени отсчитал 175летне со дня рождения величайшего русскопоэта — гордости и славы народов
го
СССР.
Пушкин — наше настоящее, с ним мы
«роем каналы», «сажаем от ветра преграды»— с ним возводим величественное здаНие коммунизма. И, обращаясь к поэту, восклицаем:
...родная моя сторона
Жадно к вам простирает объятья
К вам любовью горит и она —
Пробужденная наша Бурятия.
Дайте мне вашу руку пожать,
Вечно юный наш друг и учитель!
Вы советскому сердцу под стать,
Вы в грядущее бодро глядите.
(Перевод С. Шервинского.).

Пушкгш
«
Й=

ог.

>=
5

-;
®?

<

К нему все званья не подходят.
Когда любимца своего
Вводила муза в храм,
У входа
Остались звания его.
Его особенное званье
Не утвердил высокий двор.
Тот двор остался без названья,
А Пушкин в званьи до сих пор.

157

Нушпип
Поэт, мыслитель и пророк,
Он и во м р а к е заточенья
В душе народа черпать мог
Свои чудесные творенья.
ш
<
„-

Пусть ликовал придворный сброд,
Закон и право попирая,
Он, не сгибаясь, шел вперед
И пел, свободу прославляя.

^

Пусть жизнь была, как ночь глуха,—
Он беспощадно и сурово
Разил врагов огнем стиха
И обличительного слова.

3

^

и

и

Он верил, что она взойдет,—
«Заря пленительного счастья»,
И что воспрянувший народ
Разрушит цепи самовластья.

Своими песнями ведет
Он и теперь народы к свету.
И никогда не зарастет
Тропа народная к поэту.
Перевод с бурятского С. ДУНАЕВА.

31о а

ьа
5
е^
с;
^

^

158

Нушкип

Ты искришься
вершиной
Алханая,
И близок нам сынам
иных веков.
Потомкам
звонко
ты сказал:
«Вас знаю», —
Как свой
вошел ты
в век большевиков.
Ты в степь пришел
с привольной песней
русской,—

Ты свой
в любом
советском уголке,—
И восклицает
мальчик из улуса:
«Мой Пушкин!» —
на бурятском языке.
Перевод с бурятского О. ХАВКИНА.

Памяти

Е
си

д-

Пушкина

Вскормленный неволей
могучий стокрылый орел!
Я знаю,
ты слышишь бурятскую речь над
степями,
Я знаю,
ты землю родную всю обошел,
Любуясь ее широтой
и степными цветами.
Ты пристально,
мудро глядишь на меня,
мой поэт,
Я знаю, ты видишь насквозь
мои мысли и чувства,
Сшятуспи, нам и лучшего места нет!
Где жш.чнь,
где народ т а м и место искусства.
Вскормленный неволей,
могучий и смелый орел!
И с радостным трепетом р у к и мои не пустые —
Кладу пред тобою стихи свои
будто на стол,
На суд твой великий живого поэта России.
Перевод с бурятского М. ЛЬВОВА.

С

ас
^
~|
о.
•§
е(

Пушкиным

Я с Пушкиным вместе в атаку ходил,
И с Пушкиным вместе я недруга бил.
Нас голодом, холодом немец пытал,
Петлею блокады он нам угрожал.
Но с Пушкиным вместе, со всею страной
Врагу не отдали мы город родной.
И город, как прежде, за н а м и стоял,
В победу, в грядущее взор устремлял.
Во взоре его
был всей Родины взгляд.
Звучит он на всех языках Ленинград.

НОВЫЕ

Бурятского

КНИГИ

книжного

Цокто НОМТОЕВ «У лесного озера».

Повести. Перевод с бурятского. В книге
собраны повести для юношества, написанные писателем в разное время. В повестях
«Аргамак» и «Односельчане» Цокто Номтоев обращается к временам Великой Отечественной войны. Тема военного подвига
органична для писателя, прошедшего по
дорогам войны.
Две другие повести — «У лесного озера»
и «Пестрая береза» рассказывают о жизни
современных сельских школьников, об их
интересах и увлечениях, о том, как взрослые воспитывают в них бережное отношение к родной природе.
Раиса БЕЛОГЛАЗОВА. «Ритка Скворцова». Повесть. Писательница поднимает в
своем новом произведении проблемы воспитания молодежи. В центре повести —
судьба юной Ритки Скворцовой, поиски
своего места в жизни, становление характера.
«Ритка Скворцова» — первая часть дилогии о современной молодежи.
Макар СОСОВ. «Ирония судьбы». Сатирические рассказы. Первая книга автора,
ранее печатавшего свои рассказы в периодической печати. В сборнике собраны рассказы, написанные на злобу дня. Автор высмеивает браконьеров, хулиганов, хапуг —
словом, всех тех, кто еще мешает нашему
обществу.
Алексей ЧИРКОВ. Юмористические рассказы. Автор нескольких книжек для детей
впервые выступает как писатель-юморист.
В сборник вошли короткие юмористические новеллы, юморески, пародии, небольшие рассказы.
Василий НАЙДАКОВ. «Традиции и современность». Сборник литературоведческих
и критических статей, содержащих анализ
творчества бурятских писателей.

издательства

Николай ДАМДИНОВ. «Летопись народной жизни». Сборник публицистических статей, посвященных творчеству ведущих бурятских писателей и поэтов.
Намжил
НИМБУЕВ.
«Стреноженные
молнии». Сборник стихов на русском языке. Короткая жизнь Намжила Нимбуева
была плодотворной: стихи, ряд критических
статей, публицистические произведения. В
сборнике «Стреноженные молнии» собраны
лучшие стихотворения Намжила Нимбуева.
«ПОДВИГ ПРОДОЛЖАЕТСЯ». Сборник
публицистических очерков о комсомольцах
разных поколений. Книга посвящается 50летию комсомола Бурятии.
Дондок УЛЗЫТУЕВ. «Стихи разных лет».
Избранные стихотворения и поэмы. На бурятском языке.
«Золотое соембо». Антология монгольской
поэзии. На бурятском языке. В книге представлены известные поэты Монголии: Нацагдорж, Дамдинсурэн, Явуухулан, Тарва,
Чимид, Лхансурен, Удвал, Тудэв и другие.
Книга посвящена полувековому юбилею
Монгольской Народной Республики.
Д. ЭРДЫНЕЕВ. «Аргамак ищет хозяина». Роман. На бурятском языке. Автор г,
своем новом романе отразил процесс ста
новления социалистических отношений и
бурятском улусе, формирование нового человека.

Барадий МУН ГОНОВ. «Щедрое сердце»

Роман. На бурятском языке. Писатель дол
гое время жил в Иройской долине Бурятии
изучал жизнь сельских тружеников. В р>
зультате Б. Мунгонов написал новое при
изведение, прототипом главного героя кот!
рого стал известный в республике рукопи
дитель колхоза Жамсо Бальжинович Ван
кеев..