С.М. СТЕПНЯК- КРАВЧИНСКИЙ
СОЧИНЕНИЯ В двух ТОМАХ


С. М. СТЕПНЯК- КРАВЧИНСКИЙ
♦—if-— - l[|- ||N^
СОЧИНЕНИЯ В двух ТОМАХ
МОСКВА •ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА- 1987


С. М. СТЕПНЯК- КРАВЧИНСКИЙ
♦~f— i|i |И »
СОЧИНЕНИЯ ТОМ ПЕРВЫЙ •
РОССИЯ ПОД ВЛАСТЬЮ ЦАРЕЙ
ПОДПОЛЬНАЯ РОССИЯ
МОСКВА •ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА- 1987


ББК 84Р1 С79
4702010100-280 028(01)-87
Вступительная статья и подготовка текста Е. А. Тарату та
Комментарии Н. М. П и р у м о в о й М. И. П ерп ер
Оформление художника С. Кузякова
© Составление, вступительная статья, комментарии, оформление. Ю-87 Издательство «Художественная
литература», 1987 г.


ПИСАТЕЛЬ-РЕВОЛЮЦИОНЕР
Спартак, Овод, Андрей Кожухов... Эти три литературные героя всегда стоят рядом в нашей памяти, в нашем воображении... Как стояли рядом и в сознании русских революционеров начала XX века.
В 1934 году Емельян Ярославский, приветствуя Первый Всесоюзный съезд писателей от имени старых большевиков, говорил, что большевики учатся не только на произведениях Маркса и Энгельса, но и на художественной литературе: «Когда мы, молодые марксисты, занимались пропагандой, мы использовали нередко и такие произведения художественной литературы, как, скажем, «Спартак», «На рассвете», «Овод» Войнич, Степняка-Кравчинского, такие его вещи, как «Домик на Волге», «Андрей Кожухов», Чернышевского — «Что делать?» Это подтверждается и воспоминаниями жены одного из организаторов Советской власти, замечательного революционера Якова Свердлова: «Читать Яков научился сам, без посторонней помощи, и вскоре любимыми его авторами стали такие писатели, как Степняк- Кравчинский, Джованьоли, Войнич. Яков увлекался подвигами Спартака, борьбой Андрея Кожухова и Овода...»2. Романы о героях-рево- люционерах были любимыми книгами Николая Островского. Именно об этих произведениях он говорит словами Павки Корчагина: «Книги, в которых были ярко описаны мужественные, сильные духом и волей революционеры, бесстрашные, беззаветно преданные нашему делу, оставляли во мне неизгладимое впечатление и желание быть таким, как они» 3.
«Спартак», «Овод», «Андрей Кожухов».
Создатели этих романов — итальянец Рафаэлло Джованьоли, англичанка Этель Лилиан Войнич и русский С. М. Кравчинский, известный под псевдонимом «Степняк». И герои их тоже принадлежат разным странам и эпохам, но в сердце русского читателя они слились в один образ борца за свободу.
Самое удивительное в том, что все эти разные книги русский читатель узнал благодаря одному человеку — С. М. Степняку-Кравчинско- му. Это Степняк-Кравчинский первый перевел роман «Спартак» на
1 Первый Всесоюзный съезд советских писателей. Стенографический отчет. М., 1934, с. 238.
2 Свердлова К. Т. Я. М. Свердлов. М., 1957, с. 74.
3 Островский Н. Как закалялась сталь. — В кн.: Романы. Речи. Статьи. Письма. М., 1949, с. 262.


русский язык еще в 1881 году, это Степняк-Кравчинский написал роман «Андрей Кожухов», это Степняк-Кравчинский вдохновил Э.-JI. Войнич на создание романа «Овод» и в значительной степени был прообразом его героя!
Переводчик. Автор. Вдохновитель.
Конечно, такое стечение обстоятельств вовсе не случайно... С. М. Кравчинский действительно был одним из самых замечательных, необыкновенных людей в русском революционном движении, в русской литературе, в европейском общественном движении XIX века.
Сергей Михайлович Кравчинский родился 1(13) июля 1851 года в селе Новый Стародуб Херсонской губернии (ныне — Кировоградской области) в семье главного лекаря местного военного госпиталя. После окончания Орловской военной гимназии и Московского военного Александровского училища он был переведен в Михайловское артиллерийское училище в Петербурге, которое окончил в чине подпоручика. Г од прослужил он в должности учителя в фейерверкерской (то есть военно-технической) школе Харьковского военного округа и вышел в отставку: он не мыслил своего пребывания в царской армии, угнетающей народ.
Народ, борьба за народное благо — отныне цель его жизни.
Он поступил в Лесной институт на агрономическое отделение. Решил изучить сельское хозяйство: ведь в России, крестьянской стране, — это самое важное.
Уже в годы учения Кравчинский отличался серьезностью и пристальным интересом к социальным вопросам. Из всех изучаемых предметов его больше всего интересовала история. Превосходно успевал он и в изучении иностранных языков. Военные науки изучал также пристально и внимательно. Все свободное время Кравчинский проводил за книгами. Труды, посвященные освободительным движениям и революциям, особенно привлекали его. Он читал произведения русских революционных демократов, французских утопистов, английских социологов. Кроме русских книг, он усиленно штудировал книгу, тогда только что вышедшую на немецком языке, — Karl Marx, «Der Kapital».
Веселые пирушки будущих офицеров, задорные игры молодежи не занимали Кравчинского. В комнате его был только один стул, на котором сидел он сам, — чтобы никто с пустой болтовней и досужими сплетнями не задерживался у него.
Но это не значит, что у него не было товарищей. Были. Но только небольшой круг серьезных, мыслящих юношей. Правда, в комнате они беседовать не могли, ибо, как тогда говорили, «и у стен есть уши». Товарищи собирались на полянках в лесу или у кого-либо на частных квартирах. Обсуждали прочитанные книги — произведения
6


Чернышевского, Писарева. «Историю цивилизации в Англии» Бокля, «Исторические письма» П. Миртова (псевдоним известного ученого и публициста П. Лаврова), «Положение рабочего класса в России» Н. Флеровского (псевдоним экономиста и публициста В. В. Берви), изучали пристально революционное движение во Франции...
Вскоре после выхода в отставку Кравчинский был принят в кружок молодых пропагандистов социализма, так называемый кружок «чайковцев». Это была группа народников, решивших посвятить свою жизнь борьбе за свержение самодержавия, за освобождение народа. Члены этого кружка стали друзьями Кравчинского на всю жизнь, до самой смерти. Петр Кропоткин, Софья Перовская, Дмитрий Клеменц, Николай Морозов... Они еще не знают, что первый из них станет крупным ученым, идеологом международного анархизма, что вторая героически осуществит организацию казни российского самодержца Александра II и сама погибнет на эшафоте, что третий, насильственно оторванный от борьбы, не сломится и в глухой Сибири, станет известным этнографом, а четвертый, после двадцати пяти лет заключения в Шлиссельбурге, доживет до Великой Октябрьской социалистической революции, будет почетным академиком Академии наук СССР, станет свидетелем героизма советского народа во время Великой Отечественной войны, увидит День Победы... И никто не знает, что он сам, Сергей Кравчинский, переменив десятки имен — С. Михайлов, Абрам Рублев, Владимир Джандиеров, Шарль Обер, С. Горский, Никола Феттер, С. Штейн и другие, — станет всемирно известным писателем под именем «Степняк»...
Он всегда был одним из первых. Когда «чайковцы» решили, что надо сейчас, не откладывая, немедленно нести идеи социализма народу, Кравчинский бросает институт, переодевается пильщиком и идет «в народ». Он ведет пропаганду среди крестьян, которых народники считали главной революционной силой. Вместе со своим другом Дмитрием Рогачевым шли они по деревням Тверской губернии. С разговоров о природе, об устройстве солнечной системы переходили они к беседам об устройстве государства Российского, о формах правления в других странах, где нет царей. Вскоре пропагандисты были арестованы; слушавшие их крестьяне помогли им бежать, но теперь уже на всю жизнь молодые революционеры вынуждены были перейти на нелегальное положение. Так, с 1873 года Сергей Кравчинский стал профессиональным революционером.
Жандармы нескольких губерний искали убежавших, во все концы империи шли шифрованные телеграммы. Арестовали и допрашивали многих друзей Кравчинского, которые единодушно отзывались о Кравчинском восторженно, хотя такие отзывы могли ухудшить их собственную участь. Но это не удивительно. Удивительно, что жандармский полковник, ведущий следствие по делу Кравчинского, в докладной записке на имя Александра II восторженно отозвался о моло¬
7


дом пропагандисте, сокрушаясь, что такие талантливые люди не служат царю и отечеству...
Но Кравчинский служит отечеству. Хотя и не так, как желал бы жандармский полковник... Он всеми возможными способами пропагандирует социализм, ведет занятия в рабочих кружках. К этому времени относятся и его первые литературные опыты.
Он пишет о социализме брошюры в виде сказок, в которых повествует русским рабочим и крестьянам о международном товариществе трудящихся — об Интернационале, о мудром Карле Марксе...
Его пропагандистские сказки выходят в Лондоне и в Женеве и, чтобы сбить с толку полицию, под различными названиями. Так, его «Сказка о Мудрице Наумовне» выходит и под названием «Сказка-говоруха», и как «Приключения пошехонцев». И на каждом издании значится, что книга печаталась в Москве и дозволена цензурой. Народники в своей пропаганде широко использовали эти сказки Крав- чинского.
А сам Кравчинский по-прежнему вынужден скрываться. В 1874 году он уехал за границу. Побывал в Швейцарии, Англии, Франции, знакомился с социалистами, изучал современное рабочее движение. Его активная натура жаждала действия, и, когда летом 1875 года в маленьком славянском государстве Герцеговине вспыхнуло восстание против турецкого ига, Сергей Кравчинский поспешил на помощь повстанцам. Помогая восставшим, он одновременно стремился и приобрести опыт «инсуррекционной», как тогда говорили, войны (то есть — вооруженного восстания) для революционных действий и на своей родине. Восстание было подавлено, и Кравчинский вернулся в Россию.
Дома его ожидали разочарования. Разгром «хождения в народ», отсутствие ясной перспективы борьбы, арест большинства лучших друзей тяжело отразились на душевном состоянии Кравчинского. В начале 1877 года, сопровождая одного больного товарища, он отправился в Италию. Там он принял участие в вооруженном восстании в провинции Беневенто, поднятом учениками Бакунина, и был арестован с оружием в руках. Более девяти месяцев просидел он в итальянской тюрьме, где, не теряя времени, изучил итальянский язык и составил несколько инструкций по ведению восстаний. Суд все откладывался по разным причинам, но тут умер итальянский король, и новый, вступая на престол, объявил амнистию. Кравчинсккй пешком (не было денег) отправился в Швейцарию. В Женеве он встретил группу русских эмигрантов и вместе с ними стал издавать журнал «Община», в котором помещал статьи о русском и итальянском освободительном движении.
Но Кравчинский рвался к активной деятельности, он мечтал вернуться на родину. Все же там — настоящая борьба. Из Петербурга пришла весть о покушении Веры Засулич на генерала Трепова. Этот


Трепов приказал высечь одного политического заключенного, который якобы не так приветствовал генерала... От лица молодой России, от лица честных людей Вера Засулич стреляла в Трепова, чтоб неповадно было сатрапам издеваться над людьми. Восторг охватил Кравчинско- го. Ему казалось издалека, что вся Россия пробуждается от сна, рвет цепи рабства. Если уж девушки карают царских слуг за произвол и насилие!..
В мае 1878 года Кравчинский вернулся в Петербург. Его пьянил родной воздух, встречи с друзьями. Все действительно так, как он ожидал: все оживленны, деятельны. Это уже закаленные бойцы. Грезы их молодости исчезли, они не тешат себя несбыточными иллюзиями и готовятся к упорной борьбе с самодержавием.
Друзья встретили Кравчинского с радостью. Одно его присутствие сулило удачу. Одно его присутствие создавало особую атмосферу нравственной чистоты, правдивости, искренности, доверия. При нем невозможно было сфальшивить, при нем люди становились луч-. ше, чище, сильнее.
И скольких нет вокруг... Закончился процесс революционеров-про- пагандистов, по которому судили 193 человека. Десятки самых близких, самых дорогих друзей Кравчинского заточены в казематы, сосланы в Сибирь. Буквально через два-три дня после приезда в Петербург Кравчинский пишет прокламацию «По поводу нового приговора», обличая в ней «бесчеловечность, зверство, попрание всех человеческих прав, лицемерие и низость царского правительства». В этой прокламации Кравчинский призывал своих соратников отдать все силы, все помыслы, всю энергию на борьбу с самодержавием.
Сам Кравчинский привлекает новых членов в организацию «Земля и воля», налаживает нелегальную типографию, редактирует газету народников, пишет для нее статьи... Однако он постоянно находится в плену «ожесточенного страдания» из-за гибели друзей. И ищет отмщения.
В это время среди народников усиливалось течение, выдвигавшее на первый план завоевание политической свободы. Пропаганда слишком жестоко каралась правительством и давала слишком малые результаты. Поэтому в поисках новых методов борьбы народники, наряду с усилением пропаганды, главным образом с помощью печатного слова, стали считать одним из важнейших средств — террор.
Кравчинский разделяет эти взгляды. Главного непосредственного врага он видит в генерал-адъютанте Мезенцове, шефе жандармов, начальнике Третьего отделения собственной его императорского величества канцелярии, который виновен в тяжкой участи молодых революционеров. Так пусть узнают царские слуги, что нет более покорной России, смиренно взирающей на гибель лучших сынов своих. Он сам, Сергей Кравчинский, который не тронет дворнягу, убьет шефа жандармов. Так он решил.
9


Четвертого августа 1878 года, утром, на людной площади Петербурга ударом кинжала Кравчинский убил генерала Мезенцова.
Это была неслыханная удача - палач убит, а Кравчинскому удалось скрыться.
Весь Петербург пребывал в смятении, столица будто на военном положении. Вся полиция по личному распоряжению царя ищет смельчака. А он — здесь, ходит по мостовым столицы, пишет брошюру «Смерть за смерть» с объяснением мотивов покушения. Брошюра вышла из печати, выходит первый номер газеты «Земля и воля»... В конце 1878 года друзья все же заставили Кравчинского уехать за границу. Он думал — на несколько недель, оказалось — навсегда.
Сначала Кравчинский поселился в Швейцарии, но царизм преследовал его и там, велись переговоры с швейцарским правительством о выдаче Кравчинского. И в эмиграции ему пришлось жить под чужими именами, скрываться.
Всеми силами стремился Кравчинский вернуться в Россию, но это было невозможно: внешность его — слишком оригинальная, заметная, приметы его были разосланы во все жандармские управления и неизбежный арест означал для него верную смерть. Соратники это понимали и не вызывали его на родину, а без их содействия возвращение было невозможно.
Для служения родине Кравчинскому оставалось только перо. Он писал статьи для русских журналов, в его переводе были опубликованы многие произведения итальянских, испанских, немецких писателей. Эти переводы давали ему и средства на жизнь. Но вся эта подцензурная работа, невозможность писать свободно крайне угнетали его.
А ситуация вскоре еще более ужесточилась. После убийства в 1881 году Александра И, совершенного народовольцами, преследования царской полиции усилились. Кравчинский вынужден был покинуть и Швейцарию. Под чужим именем он поселился в Италии, оказавшись в двойном изгнании — эмигрант в эмиграции.
Борьба народовольцев привлекла внимание всего мира. В газетах и журналах Франции, Англии, Германии русских революционеров, или «нигилистов», изображали злодеями и разбойниками. Кравчинский считал своим долгом рассказать правду о деятелях русской революции, показать всему миру благородство своих товарищей по борьбе, привлечь симпатии передовой Европы к этой борьбе. Он писал товарищам в Россию в начале 1882 года из Италии: «Нужно наконец помирить Европу с кровавыми мерами русских революционеров, показать, с одной стороны, их неизбежность при русских условиях, с другой — выставить самих террористов такими, каковы они в действительности, т. е. не каннибалами, а людьми гуманными, высоконравственными, питающими глубокое отвращение ко всякому насилию, на которое только правительственные меры их вынуждают».
10


Вскоре одна миланская газета предложила Кравчинскому написать серию очерков о русском революционном движении. Кравчинский с радостью согласился и был чрезвычайно увлечен этой работой. В целях конспирации было условлено, что очерки эти пойдут, как присланные из Швейцарии. Кравчинский писал их на итальянском языке. И в начале ноября 1881 года читатели миланской газеты «Пунголо» («Жало») начали знакомиться с серией очерков о русском революционном движении, подписанной «Степняк» и озаглавленной «Подпольная Россия».
Удивительное название дал своей работе Кравчинский. Действительно, кроме царской России, кроме рабской России, кроме страны жандармов, палачей, чиновников, преуспевающих газетчиков-блюдо- лизов, ловких купцов, кроме страны нищих крестьян, голодных рабочих, кроме страны людей, сочувствующих народу и обуреваемых иногда «благими намерениями», есть еще, утверждал он, Россия благородных, мужественных, честных борцов за счастье народа, Россия героев, Россия революционная, подпольная!
Очерки вызвали большой интерес у читателей, и издатель решил выпустить их отдельной книгой. Значительно расширенная и дополненная, книга Степняка вышла в Милане весной 1882 года. В короткий срок она была переведена на многие языки мира: на португальский, английский, французский, немецкий, датский, голландский, шведский, испанский, польский, болгарский, японский и другие.
Жанр книги трудно точно определить. Читатель найдет в ней рассказы, мемуары, исторические экскурсы, очерки, литературные портреты, приключения, пропагандистскую прокламацию, политический трактат. Достоинства подлинно художественного произведения сочетаются в ней с исторической достоверностью.
Яркими, сильными штрихами излагал /автор историю революционного движения в России. Но книга эта меньше всего походила на исторический труд. Скорее всего это была вдохновенная ода героям и жертвам революции. Основную часть ее составляли «Революционные профили» — очерки о Вере Засулич, Софье Перовской, Петре Кропоткине, Дмитрии Лизогубе и других революционерах-народ- никах.
Таких людей, как герои «Подпольной России», немного на свете, однако значение их примера огромно. Под влиянием «Подпольной России» видный английский писатель Уильям Моррис стал социалистом. Под влиянием этой книги заинтересовалась русским революционным движением англичанка Лили Буль, впоследствии Э.-Л. Войнич, ставшая другом и соратником Степняка-Кравчинского. С его помощью она овладела русским языком и уехала в Россию, где прожила два года. «Подпольную Россию» высоко ценили Эмиль Золя, Альфонс Доде, Марк Твен, Элизе Реклю, Уолт Уитмен и многие другие выдающиеся люди Западной Европы и Америки.
11


Об этой, книге благожелательно отозвался И. С. Тургенев. Она произвела сильнейшее впечатление на Льва Толстого.
В 1893 году сам писатель перевел «Подпольную Россию» на русский язык. И десятки русских юношей и девушек пошли в революцию под влиянием этой книги. В 1905 году ее рекомендовали большевики как материал для занятий в крестьянских кружках по программе, составленной при участии В. И. Ленина 1.
Преследуемый царской полицией, Степняк должен был покинуть и Италию, и Швейцарию. С 1884 года он жил в Лондоне. И здесь он продолжал бороться с самодержавием. С помощью литературы. Он служил родине словом. «Для меня литература — то же поле битвы»,— говорил он. Отдав все силы литературе, Кравчинский вел революционную агитацию за границей.
Ведь русское самодержавие являлось оплотом для реакционеров всех стран, поэтому, считал Кравчинский, народы мира должны помогать русскому народу в его борьбе, — для этого необходимо всемерно разоблачать ужасы царского строя, показывать действительное положение в России.
Заветной мечтой Степняка было продолжить дело Герцена — возродить вольную русскую печать, издавать газету, журнал, книги, переправлять эту литературу в Россию, готовить народ к новому этапу борьбы. Он уже понял, что террор бессмыслен и что надо бороться с самодержавием другими способами. Однако он не верил в силы рабочего класса и к первой русской марксистской организации — группе «Освобождение труда», созданной Г. В. Плехановым с товарищами в Женеве, — не примкнул, хотя всячески содействовал ее работе.
Несмотря на теоретические разногласия, Степняка и других русских эмигрантов объединяла страстность поисков, беззаветная преданность своим убеждениям, глубокая принципиальность, презрение к каким бы то ни было компромиссам, сделкам с совестью. Интересы общества всегда были для них выше личных интересов, борьба за свободу была их единой вечной страстью. В. И. Ленин писал, что история освободительной борьбы в России была историей «неслыханных мук и жертв, невиданного революционного героизма, невероятной энергии и беззаветности исканий, обучения, испытания на практике, разочарований, проверки, сопоставления опыта Европы»2.
С первых же дней пребывания в Англии Степняк-Кравчинский познакомился со многими видными английскими общественными деятелями, писателями, журналистами. Познакомился с Ф. Энгельсом, который высоко ценил русского революционера, поддерживал его, привлекал к участию в международном рабочем движении. В доме Энгельса Степняк познакомился со многими эмигрантами из разных
1 См.: Ленинский сборник, XIX. М., Партиздат, 1932, с. 467.
2 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 41, с. 8.
12


стран и, в свою очередь, познакомил Энгельса с некоторыми русскими политическими эмигрантами. На первой в мире первомайской демонстрации, которая состоялась в Лондоне в 1890 году, Степняк выстукал с трибуны, где был и Энгельс.
Меньше чем через год после приезда Степняка в Лондон там вышла его книга на английском языке «Россия под властью царей». Она имела большой успех и в том же, 1885 году была издана вторично, через год появилось ее третье издание, а еще через год, в 1887 году, — во Франции и в Швеции. Вскоре после первого английского издания книга вышла и в Соединенных Штатах Америки.
Всемирный успех книги «Россия под властью царей», огромный интерес к ней во многих странах, в разных слоях общественности говорят о непреходящем значении этого замечательного историко-публицистического документа. Значении, выходящем далеко за рамки той эпохи.
По этой книге европейский и американский читатель знакомился с краткой историей России и с современным ее положением. Узнавал о произволе жандармерии, о бесправности подданных Российской империи, о состоянии образования и просвещения, о тяжком положении подцензурной печати в жестокие 80-е годы XIX столетия, известные разгулом мрачной реакции, наступившей в стране йосле убийства Александра И. Сущность правительственной политики в то время сводилась к тому, чтобы политически и экономически законсервировать Россию, затормозить развитие буржуазных отношений, известный простор для которых был открыт реформами 60 —70-х годов, и опереться на крепостнические порядки, разгромить общественное и революционное движение. Идеологи реакции требовали сильной и грозной власти.
Резкой критикой бесчеловечных порядков царской России Степняк-Кравчинский стремился объяснить иностранному читателю, реабилитировать такие крайности русской революции, как терроризм, и утверждал мысль о возможном и неизбежном переходе России из- под власти царей — в Россию, где властвовать будет народ. «Моя книга, — писал Степняк своим товарищам, — тенденциозная, политическая, предназначенная для возможно большей массы публики. Я должен был сделать ее настолько серьезной, чтобы удар, наносимый русскому правительству в общественном мнении, был тяжелый, неотразимый, убивающий...»
К сожалению, русскому читателю довелось узнать эту книгу только в 1908 году, да и то лишь несколько глав, а целиком она была переведена и издана у нас в 1964 году.
Продолжая неустанно работать в публицистическом жанре, Степняк через год после «России под властью царей», в 1886 году, выпускает третью книгу — «Русская грозовая туча», посвященную царской армии, национальному вопросу. Анализом многочисленных фактов
13


писатель и в этом своем труде убеждает читателей, что не Россия сама по себе, а именно Россия, находящаяся под властью царей, то есть русский абсолютизм, является реальной угрозой для демократии в Западной Европе.
Еще два года спустя, в 1888 году, появляется четвертая книга Степняка — «Русское крестьянство, его экономическое положение, общественная жизнь и религия», фундаментальный труд, вышедший в двух томах. Писатель работал над ним очень упорно, перечитав огромное количество литературы в читальном зале Британского музея: и статистические материалы, и книги отечественных экономистов, и различные периодические издания, и произведения беллетристов-народников. Степняк изображает русское крестьянство в разных аспектах, подчеркивая его нравственный характер — трудолюбие, любовь к земле, патриотизм, правдивость, справедливость. Но главное — даже через сухие статистические данные он видит в жизни крестьянства «океан горя, слез, отчаяния и разорения». И, естественно, Степняк опять приходит к постоянной своей мысли. Мысли, вдохновлявшей его и на подвиги и на литературные дела: «Именно в этом, а вовсе не только в жестокостях по отношению к политическим заключенным, кроется причина непримиримой, лютой ненависти революционеров к царскому правительству. В этом безусловная причина, постоянный возбудитель и высшее оправдание русской революции и русских заговоров. Жизнь не имеет никакой ценности, если у тебя на глазах подвергается мучениям горячо любимый тобою народ...»
Таким образом, четыре публицистические книги Степняка дали западному читателю широкую картину русской жизни.
А у него тем временем созрела мечта посвятить себя художественной литературе. Еще в 1875 году он задумал роман о своих соратниках, о русских революционерах. Он понимал, что и художественные произведения как средство агитации будут иметь значение вовсе не меньшее, чем публицистика, а может быть, даже и большее.
Отчетливо сознавая, что такую книгу тоже невозможно будет издать в России, он и роман писал на английском языке, адресуя его английскому читателю.
Постоянно отвлекаемый необходимостью писать для газет и журналов, выступать с лекциями, участвовать в митингах, Степняк работал над романом очень долго. Непосредственно трудиться над рукописью романа он начал в 1886 году. Писал с удовольствием. И к началу 1889 года считал роман оконченным. Дочь Маркса, Элеонора, и ее муж, Эдуард Эвелинг, помогали Степняку в окончательном редактировании рукописи и вполне одобрили язык романа. Писатель предполагал назвать роман по имени главного героя — «Андрей Кожухов», но друзья посоветовали озаглавить его более понятно для англичан: «Карьера нигилиста». В окончательной правке рукописи Степняку
14


помогала также молоденькая Лили Буль, только недавно вернувшаяся из России.
Осенью 1889 года роман «Карьера нигилиста» вышел из печати.
И пресса и читатели встретили его весьма благожелательно. Правда, зная Степняка как публициста и политического писателя, английский читатель ожидал и в романе найти прежде всего характеристики политических взглядов его персонажей. Но Степняк ставил себе совсем другую цель, что и объяснил в предисловии ко второму изданию романа, которое появилось меньше чем через год после выхода первого: «Будучи, свидетелем и участником движения, поразившего даже врагов своею безграничной способностью к самопожертвованию, я желал представить в романическом освещении сердечную и душевную сущность этих восторженных друзей человечества, у которых преданность своему делу достигла степени высокого религиозного экстаза, не будучи сама по себе религией».
Заветной мечтой писателя было увидеть свой роман на русском языке в руках русского читателя. Но самому перевести книгу ему не довелось. Вскоре после выхода романа Вера Засулич перевела четыре его главы для журнала «Социал-демократ», выходившего в Женеве, а целиком, в переводе вдовы писателя, он появился уже только после его смерти — в 1898 году. Изданный впервые за границей, «Андрей Кожухов» проникал в Россию небольшими партиями — по десять, двадцать экземпляров. Только после 1905 года он был издан в России, да и то с большими купюрами.
Роман «Андрей Кожухов» занимает совершенно особое место в русской литературе. Особенность его в том, что это единственная книга, в которой русские революционеры-народники изображены во весь рост, со своими мыслями и чувствами, предельно правдиво и достоверно, с явной авторской симпатией и объективностью. Недаром его современники и близкие узнавали в образах героев романа людей им хорошо известных. А в образе Андрея видели самого автора. Свои мысли и чувства, свои тревоги и радости изобразил Степняк, описывая главного героя. Автобиографичность романа придает ему особую достоверность. Так же, как Андрей, сам Кравчинский переходил границу с помощью контрабандистов, вел пропаганду в рабочих кружках Петербурга, и для него, как и для Андрея, это была любимая работа, так же организовывал побеги своих товарищей, так же готовился к покушению, прощаясь с любимой женщиной, прощаясь с жизнью... Правда, в романе, как более типичное, описал неудавшееся покушение... Это свои мысли выражает Кравчинский, когда говорит устами Андрея: «Недаром какой-то великий философ сказал, что чем выше вы цените людей, тем меньше вы рискуете ошибиться в своих ожиданиях». И Андрей мог написать слова, начертанные Кравчинским в альбом одной девушке: «Оставайся верной самой себе, и ты никогда не
15


будешь знать угрызений совести, которые составляют единственное действительное несчастье в жизни».
Но, конечно, роман «Андрей Кожухов» — не автобиография. Как настоящий художник, писатель создал в своем романе собирательный образ героя, воплотив в нем черты многих и многих борцов за народное благо, показал психологию героизма, самоотверженности, столь характерную для русских революционеров-народников.
Безусловно, русская литература знает художников большего масштаба, чем Степняк-Кравчинский. Но в его книгах есть особое эмоциональное напряжение, которое неотразимо действует на читателя, увлекая его. Будем помнить, что для Степняка литературный труд был его оружием. Лишенный возможности действовать, он всю энергию, весь дар пропагандиста, весь пыл борца вложил в свои произведения. В одной из статей он приводит слова итальянского писателя Ф.-Д. Гверрацци: «Я написал эту книгу потому, что не имел возможности дать генеральное сражение врагам Италии». Эти слова Гверрацци с полным основанием Степняк-Кравчинский мог сказать и о себе. Именно потому так сильна была отдача, так велика была популярность романа. Будущий прототип главного героя горьковского романа «Мать» — Петр Заломов очень высоко ценил «Андрея Кожухова». Лев Толстой читал и перечитывал роман и говорил: «Очень нравится».
Одновременно с литературной работой Степняк-Кравчинский много сил и энергии отдавал прямой агитации для пробуждения в Англии симпатии к русскому революционному движению. Наконец, в самом конце 1889 года ему удалось организовать английское «Общество друзей русской свободы», в которое вошли видные английские прогрессивные общественные деятели. Общество собирало деньги для помощи русским политическим заключенным, устраивало митинги для разъяснения положения в России. С середины 1890 года Общество стало издавать ежемесячный журнал на английском языке «Свободная Россия», печатавший всевозможные материалы о России, а также переводы произведений русских писателей. Степняк был редактором этого журнала.
Его ближайшей помощницей в этом благородном деле стала Лили Буль. Она была членом исполнительного комитета «Общества друзей русской свободы», сотрудничала в редакции «Свободной России». В доме Степняка Лили Буль познакомилась с молодым польским революционером, бежавшим из сибирской ссылки, — Михаилом Войничем и вскоре вышла за него замуж. Вместе с мужем она помогала Степняку и в других его предприятиях — в организации «Фонда вольной русской прессы» для издания и транспортировки в Россию всевозможной революционной литературы, в издании сборника статей «Нигилизм как он есть», переводила на английский язык статьи Степняка. Он же написал вступительные статьи к двум книгам произведений русских писателей, которые вышли в Англии в переводе Э.-Л. Войнич
16


(это были сборник рассказов Гаршина и большой том «Русский юмор», в который вошли произведения Гоголя, Достоевского, Салтыкова-Щедрина, Глеба Успенского и других).
Именно дружба со Степняком, с его друзьями-революционерами, ее личное участие в русском революционном движении и, конечно, незабываемая личность самого Степняка, его мужество, его кристальная честность, преданность борьбе за свободу, непреклонная верность своим убеждениям помогли Э.-Л. Войнич написать роман «Овод», создать один из самых ярких во всей мировой литературе образ революционера.
Уместно будет отметить, что незаурядная фигура Степняка отразилась и во многих других произведениях мировой литературы, например, в романе Э. Золя «Жерминаль», в романе А. Доде «Тартаргн в Альпах», в романе В. Хоуэллса «Путешественник из Альтрурии», в поэме А. Блока «Возмездие».
Еще «Карьера нигилиста» не вышла из печати, а Степняк уже начал работать над другой книгой — повестью «Домик на Волге». Эту повесть он писал по-русски.
«Домик на Волге» тоже рассказывает о русских революционерах. Главный герой повести — Владимир Муринов, один из тех «восторженных друзей человечества», которые идут на гибель во имя свободы родного народа.
Вскоре Степняку-Кравчинскому посчастливилось самому перевести «Подпольную Россию». Дело в том, что к началу 90-х годов «Фонд вольной русской прессы» располагал уже довольно значительными суммами, собранными как пожертвования и вырученными за выступления с лекциями. «Фонд» стал издавать брошюры, появилась возможность издать и «Подпольную Россию» на русском языке. Степняк с удовольствием взялся за ее перевод. В 1893 году книга была издана тиражом пять тысяч экземпляров, основная часть которых предназначалась для нелегальной транспортировки в Россию.
К концу 1895 года «Фонд вольной русской прессы» имел уже солидную типографию и достаточную сумму денег для издания в Лондоне большой революционной газеты на русском языке. Группа русских либералов обещала свое материальное содействие и помощь в распространении газеты в России. Дал обещание участвовать в газете и Плеханов. Организационные хлопоты отнимали у Степняка почти все время и требовали множества усилий. С большим трудом он закончил книгу, посвященную характеристике положения России в конце царствования Александра III и в начале правления Николая II. Книга эта, названная Степняком «Царь-чурбан и царь-цапля», вышла в самом конце 1895 года.
На столе писателя лежали страницы и наброски начатых новых романов о русской революционной молодежи, о «Народной воле», в которых он собирался вывести образы Перовской, Желябова, Фиг¬
17


нер, Халтурина, начало драмы о Рылееве, биографии Кибальчича, но все его дни были заняты подготовкой издания новой газеты.
Двадцать третьего декабря 1895 года, рано утром, Степняк вышел из дому и направился к друзьям, чтобы договориться окончательно о первом номере новой газеты, которая должна была выходить с января 1896 года. Он торопился и шел задумавшись. Ему нужно было перейти через линию пригородной железной дороги...
Он хотел жить сто лет. Он ушел от царской виселицы, от пули итальянского карабина, и вот теперь, когда осуществлялась его мечта — издавать вольную русскую газету, заговорить наконец полным голосом — он погиб... Паровоз, налетевший из-за поворота, оборвал жизнь замечательного революционера, писателя.
Он так и не побывал больше в России, которую так любил. Не глотнул больше воздуха родины, о котором так мечтал!
Ему было всего сорок четыре года...
На следующий день почти все газеты Англии поместили извещения о трагической гибели Степняка.
В их квартиру, где, казалось, еще звучал его добрый голос, приносили сотни писем и телеграмм.
Хоронили Степняка в субботу 28 декабря. Перед вокзалом, откуда вела дорога в крематорий, прошли многотысячные демонстрации. С мутно-серого неба непрерывно падали мелкие капли дождя.
Промокшие, озябшие, тесными рядами шли английские, французские, немецкие, итальянские пролетарии, собравшиеся из мрачных предместий Лондона. Они шли с красными знаменами, выражая свою горячую любовь к русскому революционеру, который сражался за свободу всех простых людей мира. Шли литераторы, артисты, учителя, политические деятели.
С невысокой кирпичной стенки у вокзала выступали с последним словом его соратники и друзья: английский социалист поэт Уильям Моррис, итальянский революционер Эррико Малатеста, немецкий социалист Эдуард Бернштейн, русский революционер Петр Кропоткин, дочь Маркса — Элеонора.
Почти сто лет прошло со дня гибели Степняка-Кравчинского, а книги его живут. Исторические и художественные достоинства его произведений сохраняют и для нас свою ценность.
Благодаря цельности своей личности, спаянности таланта и любви к народу в «одну, но пламенную страсть» Степняк-Кравчинский сумел соединить в своем творчестве истину истории и поэзию революции.
Этим он дорог нам.
Этим живы его произведения — поэзией и правдой.
Евгения Таратута


РОССИЯ ПОЛ ВЛАСТЬЮ ЦАРЕЙ


—rtl
fl
—1л-.
—п
; \
ь- ДО—
ПРЕДИСЛОВИЕ
Россия переживает кризис, имеющий огромное значение для социальной и политической жизни страны. За не- долгий срок революционное движение поразительно выросло и все шире распространяется среди классов, бывших прежде главными столпами существующего строя. Сама жестокость реакции, трепещущей от страха перед карой, влечет ее к неизбежной гибели, и, как французский узурпатор 2 декабря, царское правительство, потерпев моральное банкротство, замышляет самое отчаянное из всех средств для восстановления утраченного авторитета — безумную, кровавую войну.
Растущее беспокойство масс, выливавшееся в бунты и волнения в деревнях и промышленных центрах, а подчас в спровоцированные бессмысленные еврейские погромы,— будь то из протеста против тиранства помещиков, кровопийства заводчиков или гнета фабричных законов о труде, — эти факты невозможно отрицать и нельзя недооценивать их роль. Они показывают то, что каждый чувствует, если и не высказывает вслух: предстоит крутой перелом в нашей жизни. Россия стоит на пороге великих событий.
Было бы слишком опрометчиво попытаться предсказать характер этих событий или предугадать, какая участь уготовлена царской империи. Но в одном не может быть сомнений: в такой огромной стране, как Россия, с населением, составляющим треть населения всей Европы, революционные перемены не могут совершаться без их прямого или косвенного воздействия на другие страны цивилизованного мира.
Этим объясняется все растущий интерес, питаемый повсеместно к России и ее народу, а также к тем тайным силам, которые определяют ее судьбу и воплощают ее будущее.
Много ценного написано на эту тему в современной литературе иностранными писателями — французскими, английскими, немецкими. Но до сего времени европейская публика лишь очень редко слышала о воззрениях тех, кто, будучи особенно заинтересован в этом деле,
20


разумеется, более всех осведомлен и потому должен высказать свое мнение, — самих русских.
Но русские писатели, среди которых много талантливых и образованных людей с честным именем, хранят молчание. Они не подшшают свой голос, чтобы рассказать правду о своей порабощенной родине. Причину странной молчаливости нетрудно объяснить. Для подданного царя разоблачить перед всем миром беззакония его правительства так же опасно, как открыто броситься на царскую особу под носом у полиции. Не считая нескольких анонимных статей, едва ли имеющих большое значение, наши лучшие писатели еще ни разу не написали на иностранных языках о русской политике. Одна лишь правительственная партия и ее союзники имели возможность использовать гласность печати в своих интересах. Но вряд ли надо указывать, что их выступления отнюдь не рассчитаны на ознакомление общественного мнения с положением в нашей стране.
В этих условиях задача выступить от имени оппозиционной партии, то есть от имени всей просвещенной России, естественно, выпала на долю крайнего крыла оппозиции — революционеров-социалистов и эмигрантов из всех слоев русского общества, уже неоднократно пытавшихся привлечь внимание Европы. Теперь этот долг возложен на меня, «писателя-нигилиста» и «нигилиста- практика», как угодно было меня называть некоторым английским газетам, хотя единственное, что позволяет мне притязать на снисхождение британской публики,— это авторство книги о целях нигилизма и в защиту его — притязание далекое от того, чтобы служить оправданием моего скромного труда. Я охотно передал бы исполнение этого долга представителю не столь крайнего направления и не обвиняемому, как я, за чрезмерный пессимизм в оценке царского режима. Но такого писателя нет, и остается один выбор — самому написать эту работу. И какие бы достоинства и недостатки ни были ей присущи, она, во всяком случае, написана беспристрастно.
Заранее зная, какие факты в книге, вероятно, будут восприняты с особенным недоверием, я, как непреложное правило, избегал преувеличений, стремясь сказать лучше слишком мало, чем слишком много. Это было нетрудно, ибо злодеяния царского правительства столь безмерны, что смягчать их так же бессмысленно, как вычерпывать кружкой беспредельный океан. Все же даже легкое преувеличение в незначительном вопросе может уменьшить
21


ценность книги или даже свести на нет месяцы добросовестного, упорного труда. Однако я не намерен, да и не желаю показывать царский строй в лучшем свете, чем он того заслуживает. Нисколько. И хотя я не хочу «класть густых теней», но и не собираюсь «смягчать красок». Я рассказываю лишь голую, неприкрашенную правду, но это подлинная правда. Я подошел к выбору фактов с величайшей осторожностью, отбрасывая все, что казалось мне недостаточно обоснованным или не вполне достоверным.
Я не отягощал книгу ненужными справками и примечаниями. То, чтр я рассказал, возможно, ново для иностранцев, но русским и всем, кто знаком с русской литературой, это хорошо известно.
В моих исторических очерках я пользовался сочинениями наших известнейших историков — Костомарова, Соловьева, Сергеевича и Беляева, труды которых можно найти в любой русской библиотеке. Материалы, приведенные во втором томе, взяты из официальных источников, а также из сообщений, появившихся в подцензурной печати в ту пору, когда она пользовалась краткими промельками непривычной свободы.
Шесть глав второго тома публиковались в разное время самой влиятельной из английских газет, и я приношу благодарность «Таймсу» за проникновенные, сочувственные замечания к моим очеркам, а издателям — за любезное разрешение включить их в книгу. Остальные главы обоих томов появляются впервые.
В первой части книги я, разумеется, не мог особенно широко пользоваться официальными материалами или газетными сведениями. Подцензурная печать лишь изредка открыто сообщает о жестокостях, которым подвергаются политические заключенные, и о беззакониях властей, и то иносказательно, намеками. Главными источниками моей информации были превосходные издания женевской типографии «Народной воли», столь же кропотливо собранные и правдивые, сколь и богатые фактами. Многие приведенные мной случаи почерпнуты из личного опыта или опыта друзей, которым они были так добры поделиться со мной. Я лишь литературно обработал их рассказы.
Несколько слов о форме книги. Она не совсем обычна и не строго дидактична, ибо я старался не только повествовать о событиях, но и описывать людей. Критики, возможно, скажут, что эта двоякая цель умаляет до¬
22


стоинства серьезного труда. Они, может быть, и правы. Замечу лишь, что в этом отношении я прежде всего старался соблюдать умеренность и беспристрастие в суждениях.
После этих пояснений мне остается лишь выполнить еще один, и весьма приятный, долг — поблагодарить тех, кто оказал мне содействие в написании моей работы.
Находясь всего лишь недавно в Англии и поэтому не имея еще возможности свободно писать по-английски, я очень обязан мистеру Вильяму Вэстолу, горячему стороннику революционного движения в России и моему литературному сотруднику, за придание книге ее английской формы. Я сердечно благодарю его за точный и идиоматический перевод.
Я выражаю также горячую признательность некоторым моим соотечественникам: Петру Лавровичу Лаврову, которому я обязан за его благожелательное предисловие к книге «Подпольная Россия», в большой степени способствовавшее успеху моего первого труда; он был так добр, что предоставил в мое распоряжение свою богатую библиотеку для подготовки второй моей книги — «Россия под властью царей»; Исидору Гольд- смиту, бывшему редактору журналов «Знание» и «Слово». Николаю Цакни и Л. Н., проведшим долгие годы в изгнании, я обязан многими интереснейшими сведениями, использованными мной в соответствующих главах книги.
Но более всех я должен от души поблагодарить Михаила Петровича Драгоманова, бывшего профессора Киевского университета. Он, не щадя сил и времени, с самого начала моей кампании против русского деспотизма — ранее на страницах «Контемпорэри ревью», а затем в «Таймсе» — оказывал мне большую помощь и снабдил меня для настоящего сочинения многими ценными, подлинными документами, относящимися к полицейским гонениям в трех сатрапиях Южной России.
Лондон С. СТЕПНЯК
7 апреля 1885 г.


Часть первая РАЗВИТИЕ САМОДЕРЖАВИЯ
Глава I МИР
О народе, как и о человеке, судят по внешности. Поэтому деспотизм, властвующий над русским народом, рассматривается, естественно, как выражение и следствие национального характера. Правда, в последние годы в России появились люди — мужчины и женщины, равных которым по силе патриотизма и любви к родине не бывало во все времена. Однако в кажущейся тщетности их усилий общественное мнение Европы видит только лишнее доказательство неизменной рабской покорности народных масс, в одршаковой мере не способных понять свободолюбивые устремления и не желающих участвовать в освободительном движении.
Факты невозможно отрицать. Крестьянство, составляющее огромную часть русского народа, все еще проникнуто преданностью идеальному царю — порождению собственной фантазии — и все еще верит, что близок час, когда он изгонит помещиков из страны и раздаст их земли своим верным крестьянам.
Но если мы, не ограничиваясь этими чисто внешними обстоятельствами, глубже и серьезнее исследуем характер и жизнь простого народа, нас поразят многие его черты, как будто резко противоречащие общепринятым представлениям о его раболепии и приниженности.
В стране, где все зависит от воли само дер жца, можно было бы ожидать, что низшие царские чиновники в порученной им ограниченной сфере деятельности наделены всей полнотой власти. Но в России дело обстоит иначе. Крестьянство деспотического государства — и в этом есть некое странное противоречие — пользуется, если не считать злоупотреблений властью, почти столь же широким самоуправлением, как сельские общины в Швейцарии или Норвегии. Сельская сходка, куда собираются все мужчины, уже вышедшие из-под отцовской власти, решает все дела, и эти решения не подлежат обжалованию.
24


Со времени освобождения крестьян в 1861 году правительство произвело некоторые изменения в порядке сельского самоуправления. Создан, например, особый сельский суд в составе десяти судей, избранных на сходке, в то время как прежде по закону только мир, или народное собрание, вершил суд. Правительство попыталось также прибрать к рукам мир и урезать его права, усилив власть старосты и признав правомочными лишь созванные им собрания; избрание же старосты должно утверждаться мировым посредником, назначенным правительством и местным дворянством. Однако в первоначальном своем виде, то есть в тех местах, где власти были недостаточно сильны, чтобы ограничивать права мира, общинная автономия не претерпела никакого ущемления.
Мир в Центральной России (в Южной России — громада) представляет крестьянскую концепцию верховной власти. Мир охраняет благоденствие всей общины и вправе требовать от каждого ее члена безоговорочного повиновения. Мир может быть созван самым бедным членом общины в любое время и в любом месте в пределах села. Общинные власти должны уважительно отнестись к созыву сходки, и, если они нерадивы в исполнении своих обязанностей, мир может без предупреждения отрешить их от должности, а то и навсегда лишить всех полномочий.
Сходки сельской общины, подобно собраниям «лан- десгемейнде» в средневековых швейцарских кантонах, проводятся под открытым небом перед домом старосты, деревенским кабаком или в другом подходящем месте. Что больше всего поражает тех, кто впервые присутствует на такой сходке, — это царящий там, как кажется, полнейший беспорядок. Председателя нет; обсуждение являет собой сцену совершенного ералаша. После того как член общины, созвавший собрание, объяснил побудившие его к этому причины, все наперебой спешат высказать свое мнение, и некоторое время словесное состязание уподобляется всеобщей свалке в кулачном бою. Слово принадлежит тому, кто сумел привлечь к себе слушателей. Если он угодит им, крикунов быстро заставят замолчать. Если же он не говорит ничего дельного, никто не обращает на него внимания и его прерывает первый же противник. Но когда обсуждается жгучий вопрос и атмосфера на сходке накаляется, все говорят разом и никто никого не слушает. Тогда миряне разби¬
25


ваются на группы, и в каждой из них вопрос обсуждается отдельно. Все выкрикивают свои доводы во всю глотку; вопли и брань, оскорбления и насмешки сыплются со всех сторон, и поднимается невообразимый гам, при котором, казалось бы, никакого толку не получится.
Однако кажущийся хаос не имеет никакого значения. Это необходимое средство к достижению определенной цели. На наших сельских собраниях голосование неведомо; разногласия никогда не разрешаются большинством голосов. Всякий вопрос должен быть улажен единодушно. Поэтому общий разговор, как и групповые споры, продолжается до тех пор, пока не вносится предложение, примиряющее все стороны и получающее одобрение всего мира. Несомненно также, что полное единодушие может быть достигнуто лишь после тщательного разбора и всестороннего обсуждения предмета спора. И для того чтобы устранить возражения, существенно важно столкнуть тех, кто защищает противоположные мнения, и побудить их решить свои несогласия в единоборстве.
Описанный мной способ разрешения споров чрезвычайно характерен для русской сходки. Мир не навязывает меньшинству решений, с которыми оно не может согласиться. Каждый должен идти на уступки ради общего блага, ради спокойствия и благополучия общины. Большинство слишком благородно, чтобы воспользоваться своим численным превосходством. Мир не господин, а любящий отец, одинаково благодетельный ко всем своим сынам. Именно этим свойством сельского самоуправления в России объясняется высокое чувство человечности, составляющее столь замечательную особенность наших деревенских нравов — взаимная помощь в полевых работах, содействие беднякам, больным, сиротам — и вызывающее восхищение всех, кто наблюдал сельскую жизнь в нашей стране. Этому же надо приписать безграничную преданность русских крестьян своему миру. «Что мир порядил, то бог рассудил» — гласит народная пословица. Существует много других подобных же пословиц, как, например: «Мир один бог рассудит», «Кто больше мира будет?», «С миром не поспоришь», «Где у мира рука, там моя голова», «Хоть на заде, да в том же стаде; отстал — сиротою стал». Обязательным правом мира и при господствующем в стране строе одним из удивительных его свойств является полная свобода слова и споров на деревенских сходках. Обязательным, ибо как можно было бы решать дела и вер¬
26


шить суд, если бы члены общины не высказывали свободно своего мнения, а, опасаясь обидеть Ивана или Петра, прибегали к криводушию и лжи? Когда суровое нелицеприятие и правдивая речь становятся правилами жизни и освящаются традицией, от них не отступятся и тогда, когда на обсуждение будет поставлен вопрос, выходящий за рамки крестьянских будней. Наблюдатели нашей сельской жизни единодушны в своем утверждении, что, в то время как в городах слова, означающие «неуважение к властям предержащим», даже в частной беседе произносят шепотом и слушают с дрожью, на деревенских сходках люди говорят открыто, критикуют те установления, которыми горожанам дозволено лишь восхищаться, невозмутимо осуждают самых высокопоставленных лиц правящей олигархии, смело ставят острый вопрос о земле и нередко порицают даже священную особу императора, от чего у чинного горожанина волосы стали бы дыбом.
Однако неверно было бы заключить, что такая вольность языка обнаруживает непокорный нрав, бунтарский дух. Это скорее укоренившаяся привычка, порожденная вековым обычаем. Крестьяне не подозревают, что, высказывая свое мнение, они являются нарушителями закона. Они не представляют себе, чтобы слова, взгляды, как бы их ни выразили, могли рассматриваться как преступление. Известны случаи, когда староста, получив по почте революционные листовки, по простоте душевной читал их вслух на деревенской сходке как нечто важное и любопытное. Если в деревню явится революционер- пропагандист, его пригласят на сходку и попросят прочитать или рассказать то, что он найдет интересным и поучительным для общины. Какой от этого может быть вред? А если история получает огласку, то крестьяне необычайно изумлены, услышав от жандармов, будто они совершили тяжкий проступок. Столь велико их неведение, что они верят, будто свобода слова — это право, данное каждому разумному существу!
Таковы главные черты нашего сельского самоуправления. Нет ничего более удивительного, чем контраст между установлениями для сельчан и учреждениями, призванными блюсти жизнь высших слоев общества. Первые являются по существу демократическими и республиканскими; последние зиждутся на имперском деспотизме и строжайших принципах бюрократической власти.
27


Неизбежным результатом этого несоответствия, столь бесспорного и поразительного, существующего уже веками, явилось одно важнейшее обстоятельство — резко выявившаяся тенденция русского народа держаться подальше от государственной власти. Таково одно из самых разительных его свойств. С одной стороны, селянин видел перед собой свой мир, олицетворение справедливости и братской любви, с другой — официальную Россию, представленную чиновниками и царем, его судьями, жандармами, министрами, — на всем протяжении нашей истории воплощение алчности, продажности и насилия. В этих условиях нетрудно сделать выбор. «Лучше виноватым стоять перед миром, чем невинным перед судьей», — говорит нынешний крестьянин. А его предки говорили: «Живи, живи, ребята, пока Москва не проведала».
Русские люди издревле остерегались общаться с чиновничьей Россией. Оба сословия никогда не смешивались, и именно поэтому политическая эволюция поколений так мало повлияла на нравы миллионов трудового люда. Не будет преувеличением сказать, что жизнь всей массы народа и жизнь его высших классов лилась двумя близкими, но раздельными потоками. Простой народ живет в своих крошечных республиках, как улитка в раковине. Для него официальная Россия — чиновники, солдаты и полицейские — орда чужеземных захватчиков, время от времени засылающая на село своих холопов, чтобы взимать с него дань деньгами и кровью — подати для царской казны и новобранцев для армии. Однако в силу удивительной незакономерности — одного из тех странных контрастов, которыми, как сказал один знаменитый географ, полна земля русская,—эти самобытные республики, пользующиеся столь широкой общественной и личной свободой, одновременно представляют собой надежнейший оплот, крепчайшие устои деспотического режима.
Позволительно спросить, по какой прихоти судьбы или капризу истории произошла эта вопиющая аномалия? Каким образом учреждения, находящиеся в столь кричащем противоречии со всем нашим политическим строем, как эти крестьянские парламенты могут процветать под властью деспотического монарха?
Но эта аномалия лишь кажущаяся; мы не стоим ни перед загадкой истории, ни перед случайным стечением маловажных обстоятельств. Я придаю столь великое
28


значение нашей системе народного самоуправления, ибо убежден, что форма, которую она принимает, и идеи, на которых основывается, гораздо более соответствуют политическим устремлениям русского народа, чем самодержавие и централизованная форма существующего режима. Если и есть нечто незакономерное в нашем государственном устройстве, нечто навязанное народу внешними и случайными явлениями, то это сама деспотия.
Глава II ВЕЧЕ
С древнейших времен русской истории обширная страна, ныне называемая Россией, была разделена на отдельные княжества, различные по размерам своих владений, со стольным городом и несколькими большими и меньшими пригородами и селами. Однако князья в этих землях не обладали верховной властью. Князь был блюстителем земли по уговору, а всей законодательной и исполнительной властью было облечено народное вече.
На вечевой сход собирались свободные граждане без различия имущества и звания, и князь был всего лишь на службе у народа и подчинялся его воле. По заведенному обычаю князья из поколения в поколение избирались из одного воинственного княжеского рода, и все они велр! имя от Рюрика, легендарного основателя Русского государства. Однако право наследования не было возведено в непреложный закон. Вече такого права не признавало, и, когда местный князь оказывался населению не по нраву, оно призывало на стол другого, более подходящего, правителя. Князь был подвластен народу, а не властителем его, идея подвластности народа возникла лишь столетия спустя. Все же народ редко пользовался своим правом. В русской истории известны лишь немногие случаи изгнания местного князя и замены его чужеземным предводителем; и только однажды, когда народ Галицкой земли решил свергнуть князя, в княжеское звание был возведен простой боярин. Между тем обычай избирать правителей из одного рода вовсе не означал ограничения свободы выборов. Княжеский род так сильно размножался, пускал столько боковых ветвей в различных русских землях, что подходящие кандидаты всегда находились в избытке.
29


Некоторые историки так называемой московской школы из чистой любви к монархическим принципам утверждают, будто они открыли происхождение самовластия в якобы существовавших у князей Древней Руси законах преемства и правах первородства. Но более глубокие и беспристрастные исследования новой школы показывают, что таких законов не было и такие права не признавались; отношения между правящим князем и народом в каждом случае устанавливались вечем. Разумеется, ближайший родич правителя имел наибольшие возможности показать себя в выгодном свете. В Древней Руси, как у всех патриархальных народов, старость внушала всеобщее уважение, и, если князь умирал или его изгоняли, преемником обычно избирался его старший брат, являвшийся чаще всего и главой рода или той его ветви, которой народу угодно было оказать эту честь. Но допустим, что брат не пользовался любовью народа, тогда его обходили и выбор падал на сына последнего князя. Или опять-таки если народ желал, то оба они, и племянник и дядя, вытеснялись князем, чье родство с владетельной княжеской линией было столь отдаленным, что его почти уже невозможно было проследить. Ибо родословная сама по себе ничего не стоила в этом деле, и древняя история России дает множество свидетельств тому, что единственное непреложное право устанавливать преемство принадлежало вечу.
Призвание князя было только первым шагом к его избранию. Затем следовало подписание соглашения — ряда — между городом и новым правителем. Обе стороны торжественно присягали соблюдать уговор, и без ряда князь не мог считать свое положение достаточно прочным. Ряд — это, в сущности, конституционный договор, определяющий взаимные обязательства сторон. Условия ряда подвергались изменениям не только в различных княжествах и в разные времена, но и с отдельными князьями. Все же главные условия были почти тождественны. Высшее назначение князя — «суды судити». В небольших княжествах он один выполнял эту обязанность, и во многих рядах особо оговаривалось, что князь должен судить сам, а не через своих приказных, так как народ больше верил в беспристрастность и независимость своего князя. В позднейшие времена, когда князья, проникшись уже иными идеями, стали нарушать права народа, в рядах обозначалось, что князь
зо


вершит суд только с помощью тиуна, назначенного вечем.
Второй, и едва ли менее важной, обязанностью князя была оборона земли от внешних врагов. Но право объявлять войну и распоряжаться войском, состоявшим из всех граждан, способных носить оружие, принадлежало вечу. Князь, который обычно с малолетства привык владеть оружием, назначался воеводой лишь после объявления войны, а в крупных княжествах он делил эту обязанность с избранным вечем военным старшиной. На службе у князя всегда состояло более или менее многочисленное наемное войско, вольные стрелки наполовину из местных людей и наполовину из иноплеменных, так называемая дружина, то есть «други князя». Они и вправду были друзьями князя, собирались день-день- ской в княжеской палате, сидели с ним за одним столом — его наперсники в увеселениях и сподвижники в борьбе. Князь содержал дружину на собственные средства: либо на деньги, отпущенные ему вечем, либо на личные доходы. Если он задумал отправиться на войну, вече вправе было отказать ему в помощи ополчения. Однако князь мог воевать на собственный страх и риск вместе со своими дружинниками, и этим правом князья в те времена часто пользовались к большой своей выгоде. Дружина, вернее, соратники князя следовали за ним повсюду. Когда он покидал свой стол, чтобы княжить в более богатой или крупной земле, они сопровождали его и разделяли его удачу. Но если вече прогоняло не полюбившегося ему князя, дружина изгонялась вместе с ним.
Подобные переходы князей со стола на стол были в порядке вещей, и редко кто не занимал в продолжение своей жизни полдюжины престолов (или «столов», по бывшему тогда в употреблении многозначительному выражению). Смена правителей происходила без особых конфликтов. Когда князь становился неугоден городу, вечу просто надо было собраться и произнести сакраментальную фразу: «Приветствуем тебя, княже!» После этого светлый князь удалялся, испытывая к своим бывшим избирателям не большую недоброжелательность, чем, скажем, провалившийся на выборах кандидат в члены английского парламента. Если преемник не оправдал ожиданий и вече, изменив свои намерения, снова призывало прежнего князя, последний с величайшей готовностью садился на стол. Бывали случаи, когда в том же
31


городе тот же князь избирался, прогонялся и снова призывался три-четыре раза подряд.
Таким образом, княжества в средневековой Руси вопреки монархической форме правления в действительности были отдельными свободными республиками. Республиками их называет также один из лучших наших современных историков, Костомаров, хотя он из осторожности и помня о цензуре избегает употребления латинского термина, заменяя его равнозначащим славянским выражением «народоправство». Князья, по существу, были наемные воины с боевыми отрядами, которых республика практически брала себе на службу. Такой уклад во многом сходен с положением, существовавшим в небольших итальянских республиках средневековья, с той единственной разницей, что русские condottieri составляли особую касту и происходили из одного владетельного рода.
Однако этот факт ни в коей мере не ущемлял демократического строя того времени, ибо самое поразительное в нашей древней истории — полное отсутствие каких- либо тиранических тенденций. Лишь редко случалось, что князь силой оружия сопротивлялся воле народа. Это значило бы слишком много потерять и слишком мало выиграть. Полуоседлый народ, обитавший в стране, столь редко населенной, что земля не представляла ценности, едва ли испытывал особенно крепкую привязанность к месту. Равно и князь не питал чрезмерной приверженности к своему стольному городу. Кочуя так же, как кочевал народ, князь и его дружина довольно безразлично относились к тому, куда направиться или где обосноваться. Князь сам для себя, а дружина для своего князя стояли лишь на страже своих интересов, то есть ценили город покрупнее и кормление пожирнее. Поэтому не к выгоде князя было противиться воле веча, ибо такое пятно на его репутации значительно ограничило бы возможности дальнейшего возвышения. Да и вообще на крайний случай он всегда мог найти какое-нибудь захудалое княжество, готовое принять его, ибо, посадив на стол князя вместо простого посадника, город приобретал большую славу и независимость. А тем временем наш князь мог уверенно смотреть в будущее в ожидании чего- либо лучшего. Князья так часто прогонялись из стольных городов и раздоры с вечем были столь обычны, что княжескому искателю приключений с добрым нравом, если он не зевал, нетрудно было добиться во¬
32


жделенного возвышения. Во всяком случае, предприимчивый князь всегда мог добиться богатства и славы силой оружия, за счет своих менее воинственных родичей.
Эти завоевания отнюдь не таили в себе ничего тиранического или враждебного свободе. Популярному князю нечего было бояться нападения, ибо его противники знали, что на его защиту встанет не только дружина, но и все народное войско. Если же князь не снискал особой любви, то народ равнодушно относился к тому, победил ли князь или потерпел поражение. В последнем случае город охотно принимал в качестве правителя победившего князя. Вече избирало его своим князем, незамедлительно подписывало с ним ряд, и после принесения присяги он приступал к исполнению своих обязанностей. Все происходило в точности так же, как если бы он получил княжение обычным путем. Но стоило ему в свою очередь потерять доверие своих избирателей, как применялся простой и верный способ отделаться от него. Вечу надо было лишь предложить свой стол на более выгодных условиях другому князю, известному своими ратными подвигами. Последний появлялся на сцену со своей дружиной, с помощью горожан свергал соперника и садился княжить вместо него.
Сохранением своих вольностей республики Древней Руси обязаны главным образом княжеским усобицам. Стольным городам — а они своим примером, разумеется, влияли на другие города — благодаря обширности их земель и необычайному рвению в защите свобод неизменно удавалось обращать распри между князьями в свою пользу.
Отношения, сложившиеся между князьями и вечем, объясняют, почему на Руси без особых усилий и внутренних неурядиц возможно было отстоять столь полную и всенародную свободу. Все другие республики как в античном мире, так и в средневековье были, так сказать, ограниченными республиками или конституционными демократиями, и воля народа в большей или меньшей степени всегда сдерживалась другими социальными силами. Между тем наши древние русские республики были абсолютными и неограниченными демократиями. Верховная власть принадлежала народу. Каждый из сограждан имел равный голос в делах государственных, и ни правящий князь, ни другие выборные лица по закону не имели никаких преимуществ перед другими. Вече могло
2 С. М. Степняк-Кравчинский, т. 1 33


отменять все княжеские указы. Хотя князь назначал своих служилых людей, помогавших ему в управлении, но вече утверждало его выбор и могло прогнать его ставленников. Князь не волен был защищать их; и вече так же мало стеснялось чинить управу княжескому слуге, как и собственным избранникам. Ни князь, ни другие должностные лица не назначались на определенный срок. Все сохраняли свои посты, пока того желал народ. Одни только епископы формально избирались пожизненно, но и они подчас изгонялись из города. Вече представляло, таким образом, высший орган власти, управлявший всеми делами государства. Не существовало никакого разделения власти; вече — глас народа и выразитель его воли. Словом, республики Древней Руси были государствами, несложными по своим общественным учреждениям и чисто демократическими по политическому строю.
Глава III РУССКАЯ РЕСПУБЛИКА
Если мы по отрывочным сведениям, разбросанным в древних летописях, попытаемся нарисовать живую картину вечевого уклада, нам со всей наглядностью и с разительной очевидностью представится простой, незамысловатый характер нашего древнего республиканского строя.
По обе стороны реки Волхова, невдалеке от озера Ильмень, раскинулся знаменитый Новгород, ныне лишь небольшой губернский город с восемнадцатью тысячами жителей, но несколько веков назад один из величайших городов Европы, за богатство и могущество справедливо заслуживший название Северная Венеция. В XIV и XV веках Новгород был столицей обширной республики; она охватывала северную половину нынешней России, простираясь до Уральских гор, и в пределах ее владений находились волостные города и торговые посады. Благодаря блестящему месторасположению на перекрестке великого торгового пути, соединявшего средневековую Европу с Левантом, расцвету торговли и ремесел и усердию своих сынов Новгород стал гордым и могучим и на протяжении столетий успешно защищал свои вольности от все растущей власти московских ца¬
34


рей. Только в XVI веке Москве окончательно удалось преодолеть сопротивление героической республики.
Ни одна из древних русских республик не достигла такой силы и такого блеска, как Великий Новгород, ни одна из них не оставила столь богатых летописей о своем славном прошлом. В бесценных документах мы находим редчайший материал для изучения древних общественных установлений на Руси.
На одной из площадей обезлюдевшего ныне города приезжему показывают место, где по удару висевшего там большого вечевого колокола собирался державный народ. Священная веревка колокола принадлежала всем, каждый посадский человек был вправе созвать вече для обсуждения любого вопроса, касавшегося благополучия граждан или государства. Народ был властелином, даже деспотом, как видим, подчас гневным и вспыльчивым, но неизменно благородным и добрым, как легендарный восточный царь, отец своего народа, всегда доступный самому худородному из своих подданных, всегда готовый исправить причиненное зло и сурово наказать извергов — богатых и сильных. Никто не отважился бы зря, по маловажному поводу нарушить покой дремлющего льва; тем более никто не мог бы помешать беднейшему горожанину созвать народ и подать жалобу на нанесенную ему обиду, кто бы ни был обидчик — посадник или князь, и заставить его явиться и держать ответ на вече.
Правила созыва веча были несложны, и народные собрания проводились почти без всяких формальностей. Верховная власть принадлежала всей массе народа, и, где бы, когда бы он ни собирался, его воля была законом. В летописях, например, повествуется о том, как новгородское ополчение, расположившись лагерем перед лицом врага, провело вечевое собрание и приняло решения, считавшиеся столь же обязательными, как если бы они были вынесены посадскими людьми на главной площади стольного города.
Но что отличает наше древнее вече, как и наши миры, от всех подобных народных собраний — это отсутствие всякой системы голосования. В любой другой республике, какой бы она ни была свободной и демократической, — в Спарте и Риме, в Афинах и Флоренции — всегда в той или иной форме голосовали, и основой их политического порядка являлся принцип подчинения меньшинства решению большинства. Этот принцип, как
2*
35


нам представляется, противен славянской натуре. Я говорю славянской, а не русской, ибо у всех славянских народов, обладавших подлинно свободными общественными учреждениями, мы неизменно обнаруживаем, что совесть народа приемлет один лишь принцип — принцип единогласного решения.
В Польше этот принцип воплотился в незыблемом законе, и ничего не могло быть губительнее и нелепее этого закона. В польском сейме достаточно было одному человеку, который мог быть подкуплен внешними врагами, крикнуть свое liberum veto!, чтобы сделать недействительным решение всего собрания. В республиках украинских казаков по обе стороны Днепра и в воинственной Запорожской Сечи тоже господствовал принцип единогласия — при издании законов там никогда не применялось голосование. Однако бывало, что более многочисленная или, во всяком случае, более сильная партия находила действенный способ побороть оппозицию. Когда возникал особенно важный вопрос, например избрание атамана или старшины, и ни одна из спорящих сторон не намерена была уступить, обычно в ход пускались кулаки, и, после того как более слабую группу вдосталь полупили, она отказывалась от сопротивления, достигалось желанное единодушие и кандидаты избирались при всеобщем, шумном одобрении. Споры иногда разрешались и более быстрым путем — ножами вместо кулаков.
Вече на Руси, особенно в Новгороде Великом, о котором мы осведомлены подробнее, чем о других, временами тоже бывало весьма бурным. Летописцы сообщают о частых горячих спорах, изредка кончавшихся кровавыми побоищами и смертоубийством. Но, судя по всему, то бывали лишь исключительные случаи. Республика не могла бы существовать, тем более достигнуть процветания и могущества, если бы в ее столице постоянно шла гражданская война. Как правило, в споре одерживала верх умеренная позиция и расхождения преодолевались мирно, путем взаимных уступок. Мягкость и восприимчивость славянского характера допускали самое широкое применение принципа, основанного на благородном чувстве — уважении к правам меньшинства, чувстве, объявленном одним выдающимся английским публицистом основой истинной свободы.
1 свободное вето (лат.).
36


Глава IV ПЕРЕЖИТКИ САМОУПРАВЛЕНИЯ
В органах управления наших древних государств мы видим, следовательно, ту же удивительную черту, которая отличает Скромные сходки в безвестных деревнях, — принятие законов путем единодушного решения.
Но, как уже упоминалось в первой главе, это отнюдь не единственная общая черта, присущая вечу и миру. Сходство обнаруживается и в частностях. Можно даже сказать, что их тождественность почти полная, и это представляется нам явлением необыкновенно примечательным, если учесть, как различны условия, в которых действовали эти два органа самоуправления, и каким длительным временем они разделены: вече исчезло много веков назад, а мир в деревне сохранился и доселе. По своему укладу, несложным функциям и беспорядочному характеру собраний общинный сход является не чем иным, как пережитком веча, правда в гораздо меньшем масштабе, но без существенных изменений в его организации. Если и существует тут различие, то, безусловно, меньше, чем, скажем, между домашней кошкой и бенгальским тигром или между пугливой ящерицей, прячущейся при малейшем шорохе в ближайшую щель, и свирепым ящером, обитающим в реках Латинской Америки; невзирая на их кажущуюся разность, оба принадлежат к одному семейству.
Близкое сходство между миром и вечем не подлежит сомнению, и нетрудно было бы проследить замечательную преемственность нашей древней системы народного самоуправления. Собираться, обсуждать свои дела, обеспечивать свои нужды и управлять своей общиной — привилегия свободных людей, и вече было единственной формой правления, приемлемой для средневекового славянина. Даже наши корабельщики, храбрые новгородские ушкуйники, одновременно воины и гости-мореходы, плывя по морям и рекам целыми компаниями, как средневековые каменщики или современные рабочие артели, вместе со своими товарами несли в неведомые края и вече со всем его укладом. Наряду с вечем Великого Новгорода, деяния которого описаны в старинных летописях, местные веча были и в менее крупных городах, а сходы — в бесчисленных деревнях, разбросанных по всей русской земле. Вечевой уклад в больших и малых городах был совершенно сходен по своему характеру.
37


Но в борьбе за существование, борьбе не менее реальной в области политической, чем в животном мире, крупные организмы — городские веча погибали, как те допотопные исполины, которые вопреки своим размерам либо не способны были устоять против врагов, либо не могли выжить в изменившихся, неблагоприятных для них климатических условиях. Веча в меньших городах разделили судьбу своих старших братьев, в то время как сельские сходы, неуязвимые благодаря самой своей незначительности, живут и остаются неизменными. И вот мы видим перед собой любопытный, если не единственный в своем роде, пример из исторической палеонтологии — сохранение в течение столетий древнего установления при совершенно изменившемся и по своей сущности враждебном ему политическом строе.
Позволительно спросить, каким образом могла произойти такая аномалия? Очень просто, таким же путем, каким маленькая рыбешка спасается через петли большой сети. Всякая форма правления основана на принципе податного обложения. Государство так же не может существовать без денег, как человек без принятия пищи. Но в полудикой, малоцивилизованной стране с огромными пространствами и совершенным бездорожьем, с населением, всегда находящимся в движении, насилием ничего нельзя достигнуть и за редким исключением отдельных членов общины нельзя ни обязать, ни принудить. Правительство может принимать законы и требовать податей, но оно не в силах обычными средствами заставить повиноваться законам и платить подати. По этой причине царское правительство во все времена было вынуждено признавать сельские общины, подтверждать их привилегии, обращаться с ними как с независимыми корпорациями и «позволять им решать свои собственные дела. Поземельные списки находились не у владельцев земли, а в общинах. Подати исчислялись на основе этих списков и вносились сообща всей деревней. Если общинник уходил из деревни и не вносил своей доли налогов, казна не терпела убытка, она взимала ту же сумму, пока не составлялись новые списки, что могло растянуться на годы.
Такова была податная система, проводившаяся последовательно всеми правителями России — князьями, ханами, царями и императорами. Никакая другая система не была возможна. Даже крепостничество не могло уничтожить сельского самоуправления, и крупные помещики,
38


владевшие и землей, и живыми душами; никогда не пытались ограничивать независимость общины. Все Политические бури, проносившиеся над страной, так же не могли поколебать сельский мир, как яростные ветры, пролетающие над океаном, не могут нарушить спокойствия в его беспредельных глубинах. На мир могут лишь повлиять новые принципы экономического строя, но на этом вопросе я не могу остановиться в настоящей книге.
Сохранение самоуправления среди простого народа — это в высшей степени примечательный факт. Он свидетельствует о политической и экономической жизненности наших общин и объясняет, почему всякий раз, когда русский народ волен управлять своими собственными делами, все снова и снова возникают старые республиканские установления. Это можно доказать множеством примеров.
В XIII и XIV веках, в период наибольшего развития московского самодержавия, десятки тысяч крестьян, спасаясь от невыносимого гнета, нашли пристанище в степях Яика (ныне Урал), Дона и Днепра. Беглецы, называвшие себя казаками, основали несколько военных республик, почти во всем сходных с чисто русскими республиками. Главное различие состояло в том, что казацкие общины, не имея княжеских родов, которые снабжали бы их правителями, избирали себе военного начальника — атамана, гетмана или кошевого, — исполнявшего те же обязанности, что и Рюриковичи в Древней Руси. Даже в наш век случалось (в 1830 г. в Старой Руссе и в других местах, а в 1856 г. в Орловской губернии), что повстанцы не ставили над собой правителя, а немедленно основывали республику sui generis 1 и верховной властью наделялось народное собрание.
Все эти факты позволяют с полной уверенностью утверждать, что глубоко ошибается тот, кто считает, будто русский народ инстинктивно оказывает предпочтение деспотическому образу правления. Напротив, как показывает история России, в русских живет такая сила стремлений к свободе, такая ярко выраженная склонность к самоуправлению — а ведь большинство людей приучено к нему с детства, — что они с восторгом осуществляют свои чаяния, как только у них возникает такая возможность.
Но что тогда представляет собой их монархизм,
1 своего рода (лат.).
39


преданность царю, о чем так много толкуют? Монархизм русских крестьян — это концепция, относящаяся исключительно к государству в целом, ко всему государственному организму. Если бы крестьяне были предоставлены сами себе и были вольны воплотить в жизнь свои удивительные идеалы, они велели бы Белому царю оставаться на престоле, но прогнали бы и, наверно, перебили бы всех губернаторов, полицейских и чиновников. Затем они основали бы множество демократических республик в стране, ибо в своем невежестве крестьяне не понимают, как может управляться вся Россия в целом. Крестьяне не видят, что бюрократия, которую они ненавидят, и царь, которого они любят, — это две неразрывные части одной системы и уничтожить одну, оставив другую, то же самое, что отрезать руки и ноги, оставив голову и туловище. Обманчивые представления русского крестьянства вызваны простым невежеством, и с распространением знаний среди народа эти представления уступят место более правильному мировоззрению.
Однако не всегда было так. Обманчивые представления не могут жить в сознании народа в продолжение пяти столетий и не могут порождаться только воображением. Причины возникновения и сохранения самодержавия надо искать в истории России и в социальных условиях, исторически оправдывавших его существование. Ибо было время, когда самодержавие соответствовало национальным идеалам народа и являлось средоточием его устремлений.
Глава V СТАНОВЛЕНИЕ ДЕСПОТИЗМА
Каким образом ультрадемократический строй, преобладавший на Руси в течение XI и XII веков, превратился в течение трехсот или четырехсот лет в деспотизм, о котором без преувеличения можно сказать, что равного ему свет не видал?
Чтобы подробно ответить на этот вопрос, пришлось бы изложить всю историю развития московской монархии. Но столь сложная задача выходит за рамки моих очерков. Я должен ограничиться кратким изложением событий и хочу лишь показать, что роковой результат не является случайным или маловажным, а мое описание
40


древних вольностей на Руси ни в коей мере не приукрашено.
Организация центральной власти в древнейшем и наиболее развитом из наших городов — Великом Новгороде — отличалась, как мы видели, исключительной самобытностью и простотой. Не только его орган управления — вече, но и все государство можно уподобить тем растениям, которые независимо от величины состоят из одной только клетки. Земли Новгорода намного превосходили владения «Королевы Адриатики». Они непрестанно расширялись, и метрополия обрастала колониями, частью завоеванными оружием, частью приобретенными в силу договоров с коренным населением. Некоторые из этих колоний, становясь все более богатыми и многонаселенными, в свою очередь превратились в могущественные общины. Поэтому настоятельнейшим требованием времени было установление полного согласия — modus vivendi1 — между ними и метрополией и обеспечение таким путем целостности государства. Но что же предприняла Древняя Русь, чтобы исполнить это веление времени? Решительно ничего. Колонии рассматривались как неотъемлемые части метрополии, их жители вольны были по своему желанию прибывать в столицу и участвовать в вечевом собрании. Когда предстояло обсудить важные дела, их вовремя извещали и приглашали присутствовать. Но если представители пригородов не приезжали, вече все же выносило свои решения, с жителями пригородов считались не больше, чем с горожанами, не явившимися на вече.
В сущности, на колонию смотрели как на часть города. Недаром ее называли «пригородом», что означает административный район города, хотя до этих пригородов иногда был месяц езды. Правда, каждый пригород имел собственное вече, управлявшее местными делами. Но общее законодательство государства было исключительным правом столичного веча, и ему, как верховной власти, жители пригородов обязаны были подчиняться. Только большое вече могло также выносить решение о войне и мире. «Как старшие положат, на том и пригороды станут» — говорит древний летописец. Пригороды подчинялись, пока они были молодыми и только еще набирали силу. Но как только они чувствовали себя достаточно окрепшими и становились на ноги, то прогоняли
1 определение взаимных отношений (лат.).
41


посадника, назначенного столичным вечем, выбирали на его место князя с хорошей дружиной и объявляли себя независимыми. Иногда отделение пригородов происходило мирным путем. Но обычно между ними и столицей возникала борьба, и, если мятежному пригороду удавалось отстоять свои права силой, его независимость была окончательно признана. С положения пригорода он сразу поднимался до положения «младшего брата», и обе земли вступали в союз и клялись друг другу в вечной дружбе, что, разумеется, нимало не мешало им поссориться при первом же удобном случае.
Никто не думал извлечь урок из этих частых отделений, и, когда с течением времени отколовшиеся пригороды сами основывали новые пригороды, процесс разъединения неуклонно продолжался. Так внутреннее развитие в средневековой Руси протекало как бы в соответствии с законами природы: создавалось все большее количество небольших независимых земель, которые по существу были республиками, но по форме княжествами. В немалой степени этому способствовало также увеличение числа княжеских родов. Всегда были под рукой честолюбивые княжичи, жаждущие власти и высокого положения, готовые подстрекать пригород к отделению и раздувать в нем мятеж.
Нечто подобное, хотя и вызванное совершенно другими причинами, происходило и в некоторых других странах Европы. Результат был тот же — становление самодержавия. Как и феодальные бароны, русские феодальные князья непрестанно воевали друг с другом. Подчас горожане приходили им на помощь. Но если последние не проявляли интереса к этим распрям или даже были настроены враждебно, князьям оставалось вверить свою судьбу дружине и наемным отрядам кочевников, которых они принимали к себе на службу.
В конце концов страна, опустошенная вечными раздорами, потребовала мира любой ценой. Самым простым и легким — а при данных обстоятельствах и единственным — путем к достижению этой цели было заменить множество князьков одним-единственным князем. Ибо только в результате длительного опыта, развития духовных и материальных сил народа общество осваивает сложный и дорогостоящий механизм представительных учреждений — единственный изобретенный доселе способ совместить единство и независимость страны с государственной безопасностью и личной свободой.
42


Древняя Русь, не знавшая даже азов этого трудного урока, была вынуждена* как и другие народы, подвергнуться испытаниям тяжелого ученичества в школе деспотического правления. Тем более что политические и социальные условия делали установление самодержавной власти на Руси и более легким, и более настоятельно необходимым, чем где-либо. Более необходимым, ибо тогдашней Руси приходилось не только справляться с внутренними неурядицами, но и защищаться от непрестанных нашествий. Эти набеги, тревожные и опасные в начальный период русской истории, в X и XI веках, стали в XII веке страшными и едва не роковыми, когда на смену невоинственным кочевникам пришли свирепые татары. И только после окончания этой борьбы, длившейся пятьсот лет, страна была полностью освобождена от татарского ига и татарских нашествий.
С другой стороны, социальные условия на Руси создавали меньше препятствий к объединению под властью одного монарха, чем в большинстве других стран. Обычно процесс объединения происходил в результате завоеваний и постепенного присоединения соседних земель. Такое развитие, зависящее от случайностей войны, было медленным и трудным. Маленькие свободные государства обычно защищались яростно и долго. Могущественная местная знать, боясь унизиться до положения провинциального дворянства, связывала свою судьбу с князьями, а народ вопреки собственным интересам часто действовал сообща со своими правителями против тех, кого ошибочно называл чужеземными врагами. Замкнутость и обособленность их жизни, являвшиеся источником мелких неурядиц, в сочетании с тогдашним невежеством в свою очередь порождали и ненависть, и подозрительность. В Центральной Европе монархиям только с помощью трудового люда городов удавалось побороть враждебные влияния и завершить процесс объединения путем укрепления своих королевств.
На Руси процесс объединения пошел в другом направлении. Если там не было класса городских тружеников, то, с другой стороны, было меньше преград для образования монархии. Земледельческое население лишь частично было оседлое. Великие пространства неосвоенных земель были необъятны, хлебопашество настолько отсталое, что население кочевало с места на место. Спалив лес, оно самым примитивным способом выращивало нужные ему хлебные злаки. Когда земля истощалась или
43


люди просто хотели переменить место, они отправлялись дальше, и этот процесс повторялся до бесконечности. Крестьяне всегда готовы были обменяться полями с соседями или даже перебраться в другую волость. Они скитались по обширным русским равнинам в поисках более плодородной почвы и менее тягостной жизни. Целые деревни исчезали из одного места, чтобы появиться потом в другом.
Главное направление огромного человеческого потока, естественно, определяли в те времена политические условия. После татарского нашествия этот поток хлынул главным образом, на северо-запад, где княжества Владимирское, Тверское и Московское образовали единое государство, создав устойчивую форму правления. Но между землями помимо главного потока были и менее сильные течения. Непрестанное движение взад и вперед, отлив и прилив масс народа, сплачивая население в единое однородное целое, значительно облегчили объединение страны. Крестьяне Твери, Казани и Вятки с течением времени уже ничем не отличались от крестьян Нижнего Новгорода. В такой стране, как Русь, не было благодатной почвы для возникновения пристрастий и крепких местных уз, всегда характерных для населения, долго прожившего на своей земле и вкоренившегося в нее. Что касается служилого класса или военного сословия, то они еще больше бродили по чужим землям и их местные узы были еще слабее, чем у крестьян, ибо средневековые дружинники, хоть им и жаловали землю «в кормление», были привязаны к особе князя, а не к земле. Все же они шли к нему по своей воле, были вольными стрелками и имели такое же право менять своего князя, как мастеровой хозяина, право, которым они зачастую пользовались, не колеблясь покинуть воеводу, если его звезда закатилась, для другого, которому улыбнулась фортуна.
В этих условиях присоединение чужих владений обычно означало не больше как захват земли, которая ввиду поражения ее военных защитников и переселения значительной части обитателей в более могущественное княжество не могла оказывать сопротивления победителю. Да и часто случалось так, что князь, если его независимость была под угрозой, решал не искушать судьбу и избежать последствий поражения на ратном поле, перейдя к Москве. Он добровольно отдавал свои владения прежнему сопернику, обеспечив себе в награду за повиновение и покорность богатства, почести и звание боярина.
44


При московском дворе насчитывались десятки боярских семей из князей, происходивших из некогда, независимых владетельных родов.
Так что на Руси объединение государства, как я уже заметил, достигалось иным путем, чем в большинстве других европейских стран. «Собирание земли русской» одновременно напоминает и сплочение кочевых племен вокруг знамени храброго, удачливого военного вождя, и процесс, свойственный странам с полностью оседлым населением. Это объясняет ту чрезвычайную легкость, с какой было завершено объединение Московского государства, и неизбежность возникновения деспотизма, пришедшего по его следам.
Политические условия на Руси и ожесточенная борьба не на жизнь, а на смерть с чуждыми, враждебными племенами и враждебной религией, борьба, продолжавшаяся четыре столетия, превратили главу государства в постоянного военного диктатора, столь преданно поддерживаемого народом, что противиться ему считалось преступлением. Вместе с тем социальные условия в стране придавали деспотизму такую страшную реакционную силу, что еще долго после того, как его могущество стало падать и причины, побудившие его к жизни, стали исчезать, цари удерживали всю свою самодержавную власть и продолжали наступление на права подданных.
Образно говоря, Московское государство было армией, огромной дружиной, превратившейся в военную касту и рассеянной по всем обширным землям империи. Разделенное огромными пространствами, военное сословие в свою очередь было разобщено из-за соперничества между отдельными кланами и внутри кланов между его членами. Это сословие не имело ничего общего с феодальными аристократиями в других странах, с иерархией знати и ее вассалами. Оно отнюдь не походило на класс польских магнатов, имевших на службе тысячи бедных воинственных рыцарей, связанных со своим сувереном общностью происхождения и интересов. Русь была слишком бедна, чтобы бояре могли жить в разорительной роскоши, и слишком обширна, чтобы низшая знать, дворяне, могла стекаться ко двору богатых потентатов. Кроме того, царь всегда мог вознаградить их за службу, жалуя земельные угодья, и подогревать их верность надеждами на высокие чины. Неисчислимые людские силы государства были, таким образом, громадным полчищем, зависящим — каждый в отдельности и все вместе —
45


непосредственно от царя и существующим только его милостями, причем низшие чины всегда были готовы по первому знаку государя сокрушить малейшую видимость сопротивления со стороны своих начальников.
И все это происходило в стране, где два с половиной столетия рабства уничтожили в высших классах общества всякое чувство чести и достоинства, а в низших — даже воспоминание о древних вольностях, приучая их в смиренной покорности преклоняться перед грубой силой. А ведь в былые времена непокорный и вспыльчивый россиянин всегда готов был грудью встать против любой несправедливости.
Правда, те же естественные условия, которые препятствовали возникновению постоянных социальных уз, мешали центральному правительству установить свое неограниченное господство над всем пространством своих необъятных владений. Большая часть народной массы, даже большая часть военного сословия лишь от случая к случаю испытывала на себе власть царя. Тем страшнее было положение тех, кто находились в пределах его досягаемости, ибо самодержавие развилось в деспотизм, отличавшийся не столько могуществом власти, сколько безграничностью самовластия. Какое сопротивление могло оказывать царю жалкое высшее сословие, боярство, — люди, не находившие силы в самих себе и не пользовавшиеся поддержкой в стране, льстецы и низкопоклонники, стекавшиеся со всех концов русской земли в погоне за добром и почестями и не имевшие ничего общего между собой, кроме жажды снискать благорасположение царя и страха быть оттесненными более сильными и удачливыми соперниками? Раболепство и лесть, готовность пойти на любое унижение и бесчестье были единственными качествами, позволявшими добиться царских милостей, а часто единственным средством спасти свою голову. В отличие от подобных же сословий в других странах русское дворянство вместо обуздывания деспотизма и противодействия его власти становится его жертвой, его орудием либо его защитником. Москва превращается в своеобразный гигантский перегонный куб, где под давлением железного кольца путем взаимодействия отдельных компонентов — motu proprio 1 — вырабатываются деспотизм и угодничество.
1 по собственному побуждению (лат.).
46


Сделав шаг вперед и увидев всех поверженными к своим ногам, деспотизм делает дальнейший шаг. Повадки, приобретенные отцами, вошли в плоть и кровь у сыновей, и они, в свою очередь, с новой силой передали их своим наследникам. Единственным пределом, полагаемым этому развитию, были вкусы и склонности самих деспотов. Но последние, будучи такими же варварами, как и само то варварское время, и имея перед собой пример своих еще более свирепых татарских предшественников, уничтожали все человеческие права, не считаясь с личным достоинством, честью и прочими качествами, отличающими людей от зверей, пока не была достигнута та чудовищная черта, за которой правление царей стало позором для человечества.
Г л а в а VI ВЛАСТЬ ЦЕРКВИ
Однако мы будем далеки от понимания характера московского деспотизма, его могущества и прочности, если вдобавок к внешнему и материальному воздействию не будем учитывать более глубокую моральную силу, которая придает правительствам столь твердую власть над человеческими сердцами, — поддержку религии.
С самого начала политической жизни на Руси русское духовенство имело огромное влияние, так как именно с помощью церковников и проповедуемого ими христианства языческому народу прививались зачатки культуры. Священники и монахи были учителями и советниками как князей, так и подданных. Вместе с тем в XI и XII столетиях на Руси стала внедряться греко-славян- ская культура и наряду с церковными школами миряне, предававшиеся ученым занятиям, основывали в главных городах страны и светские школы, даже для девушек, в которых молодежь усердно приобретала научные знания.
Но последующие татарские набеги полностью уничтожили эти первые ростки светского обучения, и, по свидетельству наших историков, в XVI веке Русь была значительно менее культурной, более варварской, чем в XII веке. Даже среди высшей знати искусство чтения и письма стало редким достижением, и в боярской думе при Иване IV многие князья из старых родов не умели подписывать свое имя.
47


Татары, как и большинство племен-завоевателей, уважали религию побежденных. Одним из первых указов ханов неизменно подтверждалась неприкосновенность церквей, монастырей и священников. С тех пор обучение грамоте стало ограничиваться ризницей и монастырскими стенами, и вплоть до XVII века грамоту знало исключительно только духовенство.
Уж одного этого преимущества было достаточно, чтобы придать церковникам необычайный авторитет, и их могущество еще более возросло благодаря социальному и политическому положению церкви. К церкви обращались люди, за утешением, когда навлекали на себя гнев всевышнего. Только церковь ободряла их в час поражения и вдохновляла обещанием победы в священной войне против поработителей. Двумя страстями был одержим русский народ: религиозным фанатизмом и патриотическим пылом, и церковь была одновременно и воплощением, и выразителем этих страстей. Монахи поднимали слишком трусливых князей на борьбу против татарских захватчиков, а жития святых и бесстрашных отшельников, которые сами брали меч в руки, чтобы поразить врагов Христовых, еще и поныне живы в народных былинах и песнях. Духовенство вставало во главе всякого народного движения, и, когда московское оружие одерживало победу, наибольшие ее плоды доставались церкви.
И эти всесильные церковники, опутав своими тенетами бесхитростную, доверчивую душу народа, стали верными прислужниками самодержца и ревностными приверженцами деспотии.
Православие с самого начала было, по существу, национальной религией; оно отличалось в этом от религий других европейских стран, где церковь была международным институтом — глава ее называл себя «царем царей», а народы, принадлежавшие к ней, независимо от расы все были одной веры и искали друг у друга участия и помощи. По этой причине Россия меньше, чем другие страны, пострадала от насильственного духовного воздействия священнослужителей и их злоупотреблений. С другой стороны, русская церковь была всецело подчинена деспотической власти и превращена в позорное орудие тирании и гнета. Богословам угодно говорить, что царь не является главой русской церкви и она не признает другой главы, кроме Иисуса Христа. Пусть так. Но сделать из этой абстрактной теории практические вы¬
48


воды — значит не учесть самого главного. Действительно, в деспотической стране, где духовенство душой и телом находится в полной власти государя, обладающего правом возводить в сан и лишать сана, изгонять святых отцов из страны или по малейшему капризу подвергать их пыткам и предавать смерти, как московские цари часто и делали, в такой стране мнимая независимость церкви — заблуждение и обман. Иван IV это в достаточной степени доказал. Этот милейший монарх, не удовлетворяв тем, что удушил митрополита русской церкви и запорол до смерти сотни священников в Новгороде, заставил Вселенские соборы утвердить действия и догматы, осужденные канонами и апостолами как мерзости.
Но царям редко приходилось силой принуждать церковников к повиновению. Надо было лишь выбрать самых рьяных из толпы епископов, которые всегда рады были служить. Образование русского духовенства зиждилось исключительно на литературе и истории византийского деспотизма, и потому оно не имело и не могло иметь других политических идеалов, кроме идеала неограниченной монархии. И когда Иван III взял в жены Софью Палеолог, последнего отпрыска греческой императорской династии, русские церковники объявили своего царя наследником святейших восточных императоров, всей их славы и могущества. С тех пор они узрели в безудержном культе абсолютизма свою историческую миссию, миссию, которую они кстати и некстати преданно выполняют среди всех слоев населения.
Религиозная пропаганда имеет самое надежное, стойкое и сильное влияние, и она придает московскому самодержавию его священный характер и огромную власть. Высшей санкцией церкви было одобрено, облагорожено и возвышено положение, которое возникло вследствие жестокой необходимости злосчастной политической жизни и было усугублено социальными условиями, привлекшими на сторону деспотизма все низменные инстинкты — честолюбие, алчность и страх. Повиновение царю было объявлено первым долгом и высшей добродетелью православного. Царь сам почти поверил, что он воплощение бога на земле. Известный путешественник Гер- берштейн, приехав в Москву, был чрезвычайно удивлен тем, что державной власти безоговорочно придается священный характер. Если вы о чем-то спросите у москови- тяцина и он не знает ответа, писал Герберштейн, то по¬
49


чти наверняка скажет: «Это известно только господу и царю-батюшке!» А царь, если бы его о чем-либо по- цросили, например о помиловании узника, несомненно, ответил бы: «Мы освободим его, если такова будет воля божья». Как будто он в самом добром согласии с господом богом и их отношения носят самый интимный и доверительный характер!
Божья воля, разумеется, означает волю его, царя. Если послушать русских попов, небесный государь некоторым образом действует, как послушный дух земного государя, готовый незамедлительно наказать за всякое открытое или тайное ослушание своего наместника на земле и вознаградить вечным блаженством тех, кто терпеливо и смиренно переносили незаслуженную, несправедливую кару, которой царь по человеческому свойству ошибаться или по наговору своих слуг может подвергнуть своих подданных. В этих словах церковников не слышится никакой иронии, — это чистая правда. В письме, написанном Иваном IV, вдохновителем этой доктрины, князю Курбскому, он обвиняет его в совершении тягчайшего преступления: Курбский посмел вырваться из когтей своего христианнейшего государя. Царь пишет: «Аще праведен и благочестив еси по твоему гласу, почто убоялся еси неповинные смерти, еще несть смерть, но приобретение?»
Хуже всего было то, что столь чудовищных идей придерживался не только сам тиран, но их разделял и народ. И хотя этот бешеный зверь, Иван Грозный, превратил свое царствование в подлинную оргию жестокости, убийств и похоти; хотя он был столь же труслив, как и низок, и, подозревая повсюду заговоры против своей особы, засекал до смерти тысячи своих подданных и подвергал их таким пыткам, что даже при чтении о них кровь стынет в жилах; хотя похотливый тиран насиловал жен и дочерей бояр, умерщвляя всех, кто смел высказывать малейшее недовольство; и хотя его мерзости продолжались ни мало ни много сорок лет без перерыва, — за все время его чудовищного царствования ни разу не раздался голос протеста, ни одна рука не поднялась для сопротивления или мести за позорные надругательства. Жертвам Ивана IV иногда удавалось спастись бегством, но историки не обнаружили ни малейшего следа какого- нибудь заговора против него.
И все же эти люди не были трусы. В большей части храбрые воины, славные своими подвигами на поле бра¬
50


ни, они часто проявляли в камере пыток и на лобном месте необычайные стойкость и мужество, редкую силу духа. Но вследствие привитых им воспитанием превратных воззрений сила духа служила лишь тому, чтобы превозмочь естественный порыв к мятежу и подавить возмущение, ибо униженная покорность царю была священным идеалом, незыблемым для них с ранней юности. Князь Репнин был посажен на кол, и, умирая медленной смертью в жестоких мучениях, несчастный славил царя, своего государя и убийцу!
Таковы услуги, оказанные русскому народу православной церковью. Во все время существования русского государства церковь преданно исполняла возложенную на нее унизительную обязанность. И разве удивительно, что, как только началось пробуждение политического сознания в просвещенных кругах русского общества, их первыми словами были слова проклятия против религии. И теперь, когда первые проблески культуры достигают широких слоев народа, разве не справедливо то, что они тысячами отказываются от веры своих отцов и дедов!
Глава VII РУССКАЯ ТЕОКРАТИЯ
Московия превратилась в подлинную теократию. Правда, царь не отправлял церковную службу, но он объединял в своем лице все свойства абсолютного монарха и главы государства, столь же безответственного, как татарский хан, и столь же непогрешимого, как римский папа. Только всесильная власть духовенства могла привести к удивительному превращению главарей cz- devant condottieri19 какими некогда были предки императорской фамилии, в земных государей с небесными атрибутами.
Правление последних царей династии Рюриковичей было эпохой пылкой юности самодержавия, которое только что родилось из неистовства и разгула страстей, сопутствовавших образованию государства. В последующую эру — эру дома Романовых —самодержавие, теперь уже вполне созревшее, достигло последней ступени своего развития. Самонадеянный и уверенный в будущем, деспотизм отбросил грубость и жестокость, характеризовавшие первый период его существования. Он перестал
1 прежних кондотьеров (фр. и ит.).
51


бояться и подозревать и стал столь же неизменным, абсолютным и неизбежным, как закон природы.
Но теократия означает косность и застой. Русский народ, надо помнить, перенял христианство греческой образности — православие, в то время как другие европейские народы собирались вокруг римского знамени. По народным представлениям и главным образом по понятиям церковников, никогда и нигде не отличавшихся терпимостью, это означало, что русские — единственный народ, исповедующий истинную веру Христову. Он был уверен в своем неизмеримом превосходстве над всеми без исключения соседними народами — раскольниками, еретиками и неверующими. А когда с течением времени Россия стала могучей, блестящей державой, не только освободившись от ярма неверных, но уже грозно выступая против своих прежних угнетателей и покоряя одно за другим татарские племена, патриотическая гордость еще увеличила религиозный восторг. Русский народ был несомненным избранником божьим, и, испытав его в геенне огненной рабства, господь теперь поднял его выше всех народов. Чтобы сохранить милость господа и заслужить его благословение, что еще могли сделать русские люди, как не следовать примеру своих предков и хранить как зеницу ока святую веру, принесшую им столько благ и сделавшую их избранным народом?
Сильнее фанатизма духовенства было только его невежество; оно не удовлетворялось одним отправлением церковной службы и исполнением своих прямых обязанностей. Как запах прогорклого масла, попы проникали всюду, пачкали все, к чему прикасались, умерщвляли все живое, что притворно благословляли. Было объявлено смертным грехом отменять или изменять какой-нибудь обычай или уклад жизни, унаследованный от прошлого. Самый ничтожный пустяк не ускользал от внимания церкви, она пыталась подчинить своему надзору все обыкновения и привычки людей. Покрой одежды, стрижка волос, приготовление пищи — всякие мелочи жизни с важным видом обсуждались преподобными отцами и канонизировались Вселенскими соборами. Эти Вселенские соборы, в которых участвовал цвет русского духовенства под председательством митрополита, оставили потомству документ, содержащий' сотню глав, — нерушимый памятник человеческому безумию и собственной глупости.
Священникам и пастве, облаченным с головы до ног
52


в столь надежные доспехи, разумеется, нечего было учиться у еретических «немцев» (немых), как называли всех без различия иностранцев. Они могли бы только осквернить национальную чистоту русских людей.
Так клерикальный фанатизм воздвигал барьер между Россией и остальной частью христианской Европы, который труднее было преодолеть, чем Великую китайскую стену. Католики и протестанты считались не многим лучше, чем язычники и магометане. Связь с ними была грехом. Когда эти неверующие приезжали в Москву по делам, им приходилось жить в особых кварталах, как евреям в средневековых городах. Встречи иностранцев с местным населением допускались лишь в случае крайней необходимости, и они не могли продлевать свое пребывание в стране сверх предписанного заранее ограниченного срока. Послы чужеземных правительств, прибывавшие время от времени с дипломатическими поручениями, находились под постоянным надзором. Доступ к ним непричастных лиц преграждался стражей, день и ночь караулившей их дома. Когда послы шли по улице, люди шарахались от них, как от чумных, и разбегались во все стороны, подчиняясь, конечно, приказу. А сановники и те, кто посещали «чужеземных дьяволов» в качестве официальных лиц, подвергали себя серьезнейшему риску быть обвиненными в страшных грехах ереси и колдовства.
Поистине Московия впадала в состояние китайской оцепенелости. Чем больше она предавалась самовосхи- щению, чем больше старалась оберегаться от связей с Западом, тем глубже погружалась в варварство. Все путешественники, посещавшие Россию в XVII веке, были поражены низким уровнем ее культуры и отсталостью цивилизации. В пору, когда Западная Европа была покрыта университетами, а печатные станки можно было найти в любом городе, в Московском государстве единственным способом размножения книг была переписка гусиным пером. В 1563 году первая книгопечатня, созданная в стране, была разгромлена по приказу духовенства как порождение дьявола, а первопечатники Иван Федоров и Петр Мстиславец избежали суда по обвинению в колдовстве только потому, что спаслись бегством. Арабские цифры, известные в Европе в XII веке, в России ввели только в XVII веке.
Все отрасли производства были столь же отсталыми. Через два столетия после того, как повсеместно вошел
53


в употребление порох, царские солдаты все еще воевали с луком и стрелами, даже тогда, когда территория страны настолько расширилась, что армия, стоявшая на страже ее границ, и расходы на ее содержание за сто лет увеличились втрое, ибо войны, происходившие на большом расстоянии от столицы, были сопряжены с гораздо большими трудностями и с огромными издержками. Вплоть до начала XVII столетия Россия продвигала свои границы на восток. Теперь она начала наступать в противоположном направлении, войдя в соприкосновение с цивилизованными и сильными державами Запада, против которых ее войска и военное снаряжение, победоносные в борьбе против азиатских кочевых племен, были мало пригодны.
Чтобы удовлетворить новые требования, естественные ресурсы страны были недостаточны, и на народ налагались непосильные тяготы. В правление царя Алексея Михайловича, в пору самых блистательных завоеваний, страна в то же время и по той же причине стала ареной беспримерного по своей жестокости социального и экономического кризиса.
Никогда еще народ не был так тяжело обременен податями. Массы горожан и крестьян, будучи не в силах нести это ярмо, оставляли свои дома и поля и убегали куда глаза глядят. Это делало участь тех, кто оставался, еще безнадежнее. Им приходилось платить подати не только за себя, но и за беглецов соседей. Множество несчастных умерло под палками податных, сотни деревень былц заброшены, а жители рассеяны по всей стране. Правительство пыталось бороться с побегами при помощи свирепых указов против бродяжничества. Но единственным результатом этих мер было увеличение числа «бродяг» и превращение их в разбойников. Беглецы прятались в лесах и глухих местностях, целыми толпами переходили границы, находя убежище у воинственных казаков на Днепре и Дону.
Непокорные поселенцы, занимавшие степи, когда-то принадлежавшие татарам, получив теперь новые подкрепления, отказались от своей пассивной роли беглецов и взялись за оружие, чтобы отомстить тем, кто их изгнал. Неистовый казачий атаман и народный герой Стенька Разин возглавил грозное восстание, поднял против царского правительства всю юго-западную часть страны; он захватил ряд городов, предал мечу всех богатых и знатных, попавших ему в руки, и потряс Мо¬
54


сковское государство до основания. Но в самый критический момент, когда, казалось, решалась судьба России, казачье войско было разбито наголову солдатами, вооруженными современном оружием и обученными немецкими офицерами.
Народные волнения, вызванные невыносимым бременем податей и бесчеловечностью, с какой их взимали, происходили также в Новгороде, Пскове и других городах. Даже в столице народ восстал, и царю удалось умиротворить его только тем, что он пожертвовал несколькими любимцами, предав казни самых верных своих советников, которых простой народ, как обычно, считал виновниками всех бед.
Было очевидно, что положение в стране достигло большего напряжения, чем она в состоянии вынести. Чтобы удовлетворить новые потребности государства и справиться со все возрастающими трудностями, необходимо было влить новую жизнь в государственный организм. Эту цель можно было осуществить лишь одним способом: перейти на путь европейской цивилизации и с помощью науки и промыслов увеличивать производительность труда и развивать природные силы страны. Необходимость в этом была столь явной и безотлагательной, что даже жестокий и суеверный обскурантизм московского правительства не мог более противиться прогрессу. В царствование Алексея Михайловича европейская цивилизация приобрела первую опору в стране. В Москву стали приглашать иностранцев, в столице обосновалась целая колония иноземных ремесленников, и часть армии была вымуштрована немецкими офицерами и снаряжена немецким оружием. Это было только начало. Теперь уже нельзя было больше преграждать доступ цивилизации. С другой стороны, в стране, где малейшее изменение в покрое платья рассматривалось как необычайное новшество, прогресс мог быть лишь несмелым и очень замедленным, а история не ждет.
Россия так сильно отстала от других стран, что, если бы она еще на несколько поколений погрязла в своей суеверкой косности, ей никогда уже не удалось бы восстановить утраченные позиции. У ее границ быстро усиливались германские государства. Пруссия прочно обосновалась бы на Балтийском море и — кто знает, на какой срок! — преградила бы России единственный путь к международной торговле и европейской культуре. Опасность можно было предотвратить только быстры¬
55


ми, действенными мерами и не обычными методами реформ, а решительным путем революции. Это было сделано Петром Первым, которого справедливо прозвали Великим, и никогда еще революция не совершалась более своевременно.
Глава VIII ВЕЛИКИЙ РЕФОРМАТОР
Жизненный путь Петра Великого хорошо известен, и нет надобности рассказывать о его деятельности. Преобразования Петра, надо заметить, были, в основном, политическими. Нет ничего нелепее, чем представлять себе этого царя, с беспощадностью проводившего свои реформы, как человека возвышенных чувств, восхищавшегося чудесами цивилизации и пылавшего желанием распространить ее в своей империи для духовного совершенствования своих подданных. Чтобы быть в силах исполнить свои новые предназначения, Россия прежде всего должна была превратиться в могущественную державу, и на достижение этой цели Петр направил все свои усилия. Наука, культура и искусство ценились им единственно ради их практической пользы и лишь постольку, поскольку они способствовали его политическим предначертаниям.
Главной целью Петра была организация мощных военных сил, хорошо вооруженных, дисциплинированных и снабженных современным снаряжением и военными материалами исключительно отечественного производства. Петр покровительствовал тем наукам и основывал те школы, которые обещали готовить ему хороших офицеров, инженеров и администраторов. Он особенно благоприятствовал отраслям промышленности, удовлетворявшим потребности его армии и флота и больше всего способствовавшим увеличению доходов казны. Такой, по существу материальный, характер новая культура сохранила в течение более ста лет, когда она пользовалась неизменным поощрением и поддержкой правительства. Только приблизительно к середине XVIII века немецкие философские идеи стали в какой-то степени вытеснять французское влияние и возникла более либеральная и гуманитарная концепция культуры — перемена, на которую правительство смотрело отнюдь не с удовольствием.
56


Но для того, чтобы насильственным путем вводить новую цивилизацию, даже и в исключительно материальной форме, необходимо было войти в тесные сношения с иноземцами, решительно порвать с прошлым и уничтожить старые обычаи и предрассудки. Народ в своем отвращении к реформам находил поддержку в религии — сильнейшей моральной силе, которой он обладал. В этих условиях полумеры были бесполезны. Необходимо было объявить открытую войну не только против суеверий, но и против духовенства, которое разжигало и направляло их. Петр так и сделал. И хотя со стороны теократического царя это была дерзновенная и смелая политика, но он полностью достиг своей цели. Старая церковная организация была сломлена, и высшие духовные лица, противившиеся петровскому перевороту, были замещены менее упрямыми служителями культа, одолженными у православной церкви Украины.
Но победа Петра, хотя и полная, была завоевана не без потерь. Царь, применивший к церкви насилие, царь, окруженный еретиками, одетый в немецкое платье, который мало того что сам остриг бороду, но и заставил так поступить своих придворных, — такой царь не мог, конечно, внушить своим подданным того восхищения, какое они с готовностью выражали его предшественникам. Петра даже объявили антихристом. И, что чрезвычайно характерно для социального и политического положения тогдашней России, в то время как чудовищные жестокости Ивана Грозного не вызывали даже видимости сопротивления, преобразования Петра приводили к взрывам открытого мятежа, поощряемого духовенством и разжигаемого фанатическими противниками царя; некоторые даже покушались на его жизнь. С другой стороны, не подлежит ни малейшему сомнению, что ни Петр, ни кто-либо из его преемников уже не мог бы безнаказанно совершать те мерзости, которые навлекли позор на правление прежних московских царей. Павел I был умерщвлен собственными придворными за преступления куда менее ужасные, чем те, что совершались в Московском государстве. И для нас теперь совершенно очевидно, что превращение царства в империю ограничило царский произвол. Царь, все еще могущественный, уже не обладал божественными атрибутами.
Однако благодаря секуляризации государства — да будет мне дозволено употребить этот термин — самодержец, утеряв некоторые державные прерогативы и будучи
57


вынужден несколько сдерживать свои личные капризы, еще в сто раз усилил свою подлинную власть.
Московские цари подобно восточным деспотам могли угнетать и изводить людей сколько их душе угодно; но в отношении всяких новых установлений, имея лишь ограниченное влияние в государственных делах, они были почти бессильны. Поразительное явление: когда люди ставят над собой государя, которому приписывают деспотическую власть и чуть ли не божественные свойства, им удается, сковывая его инициативу невидимыми цепями, почти свести на нет его власть самой неумеренностью своего поклонения. В древней Японии придворные сумели убедить микадо, что, если он сделает хоть одно движение, мир распадется на куски. И вот бедняга, чтобы предотвратить такое страшное бедствие, часами просиживал на троне не шевелясь, не моргнув глазом и не произнося ни звука. И хотя перед ним преклонялись как перед полубогом, он был в действительности более бессилен и безвреден, чем последний из его слуг. Если бы ловкие японцы могли уговорить микадо продлить свое состояние покоя на пятнадцать часов, мы имели бы удивительно оригинальный пример противоречивости выражения «бессильный деспотизм». Однако им не удалось полностью достигнуть своей цели. Микадо преодолевал затруднение таким образом, что, сходя с престола, оставлял на нем свою корону.
Все же за японцами должна быть признана пальма первенства: нигде больше не придумали ничего столь простого и действенного. Но нечто похожее можно найти во всех деспотиях. С помощью так называемого этикета, представляющего собой не что иное, как способ сдерживать активность монарха, заставляли его тратить столько времени и энергии на пустые и бессмысленные церемонии, что он физически уже не был в состоянии серьезно заниматься государственными делами и власть в стране — нравилось ли это ему или нет — в значительной мере переходила в бесконтрольные руки министров и придворных. Такова была картина при старом французском дворе — ее блестяще описал Тэн — и, вероятно, в еще большей степени при московском дворе. Единственная разница заключалась в том, что бурбонским королям приходилось отдавать большую часть своего времени самому церемониалу — приемам, levee, публичным трапезам и так далее, в то время как московские цари были главным образом обременены исполне¬
58


нием религиозных обрядов, обеднями, посещениями монастырей и осмотром священных реликвий. Затем следовали обычные ритуалы, ибо в теократическом государстве все священно, за исключением жизни и свободы граждан. Если бы ему вздумалось, царь мог сжечь город дотла и предать мечу жителей целой области. Но он не мог, не возбудив всеобщего негодования, пренебрегать старинными обычаями или нарушать неписаные законы своего двора. Царь мог безнаказанно отрубить голову дворянину или засечь боярина, но он не мог, не вызывая глубокого и длительного недовольства, назначить на высокий пост человека низкого происхождения. Даже такой тиран, как Иван IV, не позволил себе присвоить своему любимцу и наперснику детских лет Адашеву низший дворянский титул, так как его отец был скромного звания. А царь Алексей Михайлович лишь под конец своего царствования осмелился поднять своего тестя и друга Арта- мона Матвеева, простого сельского дворянина, в звание боярина.
Чтобы примирить права, данные происхождением, с требованиями государственной службы, была создана двойная администрация: знатные думные бояре возглавляли приказы, но их обязанности были строго ограничены военными делами; у каждого из них был свой думный дьяк, человек незнатный, но с большими способностями. Эти люди и управляли отдельными приказами и коллегиями. То было печальной памяти время дьяков и подьячих; они и осуществляли исполнительную власть в стране. Но зависть и интриги, неизбежно возникавшие между думными боярами и приказными, значительно ослабляли действенность администрации, ибо бояре из трутней превратились в тормоз и обузу к большому ущербу для управления страной и во вред народу.
Если секуляризация государства несколько уронила престиж его главы как теократического монарха, то, с другой стороны, освободила его от давящих оков религиозной и придворной рутины. Царь стал хозяином своего времени и мог всецело отдаваться государственным делам. Он стал также полным хозяином в стране и получил возможность назначать на правительственные должности тех, кого считал подходящими. Его политическая власть вследствие этого значительно усилилась, и он теперь действительно мог взять бразды правления в свои руки. Великий преобразователь и не желал ничего друго¬
59


го. Отметая все устарелые иерархические притязания, Петр нисколько не стеснялся обходить знать и назначать на высшие посты безвестных плебеев, если обнаруживал у них недюжинные способности. Государственное управление было организовано по немецкому образцу, с разветвленной системой учреждений, зависящих только от главы государства, которому принадлежала вся полнота неограниченной и верховной власти. Петр мертвой хваткой держал всю страну — народ, дворянство, духовенство — и делал все, что хотел. Его единственной мыслью было превратить Россию в могучее государство. На эту цель он и направил свое рвение, заставив все классы общества добиваться ее достижения.
Московское государство не имело постоянной армии. Крепости охранялись стрельцами, которые по окончании срока службы расходились по домам. Войска состояли главным образом из дворян, и им за службу жаловали в пожизненную собственность земельные угодья, а иногда, правда редко, наследственные поместья. После окончания войны они жили в своих деревнях. Но для того, чтобы поставить Россию в равное положение с соседними странами и получить возможность выполнить свои планы, Петру нужны были постоянные военные силы. Эту задачу он осуществил столь же простым, как и действенным способом. Одним росчерком пера он преобразил свое ополчение, состоявшее из людей завербованных, в постоянную армию с неизменным составом. Чтобы заполнить бреши, оставляемые в ее рядах войнами, и обеспечить новое пушечное мясо, он ввел воинскую повинность с чудовищным условием: солдаты должны были служить в армии двадцать пять лет. Дворянам еще больше не повезло. С двадцатилетнего возраста всех здоровых телом и душой молодых дворян обязывали призываться на службу, то есть служить государству в той или иной области — в армии, во флоте или в администрации — до самой смерти. Только ранение или полная дряхлость давали им право вернуться к частной жизни.
Дворяне обязаны были отдавать государству не только свои физические силы, но и умственные способности, и, для того чтобы они могли это сделать наилучшим образом, Петр приказал им учиться. Всё молодые люди дворянского происхождения должны были посещать специальные школы, в которых получали образование. Если они не посещали занятия добровольно, их приводили сол¬
60


даты. Если они оказывали сопротивление, их подвергали порке, а если родители, слишком невежественные и суеверные, чтобы оценить преимущества культуры, прятали их, родителей тоже секли. Когда подневольные школяры достигали двадцати лет, их экзаменовали. Те, кто выдерживали испытания, назначались на государственные должности; те, кто проваливались, осуждались на безбрачие и пожизненную службу рядовыми во флоте.
Чтобы вознаградить дворянство за вечные узы, привязывающие их к государству, или, вернее, чтобы облегчить им бремя, налагаемое царем, поместья, находившиеся в их владении только пожизненно, были превращены в наследственные имения. А так как обычно крестьяне всегда переходили вместе с землей, которую обрабатывали, то они теперь обратились в рабов дворян- помещиков, с которыми их прежде связывала скорее вассальная зависимость, чем отношения раба и господина.
Русское крестьянство, до возвышения Московского царства совершенно свободное, постепенно было доведено до состояния рабской неволи, а в середине XVI века правительство отняло у крестьян последний знак их древних вольностей — право покидать после окончания полевых работ, своего помещика и наниматься к другому. Это право в значительной степени уже было ограничено Борисом Годуновым и наконец уничтожено сто лет спустя царем Алексеем Михайловичем. С того времени крестьянам строжайше запрещалось уходить от помещиков, за которыми они были закреплены. Однако они оставались на своей земле, так как переселение их было бы в ущерб государству. После царствования Петра помещики могли распоряжаться крестьянами по своему усмотрению, покупать и продавать их, как они покупали и продавали скот. И если только дворяне-помещики и их сыновья выполняли свои обязанности перед государством, последнее не вмешивалось в их отношения с крестьянами.
Так крестьяне в полном смысле слова превратились в рабов дворян, и с этого времени ведет начало подлинное порабощение русского народа.
Ибо государство всех в равной мере держало в своих цепях. От дворян оно требовало их кровь, их досуг, их жизнь. Народ помимо того, что отдавал своих сынов в армию, подневольным трудом содержал царских слуг
61


и собственных помещиков, а податями из него выжимали деньги в казну. Подневольным трудом крестьян пользовалось и правительство, как это было при постройке по приказу Петра второй столицы. Толпы каменщиков, землекопов, плотников и других рабочих были согнаны со всех концов империи, и «под угрозой смертной казни и конфискации имущества» их заставили воздвигнуть на берегах Невы великий город, носящий имя его основателя. Думают ли ныне те, кто шагают по его широким проспектам, о сотнях тысяч безымянных рабов, на чьих костях был построен Санкт-Петербург!
Царствование Петра воистину было тяжелым временем для его подданных. Никогда еще ни один народ не вынуждался правителем приносить столь великие жертвы — отдавать свою жизнь и имущество. Жертвы, кстати сказать, в значительной степени напрасные, ибо если даже идеи великого реформатора были благородны, то методы их осуществления часто далеко не благоразумны. Он предпочитал насилие умеренности даже тогда, когда насилие не только противоречило его интересам, но было губительно для его планов. Но он сделал свое дело Россия стала могущественной державой. Беспорядочные войска, из которых восемьдесят пять тысяч солдат были полностью истреблены двенадцатью тысячами шведов, Петр заменил постоянной, хорошо дисциплинированной и прекрасно снаряженной стовосьмйдесятиты- сячной армией. Он увеличил доходы казны с трех до четырнадцати миллионов рублей. И главное, столь велика была сила, приданная народу европейской культурой, к которой он приобщил Россию, что ее мощь и богатство продолжали расти из поколения в поколение. Невзирая на бездарность большинства из многочисленных преемников Петра, Россия сохранила свое положение великой державы и благодаря своим завоеваниям на Балтийском море и выходу к Черному морю обеспечила для славян совершенную независимость и развитие национальной культуры, наиболее соответствующей духовному гению народа.
Таковы были цели и таковы заслуги военной диктатуры, установленной Петром Великим. Она была исторической необходимостью, единственным средством пробудить страну от вековой спячки, в которую ее повергли теократические правители старого Московского государства.
62


Глава IX
ОСВОБОЖДЕНИЕ КРЕСТЬЯН
Но политический строй, как бы он ни подходил для одной эпохи и в одних условиях* становится в позднейшую эпоху при других условиях не только ненужным, но и пагубным. Вместо пользы он, наоборот, приносит вред, вместо содействия прогрессу углубляет реакцию. Так произошло и с русским самодержавием.
По мере того как культура и цивилизация по толчку, данному Петром, утвердились в стране и были приняты народом, элемент принуждения, введенный во всех областях общественной жизни, становился все менее необходимым и наконец совершенно потерял свой смысл. Во времена великого реформатора все, что имело хоть малейший налет «немецкого», то есть европейской культуры, приходилось буквально проталкивать в горло. Мальчиков загоняли в школы плеткой, а приглашения на придворные балы и ассамблеи сопровождались угрозами конфискации имущества в случае неявки. Ибо отцы и матери в ту пору держали дочерей под замком по восточному обыкновению и по старинному, свято чтимому обычаю их выдавали замуж за людей, которых они никогда прежде не видали.
Даже личная заинтересованность и жажда богатства не могли побороть силу лени и предрассудков. Россия владела богатейшими запасами полезных ископаемых — золота и менее благородных металлов, месторождения которых почти не разведывались. Когда оказалось, что забота о собственных выгодах не была достаточно побудительной причиной, чтобы развивать эту область деятельности, император применил новый стимул: издал суровые указы, заставлявшие владельцев рудников под угрозой строгих кар разведывать недра и извлекать прибыли как в свою собственную пользу, так и в пользу государства. В тех случаях, когда владельцы не торопились выполнять царские указы, частным предпринимателям давалось право открывать их рудники и присваивать руду, не испрашивая на то разрешения и не уплачивая арендной платы за разработку недр.
Но ушло всего лишь одно поколение, и все изменилось. Жажде наживы, преодолению предрассудков не требовалось более подхлестывания правительственными указами. Не довольствуясь уже открытыми рудниками, заводчики искали новые источники обогащения. Не при¬
63


ходилось уже штрафовать дворян за отказ сменить национальную одежду на европейскую или насильно стричь им бороды и за волосы таскать людей на балы и развлечения. Влияние моды и любовь к удовольствиям оказались более сильнодействующим средством, чем насилие й угрозы. Учителя в школах уже не пугали родителей и детей до потери сознания, ибо последние, сами ставшие теперь родителями, стремились дать своим детям то образование, которое им прежде внушало отвращение и страх. Так в частной жизни с принуждением было покончено по той простой причине, что некого было принуждать.
Подобный же результат был достигнут и в общих назначениях государства.
В царствование Петра III (1762), через три поколения после опубликования указа Петра Великого об обязательной для дворянства государственной службе, появился другой указ, известный как «Манифест о вольности дворян», которым последние освобождались от обязательной военной и гражданской службы без малейшего умаления их прав и привилегий. Причины, заставившие правительство изменить свою политику по отношению к дворянству, красноречиво говорят о том, какие глубокие перемены произошли менее чем за сто лет в социальном положении страны. На выразительном языке указа Петр Великий «повелел вступить в военные и гражданские службы и, сверх того, обучать благородное юношество», и «упомянутому установлению, хотя оное вначале несколько и с принуждением сопряжено было, но весьма полезное, последовали все со времени Петра Великого владеющие русским престолом». Но так как «полезное знание и прилежность к службе умножило в военном деле искусных и храбрых генералов, в гражданских и политических делах поставили сведущих и годных людей к делу... не находим мы той необходимости в принуждении к службе, какая до сего времени потребна была».
Если этот указ был вызван главным образом желанием угодить дворянству, он всецело оправдывался также требованиями государственной политики. Число дворян, способных и готовых служить, теперь было более чем достаточно, и их обязательная служба уже не вызывалась необходимостью. Поэтому нелепо было бы их к этому принуждать. Ни тогда, ни позднее царскому правительству не приходилось жаловаться на недостаток чи¬
64


новников или офицеров — надо было лишь выбирать их из сонма претендентов.
Руководствуйся тогдашнее правительство прежде всего соображениями справедливости и разумной политики, за освобождением дворян тотчас последовало бы освобождение крестьян, ибо последние были превращены из зависимых в крепостных рабов только ради того, чтобы вознаградить дворян за обязательную государственную службу, введенную для них Петром. После снятия с них этого бремени помещики потеряли всякое право на подневольный и даровой труд хлеборобов. Возможно, что инстинктивная убежденность в этом крестьян и породила преувеличенные надежды, приведшие в те годы к многочисленным и частым бунтам. Но умозрительные размышления о справедливости не имеют большого значения для политического развития страны. Крепостничество больше не соответствовало интересам государства, но было сохранено для выгоды дворянства.
Однако наступил конец и для этого установления. Крепостное право было отменено в 1861 году. Даже при всем желании нельзя недооценивать причин, вызвавших эту великую реформу. С одной стороны, это было чувство человечности нашего просвещенного общества, вдохновленного новыми идеями; с другой — желание раз навсегда устранить опасность насильственных потрясений, неизбежных до тех пор, пока огромная масса народа страдала под гнетом рабства. Однако обе причины существовали еще за пятьдесят лет до освобождения крестьян. Явно была еще и третья причина, более настоятельная, чем две первые, и потому перетянувшая чашу весов в пользу освобождения.
Эту третью причину не надо далеко искать. В любом учебнике политической экономии говорится — и опыт это подтверждает, — что в той стране, где преобладает система рабства, наступает момент, когда она становится невыгодной и даже пагубной для интересов государства. При высоких ценах на продукты питания раб, никогда не трудившийся с охотой, потребляет примерно столько же, сколько производит, и, поэтому не дает никакой или почти никакой прибыли своему хозяину. Промышленное развитие уже совершенно несовместимо с подневольным трудом. Поэтому в России при освобождении крепостных крестьян исходили не только из гуманных чувств — оно. стало экономической необходимостью. В течение так называемого подготовительного периода,
3 С. М. Степняк-Кравчинский, т. 1 65


с 1855 по 1860 год, когда Крымская война выявила всю бедность и отсталость России по сравнению с другими странами, самыми сильными доводами, приводившимися защитниками освобождения, были доводы экономического характера. И последовавший в ближайшие шестнадцать — восемнадцать лет после освобождения крестьян колоссальный рост производительных сил (пока, как мы дальше увидим, деспотизм не стал ставить новые палки в колеса) доказывает справедливость этих доводов и мудрость реформы.
Как прямое следствие роста просвещения и социального развития в стране, с плеч народа было снято огромное экономическое бремя, наложенное на него средствами политического принуждения. Все назначения общественной жизни в стране теперь исполнялись без вмешательства правительства, просто путем самопроизвольной деятельности, стремления удовлетворять личные нужды членов общества. Не нужно было больше кнута, чтобы гнать крестьян на поля и рабочих — на фабрики. Общественная жизнь стала более уравновешенной. Россия перестала быть действующим вулканом, ибо неумолимая ненависть раба к господину сменилась относительно умеренным антагонизмом между работником и работодателем.
Какая же, в таком случае, была надобность сохранить самодержавие — военную диктатуру? Какая надобность была правительству удерживать свою абсолютную и неограниченную власть, если ему приходилось лишь исполнять простые и мирные административные обязанности, как они исполняются в соседних странах? Это гротескная аномалия.
Царизм потерял свой политический raison d'etre — свое право на существование. Самодержавие стало бесполезным и, следовательно, тираническим и нетерпимым. Первыми это поняли просвещенные круги русского общества. Это они так сильно почувствовали несправедливость и позор того, что народ держат в кабале, это они так горячо боролись за его освобождение. Как же они могли не возмущаться подлинным рабством, в котором царизм держит их самих и всю страну?
Вполне естественно поэтому, что одновременно с движением шестидесятых годов за освобождение крестьян происходило также всеобщее движение среди русской интеллигенции за либерализм и все, что он означает. Но самодержавие оставалось непоколебимым. Благодаря
66


своеобразному положению в стране правительство имело в своем распоряжении огромные силы, и оно было полно решимости сопротивляться до конца.
Две причины делают открытую борьбу против русского абсолютизма чрезвычайно трудной. Первая — это та, которая в продолжение всего нашего злосчастного прошлого оказала столь неоценимую услугу деспотизму,— беспредельные размеры страны, бесконечность пространств и бедность больших городов — условия, делающие общие, согласованные действия значительных масс населения физически почти невозможными. Вторая причина (менее важная, потому что не постоянно действующая, но, хотя она, несомненно, исчезнет в недалеком будущем, пока еще очень веская) возникает из отсутствия морального единства различных классов нашего общества.
В России нет буржуазии в собственном смысле этого слова, той буржуазии, которая совершила французскую революцию в 1789 году и дала народу руководителей и вожаков. Наша интеллигенция и либералы — большей частью те же бывшие дворяне и мелкопоместные помещики, которым народ не простил зла, причиненного их отцами и дедами.
Таким образом, правительство, сумевшее максимально сосредоточить свои силы, имеет перед собой противника разъединенного и расколотого, физически и морально разобщенного. Стратегическое положение правительства поэтому особенно усилилось. Ловко используя свои преимущества, пренебрегая жизненными интересами народа и продолжая подавлять миллионные массы неграмотных крестьян, самодержавие ведет против интеллигенции непримиримую и беспощадную войну. Двадцать пять лет длится эта война, принимая все новые формы и становясь все более жестокой и отчаянной.
В последующих главах я хочу показать подлинный характер происходящей ныне борьбы и той стадии, которой она достигла. Затем мы попытаемся уяснить вероятные последствия этой схватки.
3*


Часть вторая ЗЛОВЕЩИЕ МЕСТА
Глава X НОЧНОЙ ОБЫСК
Ночной Петербург в 1875 году. Часы только что пробили два. Город спит, объятый глубокой тишиной. Широкие пустые улицы, тускло освещенные мерцающими газовыми фонарями, тянутся прямыми рядами, как развернутый строй солдат, и словно отдыхают после суетни и треволнений дня. Исчезли бесчисленные пролетки, запряженные маленькими лошадьми, которые составляют столь своеобразную черту большого города, превращая опустевшие теперь проспекты в нескончаемый поток колес, конских крупов и человеческих голов; редкие извозчики, еще не покинувшие стоянки, тщетно ожидая седоков, крепко уснули в своих дрожках. Дворники больших домов, не отпирая больше гостям и уже не занятые слежкой за подозрительными личностями, спят в подворотнях сном праведников, и одинокому прохожему глухой стук собственных шагов на гранитных плитах напоминает о позднем часе. На углу Литейной и Бассейной стоит на посту городовой. Его обязанность — блюсти порядок в своем околотке и, обходя его дозором, быть начеку; и, когда он прислоняется к стене .дома, с фуражкой, глубоко надвинутой на глаза, самый строгий околоточный надзиратель, взглянув на него, не догадается, погрузился ли он в забытье или сомкнул лишь глаза, чтобы поразмыслить о злобе мирской и лучшем способе раскрыть козни нарушителей порядка. Малый без сожаления может предаваться своим одиноким думам. Ночной покой обуздал на время страсти, вожделения и борьбу в окружающем его человеческом муравейнике. Петербург спит первым сном, и все спокойно.
Но что за странная компания таинственно и бесшум¬
68


но появляется из подъезда большого здания возле висячего моста над глубоким, темным каналом? Люди выходят цепочкой, пока на улице не собралось человек пятнадцать. Повинуясь произнесенной вполголоса команде, встали в строй и быстро заскользили по безлюдным улицам. Часть из них в штатском, другие в форме. Если бы штатские шли в центре, не было бы сомнения о характере этого кортежа, но они идут впереди, ведя остальных за собой, и военные замыкают шествие.
Когда отряд подходит к Литейной, топот ног и звон оружия явно пугают всех, кто их слышит. Задремавший было городовой вдруг вздрагивает, быстро поправляет фуражку, встает во фронт и отдает честь начальнику отряда, однако последний не удостаивает его ответом. Извозчик, проснувшись, трет глаза и со страхом глядит на зловещее видение. Запоздалый прохожий, увидев ночной отряд, поспешно заворачивает в переулок и выжидает там, пока отряд не пройдет мимо; затем, выйдя из своего укрытия, следит за ним взглядом, спрашивая себя, куда он направляется, и, быть может, сожалея, что намеченной жертве, менее счастливой, чем он сам, не удастся уйти из роковых сетей.
Ибо целью отряда является не доброе дело, не желание оказать кому-то помощь. Это идут слуги государства, представители общественного порядка и его хранители, с тем чтобы отстоять силу закона и действовать в его защиту.
Последуем за ними.
Пройдя несколько кварталов, они сворачивают на узкую улицу направо и по команде «Стой!» замирают на месте. Трое из них отходят в сторону и, сблизив головы, совещаются. Затем они расходятся и шепотом отдают распоряжения, все время указывая на возвышающийся рядом большой жилой дом. Эта громада неясно вырисовывается во мраке, словно серый исполин, и занавешенные окна темнеют, будто закрытые веками глаза человека, спящего спокойным сном, не чуя беды. На этот дом будет совершен налет.
Группа разделилась: одни крадутся за угол, чтобы напасть на исполина с тыла, другие решительно направляются к подъезду и будят заснувшего дворника. Вскочив от неожиданности, дворник в страхе бормочет бессвязные слова, но один из штатских заставляет его замолчать. Тогда он, не колеблясь и ни о чем не спраши¬
69


вая настойчивых ночных посетителей, — а ведь они могли быть переодетыми бандитами — впускает их в дом, стражем которого он назначен, зажигает фонарь и проходит вперед, все еще заспанный, полуодетый, без фуражки, с длинной, взлохмаченной ветром бородой. За ним кошачьей походкой по лестнице поднимаются прокурор, полицейские и шпики, жандармы, подняв сабли и мягко ступая, штатские, тихо обмениваясь замечаниями. Их можно было бы принять за воровскую шайку, ведомую наводчиком, которого они заставили стать сообщником.
— Вот здесь, — говорит дворник и указывает на одну из дверей.
Начальник группы делает своим людям знак, чтобы поторопились, и через минуту все собрались перед дверью. Окинув их быстрым взглядом и удостоверившись, что все на месте, он шепчет что-то на ухо дворнику и строго переспрашивает: «Понял?»
Дворник кивает, подходит вплотную к двери и резко дергает за звонок. Затем звонит вторично, и несколько минут спустя внутри раздается звук шагов.
— Кто там? — спрашивает женский голос.
— Это я, Николай Иванов. Телеграмма для хозяина.
Теперь слышится, как ключ поворачивается в замочной скважине, дверь отворяется, и толпа sbirri*, оттолкнув полуголую служанку, врывается в квартиру.
Защитники порядка теперь завладели крепостью. Следующая цель — захватить и обезвредить гарнизон. Так как все спят, они могут это сделать, лишь вбегая в спальни, вопреки негодующим протестам испуганных женщин и плачу внезапно разбуженных детей.
Когда все несколько приходят в себя после неожиданного вторжения, отец семейства спрашивает у одного из налетчиков, по виду начальника, кто он такой и что означает это нашествие.
— Я пристав, — последовал ответ, — а это господин прокурор. Мы пришли произвести обыск.
— Я не имею удовольствия быть знакомым с вами. Полагаю, у вас имеется ордер?
— Разумеется. А то бы я не был здесь.
— Не будете ли вы любезны показать мне его?
— Это бесполезно. Кроме того, я не взял ордер с собой. Оставил его в отделении. Но тут не может быть
1 полицейских (ит.).
70


ошибки. Вы, несомненно, господин Н. Ваша дочь живет с вами. Она в той спальне. Это все, что нам нужно. Мы пришли по делу вашей дочери.
— Но вышлите по крайней мере ваших людей из спальни. Моя жена и дочь не могут одеваться в их присутствии.
— Все же им придется это сделать, — сказал жандармский офицер с мрачной улыбкой. — Вы думаете, я оставлю их без охраны? Чтобы они спрятали или уничтожили документы, которые могут послужить уликой против них?
После дальнейших увещеваний отец, видя, что он совершенно бессилен помешать угрожающему его близким поруганию, просит, чтобы его протест был вписан в протокол.
— Конечно, если вы этого желаете, — говорит офицер с пренебрежительным жестом. — Но какое это имеет значение?
На глазах у жандармов, заполнивших комнату, мать и молоденькую дочь заставляют встать с постели и одеться. Если начальник группы, производящей обыск, при таких обстоятельствах отзывает своих людей на несколько минут из комнаты, то это с его стороны величайшая любезность и учтивость. Закон и начальство разрешают ему поступить так, как ему заблагорассудится.
Наконец все члены семьи встали и оделись. К каждому взрослому приставлен жандарм. Одному из жандармов поручается следить за детьми, не допуская, чтобы они общались со взрослыми. Начинается обыск. Сначала тщательно обследуются спальни, переворачиваются постели, раскрываются шкафы, их содержимое вываливается на пол, и все до мелочей просматривается. Затем начинается обыск во всех других комнатах и служебных помещениях; жандармы не пропустят ни одного чулана, ни одного угла в квартире. Книги, бумаги, частная переписка, особенно последняя, подробнейшим образом исследуются. Ничего нет святого для царских полицейских агентов. Молодая девушка, навлекшая на себя их подозрения и наделавшая столько хлопот, следит за ними притворно равнодушным взглядом, в полной уверенности, что обыск не обнаружит ничего компрометирующего. Но, на беду, ее уверенность оказалась преждевременной. Жандарм открывает ящик маленького шкафчика, в котором она хранит свои личные письма, и, когда
71


он ворошит их, она различает в его руках бумажку, про которую совершенно забыла. Вид записки взволновал ее до глубины души; ею овладело страшное возбуждение. Хотя в записке нет ничего, что могло бы ей повредить, но она содержит имя и адрес, и раскрытие их может привести к аресту, а может быть, и к высылке товарища. И она будет виновата!
Жандарм, бросив беглый взгляд на бумажку, откладывает ее в сторону и продолжает просмотр писем. Девушка решается на отчаянный шаг. Одним прыжком она у шкафчика и, схватив записку, засовывает ее в рот. Но в тот же миг две грубые руки схватывают ее за горло. С криком возмущения отец бросается вперед, чтобы защитить свое дитя. Но тщетно! Прежде чем он ее достиг, его оттаскивают назад, толкают в кресло и крепко держат, в то время как три негодяя борются с девушкой. Один схватил ее за руки, другой сжимает горло, а третий, силой открыв ей рот, засовывает туда грязные пальцы, вытаскивая бумажку, которую она пытается проглотить. Корчась и тяжело дыша, доведенная до отчаяния, она напрягает все силы, чтобы исполнить свое намерение. Но перевес на стороне ее врагов. После короткой схватки цербер кладет на стол белый бумажный мякиш, измазанный кровью, и, когда жандармы выпускают наконец свою жертву из рук, она без сознания падает на пол.
О «злонамеренном поведении», как это называется на языке жандармов, девицы Н. будет в точности доложено в официальных показаниях 1.
Удастся ли полиции расшифровать адрес, который молодая девушка хотела уничтожить, — это для нее лично не имеет почти никакого значения. Сама попытка это сделать будет использована как свидетельство сознательного проступка, и за это ее ждет соответствующее наказание.
Обыск теперь производится с еще большей ретивостью. Одни письма жандармы читают сразу, другие откладывают, чтобы взять с собой. В этих условиях все в доме неизбежно оказывается в полной власти полиции;
1 Описанная выше сцена не вымышлена. Это произошло с Варварой Батюшковой, дочерью генерала Николая Батюшкова. Жандармы, пытаясь вытащить у нее изо рта записку, сломали ей зуб. Многие другие молодые девушки подвергались подобному же жестокому обращению. (Примеч. Степняка-Кравчинского.)
72


столовое серебро, драгоценности, деньги — все проходит через их руки, и это секрет полишинеля, что жертвы полицейского обыска часто теряют не только свободу, но также деньги и ценности. И все же они очень редко предъявляют жалобу, и по простой причине: если бы даже удалось установить вора, что почти невероятно, им наверняка было бы отказано в возмещении убытков, а человек, позволивший себе нападки на полицию, сразу создает себе массу непримиримых врагов, которые, можно не сомневаться, раньше или позже возьмут реванш.
Обыск продолжается до рассвета. Обшарили все углы в доме, распороли даже подушки кресел и подняли настил пола в комнате молодой девушки — искали под досками какие-нибудь нелегальные книги или компрометирующие бумаги. (Ведь многие английские читатели могут не знать, что обладание литературой, которую правительство считает вредной, в России является уголовно наказуемым преступлением!)
С обыском покончено, и наступает трагическая минута. Девушке сурово велят проститься с родными. Никто не проливает слез: они слишком горды, слишком полны негодования, чтобы выказать слабость в присутствии врага. Однако на внешне спокойных лицах родителей, когда они сжимают в объятиях свое дитя, можно прочесть страшную муку страха и горя. Что станется с нею? Выпустят ли они ее живой? Увидят ли они снова свою девочку? Или с нею случится то же, что случалось с другими... Страшным усилием воли мать подавляет поднимающиеся в ней рыдания, ее сердце разрывается от нестерпимой боли, она снова целует свое дитя, может быть в последний раз. Пленница, слишком взволнованная, чтобы говорить, с трудом вырывается из объятий матери и бежит к дверям.
Пять минут спустя с улицы доносится стук колес, которые увозят несчастную девушку в царскую тюрьму, — и мрак окутал три жизни, возможно, на долгие годы, а возможно, навсегда: жизнь молодого существа, вчера еще полного энергии и сил, а теперь осужденного на неведомые страдания; жизнь родителей, чьи лучшие годы давно миновали и тайные слезы и немая скорбь тем горше и сильнее, что их не окрыляет отвага мучеников или надежда героев.
73


Глава XI
ПОЛИЦИЯ
Обыск, подобный описанному мной, известен в континентальных странах под названием «perquisition»1, хотя в большинстве этих стран домашний обыск не может прЬизводиться ночью. Но на английском языке нет равнозначного слова, потому что у говорящих на этом языке народов нет такой практики. А между тем эта практика является обычным и к тому же не единственным методом царского правительства; видоизменяется она в зависимости от обстоятельств и прихоти тех, кто ее осуществляет.
С незапамятных времен полицейские обыски в России производились по ночам: подвиги такого рода не выносят солнечного света. Однако неверно было бы заключить из этого, что русские семьи полностью ограждены от неприятных посещений в течение дня. Полиция часто производит обыски и днем, потому что в это время ее меньше всего ожидают и люди менее подготовлены к тому, чтобы ее принять, а может быть, и сбить с толку. Жандармы любят захватывать свои жертвы врасплох. Они знают, что человек, которого они ищут, обычно покидает дом своих друзей около полуночи, направляясь в какое-нибудь тайное убежище. С нелегального собрания люди тоже расходятся заблаговременно, они не засиживаются до позднего, опасного, даса. А так как полиция, нагрянув неожиданно, может сделать богатый улов, она не ограничивает свои налеты определенным временем. С другой стороны, у нее имеются основательные причины производить обыски чаще всего по ночам. Прежде всего, ночные набеги вызывают меньше шума. На другое утро соседи лишь узнают, что кто-то исчез. Кроме того, в час или два пополуночи полиция вполне уверена, что застигнет людей дома и ее налет будет более или менее внезапным. Отсюда ночные бдения. В те часы, когда в других странах святость очага пользуется особой защитой закона, подданные царя подвергаются наибольшей опасности.
В периоды белого террора, наступающие обычно после крупных покушений или раскрытия заговоров, когда обыски производятся направо и налево десятками и сотнями, едва ли хоть одна семья из среды интеллигенции,
1 тщательный обыск (фр.).
74


отправляясь на покой, не дрожит при мысли, что еще до утра ее могут поднять с постели царские каратели.
В один из таких периодов, после покушения Соловьева, когда тюрьмы были настолько переполнены заключенными, против которых имелись серьезные улики, что не оказалось места для тех, кто находились лишь под подозрением, без малейших улик, последних пришлось поместить в общей камере Литовского замка. Они жили все вместе и были очень веселы, как это всегда бывает в России, когда много людей неожиданно встречается в тюрьме. Как мне потом рассказывали, перед тем как ложиться спать, они говорили: «Эх, сегодня мы поспим спокойно — здесь мы в полной безопасности!» Все значение этой мрачной шутки могут понять лишь те, кто жили «под властью царей».
Обмануть людей ложью или хитростью и заставить без опаски открыть дверь — это излюбленный метод царских полицейских. Когда они в декабре 1878 года хотели арестовать подпоручика В. Д. Дубровина, офицера полка, расположенного в Старой Руссе, то велели командиру батальона сказать ему, будто он должен передать ему важное сообщение по делу, касающемуся полка. В Одессе полицейские, намереваясь в одном случае произвести арест, подняли у дверей своей жертвы крик «Пожар!». Этот человек, полуодетый, в панике выбежал из дома, попав к ним прямо в руки, и они преспокойно увезли его с собой. Но когда обыски происходят столь часто, что каждый их ожидает, полиция, как правило, приберегает свои уловки для особых случаев. Ибо как механика может ранить собственная петарда, так и полицейские хитрости могут обернуться против самих изобретателей. История с телеграммой, принесенной дворником в глухую ночь, становится уже несколько избитой, а когда поднимае'Ля крик о пожаре или другом каком-либо бедствии, вы чуете еще большую опасность и немедленно сжигаете бумаги, готовясь к вторжению жандармов.
Закончив свои приготовления, вы отворяете дверь и разыгрываете роль невинного простачка. Не может ведь полиция наказать вас за то, что вы недостаточно быстро открыли, чтобы получить апокрифичную телеграмму, или не спасались от мнимого пожара. Зная это, жандармы чаще всего предпочитают стучать так громко, что и мертвый проснется, крича во все горло: «Полиция! Полиция! Откройте — или мы выломаем дверь!»
И это вовсе не пустая угроза. Царская полиция не
75


стесняется вломиться в дом — искусство, в котором она достигла такого же совершенства, как профессиональные грабители. Она подчас выполняет свою угрозу, когда это удается сделать без особого шума. При захвате нелегальной типографии «Черного передела» в январе 1880 года жандармы, не то сняв с петель дверные створки, как говорилось в официальном донесении, не то пользуясь отмычкой, как гласила молва, застигли находившихся там людей врасплох и арестовали их прямо в постели.
Насилие и жестокость всегда сопутствовали домашним обыскам и арестам в России, а с усилением репрессий против политических заключенных насилие стало еще нёстерпимее и жестокость беспощаднее.
Позволительно спросить: какие причины считаются достаточными, чтобы дать право защитникам режима совершать ночные налеты и так безжалостно нарушать покой мирных граждан? Этот вопрос кажется естественным англичанину, но если вы поставите его русскому, он только пожмет плечами и рассмеется над вашим простодушием. «Возможно ли что-нибудь нелепее этого вопроса!» —воскликнул бы он, вероятно. Ибо в России все зависит от ретивости полиции, а вовсе не от прав подданных. Россия находится в состоянии внутренней войны, и полиция, будучи оплотом одной из воюющих сторон, не защищает, а сражается. Кто бы ни был враг, полиция должна быть наготове, чтобы напасть на него, она обязана подвергать осаде любое его укрытие. На жандармского офицера, который поколебался бы произвести обыск без достаточных оснований или арест без ордера, посмотрели бы как на негодного бездельника, который зарится на большое жалованье, не давая ничего взамен. Полицейский, желающий получить повышение или хотя бы сохранить свое положение, не может себе Позволить быть щепетильным. Ему надлежит проявлять такое же рвение, бдительность и постоянную готовность, как со- баке-ищейке, взявшей след. По малейшему признаку или простому подозрению он должен пуститься в погоню и хватать добычу, где может. Будь что будет — пусть признаки окажутся обманчивы, пусть охота опасна, — его всегда подстрекает уверенность, что он заслужит одобрение начальства. Ибо никогда еще не случалось, чтобы жандармского офицера наказали за то, что он произвел обыск без достаточных оснований. Я сомневаюсь, чтобы кто-либо получал за это порицание, и уж совершенно
76


убежден, что тот, кто наименее разборчив в средствах, быстрее всего пойдет в гору.
Вот несколько примеров того, какими методами пользовалась царская полиция. Это отнюдь не чрезвычайные или исключительные методы, и они взяты почти наугад из огромной массы материалов, имеющихся в моем распоряжении.
В погожий майский день 1879 года маленькая армия, состоящая из солдат, казаков и жандармов, выступила из города Купянска, Харьковской губернии, с барабанным боем, музыкой, тамбурмажором во главе и стрелками в хвосте, словно шла она навстречу чужеземным захватчикам. Но так как ополчение находилось под начальством прокурора, сразу становилось ясно, что враги, с которыми предстояла схватка, либо подлинные мятежники, либо подозреваемые нигилисты. Первым объектом нападения был Н. А. Богуславский, крупный помещик. Его сад и владения были окружены кордоном солдат, в то время как прокурор Мечников во главе отряда полицейских и жандармов подверг осаде дом, который, разумеется, сдался на милость победителя. После того как по привычке жандармов все было перевернуто вверх дном, они с такой же тщательностью обыскали сад, прочесали дно пруда и не оставили необследованным ни один утолок в имении. Но обыск не дал никаких плодов, и им пришлось убраться восвояси с пустыми руками. Невзирая на это, Богуславского посадили под домашний арест и дом был оставлен в распоряжении полиции.
Затем отряд отправился к Балавенскому, мировому судье Сеньковского уезда, у которого они вели себя точно так же, как в первом случае. Но и здесь полиция не обнаружила ни малейших улик, чтобы оправдать свои подозрения. Обыски были произведены также в имениях Воронца и Диковского, богатых помещиков, занимавших государственные посты, и с тем же результатом. Ничего подозрительного не было обнаружено. Несмотря на это, Воронца отвезли в тюрьму и, продержав некоторое время в заключении, выслали на Дальний Север, в Олонецкий край. Так он никогда и не узнал, чем заслужил столь строгую кару. Говорили, будто среди крестьян о нем ходили подозрительные слухи.
Наконец прокурор отвел свою армию и уехал, оставив купянских дворян в крайнем замешательстве и в полном неведении относительно причин, вызвавших внезапные, непрошеные визиты и последовавшие за ними
77


репрессии. Да и усердный прокурор на этом не успокоился. Спустя несколько месяцев он снова посетил купянских помещиков и действовал в точности так, как и в первый раз, и с точно таким же результатом. Но так как от его усердия толку было мало, а шума много, то сочли необходимым арестовать и выслать в административном порядке несколько совершенно невинных людей. Ибо, руководствуясь принципом, что нельзя возлагать на человека вину, прежде чем она доказана, мы вправе предположить, что, раз эти бедняги не были преданы суду и не обвинялись ни в каких определенных нарушениях, они были абсолютно невинны.
С Кончаловским, мировым судьей в Екатеринослав- ской губернии, прокурор был более удачлив. Полиция нашла в его доме рукописный экземпляр речи Петра Алексеева на «процессе 50-ти». За это преступление судья был выслан на Крайний Север, в Архангельск.
Вся эта история в Купянском уезде, порожденная необычайной служебной рачительностью прокурора Мечникова, оставалась тайной, пока ее по неосторожности не выдал один из его подчиненных. Дело было так: в 1874 году, то есть пять лет назад, был арестован один из первых борцов революции — Лев Дмоховский. Он был присужден к восьми годам тяжелых каторжных работ за напечатание в подпольной типографии двух социалистических брошюр. Но при аресте Дмоховского была захвачена только часть шрифтов и типографских станков, остальное он либо уничтожил, либо надежно спрятал. Теперь выяснилось, что Дмоховский тоже купянский помещик и сродни некоторым местным дворянам. Поэтому прокурор Мечников, обдумав дело «тем, что ему угодно было называть своим умом» \ пришел к выводу, что недостающие шрифты и станки спрятаны в одном из имений Купянского уезда. Отсюда вся эта помпа и военный парад, зловещие налеты, домашние обыски, прочесывание прудов и все остальные меры, которые и удивили и позабавили окрестных крестьян и других жителей округи.
Согласно другой версии, — в стране, где печать связана по рукам и ногам, слухи, естественно, заменяют собой новости — у прокурора Мечникова были старые счеты с купянским дворянством и он воспользовался предста¬
1 Рич. Бетлл, Барон Вестбюри. (Примеч. Степняка-Кравчин- ского.)
78


вившимся случаем, чтобы им отплатить, а исчезнувшие шрифты были только предлогом.
Весьма характерная история произошла в августе того же года в Черниговской губернии. К земскому врачу Ф., в Борзненском уезде, приехала госпожа Б., жена члена киевского суда, женщина из общества, принятая в салоне черниговского губернатора. Ее сопровождали лакей и горничная. Немедленно по прибытии госпожи Б. хозяин дома, как полагается, довел об этом до сведения урядника и показал ее бумаги — паспорт, выданный мужем, судьей, и удостоверение, подписанное председателем киевского суда. Доктор Ф. упомянул также, что даму сопровождают лакей и горничная, но их бумаги по оплошности остались в Киеве, откуда он предложил их затребовать. Однако, так как дама собиралась оставаться у доктора всего несколько дней и он мог лично поручиться за ее благонадежность, урядник счел это излишним. Представьте, как все были поражены, когда три дня спустя в дом врача явился пристав и захотел поговорить с госпожой Б. Полагая, что пристав ошибся и ему нужен доктор Ф., дама послала сказать через горничную, что доктора нет дома. Но пристав настаивал, чтобы его приняла госпожа Б. Поэтому она вышла к нему в дурном расположении духа и спросила, почему он позволяет себе докучать ей. Вместо того чтобы извиниться, пристав назвал ее «подозрительной личностью» й подверг домашнему аресту. Он арестовал также ее лакея и горничную и отвел их в борзненскую тюрьму.
Подлинной и единственной причиной такого поведения было желание пристава Ковалевского отличиться и превзойти своего сослуживца пристава Маклакова, чье усердие в производстве арестов было вознаграждено одобрением начальства, быстрым продвижением по службе и значительным повышением жалованья. В официальном донесении, посланном борзненским приставом начальнику киевской полиции, указывалось, что причиной ареста госпожи Б. и ее прислуги явилось то обстоятельство, что она прибыла в Борзну без документов и что, по слухам, она держит в Киеве, на Крещатике, магазин дамских шляп с целью лучше замаскировать свое участие в революционных заговорах. А так как модистки и продавцы, как хорошо известно, все тайные нигилисты, мнимые лакей и горничная, как и их так называемая хозяйка, были посажены под арест. Через несколько дней, когда паспорта были проверены, личность дамы допод¬
79


линно установлена и все оказалось в полном порядке, арестованные были освобождены «с незапятнанной репутацией». Но разумеется, они не получили возмещения за свое ничем не оправданное содержание под арестом, а пристав — никакого порицания за свое грубое поведение.
Анри Фарино, представителю весьма солидной французской фирмы, приехавшему в Клинцы, промышленный город Московской губернии, исключительно по делам, случилось встретиться в доме нотариуса Шеловского, у которого он остановился, с начальником местной полиции, и он был ему формально представлен. По какой-то неизвестной причине начальник полиции перед уходом попросил у хозяина дома паспорт француза. Документ, выданный Французской республикой и завизированный в Петербурге и у московского генерал-губернатора, оказался безупречно правильным. Несмотря на это, багаж господина Фарино был тщательно осмотрен, деньги отняты и письма взяты для проверки, а его самого обыскали и посадили под арест. Только благодаря ходатайству господина Зубцеловского и профессора Ярославского лицея Исаева удалось добиться его освобождения на поруки, а через несколько дней французский консул исхлопотал в Москве распоряжение о возвращении господину Фарино его имущества и о полной его реабилитации.
Такими примерами можно заполнить целые тома. Примечательно, что в каждом приведенном мной случае инициатива исходила от полиции. Случаи же, когда полиция была поднята на ноги доносами личных врагов и всяких осведомителей, еще гораздо многочисленнее и возмутительнее. Самые низкие и презренные личности, сущие подонки общества, которым и под присягой никто бы не поверил, имеют полную возможность тайными обвинениями и лживыми разоблачениями насытить злобу, порожденную завистью, или отплатить за воображаемые обиды. Ни один донос, кто бы его ни послал, не остается без последствий. Стоит только уволенной вами кухарке или вороватому слуге, которого вы пригрозили отдать под суд, заявить, что вы социалист, и у вас немедленно произведут ночной обыск. У вас есть соперник, досаждающий вам? Прежний друг, которому вы хотите подложить свинью? Вам нужно лишь донести на него полиции. Когда правительство в период умственного просветления учредило так называемую сенаторскую ревизию,
80


оно было поражено огромным количеством выплывших ложных доносов, имевших вопреки их обманному характеру самые гибельные последствия для несчастных жертв. Тогда было объявлено, что министр предаст всех этих клятвопреступников и лжесвидетелей суду. Но времена изменились. Наступила реакция, и при режиме графа Толстого были оставлены все надежды на реформы, забыты добрые решения и сонму шпиков и доносчиков позволено продолжать свое грязное дело.
Осведомители не обязаны даже сообщать свое имя. Анонимный донос имеет точно такое же хождение, как правильно подписанное обвинение. Полиция начинает действовать, и, как правило, производятся ночная облава и обыск. Следующие шаги зависят от того, будут ли обнаружены компрометирующие бумаги, или от фактов, которые могут показаться жандармам подозрительными.
Полиция не считается ни с чем — ни с численностью людей, подвергающихся репрессиям, ни с личностью человека. На Кавалергардской улице в Петербурге, недалеко от Таврического сада, стоит дом, занимающий почти целый квартал. В этом пятиэтажном здании множество маленьких квартир, и обитает в нем, должно быть, не менее тысячи человек. Многие жильцы — студенты-меди- ки, прикрепленные к близлежащей Николаевской больнице. И вот до полиции дошли смутные слухи, будто в этом человеческом улье скрываются опасные преступники и, возможно, тайно подготовляется заговор с целью ниспровержения существующего строя. Немедленно был устроен налет. Глубокой ночью все здание, обширное, как хлопчатобумажная фабрика, было оцеплено батальоном пехоты и равным количеством жандармов. Последние, разбитые на отряды по три и четыре человека, прорвались в коридоры, на лестницы и лестничные площадки. Оттуда они делали облаву налево и направо; у многих дверей сразу кричали: «Откройте, полиция!» Паника охватила дом, как пламя пожара. Через несколько минут жильцы уже были на ногах и во всех окнах горел свет. Охрана, поставленная у каждой двери, держала жильцов под арестом, пока не наступала их очередь. Обыски производились одновременно в двенадцати квартирах равным числом полицейских групп, и эта инквизиция продолжалась до тех пор, пока все здание не было досконально обследовано. Ничего не обнаружили, но полиция, не желая уходить с пустыми рука¬
81


ми, прихватила с собой несколько пленников, которые через пару дней были отпущены домой.
Это далеко не единственный случай такого рода. После крупных покушений, и особенно после первого и последнего, самым серьезным образом предлагалось обыскать каждую квартиру в Петербурге. Такой план был невыполним — это невозможно физически, но на многих петербургских улицах фактически производились обыски из дома в дом и из конца в конец. Один жилой квартал был окружен целым полком солдат, которые задерживали и арестовывали каждого, кто пытался выйти из дома или войти в него. Пока это происходило снаружи, жандармы хозяйничали внутри. Покончив с одним кварталом, они направлялись в другой и повторяли свою операцию, пока не прочесали всю улицу.
Нагрянуть во мраке ночи, вторгнуться наподобие грабителей в дома мирных граждан, обшарить их жилища и нагнать страх на детей — все это было порождено самим произволом деспотизма. Система была в равной мере нелепа и скандальна. Обыски были бесполезны. Налетчики ничего не находили, ибо, если их ожидали — иногда о предстоящем приходе полиции кто-то таинственно сообщал заранее, — принимались меры, делавшие их поиски бесплодными.
Судейкин это понимал. После его прихода к власти обыски прекратились, может быть потому, что с этого времени уже не было крупных покушений. Тем не менее тот факт, что эта система существовала и с таким ожесточением проводилась в жизнь, весьма характерен для методов царского правительства и для взглядов тех, кто якобы руководствуется высоким принципом «неприкосновенности жилища». Их судят по безошибочному мерилу — их действиям; для них святость очага человека, покой его жилища не достойны никакого уважения. От полицейских налетчиков никто и не ждет, чтобы они думали о зле-, которое причиняют мирным гражданам; так от охотника, разгоряченного преследованием зверя, не ждут, чтобы он замечал, что топчет траву или отбрасывает ногой кусты ежевики.
Весьма примечательно также, что право домашнего досмотра принадлежит различным органам полиции, действующим независимо друг от друга. На тот же дом в тот же день иногда делались по два, по три и даже четыре налета. Хотя и верится с трудом, но это совершенная правда. Весной 1881 года в Кларенсе, на берегу
82


Женевского озера, пребывала русская дама, вдова статского советника Р., женщина лет сорока, мать четырех детей. Во время паники, начавшейся после 13 марта, к этой даме на протяжении двадцати четырех часов полиция приходила семь раз.-Семь раз в течение одних суток она слышала страшный крик: «Откройте, полиция!»; семь раз ее квартиру переворачивали вверх дном и сама она подвергалась величайшим испытаниям.
«Это было больше, чем я могла вынести,—говорила она потом. — У меня четверо детей, поэтому я покинула Петербург и приехала сюда».
Можно подумать, что госпожа Р. была серьезно скомпрометирована или, во всяком случае, что" у полиции были все основания подозревать ее как участницу революционной борьбы. Ничуть не бывало. В этом случае она немедленно была бы заключена в тюрьму. Дама была сама невинность и настолько благонадежна, что, когда она обратилась с просьбой выдать ей заграничный паспорт для поездки в Швейцарию, полиция не чинила ей никаких препятствий :и ее просьба была удовлетворена. Семь домашних обысков были сделаны на всякий случай, «по чистому недоразумению», как ей потом объяснили. Недоразумения такого рода нередки в России. Со слишком многими приключалось, что их арестовывали по ошибке, ссылали по недоразумению, держали много лет в тюрьме зря. Все это случалось. Я расскажу об этом больше в одной из следующих глав. Такие факты достаточно хорошо известны русским людям, и, когда полиция ограничивается только непрошеным ночным визитом и обыском в нашем доме, мы почитаем за счастье, что так легко отделались.
То, как по отношению к гражданам царской России соблюдается принцип неприкосновенности жилища, очень удачно изобразил в одной сценке великий русский сатирик Салтыков-Щедрин.
Глумов говорит:
— ...знаете ли, о чем я мечтаю? Нельзя ли нам, друзья, так наше дело устроить, чтобы обывателю даже приятно было? Чтобы он, так сказать, всем сердцем, чтобы для него это посещение...
— Все равно что гость пришел...
— Вот-вот-вот! Да и гость-то чтоб дорогой, желанный.
— А ежели действие происходит ночью?
— Так что ж, что ночью? Проснется, докажет свою
83


благопристойность и опять уснет!.. Знаете ли, что я придумал, друзья?.. Чтобы у каждой квартиры два ключа было: один — у жильца, а другой — в квартале!
Один из друзей запротестовал:
— А ежели, позволю вас спросить, в квартире-то касса находится?
— Так что ж что касса! Мы — божьи, и касса наша — божья!
— Ну нет, с этим позвольте не согласиться! Мы — это так! Но касса!!
Глава XII ДОМ ПРЕДВАРИТЕЛЬНОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ1
Но вернемся к нашей героине, которую мы оставили под конвоем жандармов на пути в тюрьму.
Из угла кареты, куда ее втолкнули, она выглядывает в окошко поверх задернутых занавесок. Несмотря на ранний час, на улице уже начинают появляться люди. Девушка кажется спокойной и покорной своей судьбе, но взгляд ее задерживается на каждом предмете, встречающемся по дороге, словно она никогда больше его не увидит. Несмотря на внешнее спокойствие, ее ум работает с лихорадочной быстротой. Через полчаса, а может быть скорее, за нею закроются ворота тюрьмы. Ей придется подвергнуться допросу. Это несомненно. Но в чем ее обвиняют, что может полиция иметь против нее? В то время, как колеса громыхают по булыжной мостовой и ее глаза все еще прикованы к окошку кареты, она обращает свой мысленный взор внутрь и допрашивает себя перед судом собственной совести. Ей только восемнадцать лет, и она всего несколько месяцев живет в Петербурге, куда приехала учиться. Это не долгий срок, но достаточный, чтобы совершить несколько тяжких проступков и нарушений. Бедняжка! Во-первых, она дружит с неким Н., бывшим студентом, а теперь пылким революционером, ревностно занимающимся пропагандой среди крестьян. Он ее друг детства. Когда она жила в деревне, он иногда писал ей, и вот одно из его писем она только что пыталась уничтожить. В Петербурге они изредка встречались. Она познакомилась с несколькими друзьями Н., разделявшими его воззрения. Среди них была и молодая де¬
1 См. следующую главу. (Примеч. Степняка-Кравчинского.)
84


вушка В., которая относилась к ней с душевной добротой, и она отвечала ей тем же. Однажды, когда ее подруга ждала прихода полиции, она взяла на хранение пачку запрещенных книг. В другой раз она взяла у В. нелегальную брошюру для студентки, с которой вместе училась. И наконец, она разрешила В. воспользоваться ее адресом для своей переписки. Все это серьезные преступления, и, если они стали известны полиции, она погибла! Но жандармы не могут все знать. Это маловероятно. Однако кое-что они, по-видимому, все же знают или подозревают. Как много и что именно? В этом все дело.
Тут думы нашей пленницы были прерваны. Карета внезапно остановилась, и, выглянув в окошко, она увидела четырехэтажное здание, изящное и строгое по своему архитектурному стилю. Это дворец новой инквизиции, Дом предварительного заключения. Как хорошо знаком ей лицемерный вид этого здания с длинными рядами высоких и красиво изогнутых сводчатых окон, скрывающих, словно сомкнутые каре солдат при казни, ужасы, творящиеся внутри! Как часто останавливалась она перед этим двуличным домом, с удивлением и скорбью думая о тех несчастных, которые томятся за этими стенами из подуобтесанного камня. Кто бы мог подумать, что ей так скоро придется разделить их участь!
Девушка выходит из кареты и с серьезным, озабоченным лицом приближается к величественным воротам, напоминающим врата прекрасного храма. Они как раз так высоки, что под ними свободно пройдет колесница осужденных, которых снарядили на тюремном дворе в их последнее путешествие. Бесшумно отворяется калитка в массивных темных воротах, и часовой, человек богатырского роста, так же легко управляющийся со своим ружьем, как с камышовой тростью, кажется безжизненным, как каменные тумбы по обеим сторонам въезда. Загремели засовы; калитка запирается. Кто знает, когда она снова отворится, чтобы ее выпустить?
Девушку ведут в канцелярию. Записывают ее имя, возраст и внешние приметы. Затем снизу раздается голос:
— Примите номер Тридцать девять!
— Есть принять номер Тридцать девять! — отвечает голос сверху.
Номер Тридцать девять под охраной тюремного надзирателя поднимается по лестнице. На одной из площа¬
85


док ее передают другому надзирателю, и тот ведет ее в камеру под номером 39.
С этой минуты камера становится всем миром узницы. Маленькая каморка, но чистая и аккуратная, четыре шага в ширину и пять в длину. Прикрепленная к стене опускающаяся кровать, столик, тоже прикрепленный к стене, табурет, газовый рожок, раковина с краном. Она рассматривает все это с любопытством и даже с чувством приятной неожиданности. В конце концов, черт не так страшен, как его малюют. Едва она окончила осмотр камеры, как с удивлением услышала странные звуки — таинственное постукивание, раздававшееся как будто из стены. Прижав к ней ухо, она слушает, затаив дыхание. Стук хотя и слабый, но явственный. Удары следуют один за другим не с механической регулярностью, а в определенном ритме и с размеренностью, словно вдохновленные разумным существом и таящие в себе какой- то сокровенный смысл. Но что означает это странное постукивание? А! Она поняла. Ей приходилось слышать, что заключенные в тюрьмах иногда сообщаются между собой посредством перестука — по образцу дроби телеграфной азбуки. Стучит, должно быть, сосед, ее товарищ по несчастью, и он хочет поговорить с нею. С благодарностью и сочувствием она постучала несколько раз в ответ. В следующую минуту, к величайшему ее изумлению, стук слышится уже со всех сторон. В противоположной стене раздается несколько громких, резких ударов, словно тот, кто стучит, весь кипит от нетерпения или гнева. Там, значит, находится еще один страдающий собрат, нуждающийся в утешении! Когда она подняла руку, чтобы ответить, снизу донеслись новые удары, такие же ритмичные, но более звонкие, — их проводником служит водопроводная труба. Затем сверху, как эхо, прозвучали такие же сигналы. Каморка вся огласилась этими отрывочными звуками, словно шла игра в крикет или будто таинственные существа, в которых верят спириты, выстукивали свои донесения из потустороннего мира.
Первым чувством узницы был страх. Значит, в этом зловещем доме заключенные находятся повсюду: и над нею, и под нею, и справа, и слева. Неужели она лишь одна из многих в толпе несчастных? Но вскоре ею овладела досада, страстное сожаление, что ей прежде не приходило в голову изучать тюремную азбуку. Не понимая смысла постукивания, которое продолжало раздаваться в ее камере, она почувствовала стыд, почти отчаяние.
86


Что значат эти звуки? Что хотят ей сообщить невидимые соседи? Не расшифровав их стука, ,она не могла ничего ответить. Мало-помалу постукивание прекратилось, и вокруг нее снова воцарилась глубокая тишина. Но прошло несколько минут, и один из стучавших начал сызнова. Может быть, он пожалел новоприбывшую за ее неведение и хотел обучить ее. На этот раз удары были реже и явственнее, как бы для того, чтобы дать ей возможность лучше их сосчитать, и они не прерывались, как раньше, паузами. Она прислушивается, напряженно думая, что они могут означать, и вдруг ее осенила счастливая догадка. Может быть, каждый звук соответствует букве в порядке азбуки. В таком случае понять постукивание будет легко! Она дождется первой паузы и, когда возобновится стук, свяжет телеграфную дробь с буквой: один стук — первая буква, два стука — вторая и так далее. Наступила пауза. За ней доследовало новое постукивание. Жадно слушая и внимательно считая удары, она нашла одну букву, другую, третью. Три буквы составили слово. Затем она составила по буквам еще одно слово. «Кто вы?» — спрашивал сосед.
Как ему ответить? Конечно, тем же способом. Она выстукивает свое имя, и они обмениваются еще несколькими фразами.
Любезный сосед учит ее шифру, очень простому и удобному, и с его похмощью после небольшой практики разговор ведется легко и быстро.
С помощью этого слухового языка сотни умных и тонко чувствующих людей, оставаясь невидимыми и навсегда разделенными, беседуют друг с другом, обмениваясь своими мыслями. Лишенные неумолимой жестокостью тюремщиков человеческого общества, своих друзей и близких, осужденные жить pi страдать в полном безмолвии, подобном безмолвию смерти, они обращаются к окружающим их стенам, немым свидетелям их одиночества, сообщают им свои думы, делятся своим горем. Камни и железо более отзывчивы и милосердны, нежели люди, и они передают их мысли и чувства другим таким же страдальцам. Заключенных, уличенных в постукивании, строго карают за нарушение тюремных правил, требующих мертвого молчания. Но стены — добрые, верные друзья, они никогда не изменят, они влекут к себе, и узники приникают к ним, чтобы освободиться от одиночества и в беседе с невидимыми друзьями сбросить с души бремя горестей.
87


Нельзя наказывать всех нарушителей гробового молчания: никакой карцер всех не вместит. Их так много, что властям поневоле приходится смотреть сквозь пальцы на эти проступки. В России нет ни одной тюрьмы, где заключенные не общались бы между собой посредством постукивания, а в Доме предварительного заключения перестукиваются больше, чем где-либо.
Номер Тридцать девять быстро освоилась со странной и своеобразной жизнью тюрьмы и почти уже подружилась с людьми, о существовании которых узнавала лишь по ритмическому стуку в стену. Но общие страдания и общность взглядов заменяют здесь менее умозрительные отношения, и нередко в тюрьме устанавливаются связи, длящиеся потом всю жизнь. Говорят, любовь не знает преград. Для любви не существует и тюремщиков. Бывали случаи, когда люди влюблялись друг в друга через тюремные стены.
Номер Тридцать девять была способная ученица и вскоре стала всецело разделять воззрения, чувства, восторженный идеализм нового мира, который перед нею раскрывался благодаря царской полиции. Никогда еще молодая девушка не жила такой полной жизнью. Прежде, увлеченная почти исключительно своими научными занятиями, она испытывала к освободительному движению молчаливое сочувствие, основанное на более или менее смутных идеях. Теперь она уже все понимает. Она узнала страдания своих товарищей по несчастью и сблизилась с ними душой. Она видит, как преданны они своему делу, как верят в будущее. И теперь, как пылкая новообращенная, она радуется тому, что и у нее достаточно сил, чтобы страдать и бороться.
Но в то же время она испытывает глубокую печаль. Перед нею раскрывается вся жизнь ее незримых братьев и сестер, и эта жизнь полна мрака, горестей и нечеловеческих мук. Судьбы этих людей не похожи одна на другую. Одни узники сидят только по подозрению, другие — настоящие революционеры и известные пропагандисты.
Ее сосед по камере, номер Сорок, серьезно скомпрометирован. Его схватили на месте преступления, переодетого крестьянином, с фальшивым паспортом, при ведении революционной пропаганды. Он богатый помещик и мировой судья и, наверно, будет приговорен к долгосрочной каторге.
Такой же строгий приговор грозит номеру Шестьдесят восемь. Это молодая девушка, высокообразованная,
88


из дворянской семьи. Она окончила курс в Цюрихском университете и, вернувшись в Россию, поступила работать на московскую бумагопрядильную фабрику. Ее арестовали по подозрению в сношениях с революционерами, так как в ее сундучке было обнаружено несколько нелегальных брошюр; один рабочий, запуганный полицией, дал показания, будто он слышал, как девушка читала вслух одну из брошюр его товарищам. Читателю может показаться, что это не очень страшное преступление, но для царской полиции вполне достаточное’ чтобы осудить девушку и, по всей вероятности, тоже приговорить ее к долгосрочной каторге.
Но эти двое еще наиболее счастливые. Они хоть знают, какая судьба их ожидает, — преимущество, которого лишены многие их товарищи. Номеру Девятнадцать, например, находящемуся в камере нижнего зтажа, вообще не предъявлено никакого обвинения. Брошюра, обнаруженная у него полицией, была слишком пустячной, чтобы обладание ею могло рассматриваться как преступление. Но под тем предлогом, что он друг номера Сорок, его держат в тюрьме уже два с половиной года. Обвинение против номера Шестьдесят три такое же необоснованное. Его вина заключается в том, что он однажды приехал в имение человека, арестованного за ведение революционной пропаганды. Ни один из крестьян, с которыми ему устроили очную ставку, не дал никаких показаний против него. Однако прокурор был «внутренне убежден» в его виновности, и он теперь уже третий год сидит в тюрьме 1.
Он еще совсем молодой человек, но заточение серьез^* но пошатнуло его здоровье.
Номер Двадцать один, живущий в камере на верхнем этаже, находится в еще более тяжелом положении. У него чахотка, и смертельный недуг быстро разрушает его силы. Он был в дружбе с одним известным пропагандистом и несколько раз посещал нелегальные политические собрания социалистов. Уже два года, как он каждый день ждет освобождения. Но он покинет свою тесную каморку только для еще более тесной могилы — последнего и надежного убежища всех угнетенных2.
1 Это действительный случай, и он произошел с Николаем Морозовым, арестованным в 1873 году в Твери. (Примеч. Степняка-Кравчинского.)
2 Это тоже действительный случай. Жертвой полиции на этот раз был Вознесенский. (Примеч. Степняка-Кравчинского.)
89


Всю ночь напролет номер Тридцать девять слышит глухой кашель больного, и ее сердце надрывается от горя и жалости.
Но ее сосед справа причиняет ей еще более острую боль, даже больше, чем боль, — страх и ужас. Это женщина. Ее постукивания столь быстры и странны, даже бессвязны, что девушка долгое время не могла ее понять.
«Не доверяйте Сороковому! — выстукивала ее соседка. — Он шпион. И Двадцать первый тоже шпион. Их посадили сюда нарочно, чтобы вынудить у нас признания. Они приходят в мою камеру по ночам, когда я сплю. Они вставляют мне трубку в ухо, выкачивают все мои мысли, чтобы потом показать их прокурору!»
Эта женщина лишилась рассудка. Она обвиняется в том, что вела социалистическую пропаганду. Как и номер Шестьдесят восемь, она работала на бумагопрядильной фабрике простой работницей. Но уже через несколько дней после поступления на фабрику, еще прежде, чем она успела совершить какой-либо проступок, ее арестовали. Сам факт маскировки послужил доказательством ее вины. Восемнадцать месяцев одиночного заключения свели ее с ума, но больную продолжали держать в застенке.
И со всех сторон огромной тюрьмы мерное постукивание в стену доносит душераздирающие рассказы о страданиях и горе.
Глава XIII БЕДНЯЖКА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТЬ
А судебное следствие? А дознание? Почему забыл я о главном и выдвигаю на первое место второстепенное? — могут спросить меня читатели.
Да просто потому, что в России судебная процедура вовсе не главное, она играет лишь побочную, вспомогательную роль. Самое важное — надежно запереть узника, держать его в «строгом заточении». А судить, расследовать улики, устанавливать его вину или невиновность — со всем этим спешить некуда, можно и подождать.
Вот случай, вполне достоверный и легко поддающийся проверке, который служит великолепным примером методов царского судопроизводства.
В 1874 году студент саратовской семинарии Пономарев был брошен за решетку по обвинению в принадлежности к тайному обществу. В бумагах одного из руково-
90


дител ей движения, П. И. Войнаральского, была найдена записка с фамилией Пономарева. Этого оказалось достаточно, чтобы арестовать студента. На допросе он отрицал всякое знакомство с Войнаральским, говоря, что не имеет ни малейшего представления, откуда последнему стала известна его фамилия. А так как он решительно не признавал за собой никаких проступков, его обвишщи в «упорствовании», понуждали сознаться и в конце концов отправили в тюрьму и посоветовали «поразмыслить». Нельзя сказать, чтобы власти не дали ему достаточно времени всесторонне обдумать свое дело, ибо он «размышлял» целых три года. Примеры такого упорства являются далеко не редкими среди политических заключенных. Но самое интересное в этой истории произошло в 1877 году, когда Пономарев, представший наконец перед судом, пригласил в защитники известного петербургского адвоката Стасова. Адвокат, разумеется, прежде всего попросил показать ему «вещественное доказательство», то есть записку, в которой будто бы была написана фамилия его клиента. Записка была представлена — и что же вы думаете? Фамилия оказалась вовсе не Пономарев! Вследствие некоторого сходства в написании фамилии студента приняли за кого-то другого и арестовали не того, кого искали! С такой нерадивостью отправляется правосудие, так цинично и пренебрежительно относится царская юстиция к правам подданных. Три года понадобилось для того, чтобы исправить ошибку, которая в любой стране была бы исправлена через двадцать четыре часа.
Но вернемся к нашему прерванному рассказу.
В первый же день после своего ареста номер Тридцать девять предстала перед прокурором. От него она узнала, что полиции было известно о ее посещениях Н., а из найденных у нее писем Н. было ясно, что они были в дружеских отношениях. Подозрения полиции, вызвавшие ночной обыск, подтверждались попыткой номера Тридцать девять уничтожить одно из писем своего товарища. С чувством большого облегчения она поняла, что кроме этого полиции ничего больше не известно. Тем не менее девушке предъявили обвинение в принадлежности к руководимому Н. тайному обществу, имеющему целью «ниспровержение существующего строя» и «разрушение собственности, семьи и религии». Девушка, разумеется, все отрицала. Тогда ее обвинили еще и в других преступлениях, спрашивали о связях, которые она якобы под¬
91


держивала с революционным движением. Но и на эти вопросы она отвечала отрицательно.
— Очень хорошо, — сказал наконец прокурор. — У вас будет время подумать. Надзиратель, уведите номер Тридцать девять обратно в камеру.
Номер Тридцать девять вернулась в свою каморку, радуясь, что легко отделалась и что у полиции так мало улик против нее. Она приободрилась и была полна надежд.
Ей дали спокойно пораздумать; она не могла жаловаться: ничто не отвлекало ровного течения ее мыслей. Прошла неделя, потом другая, третья. Прошел целый месяц, и все еще ничего не было слышно о новом допросе. За первым месяцем пошел второй, третий, четвертый, шестой. Истекло полгода, и ничто не нарушало однообразия ее жизни в четырех стенах каменного ящика, откуда она выходила лишь на одинокую прогулку один раз в день на несколько минут в другой каменный ящик, отличавшийся от первого только тем, что над ним было открытое небо. Этот внутренний двор был разделен высокой оградой на квадраты, куда выводили на прогулку узников, содержавшихся в одиночном заключении. Неудивительно, что бедная девушка стала тяготиться страшной монотонностью своего существования и с тревогой ждала, когда все это кончится.
Прошло семь месяцев, и она почти утратила надежду, как вдруг ее неожиданно вызвали к прокурору на новый допрос. Теперь уж, наверное, ее выпустят!
Они недолго держали ее в неведении. Допрос был коротким и грубым.
— Вы подумали?
— Да, я подумала.
— Имеете ли вы что-нибудь добавить к вашим прежним показаниям?
— Нет, не имею.
— Вот* как! Тогда возвращайтесь в вашу камеру. Я сгною вас там.
«Я сгною вас там» — эту стереотипную фразу большинство политических заключенных слышали неоднократно.
На этот раз номер Тридцать девять вернулась в свою камеру не с таким легким сердцем и довольным видом, как после первого допроса. Девушка чувствует себя разбитой и растерянной. Она полна отчаяния и мрачных предчувствий и даже не в состоянии понять, что ее му¬
92


чает, откуда это? Ах, да. Прокурор. Какая же это змея! И она вспомнила слова, с которыми он отправил ее обратно в камеру: он сгноит ее здесь! Вокруг нее было достаточно доказательств, что это не пустая угроза.
Сумасшедшая из камеры тридцать восемь бешено колотит в стену:
— Проклятая! Предательница! Ты ходила доносить на меня! Вот пришел человек с целым мешком голодных крыс! Они сожрут меня! Подлая, подлая — вот ты кто!
У несчастной снова начался один из ее страшных припадков.
Неизъяснимый страх овладевает всем существом бедной девушки.
— Это ужасно! Ужасно! — кричит она. — Неужели я скоро стану такой же?
Месяц следует за месяцем, будто не существует более ни времени, ни даже воспоминаний; в неизменном круговороте сменяются времена года. Когда се бросили в эту тюрьму, была осень, потом снова пришла и ушла осень, а теперь уже уходит и третья осень, однако она все еще не на воле. Свобода кажется ей еще более далекой, чем прежде. Бедняжка Тридцать девять страшно томится в своей камере, заточение и одиночество так изменили ее, что даже мать вряд ли узнала бы свое дитя.
В конце второго года пребывания в тюрьме узница пережила глубокий кризис. Ее несчастная жизнь в четырех стенах маленькой каморки, невыносимое однообразие — никаких перемен, занятий, никакого общения с людьми, ничего, ничего! — эта жизнь стала для нее совершенно нестерпимой. Ее охватила страстная жажда воздуха, движения, свободы, превратившаяся почти в манию. Пробуждаясь по утрам, она чувствовала, что если не будет свободна сегодня же, то умрет. И ее ничего, ничего больше не ожидало — только тюрьма, всегда тюрьма!
Она засыпала прокурора письмами, умоляла отправить ее в ссылку, на сибирские рудники, приговорить к каторжным работам. Она поедет куда угодно, будет делать что угодно, лишь бы выбраться из этой могилы.
Прокурор несколько раз приходил к ней в камеру.
— Имеете ли вы что-либо добавить к вашим показаниям? — неизменно спрашивал он. — Нет? Очень хорошо. Придется дать вам еще время подумать.
Она умоляла свою мать, чтобы та попыталась добиться ее освобождения на поруки до суда. Но родители ни¬
93


чем не могли ей помочь. На все свои ходатайства они получали лишь один ответ: «Ваша дочь продолжает упорствовать. Посоветуйте ей одуматься. Мы ничего не можем сделать для вас».
Девушка впала в полное отчаяние. Ее стали преследовать мрачные мысли о самоубийстве. Иногда ей казалось, что она сходит с ума. От этого несчастья ее спасла только физическая слабость, убивая в ней жизненные силы и делая менее восприимчивой к страданиям. Поэтому в русских тюрьмах молодые и сильные люди быстрее погибают, а у слабых и хрупких больше шансов выжить.
Недостаток воздуха и движения, скудная и скверная пища оказали свое губительное действие на молодой и еще не окрепший организм. Здоровый румянец давно исчез с некогда столь свежих щек, кожа приняла зелено- вато-желтый оттенок, свойственный больным растениям и молодым людям, долго находящимся взаперти. Но она не похудела, наоборот, ее лицо опухло и стало одутловатым вследствие ослабления тканей, вызванного недостатком воздуха и бездействием. Она кажется на шесть лет старше своего возраста. Ее движения медлительны, вялы, автоматичны. Она может оставаться полчаса в том же положении, с глазами, устремленными в одну точку, словно погруженная в глубокую задумчивость. Но она ни о чем не думает. Ее ум стал таким же вялым, как мышцы. В первое время она жадно читала книги, которые мать доставляла ей с разрешения властей. Но теперь ей стало трудно сосредоточиваться, и она не в силах прочесть и двух страниц, не почувствовав крайнего утомления.
Большую часть времени она проводит в состоянии полной апатии, тяжелой дремоты, нравственной и физической. У нее нет никакого желания разговаривать или строить планы на будущее. Какой смысл говорить на воздух, мечтать о будущем, когда уже утеряны все надежды? Прежние друзья в ее заточении — добрые, отзывчивые стены, которым она поверяла самые задушевные свои мысли, — теперь почти забыты. Она редко подходит к ним. И сами стены с деликатностью истинной дружбы понимают ее молчание и уважают ее горе и скорбь. Время от времени они говорят ей тихие слова утешения. Но, не получая ответа, умолкают, чтобы не раздражать ее словами, которые в ее состоянии полной безнадежности могут показаться насмешкой. Однако они не перестают тревожиться и нежно о ней заботиться.
94


— С Тридцать девятой неладно! — сказала одна стена другой.
От стены к стене, от камня к камню бежит дурная весть, и по всему зданию тюрьмы взволнованно звучит сигнал бедствия: «Надо что-то сделать для бедняжки Тридцать девять!»
Наконец голос камней находит выражение в человеческих голосах. Заключенные умоляют надзирателей послать врача в камеру номер тридцать девять.
Их просьба исполняется. Приходит врач, сопровождаемый полицейским. Осмотрев Тридцать девятую, врач находит, что это самый обыкновенный случай — тюремная анемия! Серьезно поражены легкие; совершенно расстроена нервная система. Словом, девушка больна тюремной болезнью.
Этот врач еще недавно служит в тюрьме. Он не чужд гуманных идей, и его сердцу еще доступно чувство жалости. Но он уже настолько привык видеть страдания, что может созерцать их с полным равнодушием. Кроме того, высказывать сострадание к политическому узнику означало бы навлечь на себя подозрение в сочувствии бунтовщикам.
— Ничего нет серьезного, — говорит врач.
Стены выслушали его слова в полном безмолвии. О, как невыносимы муки, как невыразима скорбь, которые повидали эти стены! Но они еще способны чувствовать, щ услышав приговор врача, они вздыхают: «Бедняжка Тридцать девять! Что будет с бедняжкой Тридцать девять?»
Да, что будет с бедняжкой Тридцать девять? О, для нее есть не один исход — возможностей много. Если от какого-нибудь потрясения будут разбужены ее жизненные силы и снова наступит острый кризис, она может удавиться с помощью носового платка или изорванного белья, как это сделал Крутиков. Или она может отравиться, как Стронский. Или перерезать себе горло ножницами, как Запольский, или за неимением ножниц с помощью разбитого стекла, как это сделали Леонтовкч в Москве и Богомолов в Доме предварительного заключения в Петербурге. Она может сойти с ума, как Бетя Каминская, которую держали в тюрьме еще долго после того, как она лишилась рассудка, и выпустили: на волю, когда ее состояние стало уже совсем безнадежным; вскоре по выходе из тюрьмы она отравилась в припадке душевной болезни. Если Тридцать девять будет и дальше
95


терять силы, она умрет от чахотки, как умерли Львов, Трутковский, Лермонтов и десятки других заключенных. Или, смягчившись наконец, когда будет уже поздно, тюремщики могут освободить ее условно, но только затем, чтобы дать ей умереть вне стен тюрьмы, как они сделали с Устюжаниновым, Чернышевым, Носковым, Махеевым и многими другими узниками, погибшими от чахотки спустя несколько дней после того, как условно были отпущены на свободу. Но если в силу необыкновенной стойкости характера, физической крепости или других исключительных обстоятельств девушка доживет до дня суда, то судьи, невзирая на ее молодой возраст и длительное тюремное заключение, сошлют ее на всю жизнь в Сибирь.
Все эти возможности одинаково вероятны для Тридцать девятой. Что постигнет ее, никому не ведомо — это решит ее судьба. Но я не хочу налисать в этой книге ничего недостоверного или вымышленного и потому не стану строить догадок. Опустим же занавес и простимся с номером Тридцать девять.
Глава XIV ЦАРСКИЙ СУД
Как я уже отмечал, совершенно невозможно предсказать, какая участь постигнет царского пленника. И все же, учтя все возможности, основываясь на принципах статистической науки и на бесспорных фактах, мы получим довольно точное представление о том, что вероятнее всего ожидает того из несчастных, судьба которого нас в данном случае занимает.
На «процессе 193-х», одном из крупнейших процессов семидесятых годов, прокурор Желеховский заявил в своей обвинительной речи, что из всего числа подсудимых заслуживают наказания не более двадцати человек. Тем не менее за время предварительного следствия по этому делу, тянувшегося четыре года, покончили жизнь самоубийством и сошли с ума семьдесят три человека из ста девяноста трех. Это означает, что в четыре раза больше заключенных, чем сам прокурор считал заслуживающими наказания, умерли медленной смертью или их постигла судьба страшнее, чем смерть.
Более того, в число ста девяноста трех входили не все, кто были схвачены полицией и привлечены к суду.
96


Людей, арестованных и брошенных в тюрьму в связи с этим делом, было по крайней мере в семь раз больше — их число достигло тысячи четырехсот человек. Из них семьсот пришлось освободить, продержав их в заключении от нескольких недель до нескольких месяцев. Остальных семьсот арестованных держали за решеткой сроком от одного до четырех лет, а потом они предстали перед судом — одни в качестве подсудимых, другие в качестве свидетелей. Последних, разумеется, было большинство. Особое присутствие Сената, где слушалось «дело 193-х», вынесло приговоры в двух вариантах: одни, условные, были чрезвычайно жестокие, другие, настоящие, были более мягкие, и их в форме ходатайства о помиловании представили императору на одобрение и утверждение. Один из подсудимых был приговорен к каторжным работам, двадцать четыре — к ссылке в Сибирь, пятнадцать — к административной ссылке, и сто пятьдесят три оправданы. Я называю эти приговоры настоящими потому, что ходатайство о помиловании, особенно если оно исходит от Сената, состоящего из высших судей, как правило, не отклоняется императором. Но в этот раз Александр оказался безжалостнее своих судей. Он отменил приговоры собственного Сената и приказал, чтобы условные приговоры, вынесенные Особым присутствием в уверенности, что они не будут проведены в жизнь, были исполнены со всей беспощадностью. Двадцать восемь подсудимых были приговорены к различным срокам каторги, а остальные — к ссылке в Сибирь и в отдаленные губернии России1.
А если мы, с другой стороны, начислим для каждого из семисот арестованных, первоначально привлеченных к «делу 193-х», всего лишь два года предварительного заключения — а это, безусловно, сильно преуменьшенный срок, — то получим 1400 лет — четырнадцать веков кары куда более гибельной для обреченных, чем сибирская каторга.
Таким образом, жестокости полиции были в двадцать раз бесчелозечнее, чем наказания, наложенные судом за те же провинности, хотя суд всегда доходил до крайнего предела, допускаемого драконовским уголовным кодексом России. Другими словами, чтобы добиться свиде¬
1 Не считая тех семисот арестованных, которые были освобо¬
ждены в течение первого года, а также двадцати человек, пригово¬
ренных к пребыванию под полицейским надзором, и людей, высланных полицией впоследствии. (Примеч. Степняка-Кравчинского.)
4 С. М. Степняк-Кравчинский, т. 1 97


тельских показаний для осуждения одного человека, той же каре, как и он, подвергались еще девятнадцать ни в чем не повинных людей. И это не считая семидесяти трех несчастных, умерших во время дознания; их смерть надо прямо отнести к последствиям предварительного заключения, проведенного, как мы знаем, в раздирающем душу одиночном заточении, которое или сводит с ума, или убивает.
Тот факт, что эти семьдесят три человека, в сущности, почти все были убиты, доказывается и цифрами средней смертности в Петербурге; принимая во внимание их возраст, только двое или трое могли умереть естественной смертью.
Такова практика царской инквизиции.
Глава XV ДОЗНАНИЕ
Инквизиционная система, описанная в предыдущей главе, может быть названа медленной и бесшумной. «Запирающимся» и «упорствующим» дают тихо погибать в каменных мешках в ожидании, что эти плоды рачительности тюремщиков, все еще зеленые, после некоторой поры гниения станут более податливы для клещей инквизиции и тогда возможно будет извлечение скрытых семян.
Однако, невзирая на явные преимущества, эта система имеет существенный недостаток: она требует времени и терпения. До тех пор пока нигилисты не перешли от слов к делу и ограничивали свою деятельность мирной пропагандой, не было необходимости торопиться. Агитации не боялись. Подозрительных пропагандистов то и дело ловили и после заключения их в тюрьму спокойно выжидали в надежде, обычно тщетной, что их разоблачения дадут возможность составить какой-нибудь чудовищный обвинительный акт по делу о подготовке заговора.
Но когда революционеры, страшно тяготившиеся своим лишь пассивным сопротивлением, взялись за оружие и стали отвечать ударом на удар, власти уже не могли больше мешкать .Чтобы принять'самые решительные меры предосторожности против беспощадных актов мщения, которые нигилисты — как власти имели все основания предполагать — готовили вне стен тюрьмы, по¬
98


лиция считала настоятельно необходимым добиваться от арестованных самых полных сведений и ,в наикратчайший срок. В этих условиях уже не подходила прежняя черепашья система — пусть узники гибнут, пока один или другой не будет готов давать показания. Достигнуть быстрых результатов можно было лишь путем усиления истязаний заключенных. Ничто не останавливало полицию от выполнения этой задачи. Суровый режим предварительного заключения стал еще строже. С присущей им жестокостью тюремщики прежде всего задели самое больное место узников. Их изоляция стала совершенной и абсолютной, никаких поблажек больше не давали, и теперь это воистину стало одиночеством могилы.
Дом предварительного заключения с его сравнительно не столь зверской дисциплиной был предназначен только для менее скомпрометированных арестантов. Серьезных политических преступников отправляли в ту пресловутую зловещую крепость, где жандармы могли поступать со своими жертвами как угодно, беспрепятственно и скрытно от посторонних глаз. В городах, не обладавших, к счастью, подходящими темницами, наскоро соорудили временные арестантские камеры. Не допускалось никакого общения между заключенными, и в смежные камеры помещали обыкновенных уголовников, а иногда жандармов и шпиков, которые, зная язык стен, делали свое грязное дело провокаторов. Не пренебрегали никакими средствами, чтобы сломить волю упорствующих заключенных и превратить их жизнь в ад. Им не разрешалось ни переписываться, ни видеться с друзьями, их лишали перьев, бумаги и книг — лишения, которые для активно мыслящего человека сами по себе жестокая пытка. Но зато при малейшем признаке малодушия на труса, дававшего показания, милости сыпались щедрой рукой.
Жестокости, которым подвергались упорствующие, — а большинство политических узников сломить не удавалось — вызывали к жизни страшную форму борьбы — голодовки. Не имея других возможностей отстоять свои права перед исступленными мучителями, узники отказывались от пищи. В некоторых случаях они голодали семь, восемь и даже десять дней, пока не были уже на грани смерти. Только тогда тюремщики, опасаясь совсем лишиться своих жертв, шли на уступки, обещая разрешить читать и писать, совместно выходить на ежедневную прогулку и так далее, — обещания, которые по¬
4
99


том часто бесстыдно нарушались. Ольга Любатович голодала семь дней подряд, пока не добилась иголки с ниткой, чтобы женским рукоделием хоть немного скрасить однообразие своей жизни в камере. Нет ни одной тюрьмы в России, где по три-четыре раза не происходили бы голодовки политических.
Но самые изуверские и изощренные формы приняли приемы дознания. Прежде возможности инквизиторов были ограничены не столь страшными карами: ссылка в Сибирь, каторжные работы в мрачных рудниках, одиночное заключение в тюрьме, предварительное содержание под арестом на неопределенный срок — все это, по совести говоря, изрядно суровые наказания, но они не способны были достаточно сильно поразить воображение. Теперь положение совершенно изменилось. Царский прокурор может держать перед глазами своего узника жупел виселицы. Он пытается вынудить признание угрозой казни, внушающей гораздо больший страх, чем ссылка или каторга. Ужас перед смертной казнью, к которой человека могут приговорить за пустячный проступок, придает этим приемам выпытывания признаний особенную силу.
— Вы знаете, что я могу вас повесить, — часто говорил Стрельников своим жертвам. — Военный трибунал сделает все, что я прикажу!
Заключенному это было слишком хорошо известно.
— Что ж, хорошо, — обычно продолжал прокурор,— признайтесь или через неделю вас повесят, как собаку!
На допросах он прибегал ко лжи и вероломству без всякого зазрения совести.
— Так вы не хотите давать показаний? Очень хорошо. Вы решили пожертвовать собой, чтобы спасти людей, которые признали свою вину и выдали вас с головой. Прочтите это.
Инквизитор показывал заключенному фальшивые показания, фальшивые с начала до конца, с поддельными подписями и подложными уликами, содержащие все то, в чем Стрельников хотел заставить его сознаться.
Временами прокурор применял также другие, если возможно, еще более зверские способы. Позволив молодому супругу мельком увидеть свою жену, тоже арестованную, изможденную и больную, он говорил:
— Вам надо лишь прекратить бессмысленное запирательство, и вы оба будете выпущены на свободу.
Иногда этот Торквемада деспотизма сочетал жесто¬
100


кость, обман и ложь в цинической, коварной комбинации.
— Не хочу губить вас. Я сам отец. У меня тоже есть дочка, такая же, как ваша,—сказал он одной молодой женщине П. в Киеве в 1881 году. — Меня глубоко трогает ваша юность. Дайте мне спасти вас от верной смерти.
Молодая женщина все же отказывалась давать показания.
Тогда Стрельников приказал ввести ее отца, седовласого старика, нежно любившего свою дочь, и яркими красками обрисовал ему опасность положения дочери и страшные обвинения, тяготеющие над ней.
— Она умрет, умрет позорной смертью в расцвете лет! — воскликнул прокурор. — Ничто не может ее спасти, кроме полного признания и искреннего раскаяния. Но я не в силах побудить ее к этому. Попытайтесь вы. Просите ее, умоляйте на коленях, если это необходимо!
И несчастный старик, охваченный ужасом, рыдая, падает перед дочерью на колени и молит пожалеть его седины и не убивать горем. А дочь, закрывая лицо руками, чтобы не видеть это страшное зрелище, пытается убежать из комнаты.
Для отца и дочери это была трагедия, но Стрельников играл лишь гнусную комедию, с его стороны это была хитрая уловка, чтобы исторгнуть у П. какие-либо признания, ибо у него не имелось против нее ни одной улики.
Молодой и не очень опытный человек легко может попасться в одну из этих предательски расставленных ловушек, и у него вдруг невольно вырвется лишнее слово или ненужная подробность. Но как только ошибка осознана, она вызывает жгучее раскаяние. Возможно, то, что он сказал, просто пустяк, мелочь. Но это не важно. Возбужденное воображение, видящее все в чудовищно преувеличенном свете и вызывающее фантастические представления о возможных последствиях, еще ухудшает его состояние. Несчастного узника преследует страх, он боится, что погубил товарища и предал общее дело Надо прочитать записки Худякова, чистосердечного и честного человека, который на процессе Каракозова вел себя с величайшей твердостью, чтобы понять, какой ад может вызвать такое представление в душе впечатлительного и благородного человека. Ничто не может быть страшнее беспощадного самобичевания, ужасных терзаний, тем более невыносимых, что в полном одиночестве
101


заключенного они могут длиться месяцами. Возле него нет ни одной доброй души, чтобы сказать ему слово утешения, ни чуткого друга, чтобы показать ему, как незначительна допущенная им ошибка.
Без преувеличения можно утверждать, что глубокие опустошения, произведенные в последние годы среди политических узников, в большей мере вызваны подлыми приемами юридической процедуры, чем жестоким режимом предварительного заключения, зверствами тюремщиков или лишениями, которые испытывают их жертвы.
Стрельников — обычный тип современного инквизитора, хотя этот тип неизбежно видоизменяется в зависимости от преобладания в нем тех или иных индивидуальных черт. Панютин, в прошлом адъютант Му- равьева-вешателя, позднее правая рука Тотлебена, вешателя юга, — это тип бешеного инквизитора. Его главными методами были жестокость и насилие. «Пусть мне придется повесить пятьсот человек и сослать пять тысяч, но я очищу город!» —это были его собственные слова.
Знаменитый Судейкин — он так хорошо известен, что мне незачем подробнее о нем говорить, — это утонченный инквизитор, Иуда, преобладающий тип в Петербурге, и высшие сановники подчас не стесняются брать его себе в образец.
Так, например, диктатор Лорис-Меликов, бывало, собственной особой предстанет перед осужденными на смержую казнь на другой день после суда и, угрожая утвердить приговор, почти буквально с веревкой в руках, требует имен и доносов. При этом у генерала в кармане императорский указ об отмене смертного приговора.
Не хочу волновать моих читателей описанием еще других видов этого семейства пресмыкающихся. Замечу лишь в заключение, что в русском процессуальном кодексе, как и в кодексах других европейских стран, записано, что целью предварительного заключения является воспрепятствовать обвиняемому уклониться от суда и следствия. В другой статье кодекса запрещается применение угроз, обмана, обещаний и прочих средств, чтобы принудить обвиняемого к показаниям. И далее устанавливается, что, в случае если прокурор прибегает к помощи подобных приемов, показания считаются недействительными.
Как мы дальше увидим, это является полнейшей противоположностью той практики, которая применяется в политических процессах. Здесь в полной мере дей¬
102


ствуют инквизиторские приемы следствия. Правительство, решив, что признания и разоблачения необходимы для его собственной безопасности, не останавливается ни перед чем, чтобы их добыть. В своем стремлении во что бы то ни стало исторгнуть полезные сведения оно нимало не считается со страданиями невинных и не уважает законы, изданные им самим. Допрос, предназначенный оказать помощь правосудию, превратился в систему моральных пыток и физических истязаний, а предварительное заключение — в средство не давать «подозрительным» избежать этой новой замены дыбы и колеса.
Глава XVI ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПРОЦЕССЫ
— Но мы должны положить этому конец, милостивый государь! Мы не можем позволить, чтобы предварительное следствие тянулось десять лет. Это будет скандал. Иностранные газеты уже начинают шуметь. Император недоволен. Сделайте все, что можете, но, во всяком случае, постарайтесь, чтобы ваше обвинительное заключение было готово самое позднее через два месяца!
С этими словами министр обратился к прокурору в раннюю пору революционного движения.
Несколько позднее генерал, сатрап своей губернии, выразился следующим образом:
— Двор просто в бешенстве по поводу последнего покушения этих проклятых нигилистов. Мы должны показать им, что они ответят око за око. Состряпайте процесс через две недели. Надо ковать железо, пока горячо!
И прокурор, подхлестываемый честолюбием и жаждой заслужить похвалу высшего начальства, «состряпал» процесс. Не надо забывать, что заслуги прокурора всегда оцениваются по количеству арестов, которые он производит, и по запутанности заговоров, которые он раскрывает. Однако прокурору редко удается добыть достаточно улик, чтобы вынести законный приговор тем, кого он подозревает и решил привлечь к суду. Но это не имеет никакого значения. Прокурор обращается с предположениями как с бесспорными фактами, с подозрениями как с уликами, личную дружбу толкует как принадлежность к сообществу, визиты вежливости — как доказательство участия в мнимом заговоре. Словом, процесс «состряпан». Иногда все это несколько похоже на дет¬
103


скую игру в «вопросы и ответы». Люди, никогда прежде не встречавшиеся, обвиняются в том, что принадлежат к одному тайному обществу, провинность одного присваивается другому; человек обвиняется в подстрекательстве к делу, которое он всячески старался предотвратить. Но ведь это сущие пустяки, не стоящие серьезного внимания! Так обвинительный акт составляется без всякого обоснования. Главная задача — собрать достаточное число лиц, предположительно замешанных в одном и том же дьявольском заговоре, и всех вкупе судить.
А судилище, перед которым они предстанут, каково оно, как оно действует? Моих читателей может заинтересовать вопрос, из кого состоит суд, рассматривающий дела политических преступников. Я постараюсь удовлетворить их любознательность, но прежде должен заметить, что этот вопрос представляет только академический интерес. В такой стране, как царская Россия, где власти могут делать с человеком абсолютно все, что им заблагорассудится, и до, и после суда, само судебное разбирательство становится делом второстепенным. Если история политических процессов в нашей стране и заслуживает внимания, то только как материал для характеристики произвола царского правительства, как иллюстрация его трусости, отсутствия доверия к собственным чиновникам и, более того, презрительного пренебрежения, проявляемого при малейшем пробуждении его подозрительности и малодушия, к тому жалкому фарсу, который в России именуется правосудием.
Процесс по делу Нечаева (сентябрь 1873 года), первый после обнародования новых судебных уставов, был единственным, когда судил не суд присяжных — об этом правительство и не помышляло, — а настоящий суд, с коронными судьями, выполнявшими свои судебные функции в нормальных условиях. Помимо того, это был единственный политический процесс, на котором права, предоставленные законом о гласности суда, были не более ограничены, чем обычно. Дело слушалось при открытых дверях, как и на других процессах, и газетам было разрешено публиковать отчеты о судебных заседаниях в обычных границах, допускаемых цензурой печати.
Это злополучное дело было не такого рода, чтобы привлечь симпатии общества и молодежи. Суд не грешил особой терпимостью, но оправдал тех, против кого действительно не имелось улик, и, как казалось, отнесся
104


к ним со слишком большим вниманием, допускал вольности в ведении защиты. Более того, после вынесения приговора председатель суда, обращаясь к подсудимым, чья вина не была доказана, напомнил этим отверженным, что теперь, после оправдания, они такие же честные граждане, как и все другие. Катков, хотя он тогда еще далеко не был тем, кем стал теперь, даже запротестовал, назвав поведение суда проституированием правосудия и извращением идеи власти. Министр юстиции граф Пален был вне себя от ярости, и спустя несколько месяцев появился «закон», изымавший политические дела из юрисдикции обычного суда и устанавливавший значительные ограничения для газетных отчетов о политических процессах.
Политические дела впредь подлежали рассмотрению суда Особого присутствия Сената в составе -членов Сената, назначенных императором ad hoc1, и с участием сословных представителей от дворян, мещан и крестьян, очевидно для того, чтобы новый суд не казался слишком бюрократическим. Эти так называемые представители подбирались властями по всей империи для каждого процесса из представителей дворянства, председателей городской думы и волостных старшин.
И вот на первом процессе, происходившем после введения нового закона, вместе с тремя членами Сената в суде заседали черниговский предводитель дворянства, одесский городской голова и волостной старшина из Гатчины. Для того чтобы найти трех судебных заседателей, которым он мог бы поручить это щекотливое дело, востроглазому министру пришлось обыскать всю страну от Черного до Балтийского моря. Результаты показали, что труды его не пропали даром. Выбор графа Палена делал честь его проницательности. Так называемые представители сословий на самом деле никого не представляли и ничего не отражали, кроме желаний министра. Их послушность была восхитительна. Представитель крестьянства отличался усердием, пожалуй даже чрезмерным. Когда были заслушаны свидетели и закончены прения сторон, шесть судей удалились в совещательную комнату и Петерс, председатель суда, обращаясь к старшине по иерархическому порядку, спрашивал его, какой приговор, по его мнению, следует вынести тому или другому преступнику.
1 для данного случая (лат.).
105


В каждом случае этот достойный человек давал один ответ:
— На каторгу. Пошлите их всех на каторгу!
На это председатель суда заметил, что подсудимые не все в равной степени виновны и поэтому неправильно было бы присудить их всех к одной мере наказания.
Но гатчинский старшина никак не мог постигнуть смысла столь тонких различий.
— Дайте им всем каторгу, ваше превосходительство, — повторял этот новоявленный судья. — Всем подряд. Разве я не присягал судить по справедливости?1
Министр, надо признать, не мог сделать лучшего выбора. Даже он, суровый граф Пален, остался вполне доволен. Настолько доволен, что поручил ведение следующего процесса с теми же судебными заседателями, за исключением, кажется, предводителя дворянства, которого заменили каким-то более сговорчивым господином. Но это совершеннейший факт — старшина из Гатчины и одесский городской голова продолжали выполнять свои судебные обязанности в продолжение довольно долгого времени.
С такими судьями не могло быть не только никаких неприятностей, но даже опасений неприятностей. Они не только беспрекословно подчинялись приказам, но, затаив дыхание, прислушивались к малейшему шепоту, доносившемуся сверху. Все зависело от того, что было угодно министру. Когда поднималась волна реакции, приговоры отличались зверской жестокостью. Как только волна спадала и страх царского двора несколько умерялся, суд становился более терпимым. Однако я могу вспомнить лишь один-единственный случай, когда такое терпимое настроение суда имело какие-то практические результаты. Тогда даже Петерс и его достопочтенные коллеги, как говорится, попали пальцем в небо.
Этот инцидент произошел вскоре после возвращения Александра II с турецкой кампании. Согласно официальной реляции, его величество увидел столько свидетельств преданности со стороны молодых нигилистов, работавших одни — санитарами в госпиталях, а другие, только что окончившие медицинские факультеты, — помощниками хирургов, что был глубоко тронут. Император, мол, переменил свой взгляд на молодых энтузиастов, которых его придворные описали ему как исчадия ада.
1 Это достоверный случай .(Примеч. Степняка-Кравчинского.)
106


При таком положении вещей судьи были всецело за снисхождение. Но как раз в это время происходил достопамятный «процесс 193-х», и, полагая, что они предвосхищают желание государя, слуги царской справедливости хотели предоставить ему возможность воспользоваться своим правом помилования, как я об этом уже рассказывал.
Но, к несчастью, совершенно непредвиденное событие испортило столь тонко рассчитанный план угодливых судей. На следующий день после объявления приговора Трепов, целых шесть месяцев остававшийся ненаказанным за его постыдное обращение с Боголюбовым — он велел высечь его за то, что тот не снял перед ним шапку, — получил наконец по заслугам. Выстрел Веры Засулич не только поразил всю Европу, но в мгновение ока и в почти непостижимой степени изменил новые взгляды императора на молодых нигилистов, обратив его добрые намерения в самый яростный гнев. Вместо милостивой улыбки граф Пален получил страшную головомойку, которую он в свою очередь задал перепуганным членам Сената. Их ходатайство о помиловании, как читатель помнит, было с негодованием отвергнуто.
В другом случае — на «процессе 50-ти» (март 1877 года) — правительство само не смогло удержать своих позиций. Приговоры на этом суде были не ниже и не выше предела, установленного законом для такого рода преступления — ведение пропаганды, — от пяти до девяти лет каторжных работ.
Среди обвиняемых, подвергавшихся до суда особенно жестокому обращению, было несколько молодых девушек в возрасте восемнадцати — двадцати лет, принадлежавших к лучшим семействам России. На суде они возбуждали участие даже в стане своих врагов. Большинство этих девушек учились в швейцарских университетах, и перед ними открывалось блестящее будущее врачей, но, воодушевленные революционными идеями, они вернулись на родину, чтобы стать в ряды борцов за свободу. Однако непреодолимое, как казалось, препятствие мешало осуществлению их высоких идеалов — глубокое недоверие, испытываемое рабочими людьми, лишь недавно сбросившими ярмо неволи, ко всем, кто действительно или возможно принадлежал к классу их прежних хозяев. Тогда молодые пропагандистки в своем страстном энтузиазме решили пренебречь удобствами привычной жизни и взвалили на свои хрупкие плечи тяготы, со-
107


крушавшие даже многих женщин, привыкших к непосильному труду. Они стали простыми работницами, трудились по пятнадцать часов в день на московских бумагопрядильных фабриках, терпели голод, холод и грязь, безропотно перенося все испытания тяжелой жизни, лишь бы получить возможность проповедовать свою новую веру как сестры и товарищи, а не как господа.
В этом подвижничестве было что-то глубоко трогательное, напоминающее мучеников первых времен христианства. Эти девушки произвели глубокое впечатление на публику, присутствовавшую в зале суда, среди которой было несколько высших сановников и придворных дам, поэтому власти сочли нужным заменить свирепые приговоры, вынесенные судом (самым тяжким преступлением пропагандисток было чтение рабочим социалистических брошюр), бессрочной ссылкой в Сибирь. Однако эта милость не была распространена на их сотоварищей. Здановича, Джабадари, князя Цицианова, Петра Алексеева, обвиняемых в тех же преступлениях, осудили со всей строгостью на самую жестокую каторгу.
За исключением этих двух случаев суд и правительство храбро придерживались своей тактики. Ни разу больше они не проявляли «по принуждению милость». Ведение пропаганды карается каторгой. При этом не надо забывать, что революционная пропаганда в России лишь весьма отдаленно напоминает активность, известную под этим названием в других странах. Это не та обширная длительная общественная деятельность, как, например, политическое движение в Германии, Франции и Англии. Условия русской жизни не допускают открытой агитации. Пропаганда должна вестись тайно в частных домах, на нелегальных собраниях. Да и чаще всего пропагандист, если только он не является человеком исключительно ловким, может выполнять свое святое призвание лишь очень недолгое время — пока не попадет в руки жандармов. К;ак было доказано на процессе «долгушинцев», они выпустили всего две нелегальные брошюры и никто из них не был уличен в ведении пропаганды более чем два-три раза. Против Гамова имелись лишь доказательства одного-единственного проступка — передачи двум фабричным рабочим нескольких нелегальных брошюр, — проступка, за который ему вынесли безобразно жестокий приговор — восемь лет каторги.
Обвиняемым по «процессу 50-ти» повезло не больше.
108


Софье Бардиной, хотя она была одной из самых активных революционерок, не приписали более серьезной вины, чем чтение фабричным рабочим в двух-трех случаях социалистических книжек. Однако за эту ничтожную провинность суд приговорил ее к девяти годам каторжных работ, замененных впоследствии особой милостью царя бессрочной ссылкой в Сибирь.
Привлечение к суду людей, без малейших оснований подозреваемых в нелегальной деятельности или организации тайного общества и обвиняемых лишь в ведении пропаганды, всегда почти кончается вынесением столь же свирепых приговоров. В сентябре 1877 года Мария Бутовская, обвиняемая в том, что она дала рабочему одну книгу, была приговорена к семи годам каторжных работ. Малиновский, рабочий, осужденный за ведение пропаганды, был приговорен судом к десяти годам каторги. Дьякова и Сирякова — хотя их и судили вместе, но они не имели сообщников — приговорили к той же мере наказания за подобные же провинности.
За несколько слов, высказанных в пользу социальной или политической реформы, человека присуждали к той же мере наказания — десять лет каторжных работ, которая предусматривалась сравнительно мягким русским уголовным кодексом за предумышленное убийство без отягчающих вину обстоятельств или за разбой с насилием без смертельного исхода.
Глава XVII ВОЕННЫЕ ТРИБУНАЛЫ
I
В таких условиях проводились в России политические процессы на протяжении всего периода пропагандистской деятельности, то есть в первые пять-шесть лет революционного движения.
Когда начались покушения на царских сановников, ознаменовавшие наступление террористического периода, правительство немедленно отменило действующий закон и упразднило эту удивительную судейскую машину — знаменитую Сенатскую палату. Зачем сие было сделано, почему достопочтенные старцы, восседавшие в Особом присутствии, были признаны недостойными доверия — нелегко догадаться. Сенатская палата была послушна и покорна, беспрекословно подчинялась указаниям сверху; ее громогласные назначения, ее репутация
109


суда, «представляющего три сословия», — все говорило в ее пользу. Со стороны легко можно было принять это подобие суда за настоящий суд, вполне заслуживающий свое претенциозное название. Действительно, после упразднения Сенатской палаты правительство больше не удовлетворялось осуждением революционеров на каторгу. В твердой решимости отвечать на красный террор белым террором оно требовало виселиц, всегда только виселиц. Но почему оно не требовало этого раньше от Петерса? Этот бойкий сенатор наверняка не ответил бы отказом, и совестливый старшина, несомненно, воскликнул бы: «Пошлите их всех на виселицу!», как он раньше кричал: «Отправьте их всех на каторгу!» А учтивый и образованный господин Новосельский, одесский городской голова, вероятно, сказал бы, что он слишком благовоспитан, чтобы не соглашаться с его превосходительством. Если бы все-таки случилось, что эти господа испытывали угрызения совести или проявили какие-то гуманные чувства — а это крайне неправдоподобно, — правительство легко могло бы заменить их своими верными лакеями, способными на все. Вот и впрямь невозможно найти разумную причину изъятия политических дел из ведения гражданского суда. Очевидно, просто надеялись, что нигилисты будут устрашены грозным зрелищем военных судов, но эта надежда могла бы исполниться только в том случае, если бы нигилисты питали хоть малейшее доверие к прежнему суду. Однако дело обстояло как раз наоборот, и вывод напрашивается сам собой.
В сущности, этот вопрос не имеет особого значения. Каковы бы ни были побуждения правительства, это факт, что после 9 августа 1878 года определенную категорию политических преступников, а после 5 апреля 1879 года, когда территория России была разделена на шесть сатрапий во главе с военными диктаторами, всех политических судили исключительно офицеры армии — единственное сословие в стране, которое правительство сочло правомочным отправлять правосудие1. Роль министра юстиции взяли на себя генералы и другие высокие военные чины.
1 Только два процесса из шестидесяти одного — суд над цареубийцами 13 марта и суд над Соловьевым — происходили в Верховном уголовном суде, тоже чрезвычайном суде по делам о государственных преступниках. (Примеч. Степняка-Кравчинского.)
110


Но не тот полководец хорош, который, действуя против врага, идет проторенной дорогой. Настоящий полководец обладает даром маневрировать, приспосабливаться к местным условиям в различных стадиях кампании. Вполне естественно, что наши доблестные генералы, превращенные в сатрапов и призванные сражаться против нигилистов, должны воевать по этим же принципам разумной военной тактики. Нынешняя политическая юрисдикция лишена единообразия времен Палена, который, как истинный немец, питал страсть к системе, методичности и раз навсегда установленным формам. Состав суда меняется в зависимости от вкуса, капризов и воззрений тех генералов, которые его назначают. Обычный военный трибунал составляется из офицеров различных чинов, и они делятся на две категории. Председатель и два помощника являются постоянными членами трибунала. Остальные подбираются для каждой сессии из строевых офицеров. Генерал-губернаторы порой оставляют состав суда неизменным, а иногда заменяют его частично другими офицерами, назначенными ad hoc. Подсудимым разрешается иметь адвоката, но только из офицеров — кандидатов и членов Судейского присутствия, официально подчиняющихся прокурору как своему начальнику. В Киеве, например, заключенные не могут иметь гражданских защитников, независимых от властей, хотя законом это допускается. А в Петербурге на «процессе 14-ти» подсудимым разрешили иметь официальных адвокатов, но последние получили доступ к материалам следствия только за два часа до начала суда. Все члены этого военного трибунала были назначены правительством ad hoc.
В ряде случаев, когда некоему генералу захотелось вдруг поразить воображение своих друзей и недругов ка- ким-либо чрезвычайным по свирепости приговором, он с солдафонской бравостью несся прямо к цели, одинаково презирая юридические тонкости и судебные прецеденты. Так, Млодецкого, совершившего покушение на Лорис-Меликова, судили, приговорили и казнили в один день. Трибунал едва ли удосужился задать подсудимому хотя бы один вопрос. Халтурина и Желвакова, убивших генерала Стрельникова (о котором я рассказывал в предыдущей главе), любимца царя, присудили к той же мере наказания —казни. В глухую ночь их подняли с постели, привезли в частный дом, где они увидели несколько офицеров, назначенных генералом Гурко. Эти офицеры, как
ill


им объявили, были их судьями. Пятнадцать минут спустя Халтурин и Желваков услышали приговор, а на другой день они были повешены.
Однако, если эти суды несколько различаются по форме и методам процедуры, все они схожи в одном существенном пункте, а именно: в пассивном повиновении приказам начальства. Старые судьи подчинялись министру, как и полагалось делать чиновникам; солдат обязан повиноваться своему генералу, и последний был бы весьма удивлен, если бы тот так не сделал. Хорошо известно, что приговоры предписываются заранее. Поэтому они различаются не в зависимости от степени виновности подсудимого, а в соответствии со взглядами генерал-губернатора той губернии, где происходит суд. Мы знаем, например, совершенно достоверно, что приговоры, которые предполагалось вынести по делу Дробяз- гина, Майданского и других (декабрь 1879 года), не превышали ссылки в Сибирь и одного или двух сроков каторжных работ. При обычных обстоятельствах этого было бы вполне достаточно, чтобы удовлетворить даже кровожадность царской юстиции, ибо наиболее серьезно скомпрометированного обвиняемого*судили лишь за недоказанное и весьма проблематичное участие в покушении (не имевшем смертельного исхода) на жизнь шпика; за эту провинность в более поздний период главный виновник получил бы четырнадцать лет каторжных работ1. Но за несколько дней до суда было совершено покушение Гартмана (19 декабря 1879 года).
Охваченное дикой паникой, правительство решило устроить показательныи'суд в устрашение другим.
Генерал Тотлебен (или, вероятнее всего, Панютин) отдал приказ, чтобы обвиняемым был вынесен смертный приговор. Однако преступление, в котором они обвинялись, по закону нельзя было карать смертью, да и доказательства были не очень убедительны. Выполнить приказ начальства — если вообще хотели сохранить хоть какую-то видимость законности — было не так-то легко. Но суд оказался на должной высоте. Он нашел выход из затруднительного положения в клаузуле об «аккумуля¬
1 Это был Лев Дейч, тайно выданный России великим герцогством Баден при условии, что его будут судить гражданским судом как обыкновенного уголовного преступника. Обещание было нарушено, и Дейча судил военный трибунал. Однако, приняв во внимание исключительные обстоятельства дела, суд не вынес ему высшей меры наказания. (Примеч. Степняка-Кравчинского.)
112


тивных приговорах». В решении суда — его можно прочитать во всех газетах того времени — рядом с именем каждого подсудимого записаны провинности, за которые в обычных условиях было бы более чем достаточно дать несколько лет ссылки в Сибирь. Затем эти приговоры были соединены воедино, и в итоге получилось — смерть! Это решение суда и судебное толкование мотивов вынесенных приговоров представляют один из самых невероятных случаев в истории русского правоведения.
Дело Лизогуба (август 1879 года) еще более необычайное, ибо подсудимый не принадлежал к террористической партии и вообще не совершал никаких преступных действий ни как главный виновник, ни как соучастник. Это был богатый помещик, и самое большое его преступление состояло в том, что он отдавал свое состояние на нужды революции. Он был арестован по доносу своего управляющего Дриго, бывшего его друга и поверенного, потом продавшегося правительству за обещанные ему остатки от состояния Лизогуба. Власти, надеясь и в дальнейшем воспользоваться услугами предателя, не раскрыли его имени. Дриго не появлялся на суде в качестве свидетеля против Лизогуба, и его показания не упоминались в обвинительном заключении. Материалы были неофициально переданы судьям Панютиным до начала суда, он же и объявил судьям, что Лизогуб должен быть казнен. Приказ был выполнен. Лизогуба приговорили к смерти. 10 августа 1879 года он был повешен.
Лет пять назад, точнее говоря, 23 февраля 1880 года, в Киеве, где владычествовал генерал Чертков, состоялся суд над юношей-гимназистом; его звали Розовский. При обыске в его комнате полиция нашла прокламацию Исполнительного комитета.
— Прокламация принадлежит вам? — спросил один из жандармов.
— Да, она принадлежит мне.
— Кто дал ее вам?
— Этого я ке могу сказать. Я не шпион, — ответил юноша.
В обычное время его выслали бы в Сибирь в административном порядке, то есть без суда. Возможно даже, что он, как несовершеннолетний, — ему было всего девятнадцать лет — отделался бы ссылкой в одну из северных губерний. Но пятого числа того месяца произошел взрыв в Зимнем дворце. Генерал Чертков был в такой же дикой ярости, как генерал Тотлебен. Надо было дать устра-
113


тающий урок, и юноша заплатил своей жизнью за деяния других. Его приговорили к смертной казни, и он умер на эшафоте 5 марта 1880 года.
В Харькове генерал Лорис-Меликов был одержим стремлением превзойти патриотический пыл своих коллег. Но если в других городах политических процессов было хоть отбавляй, в его губернии — никаких. После 5 апреля 1879 года, когда были созданы шесть сатрапий, в Харькове состоялся один-единственный политический процесс, и то два главных обвиняемых не были нигилистами. Однако дело было весьма примечательное. Два бежавших из тюрьмы уголовника, переодетые жандармами, явились в Харьковскую тюрьму с поддельным ордером, подписанным жандармским генералом Ковалин- ским, о выдаче им политического заключенного Фомина, так как его требует к себе следователь. Все документы были в порядке, а подпись Ковалинского так хорошо подделана, что с первого взгляда генерал сам признал ее своей. Но план побега Фомина провалился вследствие предательства чиновника, у которого были приобретены ордерные бланки, и мнимые жандармы попали в руки полиции. Однако организаторов побега вовремя предупредили, и они благополучно скрылись. Только один из предполагаемых соучастников был арестован — студент Ефремов, в доме которого встречались заговорщики. Но он не имел никакого понятия о их делах, никогда не присутствовал на их встречах и отрицал всякое участие в подготовке побега Фомина. Это было вполне правдоподобно, ибо для русских студентов самое обычное дело предоставить свою комнату в распоряжение приятелей. Кроме того, вполне вероятно, что революционеры, чтобы не подвергать хозяина квартиры опасности, не доверили ему свою тайну. Перед тем как уйти из комнаты, они из осторожности сожгли бумагу, на которой упражнялись в подделывании подписи Ковалинского. Но было сделано одно роковое упущение. Они не догадались помешать кочергой сожженные клочки бумаги, кучкой лежавшие в печке. Когда пришли жандармы, они, по своему обыкновению, все обшарили и, вытащив из печки клочок полусгоревшей бумаги, смогли разобрать на нем имя генерала. Клочок показали Ефремову, и тот, ничего не подозревая, опрометчиво прочел имя вслух как раз в тот момент, когда роковой клочок распался. Это было единственное доказательство приписанной Ефремову вины — его соучастия в попытке освобождения Фомина.
114


Но так как полиции нужен был козел отпущения, то Ефремов был приговорен к смертной казни,, и Лорис-Ме- ликов утвердил решение суда. Однако приговор не был приведен в исполнение: Ефремов просил о помиловании, отчего другие всегда с презрением отказывались, и, принимая во внимание его раскаяние, казнь была заменена двадцатью годами каторжных работ.
Эти примеры с избытком доказывают, что военные трибуналы, которым вверено судить политических заключенных, являются лишь узаконенными поставщиками палача; их обязанности строго ограничены обеспечением жертв для эшафота и каторги. Распоряжения, получаемые от начальства, они рабски выполняют. Их назначение — облачать приказы властей в форму статей и параграфов закона и придавать своему судопроизводству видимость законности.
В процессе Ковальского, 2 августа 1878 года 1, первого революционера, приговоренного к смертной казни, судьи, глубоко тронутые речью его защитника Бардовского, на мгновение усомнились, стали советоваться друг с другом, как поступить, и, наконец, решили испросить указаний Петербурга. Была послана соответствующая телеграмма, и до получения ответа суд примерно на три часа отложил вынесение решения. Ответ был резко отрицательный и со всей строгостью подтвердил предыдущий приказ. Теперь уж не могло быть колебаний. Смертный приговор был должным образом вынесен, и Ковальский должным образом казнен.
Разве Стрельников не хвастался, что трибуналы будут делать все, что он пожелает? Однако вплоть до последнего времени еще оставался какой-то контроль, который, если и не служил сдерживающей силой против деспотизма правительства, все же заставлял его ставленников соблюдать известные внешние приличия, — то была гласность суда. Разумеется, не та гласность, к которой привыкли в других европейских странах, ибо в методах русского царизма почти всегда есть что-то двусмысленное, и уступки, сделанные одной рукой, более чем наполовину отнимаются другой. Для предупреждения каких- либо сочувственных демонстраций публику проверяли с особой тщательностью. На суде разрешалось присутство¬
1 Суд над Ковальским происходил до принятия закона от 9 августа, но его по особому распоряжению судил военный трибунал. (Примеч. Степняка-Кравчинского.)
115


вать только по входным билетам, подписанным председателем суда. Известное количество билетов выдавалось представителям печати, и щедрость председателя суда всегда служила проверкой его либерализма.
Но газеты, если они не хотели рисковать немедленным запрещением, не могли публиковать собственных отчетов о ходе процесса, даже самых лояльных и малосодержательных. Приходилось ждать получения официального текста, подправленного, подчищенного, прикрашенного министром и полицией. Печать не вправе была ничего изменять в этом извращенном отчете и ничего добавлять к нему1.
Так как на процессы допускались представители отечественной печати, то в этом нельзя было отказывать и корреспондентам иностранных газет, всегда более настойчивым и смелым, чем их русские коллеги. Телеграммы иностранных корреспондентов, правда, могли быть задержаны, а письма перехвачены на почте. Но они наловчились отправлять свою корреспонденцию неведомыми полиции путями, и так или иначе их сообщения обычно доходили по назначению и появлялись в печати. Усилия, прилагаемые правительством, чтобы ограничить гласность суда внутри страны и воспрепятствовать публикации неприятных сведений за границей, показали, как сильно оно было обеспокоено тем, что эти меры удушения гласности оказались практически бессильными.
Со времени суда над цареубийцами — Софьей Перовской, Желябовым и другими — последние остатки этой так называемой гласности были уничтожены. Все последующие политические процессы происходили при закрытых дверях. Непричастным к суду лицам в зале не разрешается присутствовать. Не допускается никаких исключе¬
1 Благодаря этому правилу возникла курьезная процедура. Так как официальный «Правительственный вестник» заставлял прессу чрезмерно долго ждать подробностей процесса, вызвавшего большой интерес у публики, одной газете — если не ошибаюсь, это были «Петербургские ведомости» — пришла остроумная идея, и ею потом воспользовалась почти вся печать. Газета описывала, так сказать, внешнюю сторону процесса. Несколько дней подряд она занимала своих читателей живым описанием поведения подсудимых, их внешнего вида, выражения лиц, впечатления, которое они производили на публику, и множеством других незначительных подробностей, не проронив ни слова о самом существенном — обвинительном заключении, показаниях свидетелей и состязании сторон, пока не было получено разрешение печатать официальный отчет, прошедший полицейскую проверку. (Примеч. Степняка-Кравчинского.)
116


ний из этого правила даже для царских чиновников; и хотя вряд ли эти господа питают особенные революционные симпатии, но они могут что-то услышать, и это вдруг повлияет на их лояльность или смутит моральный дух. На последнем процессе по «делу 14-ти», в октябре 1884 года, в зал судебного заседания не были допущены даже ближайшие родственники подсудимых. Публика в зале была представлена военным и морским министрами и пятью высшими чиновниками, отличающимися сверхъестественной верноподданностью. Все дело велось в таком страшном секрете, что, как сообщал корреспондент «Таймс», жители соседних домов не подозревали даже о происходившем в здании суда политическом процессе.
Таково сейчас положение в нашей стране.
Для политических преступлений в России нет ни суда, ни пощады. И никогда не было. Обыкновенные нарушения закона подлежат суду присяжных, но только один- единственный раз царское правительство рискнуло обратиться к представителям общественной совести в политическом деле. Это был процесс Веры Засулич. Однако, как всем известно, на этом суде власти сильно обожглись, и вряд ли этот опыт когда-либо будет повторен. Суд всегда был органом исполнительной власти, он только по форме отличается от полиции, жандармерии и других органов государственного управления. Все они устроены по одному и тому же деспотическому принципу. Суд с его церемонностью и помпой не более как дань, уплачиваемая русским деспотизмом современной цивилизации.
А теперь правительство с истерической нервозностью постепенно лишает свой суд всех атрибутов, которые придавали ему внешнее подобие правосудия. Нынешние трибуналы — это полиция, жандармерия, бюрократия во всей их обнаженности. Это не только варварски, позорно, деспотично, это просто глупо. Русское правительство можно уподобить лавочнику, который, выставив в витрине товары с виду хорошего качества, постепенно заменяет их протухшими продуктами, что легко обнаружит всякий, кому бог дал глаза и нос. Прошу прощения за малопривлекательное сравнение, но, право же, я не нашел лучшего для данного случая. Политика царского правительства может лишь дискредитировать его в общественном мнении, не производя никакого впечатления на его врагов. Ибо если уж решено, как говорят фран¬
117


цузы, «бросить курицу в горшок», то не все ли ей равно, под каким соусом ее съедят.
Что касается революционеров, то вопрос о политической юрисдикции не имеет для них ни малейшего значения, да и вообще у русских эта проблема не вызывает к себе никакого, или почти никакого, внимания. Я остановился на ней только потому, что она, естественно, представляет большой интерес для моих английских читателей. В европейских странах, где суд является верховной, если не единственной, властью, посредством которой в последней инстанции регулируются отношения между всей массой граждан, представляемой государством, и каждым отдельным гражданином, правильный состав суда и высокая степень необходимой гарантии беспристрастности его суждений являются вопросом величайшей важности. Но в России, где полиция может ни в грош не ставить решение судьи, суд может интересовать вас только как политическая трибуна, с которой можно открыто высказать свои взгляды. Но сам по себе вопрос о составе суда, как это должно быть в настоящем суде — органе, правомочном решать судьбу человека, не играет никакой роли.
Какое значение имеет для вас, что суд вынесет легкий приговор, если по истечении его срока полиция назначит вам новый, гораздо более длительный? Какая польза от того, что вас оправдают «с незапятнанной репутацией», если полиция арестует вас прямо у выхода из суда, снова заточит в тюрьму и отправит в сибирскую ссылку? Что толку, что приговор к двадцати годам каторги будет заменен пятью годами, если тюремщики бросят вас в мрачный страшный застенок, в котором человек, не обладающий сверхъестественным здоровьем, не имеет ни малейшего шанса выжить даже более короткий срок?
Чтобы получить представление о том, как правительство расправляется со своими врагами, нужно обратиться не к суду; надо узнать, как с ними поступают после признания их виновными и вынесения приговора.
Глава XVIII ПОСЛЕ ПРИГОВОРА
Предположим, что заключенный осужден на каторгу на столько лет, сколько читателю угодно ему дать, ибо в действительности это не играет никакой роли, это
118


только частность. Приговор зачитан со всеми церемониями, предписанными законом, и суд свершился. Но именно в этот момент, когда, казалось бы, судьба заключенного уже решена, для него и для его близких встает мучительный вопрос: что теперь власти с ним сделают?
Но, собственно, почему? А приговор? Неужели русское самодержавие не останавливается перед тем, чтобы сразу же изменить меру наказания, назначенную судьями, и наложить кару, вовсе судом не предусмотренную? Пока еще нет. Для этого достаточно времени впереди. Пока еще приговор в силе. Но в России, как всем хорошо изве тно, имеется каторга и каторга. Тюрьмы и тюрьмы. Очень большая разница — заточат ли тебя в Шлиссельбург или в централ, в Трубецкой бастион или в сибирский острог.
Поэтому те, кого тревожит судьба заключенного, его родные и друзья, пускают в ход все, чтобы добиться для него наивысшего блага — ссылки в Сибирь. Первую попытку обыкновенно делают родители, и прежде всего мать, — ей скорее удается кое-что исхлопотать у властей. Если родители бедны, товарищи сына собирают между собой достаточную сумму для поездки в Петербург. Если они, кроме того, малообразованны и не имеют никаких связей в бюрократическом мире, их соответствующим образом наставляют и советуют обратиться к такому-то чиновнику, который не совсем еще сердцем крут: он, может быть, вдруг выслушает мольбы и согласится помочь их сыну. А то советуют также обратиться к некоей добросердечной даме, имеющей за кулисами связи в высоких сферах; она, возможно, будет расположена употребить свое влияние в пользу несчастного узника.
После матери некоторым успехом может увенчаться ходатайство жены. Если у заключенного нет жены — а политические узники чаще всего молоды и неженаты,— роль заступника берет на себя невеста. В невестах никогда нет недостатка. Если у политического нет ни отца, ни матери, ни сестер, ни братьев и никого, кто ему еще дороже, кто посещал бы его, заботился о нем, хлопотал за него, друзья сразу же обеспечивают его «невестой». Лишь очень редко молодая девушка в подобных обстоятельствах откажется играть эту тягостную и опасную роль, опасную потому, что она означает сочувствие революционерам и их идеям, а это может привлечь к девушке
119


нежелательное внимание полиции со всеми проистекающими отсюда последствиями. Если заключенный не слишком серьезно скомпрометирован, низший чиновник, в данном случае вершитель судеб, смотрит сквозь пальцы на эту ставшую теперь привычной уловку и дает импровизированной возлюбленной разрешение навещать своего любимого, приносить ему книги и подчас бутылку вина. На ее долю выпадает также мучительная и тяжкая обязанность одной или вместе с его матерью ходатайствовать о смягчении приговора или о переводе узника в менее гибельное место заключения.
Чтобы добиться этой цели, делаются невероятные усилия, нажимают на все пружины. Мать, сестра, жена или невеста, а также друзья — все включаются в эту борьбу за спасение близкого человека и просят, умоляют, изводят по очереди прокурора, чиновников, полицейских, жандармов и всех, кто облечен властью и к кому удается проникнуть. Получив отказ в одном месте, они делают попытку в другом. В течение нескольких дней, а иногда недель радость надежды сменяется мукой отчаяния. Наконец они могут вздохнуть с чувством облегчения и благодарности. Их усилия принесли плоды, мольбы услышаны: есть распоряжение сослать заключенного, ради которого было потрачено столько сил и энергии, на каторгу в Сибирь, в страну лютых морозов и нечеловеческих страданий, беспощадных надсмотрщиков, жестоких наказаний и каторжного труда в рудниках, где узники по рукам и ногам скованы обжигающей холодом железною цепью. А отец и мать, невеста и друзья — все этим очень довольны, поздравляют друг друга с удачей и верят, что дорогой им узник родился под счастливой звездой!
В дальнейшем я подробнее опишу радости, ожидающие этих баловней судьбы в ссылке на ледяном севере. Пока же будем сопровождать тех несчастных, которые отправлены в одну из двух центральных каторжных тюрем, расположенных невдалеке от Харькова, на нашем прекрасном юге, на Украине, справедливо названной русской Италией. Первая их этих тюрем находится в Ново- Борисоглебске, другая — в Ново-Белгороде близ деревни Печенеги. Я расскажу о втором централе, так как существуют подлинные документы, подробно рисующие жизнь заточенных там политических. Эти документы — бесценные записки двух заключенных, которые сами пережили и были очевидцами всего того, что описали.
120


Одни записки относятся ко времени до 1878 года, в других рассказ начинается с того момента, когда прервались первые, и доводится до 1880 года. Обе тетрадки, несомненно, достоверны. Они велись тайно день за днем в полумраке камер и тайно же были вынесены из тюрьмы по одному из тех подпольных путей, которые всегда находятся в царской России вопреки бдительности тюремщиков и полиции.
Первые записки были закончены и отосланы в июле 1878 года и немедленно напечатаны в подпольной типографии «Земли и воли» под названием «Заживо погребенные». Вторые под названием «Надгробное слово Александру II» были отосланы из Ново-Белгородской тюрьмы примерно в середине 1880 года. Они множество раз переписывались и распространялись в рукописи во всех крупных городах империи. Несколько месяцев назад «Вестник Народной воли» напечатал записки in extensol.
Ново-Белгородский каторжный централ находится возле самой деревни Печенеги и состоит из нескольких зданий, окруженных высокой стеной, полностью отрезающей тюрьму от окружающего мира. Однообразность этой стены нарушается широкими воротами — единственными, через которые можно проникнуть в этот мрачный приют горя и страданий. На большой доске, прикрепленной к воротам, начертано: «Ново-Белгородская каторжная центральная тюрьма». Посреди ограды, примерно на расстоянии пятидесяти шагов от наружной стены, чтобы затруднить побег посредством подкопа, высится громада главного корпуса тюрьмы. Повернув за угол этого здания, любопытствующий посетитель или вновь прибывший арестант видит в дальних углах двора два одноэтажных строения, гораздо меньших, чем главный корпус. В каждом из них ворота. На фронтонах вырезаны надписи: «Правые одиночки» и «Левые одиночки».
Эти два корпуса предназначены для государственных преступников.
В отличие от Петропавловской крепости обитатели централа не только политические заключенные. В этой каторжной тюрьме содержатся также уголовники самого худшего пошиба — закоренелые злодеи, которых правительство не отправляет в Сибирь из опасения, что они
1 полностью (лат.).
121


оттуда сбегут. Огромное главное здание тюрьмы сплошь заполнили преступники такого рода. Они составляют три четверти всех арестантов централа. Только сравнивая участь двух категорий заключенных и обращение с ними тюремщиков, можно правильно оценить «нежную заботу» и «сердечную доброту» правительства по отношению к политическим узникам.
Уголовники живут и работают все вместе; их ум и руки одинаково заняты. Они находят утешение в близком им по духу обществе друг друга, и, помимо лишения свободы, им не на что особенно жаловаться. Но политические заключенные осуждены на полное одиночество. Каждый из них живет в своей маленькой одиночной камере. Даже на дворе он одинок, ибо, для того чтобы политические по возможности меньше виделись, их выводят на прогулку в разное время и в три разных дворика. Попытки обменяться несколькими словами со случайно встреченным товарищем строжайше запрещены. Нельзя издать восклицание или повысить голос в этой могиле для живых.
В шести камерах из тридцати, имеющихся в обеих «одиночках», заключены шестеро уголовников, разумеется, самые отъявленные негодяи из всей коллекции: изменники родины, приговоренные к пожизненной каторге 1, профессиональные бандиты и убийцы, загубившие несколько душ. Однако даже с этими чудовищами обращение более гуманное, чем с политическими. Уголовники целый день на свободе, их запирают в камерах только на ночь. Их не пытают, за ними не следят, им не мешают общаться друг с другом. Как бы отвратительны ни были их преступления, гнет не так тяжек, бремя — посильное.
Когда в июле 1878 года политические заключенные Ново-Белгорода, доведенные до глубочайшего отчаяния, решились на страшное средство — отказались от пищи и начали самую длительную и мучительную голодовку, вписанную в печальную летопись русских тюрем, они требовали всего-навсего дозволения работать всем вместе в тюремных мастерских, получать передачи от близких, читать любые книги, допущенные «цензурою русскою, а не смотрительскою». Словом, они просили приравнения их к убийцам, грабителям, поджигателям,
1 Смертная казнь не за политические преступления была отменена императрицей Елизаветой Петровной в 1753 году и не применялась в России уже более ста лет. (Примеч. Степняка-Кравчинского.)
122


ибо уголовники пользовались всеми этими привилегиями, за исключением чтения книг, что им, впрочем, было совершенно не нужно по причине их поголовной неграмотности.
Однако смотритель тюрьмы и харьковский генерал- губернатор князь Кропоткин (двоюродный брат Петра Кропоткина, узника Клерво) спокойно взирали на то, как заключенные выносили муки голода в течение восьми дней — с 3 по 10 июля. Когда они от страшного истощения уже не могли вставать со своих коек и каждый час приближал их к смерти, Кропоткин, опасаясь катастрофы, которая потрясла бы всю Россию, уступил и обещал исполнить их требования. Но это была бессовестная ложь, чтобы заставить узников прекратить голодовку. Обещание было нарушено и всякая надежда отнята. Государственным преступникам было отказано в привилегиях, предоставленных убийцам и ворам. Они по-прежнему оставались париями среди отверженных.
И в чем, позволительно спросить, заключались преступления этих людей? Их вина, наверно, огромна. Чтобы заслужить столь суровое наказание, столь жестокое обращение, они должны быть закостенелыми преступниками, самыми страшными террористами. Ничего подобного. В следующей главе я опишу участь террористов, чьи проступки сочли недостаточно тяжкими, чтобы передать их в руки палача. Но в централе находятся одни лишь пропагандисты, мирные певцы зари возрождения своего отечества, цвет благородного поколения семидесятых годов — первого выросшего и взлелеянного в России, свободной от позора рабства, поколения, унаследовавшего от печального прошлого, трусливого и бессильного, глубокую любовь и острую жалость к страдающему, веками угнетенному народу и отдавшего отчизне всю страстную преданность, весь благородный пыл души, равного чему не было во все времена и во всем мире.
Первым среди этих борцов за свободу был Ипполит Мышкин, герой «процесса 193-х», правительственный стенограф и владелец типографии, в которой он печатал революционную литературу. Представ перед судом, Мышкин показал себя оратором необычайной силы. Председатель суда был поставлен в тупик его меткими ответами и необычайной находчивостью. Многочисленная публика, наполовину состоявшая из должностных лиц, как зачарованная, ловила каждое его слово; волшеб¬
123


ством его красноречия люди на миг превращались в его восторженных поклонников и друзей. Речь Мышкина на суде 15 ноября 1877 года была событием. Еще вчера никому не известный, он этим единственным подвигом стал знаменит во всей стране. Его имя живет и поныне. В комнатах сотен одиноких студентов и многих восторженных молодых девушек на стене рядом с портретом Софьи Перовской чаще всего можно увидеть фотографию этого молодого оратора, с его одухотворенным лицом, высоким благородным лбом, большими темными глазами, гордой и дерзкой осанкой.
Полной противоположностью Мышкина был его соратник Плотников — спокойный, скромный юноша, бывший студент. Он не совершил никакого замечательного подвига; его политическая жизнь была очень короткой. Член пропагандистского кружка «долгушинцев», о котором я уже упоминал, он попался, когда в одной деревне Московской губернии передавал крестьянам несколько нелегальных брошюр. Но после ареста его необычайное мужество и мученический фанатизм создали ему славу даже среди людей его круга, которые все показали России благородные примеры отваги и решимости.
«Что касается Плотникова, — заявил на суде прокурор на бюрократическом языке своей обвинительной речи,— то, признавая преступления, в которых его обвиняют, он при этом руководствовался не духом раскаяния, а порочностью своего ума; порочностью, доходящей до фанатизма и исключающей всякую надежду на раскаяние». Более восторженного панегирика нельзя было посвятить человеку, преданному великой идее.
Товарищ по борьбе и друг Плотникова Лев Дмохов- ский, старейший член долгушинского кружка, был богатый помещик из Харьковской губернии, человек ученый и с золотым сердцем. Повсюду — в обществе своих молодых товарищей, в централе, на каторге, куда его отправили умирать, — он всегда был верным другом, мудрым советчиком и в случае необходимости справедливым судьей для всех, с кем ему приходилось встречаться и кто нуждался в его помощи. Преступление Дмо- ховского состояло в том, что он нелегально, собственными руками напечатал две социалистические брошюры, за что его приговорили к каторге на восемь лет.
В централе находились также два кавказца — братья Джабадари — и их сводный брат Зданович, сын ссыльного поляка и черкешенки. Все трое деятельно занимались
124


революционной пропагандой среди московских и петербургских рабочих, и все трое были столь, же горячи и смелы, как воины их благородной родины. Они получили по девять лет каторжных работ.
Следующими в списке мучеников были Бочаров и Чернавский — двое юношей, из которых один был осужден на десять, а другой на пятнадцать лет каторги за участие в мирной демонстрации на Казанской площади.
Петр Алексеев — еще одна жертва царского правосудия. Он был сыном крестьянина, и его яркая, смелая речь на суде поразила судей и прозвучала в сердцах его друзей как боевой клич. Осужденный за распространение «подрывных идей» среди своих товарищей-рабочих, Алексеев получил десять лет каторги.
Донецкий, Герасимов, Александров, Елецкий, Папин, Муравский — их тени проходят перед нами в этой обители скорби. Замечательный ум этих людей, вся их безграничная любовь к труженикам, стремление облегчить участь униженных и угнетенных похоронены в каменном склепе, осуждены на гибель и смерть.
В зловещем застенке имеются обитатели, о которых я еще не упоминал. Это смотритель тюрьмы и ее злой дух Грицылевский. Он проявил специфические таланты и приобрел свою репутацию в Польше, работая под начальством Муравьева-вешателя. Тогда он проливал кровь поляков. Теперь он сосет кровь русских. Любопытно отметить в этой связи особое пристрастие правительства к палачам Польши. Панютин, Грицылевский, Коп- нин (ставший потом преемником Грицылевского), как и толпа тюремщиков в Сибири, — все они стяжали себе славу в Польше.
Выдвинутый по особой милости князя Кропоткина на выгодный и почетный пост начальника Ново-Белгород- ского централа, Грицылевский доказал на деле, что он вполне понимает, что от него требуется. Бесчисленными мелочными придирками, изобретенными с единственной целью изводить заключенных, и беспредельной жестокостью он превратил их жизнь в сущий ад. Свидетельств его тирании более чем достаточно.
Однажды, в февральский вечер 1878 года, Плотников шагал взад и вперед по своей маленькой камере, вполголоса читая наизусть стихи любимого поэта, как вдруг дверь с шумом отворилась и на пороге появился Грицылевский.
— Как ты смеешь декламировать! — прогремел он
125


в ярости. — Или тебе не известно, что здесь должна быть мертзая тишина! Я тебя закую!!
— Я уже пробыл в кандалах «испытуемый срок»1, и потому вы, господин смотритель, не имеете законного права заковать меня, — вежливо ответил арестант. — Притом я болен — спросите у доктора.
— Так ты еще рассуждать!!! — крикнул бешеный цербер.—Взять его, заковать! Я тебя проучу! Ты будешь знать, как рассуждать со мной!
Беднягу выволокли из камеры, потащили в контору и заковали в кандалы.
Подобный же. инцидент, жертвой которого оказался Александров, произошел в 1877 году. В июньские сумерки где-то вдали раздалась вдруг крестьянская песня. Эта песня нашла печальный отклик в наболевшей душе узника. Он на минуту забылся и совершил тяжкий проступок — запел. Оповещенный об этом чрезвычайном событии, всемогущий властитель тюремного царства собственной персоной явился на место преступления. Виновник давно уже замолк и лежал в постели, то есть на к^ске войлока, без одеяла и подушки. Он встал.
— Тебе кто дозволил петь? А?.. Разве ты забыл, кто ты такой и где ты находишься? Так я тебе напомню!!
Растерявшийся заключенный не успел еще вымолвить слово, как смотритель ударил его кулаком по лицу, сопровождая свой трусливый подвиг градом ругательств.
В другой раз смотритель набросился на Герасимова, бывшего студента.
— Как ты смеешь буянить? — кричал он.
— Да я, господин смотритель, не буяню, — спокойно ответил Герасимов.
— А как ты обращаешься с надзирателем? Разве ты смеешь говорить надзирателю «ты»? Ты знаешь, что он твой непосредственный начальник? Ты обязан относиться к нему с полным уважением и благоговением. Слышишь? С полным благоговением. Ты не должен забывать, что ты не человек, а каторжник; не на воле, а на каторге. Ты не имеешь права требовать, чтобы к тебе относились как к человеку. Если перед тобой поставили палку и приказали слушаться, то ты должен исполнить это беспрекословно. Смотри! Если только ты еще раз позволишь себе такие выходки, то я тебе шкуру всю сде¬
1 Обычно несколько лет, в течение которых с узником обращаются наиболее сурово. (Примеч. Степняка-Кравчинского.)
126


ру! Понимаешь? С головы до пяток, всю, всю шкуру спущу! Помни, помни это! Всю шкуру!
За какую же провинность излился на голову бедняги весь этот зловонный поток брани и отвратительных оскорблений? За то, что он до сих пор еще не привык относиться с благоговением к простому, безграмотному солдату, надзирателю, и на его вопрос: «Что тебе надо?» — дерзнул сказать: «Дай воды»1, вместо того чтобы сказать: «Дайте, пожалуйста, воды».
Казалось бы, прогулка составляет не обязанность, а удовольствие и заключенные вправе сами решать, гулять им или нет. Между тем, когда однажды тот же Герасимов сначала замешкался, а потом, раздраженный грубым понуканием надзирателя, вовсе отказался от прогулки, смотритель, узнав об этом непослушании, сделал виновнику следующее отеческое наставление:
— Ты почему не слушаешься надзирателя? Тебя посадили — сиди, приказывают идти — иди, говорят что — слушай! Вот все, что ты можешь здесь делать. За непослушание я тебя плетьми отдеру!
Не хочу утомлять моих читателей перечислением других подобных же эпизодов. Но попрошу их остановиться на несколько минут в этой последней камере. Здесь помещается пожилой человек. Если бы он явился перед вами не с полуобритой головой, без усов и бороды — дикая, бессмысленная мера, такая же, как уродование лица,— вы заметили бы в его волосах седину. Вот он, закованный в кандалы, в серой арестантской куртке, сидит у стола, погруженный в свои горестные думы. Вдруг сзади него раздается грубый голос: «Здравствуй».
Он встает и, слегка наклонив голову, отвечает: «Здравствуйте, господин смотритель!»
Можно ли было ответить учтивее и скромнее? И все же спокойное приветствие приводит смотрителя в бешенство, и он обрушивается на старика с руганью:
— Как ты смеешь, болван, так отвечать? — орет он.— Или ты думаешь, что ты у себя дома?
А дело в том, что по военному уставу солдату не положено отвечать на приветствие офицера просто по-чело- вечески. Он должен выкрикнуть: «Здравия желаю, ваше
1 «Тыкание» тюремщиками заключенных — всеобщее явление, но сам заключенный не смеет обратиться на «ты» ни к одному должностному лицу, даже к простому тюремному надзирателю. (Примеч. Степняка-Кравчинского.)
127


высокоблагородие!» За такое преступление Елецкого — ибо это был он — бросили в карцер.
Имеет ли читатель хоть малейшее представление о том, что такое карцер в центральной тюрьме? Это клетки, отгороженные в ретирадном месте, по абсолютной тьме и по величине напоминающие без преувеличения гробы, впрочем, даже для мертвеца среднего роста такой гроб был бы, пожалуй, тесен. Живые могут поместиться в клетке только согнувшись. Узник, даже физически крепкий человек, отсидевший в этой вонючей, тесной дыре несколько дней, после выхода из нее едва держится на ногах от головокружения и выглядит так, как будто он перенес тяжелую болезнь.
Даже если заключенные ничем не провинились, Грицылевский не оставляет своих жертв в покое. Просто по злобе или вообще без всякой причины он беспрестанно терзает и мучает их. Однажды, обходя камеры, он увидел на столе у заключенного учебник французского языка, который сам дозволил ему держать у себя.
— Что такое! — вскричал он с циничным смехом. — Ты, должно быть, хочешь в Швейцарию, потому и понадобился тебе французский язык.
И он унес книгу, отняв у несчастного единственное утешение, лишив его дела, занимавшего его ум и помогавшего ему выносить тяжесть одиночества. Если бы спросить самодура, зачем он это сделал, почему так грубо лишил узника ранее оказанного тому блага, он лишь ответил бы, что такова была его воля. Это был внезапный каприз показать арестанту свою власть. Он в дурном расположении духа или ему дома не угодят — и он приказывает, чтобы у больных одиночников отобрали постель (больным дается соломенный тюфяк, суконное одеяло и подушка) и оставили им только тощий войлок — обычную постель заключенного в Ново-Белгородском централе.
Но это, скажете вы, просто тиранические выходки малограмотного, грубого солдафона, развращенного бесконтрольностью своей деспотической власти. Начальству, разумеется, ничего не ведомо о его бесчинствах; если бы оно знало, то им, несомненно, положили бы конец.
Давайте же, в таком случае, поднимемся на ступеньку выше.
Лицом, стоящим непосредственно над смотрителем тюрьмы, является губернатор. Однажды Грицылевский
128


за какое-то незначительное нарушение тюремных правил приказал заковать в кандалы политического заключенного, больного чахоткой, который, кроме того, уже отбыл свой «испытуемый срок». Возмущенные этой расправой, его товарищи дерзнули заявить смотрителю, что они будут жаловаться на его невыносимо грубое, бесчеловечное обращение с заключенными губернатору. Грицылевский не мог задержать жалобу, адресованную вышестоящим властям, но ничего не мешало ему наказать за то, что ее написали. Он отнял у узников книги, некоторых вовсе лишил прогулки, для других сократил ее и, наконец, приказал заколотить в камерах вентиляционные отверстия над дверьми. Когда один из больных, Сиряков, стал жаловаться, что ему нечем дышать, Грицылевский сказал: «Тем скорее он издохнет!»
Но интереснее всего было решение губернатора. Признав, что смотритель действительно не имел права заковывать в кандалы заключенного, отсидевшего «испытуемый срок», губернатор предписал арестантам, подписавшим жалобу, за оскорбление смотрителя надеть наручники и посадить в карцер на время от одних суток до трех!
Поднимемся еще выше.
Летом 1877 года в Ново-Белгородскую тюрьму приехал министр юстиции. Между прочим он зашел в камеру Плотникова, уже умиравшего от чахотки. Узник сказал ему, что если не будут изменены нынешние невыносимые условия для политических, то они очень скоро перейдут из этой временной могилы в могилу вечную. На это граф Пален с особенной расстановкой и со своим немецким акцентом ответил: «Так вам всем и надо! Страдайте! Вы сделали много зла для России!»
В тот период, не надо забывать, русские социалисты занимались исключительно только распространением социалистических брошюр. В каторжный централ, в сущности говоря, не был отправлен ни один террорист. Последняя группа политических заключенных, перед которой открылись ворота Белгородской тюрьмы, была осуждена по процессу Ковальского — Свитыч, Виташев- ский и еще два революционера К
1 Чтобы быть вполне точным, я должен сказать, что эти люди, строго говоря, не могут быть названы пропагандистами. Но с другой стороны, они, безусловно, не были террористами. Правильнее будет сказать, что они были больше чем пропагандисты, но и не террористы. Они выдвинулись в короткий промежуток времени, между кон-
5 С. М. Степняк-Кравчинский, т. 1 129


С наступлением террористического периода положение новобелгородских политических заключенных стало еще невыносимее. Правительство рассматривало их как заложников, и после каждого удара, нанесенного террористами, оно обрушивало на обреченные головы узников весь свой бессильный гнев.
— Вы мне за это дорого заплатите! — говорил смотритель тюрьмы в каждом таком случае.
После убийства Мезенцова у политических отняли все книги. После убийства генерал-губернатора Кропоткина их заковали в кандалы. А когда еще кого-то убили, выселили из Харьковской губернии родителей политических заключенных без права возвращения в свои дома. После первого покушения на императора некоторые из этих несчастных были сосланы в Сибирь.
Узников непрестанно пытали мелочным злом и глумлением, закрывали, например, вентиляционные отдушины в камерах. Под конец все душники были наглухо заколочены, и узники едва могли дышать. Казалось, смотритель хотел удушить их. Так их наказывали за провинности, совершенные другими.
Собственно говоря, режим, установленный в каторжном централе, в основном, тот же, что и в Доме предварительного заключения. Та же полная изоляция узников, лишение их движения, возможности заниматься полезным трудом, физическим и умственным. И последствия тоже одинаковы: утраченное здоровье, чахотка, цинга, общее расстройство всего организма. Разница в том лишь, что заключенные, ожидающие суда, еще питают надежду на оправдательный приговор, да и на суде они могут рассказать об истязаниях, заклеймить своих мучителей. Но заключенным в тюрьмах такого утешения не дано. Для них нет больше надежды: протестовать они не могут, а жалобы служат лишь тому, чтобы увеличить их невзгоды. Отданные во власть тюремщиков, они имеют один удел — сносить нечеловеческую жестокость и грубые надругательства. В Петербурге заключенные,
цом пропагандистского и началом террористического периода. Прежде чем решиться устраивать покушения на прислужников самовластья, карая их за действия, какие я выше описывал, и тем самым навлечь на своих товарищей новые жестокости, революционная партия постановила перейти к самообороне, оказывать сопротивление полиции при арестах. Это было время, когда защита с оружием в руках конспиративной квартиры была вменена революционерам в обязанность. Свитыча и Виташевского судили за участие в одном из таких актов самозащиты. (Примеч. Степняка-Кравчинского.)
130


находящиеся под предварительным следствием, могут, кроме того, тайно сообщаться со своими близкими на воле, им придает силы будущая встреча лицом к лицу с их врагами, — так воинам вселяет смелость нетерпеливое ожидание скорой битвы. Но у узников тюрьмы нет этих преимуществ. Отрезанные от общества людей, угнетенные убийственным однообразием своего беспросветного существования, физически и умственно обессиленные, им нечего больше ожидать, кроме новых мучений и безвременной смерти задолго до того, как истечет срок их заточения.
Я уже обращал внимание моих читателей на то, как действует на здоровье и на психику узников система одиночного заключения в Доме предварительного заключения. В Ново-Белгороде, где условия неизмеримо тяжелее, одиночное заточение — настоящее бедствие. В тюрьме постоянно свирепствуют чахотка и тиф. Если половина или три четверти арестантов выживают, то это происходит не по причине заботливого ухода за больными со стороны тюремщиков, наоборот, они делают все, чтобы сократить их дни, но благодаря прекрасному климату и благодатному воздуху благословенной Украины, страны их неволи. И все же из двадцати молодых мужчин в возрасте от двадцати трех до тридцати лет шесть человек умерли после четырех лет заточения в централе. Из них пятеро погибли в стенах тюрьмы, шестой, Лев Дмоховский, — на пути в сибирскую ссылку.
Но самый страшный бич для узников одиночного заключения, бич, против которого благоприятные климатические условия не спасение, — это умопомешательство. В то время когда автор упомянутых мной вторых записок заканчивал свою тетрадь, в правосторонних одиночках, одну из которых он занимал, из четырнадцати заключенных было пять душевнобольных, то есть более трети. Он записал их имена: Плотников, Донецкий, Бочаров, Боголюбов и Соколовский. Двое были тихие сумасшедшие, у троих было буйное помешательство. Они наполняли клетки тюремного здания неистовыми воплями и диким ревом, душераздирающим плачем и безумным хохотом. Словами нельзя описать и воображение бессильно нарисовать весь ужас пребывания в этом доме умалишенных тех, кто, хоть и сохранил еще здравый ум, живут в страхе, что их постигнет участь больных товарищей. Они постоянно видят нависшую над ними тень рокового недуга. Но все настойчивые
5*
131


и упорные усилия добиться перевода душевнобольных в психиатрическую больницу в течение долгого времени оставались тщетными и полностью так и не увенчались успехом. Бочаров, один из самых тяжелых психически больных, — он страдал буйным помешательством — многие месяцы оставался в своей конуре, прежде чем его увезли, и это произошло лишь после усиленных домогательств со стороны заключенных и врача. Смотритель распорядился наконец отправить Бочарова из Ново-Бел- города, но не в психиатрическую больницу, а в соседний Борисоглебский каторжный централ, где он вскоре после этого умер.
О Гамове тюремные власти вообще не сочли нужным побеспокоиться, и он умер в состоянии умопомешательства в своей камере. Плотников, правда, был переведен в сумасшедший дом, но только после того, как стал совершенно безнадежным и ему недолго оставалось жить. Он скончался через несколько недель после того, как его увезли из тюрьмы.
Но это еще не самое худшее. Обращение тюремных надзирателей с несчастными психически больными неслыханно варварское. Приступ умопомешательства карается так, словно это акт умышленного неповиновения. Их пинают ногами, надевают наручники и, если они все же продолжают шуметь, с яростью швыряют на пол камеры и заставляют там лежать. Все это доносится до слуха других узников, и они становятся еще более несчастными от столь ужасных мучений своих товарищей, от жестокости тюремщиков, от сознания невозможности ни предотвратить мучения, ни отомстить за жестокость.
Психически больным нет никакой пощады; они так же должны соблюдать режим, выполнять те же правила, что и здоровые, и они подвергаются тем же наказаниям за небрежность или непослушание. У Боголюбова, того самого Боголюбова, который по распоряжению Трепова подвергся истязанию розгами и был отомщен выстрелом из револьвера Веры Засулич, приговоренного за участие в демонстрации на Казанской площади к пятнадцати годам каторги, была навязчивая идея, что все вокруг в заговоре, чтобы убить его. Однако его брили так же, как и других. Когда явился цирюльник, бедняга закричал от страха, сопротивляясь с неистовством отчаяния. Но ничего не помогло. Надзиратели душили и связали его и наконец насильно побрили.
Когда в апреле 1879 года генерал, посланный новым
132


губернатором для официального инспектирования Белгородского централа, обратился к заключенном со стереотипными вопросами: «Имеете ли что-либо заявить? Есть ли жалобы?» — один из кавказцев, князь Цицианов, сказал ему:
— Да, генерал. Я прошу о милости, которую вы легко можете мне оказать. Я прошу присудить меня к смертной казни. Жить здесь означает умирать медленной смертью, и это больше, чем я могу вынести. Умоляю вас положить конец моим страданиям. Прошу вас дать мне умереть.
Этот ответ, который я привожу слово в слово, подводит итог всему, рисует нам всю страшную картину. Комментарии излишни.
Теперь мы оставляем каторжный централ с его ужасами и муками, с его страдальцами-узниками и тирайами- тюремщиками; и я предлагаю читателю сопровождать меня в другие места действия. Но советую ему крепко взять себя в руки, ибо следующий мой рассказ еще страшнее предыдущего.
Глава XIX ТРУБЕЦКОЙ БАСТИОН
На берегу Невы, прямо напротив Зимнего дворца, высится русская Бастилия — Петропавловская крепость. Каменную громаду, широкую и плоскую, венчает суживающийся кверху тонкий шпиль, точно конец гигантского шприца. Крепость делит город на две части, и в течение дня ее ворота открыты; прохожие свободно проходят через мрачную узкую теснину извилистых сводчатых подвалов с образами святых и зажженными перед ними лампадами в углах. Здесь помещаются караульные крепости. Но после захода солнца ворота наглухо затворяются, и, когда ночь опускается над столицей и тысячи огней заливают набережные стремительной Невы, одна лишь крепость окутана мглой, словно огромная черная пучина, всегда разверстая, готовая поглотить все, что есть самого благородного и чистого в этом несчастно^ городе и в стране, проклятием которой она является.
Ни один живой звук не нарушает мертвой тишины, висящей над этим приютом отчаяния. Однако и зловещая цитадель имеет свой голос. Он звучит далеко за стенами этой огромной могилы неизвестных мучеников, по¬
133


хороненных ночами во рвах, далеко от казематов, где лежат те, чей черед еще не наступил. Каждые четверть часа огромные часы на колокольне отзванивают томи- тельно-однообразную, раздражающую мелодию, всегда одну и ту же: «Господи, помилуй».
Здесь воистину алтарь деспотизма. С самого своего основания Петропавловская крепость была главной политической тюрьмой империи. Но ее вынужденные обитатели резко различались по своему положению и воззрениям. В прошлые века главными пленниками цитадели были участники дворцовых заговоров, пребывавшие в ней на пути в Сибирь или на эшафот. Одним из первых был злосчастный царевич Алексей, сын Петра Великого, наследник престола. В крепости вам и посейчас показывают камеру, где беднягу пытали и задушили по приказу отца. Позднее сюда сажали генералов, членов Сената, князей и княгинь. Здесь была также заточена знаменитая княжна Тараканова, погибшая во время наводнения, когда вода затопила подземные застенки крепости. После окончательного упрочения нынешней династии, в конце прошлого века, дворцовые заговоры и перевороты прекратились. Крепость оставалась пустой до 1825 года, когда она приняла в свои стены цвет русского дворянства и армии — декабристов, героев, стремившихся не к свержению деспота, чтобы себя поставить на его место, а к уничтожению самого принципа самодержавия.
Но вот через два поколения картина снова меняется. Недовольство существующим строем углубилось и охватило широкие слои общества. Уже не армия, а лучшие люди русского народа поднимаются на борьбу с деспотизмом. Это не отдельная атака, а беспощадная война без передышки и перемирия между русским народом и его правительством. Крепость снова переполнена узниками. За последние двадцать лет через ее каменные казематы прошли сотни борцов, а за ними последуют еще сотни, без конца и края.
Однако вплоть до последнего времени Петропавловская крепость считалась скорее «предварительной», чем каторжной тюрьмой. Обвиняемых в политических преступление держали в крепости до суда, а затем обычно отправляли в сибирскую каторгу. Тем не менее здесь во все времена пребывало известное число заключенных — и они подвергались наиболее суровому и строгому надзору, — брошенных сюда без всякой формальности судебного приговора, просто по личному указу царя; их
134


держали в казематах крепости долгие годы, часто всю жизнь.
В Алексеевском равелине находится — или находилась в 1883 году — таинственная узница, женщина, умирающая от чахотки. Ни один человек, даже тюремщики и политические заключенные, ничего о ней не знает — ни о ее преступлении, ни даже ее имени, и она в тюремном реестре значится под номером своей камеры.
В не очень отдаленном прошлом, прежде чем царская бюрократия преуспела в уничтожении всякой индивидуальности, даже в чертах самого деспотизма, число таких таинственных узников было значительно больше, нежели теперь. Крепость с ее мрачными подземельями всегда готова была поглотить всякого, кто стал неугоден кому-нибудь из царских временщиков. Ибо России, христианнейшему государству, не подобало перенимать у Востока дикий обычай зашивать неугодных людей в холщовые мешки и выбрасывать их в море.
С течением времени и усилением деспотического режима Петропавловскую крепость стали использовать более часто и регулярно, и ее преимущества были высоко оценены. Все внимание обращалось на то, чтобы узники, погребенные в ее мрачных глубинах, хранилищах зловещих и позорных тайн властителей и их опричников, никогда не получили возможность открыть эти тайны ни одной живой душе. Отсюда практика скрывать личность заключенного под номером, словно под железной маской, утаивать его имя, его происхождение, его прошлое. Практика, надо сказать, стародавняя! Наши историки, допущенные для научных изысканий к архивам полиции, часто обнаруживают указы о заточении в крепость лиц, об имени и деле которых коменданту крепости под страхом строжайшей кары запрещено было узнавать. Стражники, приносившие пищу такому таинственному узнику, входили в камеру в страхе и убегали оттуда со всех ног, боясь, как бы случайно оброненное им слово не привело их в камеру пыток никому не доверявшей Тайной канцелярии.
Неудивительно, что об этих вселяющих ужас казематах всегда ходило множество фантастических слухов, странных преданий и народное воображение добавляло легенду к легенде. Одна из них возникла по поводу восстания декабристов. Народ верил, что им покровительствовал старший брат царя, великий князь Константин, наследник престола, которому страна присягнула пре¬
135


жде, чем стало известно, что он тайно отрекся в пользу Николая. Так родился миф о заточенном в крепости великом князе, дряхло?л, седом старике, с длинной белой бородой, доходящей ему до колен. И живет он одной лишь мечтой — освободить крестьян от рабства. Уже многие годы после того, как подлинный Константин, который вел разнузданную и распутную жизнь, отправился к праотцам, легенда все еще жила в народных сказках.
Но дух времени и толпы узников в крепости не порождают больше призраков, мифы и легенды уже не возникают. Вполне хватает реальностей. С другой стороны, порядки и нравы, насаждавшиеся в течение полутора столетий, передавались тюремщиками из поколения в поколение, и все они прониклись верностью режиму. В них царское правительство обладает непревзойденным штатом охранников, столь же вышколенных для исполнения своих обязанностей, как немые рабы какого-нибудь султанского сераля.
Крепость отличается от большинства других застенков тем, что все в ней поставлено на военную ногу. Здесь нет штатских или наемных смотрителей и надзирателей, как в домах предварительного заключения и каторжных тюрьмах. Все обязанности тюремщиков выполняют солдаты и жандармы, и над их головой всегда висит дамоклов меч военного устава. Охрана узников, подвергаемых строгой изоляции в одиночных камерах, доверяется стражникам, тщательно подбираемым среди других с помощью системы соглядатайства и взаимного шпионажа. Это тем легче, что Петропавловская крепость, как все подобные крепости, построенные по планам Вобана, состоит из бастионов, куртин и равелинов, представляющих совершенно отдельные тюрьмы со своим смотрителем, часовыми и служителями. Тюремная стража никогда не меняется, ведет замкнутую жизнь и не общается с другими стражниками крепости, не принадлежащими к их отделению.
Петропавловская крепость отличается не только своей военной организацией, но и строгостью надзора и суровостью дисциплины. В то время как в большинстве тюрем считается достаточным не допускать общения политических арестантов между собой, в крепости им не дозволено разговаривать даже со служителями. Последним запрещено отвечать на самый простой и невинный вопрос политического узника. Дружеское привет¬
136


ствие, замечание о погоде, вопрос: который час? — все равно никакого ответа. Молча они подходят к вашей дверной форточке, молча подают вам еду, молча уходят. В час, установленный для прогулки, они молча отпирают двери и молча ведут вас ка предназначенный для прогулки дворик. Молча они следят за вами, пока вы делаете свой «одиночный моцион», и по истечении положенного времени снова отводят вас в камеру, ни разу так и не проронив ни слова. «Они» — потому, что их всегда двое, ибо служителю строжайше запрещено подходить к дверной форточке заключенного, а тем более входить к нему в камеру иначе, как в присутствии жандарма. Преимущества такого правила очевидны: этим осуществляется система контроля над заключенными и служителями, а также взаимного шпионства среди стражников крепости, что составляет одну из характерных особенностей русской Бастилии.
Огромные размеры крепости и ее своеобразная архитектура дают властям возможность добиться цели, которую они тщетно пытались достигнуть в других тюрьмах, — полностью изолировать узников, исключить всякое общение между ними. В Доме предварительного заключения множество железных труб, проходящих по всему зданию, позволяет заключенным обмениваться вестями, даже находясь на значительном расстоянии друг от друга. А в каторжном централе камеры так малы и стены так тонки, что просто невозможно помешать узникам разговаривать при помощи постукивания, а когда они случайно встретятся, обменяться несколькими словами. В крепости положение совершенно другое. Стены казематов, построенных из бетона и камня, такой толщины, что стук сразу становится слышен, и поэтому такая связь почти невозможна. Чтобы совершенно ее устранить, одно время, это было в 1877 — 1878 годах, предлагалось обить стены войлоком и таким образом полностью заглушить всякий звук. Но в результате этой меры, не говоря уже о том, что она обошлась бы очень дорого, камеры стали бы суше и теплее, а потому удобнее для заключенных, поэтому от нее отказались в угоду другому плану, свободному от таких недостатков. Арестантов стали помещать в каждую вторую камеру, а смежные либо оставляли пустыми, либо сажали туда жандармов. Пришлось, правда, несколько ограничить число заключенных, но крепость достаточно великана зато камеры теперь были прочно изолированы. В отноше¬
137


нии тех узников, которых хотели наглухо заточить в казематы, кроме того, принимались еще особые меры.
Некоторое представление о том, как непроницаемо замуровывают этих узников, как крепко царская тюрьма для государственных преступников хранит свои тайны, дает пример Нечаева, выданного Швейцарией русскому правительству. Его, как уголовного преступника, приговорили к двадцати годам каторги, но не отправили в Сибирь, а заточили в Петропавловскую крепость. Это было в 1872 году. И так наглухо он был заточен и строго охраняем, что целых шесть лет никто из его друзей не знал, что с ним стало, хотя, встревоженные его судьбой, они непрестанно наводили справки, и за это время сотни арестованных политических попадали в крепость и уходили из нее. Только в 1880 году через посредство Ширяева, помещенного в Алексеевский равелин, было раскрыто место заточения Нечаева. У Ширяева были тайные связи с волей, и Нечаеву, тоже замурованному в этом равелине, удалось послать ему весточку через расположенного к нему служителя.
Как легко можно себе представить, обращение с политическими заключенными в русской Бастилии, отнюдь не чрезмерно снисходительное, не стало человечнее в последний период террора, то есть как раз в то время, когда ее мрачные казематы наполнились наибольшим числом узников.
Если в каторжном централе, на расстоянии тысяч километров от места действия революционеров, заключенных заставляли «дорого заплатить» за каждый террористический акт, то можно не сомневаться, что узникам петербургских застенков доставалось не меньше. Наоборот, им приходилось еще гораздо тяжелее. Они подвергались неслыханным издевательствам и истязаниям, что рассматривалось как свидетельство верности престолу и служебного усердия. А если бы узники дерзнули подать жалобу, то на нее либо не обратили бы внимания, либо ответили бы оскорбительным смехом и циническим глумлением.
Но и в преисподней есть дно. В пыточном застенке, каким стала крепость в последние годы, устроили темницу, поистине человеческую бойню, чудовищность которой превосходит все, что могут представить себе мои читатели,—Трубецкой бастион. Это не Дом предварительного заключения, где люди, навлекшие на себя подозрение полиции, ожидают суда и следствия, но казематы,
138


где отбывают наказание осужденные пожизненно или на очень длительные сроки, каторжный острог, куда бросают тех, для кого сибирская каторга или клетки централа считаются недостаточно суровыми. Сюда отправляют также тех террористов, которых не повесили,—их слишком много и всех не перевешаешь. Оборудованная для своей нынешней цели в конце 1881 или начале 1882 года, эта тюрьма в тюрьме сразу была поставлена под жесточайший надзор, были приняты все предосторожности, чтобы не допустить проникновения на волю сведений о том, что творится за этими мрачными стенами. Однако в 1883 году три письма от узников прошли через все преграды и попали в руки их товарищей. Эти письма потрясли всю просвещенную Россию, наполнили ее возмущением и жалостью. Так была приподнята завеса над дикими зверствами, равных которым в Западной Европе знавали только много веков назад. Два письма были коротки и написаны второпях — душераздирающие крики отчаяния и боли. Третье письмо — самое значительное и длинное — содержит много подробностей. Оно сразу же было напечатано в подпольной типографии «Народной воли» под названием «Каторга и пытки в Петербурге в 1883 году». И хотя автор письма ухитрился достать перо и бумагу, ему пришлось писать собственной кровью, и он добывал ее, за отсутствием ножа кусая себя в руку. Это старый обычай в русских тюрьмах, и мы часто получаем весточки, написанные не только метафорически, но буквально кровью узников. Вот это кровью написанное письмо так глубоко взволновало петербургскую интеллигенцию. Несколько выдержек из него было опубликовано в газете «Таймс» в июне 1884 года. И этому письму — я сам держал его в руках, — дополненному деталями, почерпнутыми из двух других писем, я обязан сведениями о жизни узников в Трубецком бастионе.
Политических заключенных обычно отправляют в Трубецкой бастион через несколько недель после приговора. В один прекрасный день, возможно, как раз в то время, когда вы больше всего рассчитываете на ссылку в Сибирь, вам вдруг объявляют, что вы должны переменить камеру. Вам приказывают надеть арестантскую одежду, самой важной частью которой является серая куртка, украшенная желтым бубновым тузом. В сопровождении двух жандармов —одного впереди, а другого сзади — вас ведут через лабиринт переходов, коридоров и подвалов, пока вы не дойдете до двери, открывающейся
139


словно в стену. Здесь часовые останавливаются, дверь отворяется, и вам приказывают войти. Одну-две минуты вы ничего не видите — такой здесь царит глубокий мрак. На вас повеет таким холодом, что вы сразу продрогнете до костей, и вас обдаст затхлым запахом сырости и гнили, как в склепе или непроветриваемом погребе. Свет проникает сюда только из слухового окошка, выходящего на контрэскарп бастиона. Стекла темно-серые, так как покрыты толстым слоем пыли, лежащей на них будто целую вечность.
Когда глаза привыкнут к темноте, вы осознаете, что находитесь в каземате размером в несколько шагов по диагонали. В одном углу кровать с соломенным тюфяком, прикрытым грязным, тонким, как бумага, одеялом. В ногах кровати высокое деревянное ведро с крышкой. Это параша, которая будет отравлять вас своим отвратительным зловонием. Узникам Трубецкого бастиона не дозволено покидать свой каземат ни для каких надобностей ни днем, ни ночью, за исключением установленной прогулки, и параша часто остается неопорожненной несколько дней кряду; вы вынуждены жить, спать, есть и пить в воздухе, отравленном гниением и убийственном для здоровья. В вашей прежней камере вы имели несколько самых необходимых предметов, обычно считающихся обязательными для людей, уже вышедших из состояния дикости, таких, как гребенка, щетка, кусочек мыла. Разрешалось также иметь несколько книг и немного чаю и сахару, доставляемых вам, разумеется, за ваш счет. Здесь вам отказывают даже в этих жалких предметах роскоши; по правилам Трубецкого бастиона заключенным запрещается обладать чем-либо не выданным тюремной администрацией. А так как она не выдает ни чая, ни сахара, ни щетки, ни гребенки, ни мыла, то вы всего этого лишены.
Но хуже всего отсутствие книг. Книги не дозволено получать с воли ни в одной части крепости. Обыкновенные заключенные крепости все годы своего одиночного заточения должны довольствоваться книгами, содержащимися в тюремной библиотеке, — несколько сот томов, состоящих большей частью из журналов, восходящих к первой четверти века. Но обреченные узники Трубецкого бастиона — обреченные на участь в тысячу раз хуже смерти — не могут получать никаких книг. «Они не могут даже читать Евангелие»,—говорится в письме. Никакие занятия, ни умственные, ни физические, не нару¬
140


шают томительного однообразия их жизни. Малейшее развлечение, ничтожнейшая забава так же строго караются, как если бы это была попытка ограбить тюремщиков, подвергающих свои жертвы всей мере страданий, которую они способны вынести. Когда один узник, Зуб- ковский, сделал кубики из хлеба, чтобы повторить геометрию, жандармы отняли их у него на том основании, что тюрьма не место для развлечений.
Согласно правилам, заключенный Трубецкого бастиона пользуется прогулками наравне с другими заключенными крепости. Но в действительности каторжан выводят подышать воздухом только на десять минут — никогда не больше — в сорок восемь часов. Часто прогулки совершенно отменяются в продолжение трех-четырех дней без всякой причины, только из-за нерадивости служителей.
Пища, установленная для выдачи арестантам, совершенно недостаточна и очень скверного качества. Но как бы она ни была плоха, заключенные ее не получают: поставщики продовольствия (они же администрация тюрьмы), чтобы сэкономить на отпущенном властями довольствии, покупают самые худшие и дешевые продукты, какие им только удается достать, разумеется, кладя себе разницу в карман1. Мука всегда тухлая, мясо редко свежее. Чтобы придать больше веса хлебу, его так плохо пропекают, что даже корка несъедобна, и, если хлебный мякиш шлепнуть в стену, он прилепится к ней, как известка. Вот состав пищи узника Трубецкого бастиона: три фунта ржаного хлеба вышеописанного качества; утром — кружка мутного желтоватого кипятку, якобы чаю; в одиннадцать — полкружки квасу; в двенадцать — обед, состоящий из миски щей, сваренных из хлебных крошек и кислой капусты и нескольких кусочков мяса, плавающих в щах и никогда не превышающих двадцати граммов, каша из протухлой кукурузной муки; к ужину — те же кислые щи, сильно разбавленные водой и без малейших признаков мяса.
1 В старое время дело обстояло иначе. Крепость являлась тогда аристократической тюрьмой, и заключенные получали обед из трех блюд, с белым хлебом и даже вином; белье было тонкое и чистое. Так это по привычке продолжалось еще некоторое время после того, как на место аристократических узников пришли первые нигилисты. Но к концу последнего царствования крепость была демократизирована и поставлена на ту же ногу, что и другие тюрьмы. (Примеч. Степняка-Кравчинского.)
141


Тюрьма плохо отапливается, и узники мерзнут так же жестоко, как голодают, — мучительное испытание в зимнее время на 60 градусах северной широты. В камерах всегда холод, стены сырые. Когда смотритель тюрьмы делает обход, он никогда не снимает меховой шубы. Заключенные же, у которых нет шуб, коченеют даже в постели, и в продолжение всей долгой зимы руки и ноги у них как ледяные. Но и летом узникам не многим лучше, ибо в теплые месяцы в Петербурге, построенном на болоте, более нездоровый климат, чем в остальное время года.
Отвратительные санитарные условия в крепости, сырость в камерах, отсутствие солнечного света, постоянное зловоние, исходящее от параши, скудная и скверная пища — летом она еще худшего качества, чем зимой,— увеличивают мучения узников и роковым образом отражаются на их здоровье. Смертность среди них ужасающая. Самые крепкие не в силах сопротивляться губительному воздействию тюремного заточения. Они вянут, как цветы, лишенные воды и воздуха. Тело у них исхудалое, а лицо одутловатое и покрытое пятнами, руки и ноги, особенно руки, непрестанно нервно дрожат.
Казалось бы, от отсутствия книг и постоянной темноты в камере у узников должно сохраниться зрение. Но как раз наоборот. Глаза у них воспалены, веки опухли и с трудом раскрываются. Но самые губительные и частые болезни, вызывающие смертность и самые жестокие страдания, — это дизентерия и цинга, причем причиной обоих недугов является исключительно недостаточная и нездоровая тюремная пища. Однако захворавшим этими болезнями дают ту же еду наравне со всеми: тот же сырой черный хлеб, ту же бурду вместо чая, те же кислые щи, что для больных хуже яда. Неудивительно, что при таких условиях больной, лишенный всякого ухода, теряет силы и быстро умирает. У него отнимаются ноги, он не может больше дойти до параши, служители отказываются менять солому на его кровати, и больной остается лежать и гнить в собственных испражнениях. Но кошмары Трубецкого бастиона не поддаются описанию. Только Данте было бы под силу изобразить этот ад.
«Если бы вы видели наших больных! — восклицает автор написанного кровью письма. — Год тому назад цветущие юноши, здоровые и сильные, теперь это сгорбленные, дряхлые старики, ноги им не служат более. Мно¬
142


гие уже не встают с постели и преданы гниению до того, что они живые издают трупный запах!»
Но врач? Неужели нет врача? — спросите вы. Их два. Один старший, другой младший. Старшему лет восемьдесят, и он уже никуда не годен. Он приезжает в крепость лишь изредка. Младший врач молод и, вероятно, питает добрые намерения, но у него не очень решительный характер, и он весь во власти страха перед жандармами. При посещении больных его всегда сопровождают жандармы, которые не спускают с него глаз, как бы он тайком не передал письма заключенному. Он входит в камеру с беспокойным видом, будто чего-то боится, не смеет подойти к кровати больного не только прослушать его, но даже сосчитать пульс. Поставив больному несколько вопросов, он изрекает свой приговор, который почти всегда облекает в одни и те же слова: «От вашей болезни нет лекарства».
И что может он, в сущности, сделать, что еще может он сказать? Ведь по правилам Трубецкого бастиона больным нельзя оказывать никакой помощи. Им не полагается лазаретных порций, для них нет лазаретной прислуги. Вдобавок ко всему, вода из заржавленных труб так отвратительна, что, если бы даже все другие условия были благоприятны, из-за одной воды больной не может надеяться на выздоровление.
«Не находят к себе снисхождения даже умалишенные, — говорится в другом письме, — а вы можете себе представить, сколько их на нашей голгофе. Считают излишним отправлять их в больницу для излечения и справляются с ними здесь по-своему. По целым дням вы слышите исступленные крики над собой или где-нибудь в отдалении; это ударами истязают умалишенного, привязанного горячечной рубашкой к кровати».
Следующая выдержка из правил Трубецкого бастиона полностью подтверждает жалобы узников на жестокий режим в этом застенке и на варварское обращение со стороны тюремщиков.
«Заключенные каторжники вполне подчиняются администрации крепости. За проступки администрация крепости может присудить к содержанию в карцере от одного до шести дней на хлебе и воде или присудить к плетям, но не более двадцати ударов, к розгам, но не более ста ударов...»
За менее важные преступления (попытка к бегству, сопротивление начальству) военный суд приговаривает за¬
143


ключенных «к шпицрутенам до восьми тысяч ударов, к плетям до 100 ударов, к розгам до 400 ударов».
И вот политические узники Трубецкого бастиона, в большинстве интеллигентные и образованные люди, принадлежащие к цвету русского общества, всегда видят перед собой перспективу быть подвергнутыми телесному наказанию в жесточайшей, унизительнейшей форме. «У нас есть полное основание думать, — говорится в одном из упомянутых писем, — что Златопольского за тайную переписку при содействии жандарма драли плетьми».
«Возможно ли оставаться спокойным, — восклицает автор другого письма, — когда опасность такого поругания постоянно висит над твоей головой, когда каждый услышанный тобой крик заставляет себя почувствовать, будто одного из твоих друзей дерут плеткой у тебя на глазах!»
Но и это еще не худшее. В Трубецком бастионе сидят и женщины.
«Положение женщин здесь особенно ужасно,—продолжает автор письма. — Наравне с нами они отданы во власть служителей и жандармов; их полу не оказывается ни малейшего внимания. Их постели, как и наши, ежедневно разрываются при обысках. Их белье прямо на теле рассматривается целой сворой солдат и жандармов во всякое время. И это еще не все. Жандармы могут входить в их камеры днем и ночью, как им будет угодно. Правда, служитель или жандарм в одиночку не имеет права входить в их камеры, как и в наши, но разве они не могут стакнуться? Между ними царит самая трогательная дружба. Случаи насилия весьма возможны, и попытки к ним бывали нередко!»
Совсем недавно молодая девушка Л. Терентьева, одна из осужденных по одесскому процессу, умерла внезапно какой-то загадочной смертью. Ее будто бы нечаянно отравили, дав ей яд вместо лекарства. Однако были слухи, что несчастную девушку изнасиловали и затем отравили, чтобы скрыть преступление. Во всяком случае, ее смерть длительное время утаивалась от высших органов полиции и жандармерии и не было произведено никакого расследования. Оба врача остались на своих местах.
Такова трагедия жизни политических каторжан в Трубецком бастионе!
Отрезанные от всего мира, окруженные изуверскими и гнусными тюремщиками, которые всегда хранят молчание, открывая рот лишь для того, чтобы ответить гру¬
144


бостью и оскорблением на самый невинный вопрос, узники под конец в страхе замыкаются в своем угрюмом безмолвии, живя в своих одиночных склепах без мыслей, без надежды, без будущего. Потеряв возможность сообщаться с товарищам!, «заточник» постепенно теряет счет дням, затем неделям и месяцам. Если он болен и не выходит на прогулку, он перестает замечать даже времена года, ибо, какова бы ни была погода на дворе, его мрачная клетка всегда остается холодной, темной и сырой. Так живет он в хаосе времени, и конец наступает лишь с умопомешательством или смертью.
Однако это еще не все, что можно рассказать об ужасах Трубецкого бастиона.
Есть еще казематы в подвальном этаже крепости — мрачные подземелья ниже уровня Невы, настоящие каменные склепы, полные мглы даже в полдень и кишащие отвратительными насекомыми. Это камеры смертников, предназначенные царским правительством для тех, кого оно больше всех ненавидит и кого обрекло на смерть: одних — во мраке одиночества, других — при свете дня — на эшафоте. Что же говорится в письме об этом кромешном аде?
«Оконца этих казематов находятся на уровне земли и затапливаются, когда поднимаются воды реки. Они заслонены толстыми прутьями решетки и облепившей их грязи, и если в лучшие камеры крепости никогда не заглядывает луч солнца, то легко вообразить, какая здесь царит тьма. Стены покрыты плесенью, и по ним струятся грязные потоки воды. Но что в них поистине ужасно — это крысы. В каменном полу оставлены большие отверстия для прохода крыс. Мы выражаемся так потому, что, если бы повреждения в полу были случайны, их легко было бы исправить, тогда как все ваши заявления и просьбы произвести починку пола остаются без последствий, и крысы врываются постоянно в камеру, поднимают отвратительную возню, стараясь взобраться ка вашу кровать. В этих отвратительных клетках приговоренные к смерти проводят свои последние часы. Здесь свои последние ночи провели Квятковский, Пресняков, Суханов.
Теперь, между прочим, сидит здесь женщина с грудным ребенком. Это — Якимова! День и ночь стережет она ребенка, чтобы его крысы не съели...»
Но, слышу я восклицания моих читателей, возможно ли это? Возможно ли, чтобы в конце XIX века в великой
145


столице, хоть внешне похожей на цивилизованный город, могли совершаться столь чудовищные, столь вопиющие злодеяния? Письма, написанные людьми истомленными, переживающими адскую агонию, не преувеличены ли в них бессознательно эти тяжкие страдания?
Я был бы рад так думать. У меня нет желания рисовать излишне мрачными краскахми. Но слишком много прямых и косвенных свидетельств тому, что безымянные узники, к несчастью, написали своей кровью одну только правду!.
С 25 до 30 октября 1880 года в Петербурге происходил суд над шестнадцатью террористами. Шесть человек были приговорены к смертной казни и восемь — к каторжным работам на различные сроки. Двое из осужденных на смерть были казнены, а четверым приговор был заменен каторгой. Когда прокурор Акшарамов сообщил им, что императору угодно было смягчить наказание и заменить казнь бессрочной каторгой в крепости, эта весть была встречена с разочарованием и гневом; тогда прокурор смущенно заметил, что он, к сожалению, не может изменять указы государя.
Пророческое чувство не обмануло осужденных. Большинство этих молодых, полных сил юношей либо умерли, либо сошли с ума, не пробыв в крепости и двух лет. Исаев, Окладский, Цуккерман и Мартыновский психически больны, Ширяев — мертв, Тихонов — умирает.
Из всех этих фактов можно сделать лишь один вывод.
Каким же должен быть политический строй, если его деяния порождают столь страшные последствия! Не будь даже кровью написанных писем, поведавших нам о них, у нас не могло бы быть^ никаких сомнений.
Другой факт. 26 июля 1883 года в Москву из Петербурга прибыла группа политических, мужчин и женщин, находившихся в заключении в Петропавловской крепости и приговоренных к ссылке в Сибирь. Привожу рассказ очевидца — человека, заслуживающего абсолютного доверия, — описавшего, в каком состоянии находились эти люди после одного года заточения в казематах Трубецкого бастиона. Добавлю лишь, что их преступления, не¬
1 Напомню, что выдержки из приведенного письма, опубликованные в «Таймсе», обошли всю европейскую печать, но русское правительство не посмело ни оспаривать его достоверность, ни опровергнуть изложенные в нем факты. (Примеч. Степняка-Кравчинского.)
146


смотря на вынесенные им свирепые приговоры, не считались особенно важными.
«Прибытие петербургского поезда вызвало большое смятение среди должностных лиц и всех, кто был на вокзале. Большинство узников не могли выйти из вагона без посторонней помощи, некоторые были даже не в силах двигаться. Конвойные хотели пересадить их прямо в наш поезд, чтобы скрыть от публики их состояние. Но это оказалось совершенно невозможным. Шесть узников сразу упали без чувств. Другие еле могли стоять на ногах. Начальник конвоя распорядился принести носилки. Но носилки нельзя было втащить в вагон, и конвойным пришлось поднять лежащих без сознания и вынести их на плечах, как мертвецов.
Первым вынесли из вагона Игната Волошенко (он сначала был приговорен к десяти годам каторги по процессу Осинского, затем к пятнадцати годам каторги за попытку к бегству из Иркутска, впоследствии он был переведен на Кару и наконец в Петропавловскую крепость, где его продержали год). Трудно представить себе ужасный вид и состояние этого человека. Весь пораженный цингой, он больше походил на разлагающийся труп, чем на живое существо. Раздираемый ежеминутно конвульсиями, умирая... Но хватит. Я совершенно не в силах писать о нем более.
После Волошенко вынесли Александра Прибылева (осужденного по процессу 17 июня 1882 года к пятнадцати годам каторги). У него не было цинги, но длительное голодание и полное расстройство нервной системы так ослабили его, что он не мог стоять на ногах, то и дело теряя сознание.
Затем несли Фомина (бывший армейский офицер, приговоренный к пожизненной каторге)1. Он походил на мертвеца, и в течение двух часов несколько врачей тщетно пытались привести его в чувство. Только уж к вечеру его удалось немного подкрепить, чтобы отправить в дальнейший путь.
Следующим за Фоминым шел Павел Орлов (сначала присужденный к десяти годам каторги, затем к двадцати пяти годам за попытку к бегству и заточенный вместе с Волошенко в крепость, где его продержали год). Ему было всего двадцать семь лет, и, прежде необыкновенно
1 В 1882 году он был в Женеве — цветущий человек, воплощение здоровья. (Примеч. Степняка-Кравчинского.)
147


рослый и крепкий, он был теперь неузнаваем. Он весь согнулся, как глубокий старик, одна нога у него была так сильно искалечена, что он едва передвигался. У него была цинга в самой ужасной форме: кровь непрестанно сочилась из десен и стекала с губ.
Пятая была женщина, Татьяна Лебедева1. Вынесенный ей смертный приговор (15 февраля 1882 года) был заменен вечной каторгой. Но для Татьяны тюремное заключение — будь то длительное или кратковременное — уже было не страшно. Ее дни были сочтены. Величайшим благодеянием, которое могли оказать Татьяне, было бы ускорение ее смерти. Она не только была в последней стадии чахотки и вся разрывалась от неистового кашля, но, снедаемая цингой, потеряла почти все зубы, и десны сгнили, оставив челюсти совсем оголенными. Она походила на скелет, покрытый пергаментно-желтой кожей, и единственно живыми на ее лице были все еще лучистые черные глаза.
За Лебедевой шла Якимова, держа на руках своего восемнадцатимесячного младенца, рожденного в Трубецком равелине. Самые бездушные из присутствующих не могли без жалости смотреть на бедного ребенка. Казалось, будто он вот-вот вздохнет в последний раз. Но сама Якимова не казалась сломленной ни физически, ни нравственно и, несмотря на предстоявшую ей бессрочную каторгу, держалась спокойно и твердо».
Ввиду этих свидетельств нельзя обманывать себя надеждой, что картина, нарисованная в письмах из Трубецкого бастиона, хоть в малейшей степени преувеличена, пусть даже бессознательно.
* * *
Если условия предварительного заключения и приемы производства дознания, в сущности, являются воспроизведением пыток средневековья, то режим каторжных тюрем — совершенно новая и самобытная система, порожденная жестокостью и подлостью царского правительства. Слишком трусливое, чтобы устраивать массовые публичные казни мужчин и женщин, оно убивает медленной, но не менее верной смертью тех, от кого оно
1 Ей было лет двадцать восемь. Хотя и хрупкого сложения, она до ареста, в 1881 году, отличалась превосходным здоровьем. (Примеч. Степняка-Кравчинского.)
148


по политическим причинам или из мести решило избавиться. Средством являются пытки, повторяемые изо дня в день, целью — верная смерть. Ведь если одиночное заключение в Ново-Белгородском централе, как сказал Цицианов,— и этому имеется достаточно доказательств — является медленной смертью для узника, то это, разумеется, не относится к тем, кто замурован в каменных погребах Трубецкого бастиона.
Это зловещий факт, что описанная нами сйстема карательного и каторжного заточения перестала быть исключением; она распространилась на все тюрьмы империи и теперь составляет неизменную политику царского правительства по отношению к политическим узникам. Начиная с 1878 года уже ни один политический заключенный не был отправлен в каторжный централ, и ныне в Сибирь ссылаются только заключенные, чьи провинности невелики. Из террористов только те, кто виновны в покушениях на царских чиновников, и особенно женщины, отправляются на каторгу в отдаленные северные губернии, но не раньше, чем они, как Татьяна Лебедева, доведены заточением в крепости до преддверья смерти. Но есть и исключения: Геею Гельфман, Людмилу Вол- кенштейн и Веру Фигнер оставили в крепости. Геся там и умерла.
Те же террористы, что были замешаны в заговорах против императора, — а их, конечно, большинство — были все заточены в крепости. Но со сколькими из них уже покончено или с ними собираются покончить — этого мы не знаем и не можем узнать, ибо это одна из тайн тюрьмы.
Петропавловская крепость велика. Но есть предел всему, даже вместимости российской Бастилии, и, чтобы удовлетворить все растущую потребность в казематах, правительство Александра III решило соорудить для своих политических арестантов еще один ад — Шлиссель- бургскую крепость. Шлиссельбург — второй Трубецкой бастион, не хуже, да и что, собственно, может быть хуже? Что же еще мог придумать царизм? Сжигать своих узников живьем или поступать с ними так, как иногда поступали со своими врагами римские императоры,— бросать их в ямы с ядовитыми змеями?
Но Шлиссельбург имеет в глазах правительства одно бесценное преимущество: кошмары, творимые в стенах этой крепости, не могут быть преданы огласке, как это бывало в Трубецком бастионе. Ибо Шлиссельбург не
149


стоит посреди большого города, где тысячи сочувствующих сердец стремятся снестись с заключенными и, невзирая на всю бдительность властей, это им подчас удается. В Шлиссельбурге сама природа — лучший страж, ибо новый Замок Отчаяния представляет собой просто огромную гранитную скалу, всю сплошь в укреплениях и окруженную водой. Никакие вести оттуда не доходят, никакие тайны не удается вырвать у этой проклятой тюрьмы. Входящие, оставьте упования! Если из Петропавловской крепости на волю проникало множество тайных писем, если равелины, свирепо охраняемые, даже Алексеевский и Трубецкой, уступая настойчивости и упорству, выдавали свои тайны, то от шлиссельбуржцев, хотя они и томятся там годы и годы, не дошло ни одной строки, ни одного слова — одни лишь смутные слухи, меж тем именно туда брошены благородные герои последнего процесса — подполковник Ашенбреннер, штабс-капитан Похитонов и поручик Тихонович. В Шлиссельбург заключены и четырнадцать пропагандистов, недавно вернувшихся с сибирской каторги.
Там также, позволю себе добавить, был заточен на два года человек, имени которого я не хочу назвать, друг моей юности, мой соратник в борьбе. Накануне своего перевода в Шлиссельбург он из мрака Трубецкого бастиона прислал нам гордые прощальные слова: «Боритесь, пока не добьетесь победы. Для меня отныне существует лишь одно мерило: чем больше они меня пытают в каземате, тем лучше, значит, идет борьба на воле».
Но какая же злобная брань, какие новые пытки открывали ему правду об успешной борьбе его товарищей? Все ли еще он слышит о них? Или, может быть, он вместе со многими другими пребывает уже там, где больше не из-за чего страдать, не о чем' больше узнавать?
Глава XX СИБИРЬ
Сибирь! При этом слове холодная дрожь пробирает вас до костей, и, когда мы думаем о несчастных ссыльных, затерянных в ледяной пустыне и осужденных на вечную каторгу в кандалах, наше сердце исходит горем и состраданием. Однако, как мы уже видели, слово «Сибирь» будит у многих надежду и дает утешение. Для них Сибирь — обетованная земля, где ждет их покой и безо-
150


пасносгь. Мы знаем также, что те, кого туда отправляют, хоть они уже и доведены до крайнего истощения, но палачи пока еще не намерены полностью с ними расправиться.
Что же представляет собой этот рай для погибших душ, загадочные сибирские места ссылки, превращенные причудливой волей судеб в курорт для нигилистов, в санаторий для революционеров, как в мифе о царстве Плутона его жидкий огонь превратился в прохладный, освежающий напиток.
Давайте же на крыльях фантазии пересечем Уральские горы и, летя все дальше и дальше от рубежей Европы, пронесемся над озером Байкал и спустимся в Забайкалье, на берег реки Кары. Посмотрим, какова там жизнь сибирских политических каторжников.
Однако, если мы путешествуем как простые смертные, да еще как арестанты, мы из Иркутска едем по Забайкальской железной дороге, проезжаем Читу и Нерчинск, стяжавших печальную известность своими «каторжными рудниками», и прибываем в Сретенск. Здесь зас сажают на судно Амурского пароходства, и вы плывете по реке Шилке, одному из притоков Амура, до деревеньки Усть-Кара, где расположено несколько арестных домов для уголовников и женская тюрьма для политических. Эти тюрьмы все стоят особняком вдоль берега реки на расстоянии восьми — двенадцати верст одна от другой. Они находятся под общим управлением одного коменданта. Но политическая тюрьма, состоящая из четырех корпусов, имеет свое особое управление и собственную администрацию. В восемнадцати верстах от Усть-Кары, вверх по течению реки, находится тюрьма Нижняя Кара. Далее следует Верхняя Кара и примерно на том же расстоянии еще выше по реке — «Амур», то есть тюрьма на реке Амур.
Политическую тюрьму можно сразу же узнать. Обычные остроги, то есть те, что предназначены для уголовников, окружены частоколом лишь с трех сторон, а четвертая не ограждена и окнами выходит на дорогу. Политические остроги построены иначе. Сооруженные посреди двора, они окружены со всех сторон столь высоким частоколом, что за ним виднеется только крыша. Когда впервые было предложено построить эти тюрьмы, архитектор проектировал их по плану, обычному для таких сооружений в Сибири. Но генерал Анучин, бывший в то время губернатором Восточной Сибири, издал указ
151


огораживать Есе политические тюрьмы высоким частоколом, чтобы для заключенных горизонт был ограничен лишь деревянными стенами их мрачной обители. Он считал, что для политических каторжан этого вполне достаточно.
Политические тюрьмы на Каре были сооружены в то же время, что и Харьковский централ. Их первыми обитателями были Бибергаль, Семяновский и еще несколько человек из первых пропагандистов 1872 и 1873 годов. За ними на Кару были отправлены заключенные, приговоренные по «процессу 193-х» за менее тяжелые преступления к ссылке в Сибирь, — Синегуб, Чарушин и другие.
С 1879 года и позже политические каторжане уже начали прибывать толпами. В 1882 году привезли двадцать восемь «централистов», то есть узников Харьковского централа, освобожденных Лорис-Меликовым из каторги, которая страшнее, чем вавилонское рабство. В мае того года на Каре находилось более ста политических каторжан, не считая женщин.
В начале их пребывания на Каре с политическими обращались совершенно так же, как с другими арестантами в сибирских каторжных тюрьмах. Единственной разницей было то, что уголовникам в течение дня разрешалось свободно разгуливать по двору, а политические были заперты в своих камерах и днем и ночью, кроме, разумеется, тех часов, когда они работали в рудниках.
Золотые промыслы ка Каре являются личной собственностью императора. Работа каторжан заключается в том, что они снимают с золотоносного песка покрывающий его верхний слой земли. На Каре, как вообще в сибирских тюрьмах, существует благоприятное для каторжан правило. После проведения в тюрьме «на испытании» трети своего срока им разрешается присоединиться к «вольной команде», то есть к поселенцам. Это давало им возможность жить на воле, в городах и деревнях, при условии, что они оттуда не отлучатся. Сначала политические пользовались этой привилегией наряду с уголовниками. Таким путем были условно освобождены Синегуб, Чарушин, Семяновский и другие.
Для уголовников обычным делом было воспользоваться своей сравнительной свободой и совершить побег, чтобы присоединиться к многочисленным разбойничьим шайкам, заполнявшим большие дороги Сибири. Но тюремным властям никогда не приходило в голову отнимать на этом основании у остальных их привилегии, сде¬
152


лать всех вместе и каждого в отдельности ответственными за бегство товарищей. Однако в отношении политических принимались особые меры предосторожности. Вольным командам политических было объявлено, что при первой же попытке к бегству кого-нибудь из их числа система вольных команд для них будет упразднена. Но, с другой стороны, власти обещали, что, до тех пор пока они будут честно соблюдать правила, они будут пользоваться и этой, и всеми другими привилегиями. Заключенные, правда, не взяли на себя формальных обязательств, но фактически добросовестно выполняли условие. Ни разу за время существования системы вольных команд не происходило каких-либо беспорядков или попыток к бегству. Вопреки этому власти нарушили слово и отменили привилегии.
Их вероломство было спровоцировано Лорис-Мели- ковым. Притворяясь, будто он желает облегчить участь политических заключенных, надевая личину человека чрезвычайно благожелательного и гуманного и препровождая под барабанный бой политических узников из Харькова и Мценска на Кару, диктатор одновременно издает новые инструкции для политических каторжан. Система вольных команд для политических была отменена. Строжайше воспрещалась переписка с родными и друг с другом.
Людям, уже отпущенным, пусть условно, ка волю и живущим в ожидании постоянной, если даже несколько урезанной, свободы, пришлось опять вернуться в тюрьму. Это было бесчеловечно и возмутительно. Но, как бы болезненно они ни переживали совершенную по отношению к ним несправедливость, им пришлось покориться своей судьбе. Перед расставанием и возвращением в тюрьму они собрались все вместе к ужину. Вечер был печальным, на душе очень тяжело. Для одного из них это действительно была «последняя вечеря» и закончилась страшной трагедией. Семяновский, обезумев от горя, в глубоком отчаянии пустил себе пулю в лоб. Для него, больного, нервного, нравственно сломленного от длительного заточения, мысль о возвращении в тюрьму была невыносима. Он предпочел смерть. Человек высоких моральных принципов и большой культуры, в прошлом петербургский присяжный поверенный, Семяновский был осужден в октябре 1876 года к долгосрочной каторге за пропаганду. Начальник тюрьмы послал в Петербург телеграмму о его трагической смерти. Но она не
153


произвела там никакого впечатления. Семяновского похоронили, а его товарищи снова были брошены за решетку.
И это еще не все. Они не только опять были в заключении, но их теперь постоянно подвергали нестерпимым издевательствам, изводили всяческими мелкими придирками. Новые ограничения были введены для посещений их любящих жен, последовавших за ними в эту далекую, унылую страну. Больным стало труднее попасть в больницу. Но самым мучительным для заключенных было лишиться единственного утешения, которое давал труд. Им запретили работать на промыслах. Весной 1882 года им было отказано в этой великой привилегии — мера, сделавшая их участь еще горше. Самый тяжкий труд, даже работа в рудниках, — более легкое наказание, чем неподвижное, томящее однообразие их жизни в четырех стенах острога. Физическая работа не только была полезна для здоровья, но благодаря ей не так медленно и тоскливо текло время. Однако все усилия заключенных добиться допущения к каторжной работе, несмотря на то что они были приговорены к ней судом, оказались тщетными. Казалось, царские власти были полны решимости заморить их, заставить погибнуть от недостатка воздуха и движения, как их товарищей в каторжных централах. Если вспомним, что большинство этих страдальцев были осуждены на очень длительные сроки каторги — двадцать, тридцать и даже сорок пять лет, то легко себе представить, как глубоко они тосковали по свободе, как страстно мечтали о побеге. Неудивительно, что с этого времени попытки к бегству участились. Как тюремщики расправлялись с заключенными за эти попытки к бегству, мы расскажем в следующей главе.
Глава XXI КРУГОВАЯ ПОРУКА
В ночь на 1 мая 1882 года стражники политической тюрьмы Нижняя Кара заметили человека, вылезавшего из окна мастерской, выходящего в поле. Они дважды стреляли в него, но оба раза промахнулись. Подняли тревогу, сделали проверку. Оказалось, что восемь человек, среди них Мышкин, бежали. Извещенный по теле- графу о случившемся, министр внутренних дел рассвирепел; губернатор Забайкалья генерал Ильяшевич даже
154


испугался, что немедленно слетит со своего поста за притупление бдительности. Только за десять дней до этого он обследовал тюрьму вместе с членом Сената Галки- ным-Врасским и сообщил в Петербург, что там все в полном порядке. Дрожа за свои должности и спасая репутацию, местные власти решили спровоцировать «бунт» заключенных, затем этот «бунт» «подавить» и таким путем искупить свою нерадивость, приведшую к побегу политических каторжан. Тогда можно будет оправдаться тем, что тюремные правила, дескать, недостаточно строги и за такими непокорными арестантами надзор должен быть гораздо беспощаднее.
4 мая заключенным без дальнейших объяснений было приказано обрить головы. Они возразили, что, согласно правилам, им разрешается не брить волос, а так как правила предписаны министром внутренних дел, то только он один, а не начальник тюрьмы имеет право их изменять.
6 мая политическим каторжанам официально объявили, что с ними больше не будут грубо обращаться, все остается по-старому и они могут успокоиться. Так прошло пять дней, и заключенные начали забывать об инциденте. Но они считали без хозяина. На 11 мая был назначен «бунт» и его «подавление». Около трех часов утра шестьсот казаков под началохМ самого генерала Ильяше- вича и его помощника полковника Руденко окружили тюрьму, поставили у всех выходов часовых, а главным силам отдали приказ броситься на спящих узников, которых, кстати сказать, было всего восемьдесят четыре человека.
Их вытащили из кроватей и стали обыскивать. Перерыли все до мелочей; книги, одежду, гребенки, щетки хватали и бросали как попало в угол. Затем заключенным приказали надеть арестантскую одежду и вывели во двор. Здесь двадцать семь «подстрекателей» и «зачинщиков бунта» схватили и отправили под конвоем в Верхнюю Кару, находящуюся в пятнадцати верстах. В продолжение всего пути казаки, побуждаемые офицерами, грубо измывались и зверствовали над каторжанами, а когда некоторые пытались защищаться, полковник Руденко крикнул: «Свяжите им руки на спине и, если кто надерзит, ударьте его прикладом по голове!»
Между тем казаки мародерствовали в Нижней Каре. Перед тем как начали «операцию», полковник Руденко обратился к казакам со следующими словами: «Если
155


я прикажу избивать их — будете избивать. Если прикажу стрелять в них — будете стрелять. Если захватите тюрьму, все, что там есть, будет ваше». И казаки, одолев спящих каторжан, бросились грабить их имущество. Офицеры, чтобы не отставать от своих солдат, захватили лучшие вещи, утаскивая даже столы, стулья, табуретки, сделанные заключенными собственными руками в подарок своим друзьям.
Каторжане остались в пустой камере, не имея больше никакой одежды, кроме серых арестантских халатов. Когда появился помощник начальника тюрьмы полковник Бутаков, один из заключенных спросил его:
— Неужели мы останемся в таком положении навсегда?
— Да, навсегда! — ответил Бутаков. — С вами раньше хорошо обращались, но теперь, после побегов, мы убедились, что ваше поведение...
На это заключенный Орлов заметил, что тюремная администрация спровоцировала побег, а не заключенные и, во всяком случае, несправедливо заставлять оставшихся страдать за тех, кто бежал.
Вполне скромный и вежливый ответ Орлова привел помощника начальника тюрьмы в такое бешенство, что он приказал казакам схватить его, избить и бросить в карцер. Несколько товарищей хотели помешать истязанию Орлова, но он умолял их не оказывать сопротивления казакам. Как только его выволокли за дверь, Бутаков бросился на него с кулаками, приказав казакам драть его плетками.
Вскоре после этого — заключенные как раз обедали — появился сам начальник тюрьмы. Он оглядел их и крикнул: «Встать!» Некоторые повиновались недостаточно быстро. «Поднимите их на ноги плетками!» — снова крикнул самодур, и началось всеобщее избиение. «Вот как нужно их муштровать!» — сказал начальник тюрьмы, с большим удовлетворением выходя из камеры после учиненной им расправы.
В другой камере устроили такое же побоище под командованием капитана, начальника стражи. Когда он вошел, студент Бобков лежал на нарах. Капитан, повернувшись к казакам, приказал «стащить его за волосы». И так его и стащили за волосы.
Родионова, совсем еще юношу, избивал сам начальник тюрьмы, а когда он устал, то передал свою жертву казакам, приказав «дать ему столько, сколько он может
156


вынести». После этого Родионова заточили в карцер на тридцать суток.
Это происходило в Нижней Каре. Но тем, кого отправили в другие две тюрьмы, повезло не больше. Только однажды в тюрьме Верхняя Кара солдаты, надо отдать им справедливость, решительно отказались избивать политических каторжан. Но в Амурском остроге тюремщики были не менее жестоки, и это подсказало Ге- расимову следующую остроту: «Нас бьют дважды в день, а кормят единожды».
Летом 1882 года тюрьма Нижняя Кара была перестроена по новому плану. Большие общие камеры были разделены на маленькие клетки, где пять-шесть человек спали на одних нарах, так тесно прижатые друг к другу, что нельзя было сделать ни одного движения. Заключенных, ранее рассованных по другим тюрьмам, теперь вернули обратно, кроме четырнадцати человек, отправленных, как «подстрекателей», в Шлиссельбург, и на всех надели кандалы. Троих даже приковали цепями (цепи скреплялись заклепками) к тачкам, которые они постоянно должны были таскать за собой. Чтобы сделать побег заключенных еще труднее или, вернее, чтобы беглецов легче было поймать, всем каторжанам обрили левую половину головы — операция, которую проделали с некоторой церемонией. Власти, видимо, опасались, что такое унижение может вызвать бунт. Заключенных по очереди вызывали в контору, и они думали, что их снова хотят допросить о побеге. В конторе жертву окружали солдаты, которые предлагали добровольно подчиниться, не то свяжут руки и обреют голову насильно. В таких условиях никто, конечно, и не пытался сопротивляться.
Заключенные сами выполняли всю работу в тюрьме: мыли полы в камерах, стирали свое белье, готовили еду. Но их ни на минуту не оставляли одних, они постоянно находились под неусыпным наблюдением стражников. Как бы для того, чтобы наполнить чашу страданий до краев, к ним поместили уголовника, по имени Циплов. Он несколько раз передавал письма, которыми обменивались политические узники, и тюремная администрация решила, что за этот проступок он заслуживает их общества. Циплов отнюдь не был в восторге от этой перемены и умолял вернуть его к уголовникам. Но у начальника тюрьмы были свои расчеты. Однажды Циплова вызвали в контору, обвинили в каком-то незначительном и стародавнем нарушении дисциплины и приказали его
157


высечь. Он надлежащим образом был наказан под личным наблюдением самого коменданта Калтурина. Что все это означало, каторжане очень хорошо поняли. То было предупреждение, сделанное в наиболее убедительной форме, что политические не будут больше освобождаться от телесных наказаний.
Тем временем все беглецы были пойманы (Мышкина схватили во Владивостоке в тот самый момент, когда он поднимался на борт американского корабля, направлявшегося в Сан-Франциско), и вскоре прошел слух, что они будут публично высечены. Переполненная чаша страданий хлестнула через край. Чем подвергаться новым унижениям, лучше умереть. И, несмотря на желание довольно значительного меньшинства избрать более активную форму протеста, было решено устроить голодный бунт.
Началась длительная голодовка — страшное испытание для людей, ослабленных лишениями и тюремным заключением. Все легли на нары и отказались принимать пищу. Вскоре они пришли в состояние полного упадка сил. Через семь дней они почти потеряли способность говорить и на перекличке, повторяющейся трижды в день, не могли уже называть свое имя. Тюремная администрация сначала рассчитывала, что измученные голодом каторжане откажутся от своего бунта. Теперь тюремщики увидели, что положение стало критическим. Они входили в камеры, молча смотрели на живые трупы и с мрачными физиономиями, по которым видно было, что они изрядно обеспокоены, снова выходили. Затем явился комендант Халтурин и, спросив узников, чего они хотят, записал их требования и обещал снестись по телефону с губернатором Ильяшевичем. Он ответственно заверил их, что дошедшие до них слухи неверны и будто никто не намеревается изменять правила, запрещающие телесные наказания для политических.
Все же от генерала Ильяшевича не было получено никакого подтверждения, и голодовка продолжалась. Однако надо было положить ей конец: голодающие были при смерти. У них начались судороги, бессонница, дизентерия. Те, кто с самого начала возражали против голодного бунта и не участвовали в нем, теперь заклинали своих товарищей прекратить голодовку, пока не поздно. Их уговоры и, кроме того, одно чрезвычайно важное обстоятельство, о котором наш корреспондент не счел возможным сообщить, заставили наконец каторжан отказаться от голодовки на тринадцатый день после ее
158


начала. Эта страшная борьба, столь гибельно отразившаяся на здоровье большинства каторжан, имела своим результатом всего лишь несколько уступок и не очень определенное заверение со стороны администрации, что они не будут подвергаться телесным наказаниям.
Так палачи-тюремщики отомстили каторжанам за не- удавшийся побег их товарищей. Но это была еще не вся мера наказания. Шестнадцать человек, у которых ко времени так называемого бунта 11 мая кончился срок тюремного заключения и которые, согласно правилам, имели право стать свободными поселенцами в Сибири, задержали в тюрьме еще на год. Так поступили и с политическими заключенными, находившимися в других тюрьмах (Квятковский, Зубрилов, Франжоли) и ничего не знавшими о побеге. В 1883 году они были освобождены и первыми отправлены на свободное поселение в Прибайкалье. Но когда новый комендант политических тюрем Шубин довел до сведения Ильяшевича, что каторжане Кары все еще проявляют «непокорный дух», губернатор приказал поселенцев и еще тринадцать каторжан, чей срок уже истекал, «с целью преподать им урок» выслать в якутскую деревню на Крайнем Севере, в район полярной ночи, где жизнь среди полудиких якутов еще более жестока, чем в тюрьме. Это то, что в России называют «круговой порукой».
Среди поселенцев была одна молодая девушка, Мария Кутитонская. Вскоре после «бунта 11 мая» она была освобождена из тюрьмы я водворена в одном городе той же губернии. Это означало, что она могла свободно ходить по городу, но не имела права отлучаться. Геройская девушка решила сама отомстить за надругательства тюремщиков над ни в чем не повинными, беспомощными узниками. Она достала маленький револьвер и тайно отправилась в Читу, где находился губернатор генерал Ильяшевич. По дороге ее арестовали как беглянку и повезли в Читу, куда она и стремилась. Прибыв в город, она попросила допустить ее к генералу, говоря, что хочет лично объяснить ему, почему покинула Акшу. Нет тоже сумняшеся, жандармы повезли ее прямо в губернаторский дворец. Когда генерал вышел из своего кабинета, Мария вытащила револьвер и со словами: «Вот вам за 11 мая!» — выстрелила в него в упор. Пуля попала Илья- шевичу в живот, он упал тяжело раненный. Марию схватили и бросили в тюрьму. Ее потом судили и приговорили к смертной казни, но правительство предпочло
159


заменить ей казнь вечной каторгой. Однако едва ли нужно говорить, что это покушение почти никак не отразилось на судьбе каторжан в Каре. Изуверства и глумления над политическими узниками не прекращались.
Такова жизнь в политических тюрьмах Сибири — в обетованной земле, куда устремлены тоскующие взоры осужденных на каторгу революционеров. Бесспорно, Сибирь не столь страшна, как крепость. Но, с другой стороны, сибирская ссылка почти ничем не лучше, чем заключение в центральной каторжной тюрьме. Если в централе пытки, которым подвергаются заключенные, носят более постоянный и систематический характер, то в сибирских острогах каторжане еще менее защищены от произвола и бесчеловечных издевательств надзирателей и стражников. Долголетняя безнаказанность, отсутствие всякого контроля, исступленно жестокие традиции деспотизма превратили тюремщиков наших северных острогов в подлинных тиранов. «Для тебя я начальник, царь и бог» — вот неизменный окрик этих церберов в обращении с каторжанами.
Недостаток места не позволяет мне сообщить и сотой доли известных нам фактов о зверствах тюремщиков, об издевательствах над жертвами деспотизма во всех тюрьмах Сибири. И на сколько же больше тех фактов, о которых мы ничего не знаем и никогда не будем знать!
Но я хотел бы рассказать еще об одном эпизоде, дающем представление об обращении царских опричников в Сибири с женщинами, попадающими в их руки; он слишком типичен, чтобы я мог о нем умолчать.
В данном случае жертвой произвола полиции оказалась Ольга Любатович, одна из героинь «процесса 50-ти», привлекших к себе, как помнит читатель, столь живые симпатии публики в зале суда. 30 августа 1883 года Ольга, которая однажды уже бежала из Сибири, добралась до Женевы и возвратилась в Россию лишь с тем, чтобы вторично попасть в руки полиции, следовала со своими товарищами через Красноярск по пути к месту своей ссылки в Восточной Сибири. В Красноярске полицмейстер приказал ей переодеться в арестантское платье. Но так как Ольга была приговорена к административной ссылке, а не к каторге, она имела право носить собственное платье; это она и попыталась объяснить полицмейстеру. Однако при первых же ее словах этот самодур пришел в дикую ярость и крикнул, что она не только сменит свое платье, но и сделает это немедленно, тут же
160


в конторе, на глазах у всех. Ольга наотрез отказалась исполнить это чудовищное требование. Произошла дикая сцена. По знаку полицмейстера на беззащитную женщину бросилось несколько жандармов, стали избивать ее, рвать на ней одежду, таскать за волосы. Пока Ольга держалась на ногах, она кое-как защищалась, но один из надзирателей ударом сапога сбил ее с ног. Что далее последовало, лучше описать ее собственными словами:
«Я впала в какое-то оцепенение. Пом ню отрывочно, как тяжелый сапог надзирателя ударил со всего размаха в мою обнаженную грудь; кто-то рвал мои волосы, бил по лицу; и, наконец, я, обнаженная, распятая на полу в присутствии мужчин, пережила весь ужас и стыд изнасилованной женщины. Испугавшись дела рук своих, «храбрые» подлецы бежали, а когда я пришла в себя, то увидела вокруг только бледных, взволнованных товарищей и Фаню Морейнесс, корчившуюся на полу в истерических судорогах».
Но полно! Страдания нигилистов воистину беспредельны, и, будучи благороднейшей жертвой, когда-либо принесенной патриотами на алтарь освобождения отчизны, эти страдания достойны самого горячего сочувствия и благоговения. Однако по сравнению с испытаниями и бедствиями всей России это всего только капля, горькая и жгучая, но капля, и не сопоставить ее с океаном, в котором она составляет лишь малую часть.
Давайте же исследуем этот океан.
6 С. М. Степняк-Кравчинский, т. t


Часть третья АДМИНИСТРАТИВНАЯ ССЫЛКА
Глава XXII НЕВИНОВЕН - ПОТОМУ НАКАЗАН
Мы описали полный цикл судебной процедуры в царской России — от ареста до Сибири, но она далеко не включает всех карательных средств, применяемых правительством в его борьбе против революции.
Суд по самому своему назначению должен иметь дело с фактами. Какими бы они ни были жестокими, как бы судьи ни жаждали выполнять повеления начальства, приписывать ложные побуждения и карать незначительные нарушения закона драконовскими мерами наказания, они все же вынуждены на чем-то основывать свои обвинения. Другими словами, они не могут осудить человека только потому, что он невиновен. Если у него найдут революционную листовку или он предоставил свою квартиру для революционных целей, его могут приговорить к смертной казни. Но если невозможно уличить его ни в одном проступке или приписать двусмысленные речи и неблагонамеренное поведение, суд обязан вынести оправдательный приговор. Это зависит не от качеств судей, а от назначения самого суда.
Поэтому обычные методы обвинения, по существу, ограниченны. Они могут применяться лишь против обвиняемых, проявивших явные признаки враждебности по отношению к существующему строю, открыто или тайно выступавших против правительства.
Но как же поступать с теми, кто не совершали никаких подобных преступлений, однако же есть все основания полагать, что они рано или поздно способны их совершить?
Приведем пример. Человека, имевшего тайные сношения с революционной партией и навлекшего на себя подозрения, арестовывают, допрашивают и, как обычно, вдосталь истерзав его, держат несколько месяцев в тюрьме. Но ни в показаниях, ни каким-либо другим путем не¬
162


льзя найти ни малейших улик против него. Нет никаких оснований считать его скомпрометированным: при всей изобретательности полиции невозможно включить такого человека в обвинительный акт по делу его предполагаемых сообщников и друзей. Приходится выпустить его на поруки, и он вызывается в суд просто как свидетель. Но своим поведением на допросе и суде, стремлением давать показания не против подсудимых, а, наоборот, в их пользу, этот человек ясно показал, что он единомышленник в душе, если и не соратник на деле.
В другом случае прокурору, возможно, и удалось собрать какие-то жалкие крохи сомнительных улик, и он включает арестованного в обвинительное заключение. Но улики так маловероятны, что у суда при всем его желании уважить прокурора нет другого выбора, как либо оправдать подсудимого, либо вынести ему условный приговор. Однако имеются все основания предполагать, что арестованный такой же «злонамеренный», как и его друзья, которых удалось упечь на каторгу. Кто может поручиться, что отсутствие доказательств не чистая случайность? И даже если он до сих пор ничего не совершил — о чем это говорит? Лишь о том, что ему не представился случай, вот и все! Будучи революционером по убеждениям, он непременно начнет действовать при первой же возможности. Это всего только вопрос времени. Разумеется, его надо освободить из-под стражи, но только с тем, чтобы в случае необходимости немедленно снова арестовать.
Разве полиция позволит людям, уже попавшим в ее сети, уйти с миром? Это было бы так же нелепо, как дать военнопленным вернуться во вражеский стан. Такое совершенно недопустимо.
Но оставим юридические соображения законникам и рассмотрим вопрос с другой, общечеловеческой, точки зрения. Возьмем человека настолько безупречного, что его нельзя ни арестовать, ни вызвать в качестве свидетеля. Но «на основании полученных сведений», то есть донесений филеров, полиция убеждена, что он социалист. Когда существует такая уверенность, то отсутствие доказательств уже никого не смущает. Полиция и прокуроры очень высокого мнения о честности и прямоте русских революционеров и твердо знают, что у них хватит мужества защищать свои убеждения и действовать только по велению совести. Недостаток улик служит лишь тому, чтобы усилить подозрения полиции.
6*
163


Тот, кто имел дело с нашими прокурорами и жандармами, не мог не слышать десятки раз стереотипную фразу: «Мы очень хорошо знаем, что нет улик против имярек — вашего мужа, брата, сестры или друга, но это лишь делает их еще более опасными; они так ловко все устроили, что полиция ничего не может найти». Раз обнаружили волка под овечьей шкурой, то надо принять все меры, чтобы обезвредить врага порядка и общества. Если бы слова «порядок» и «общество» применялись в их общепринятом значении, правительство любой страны, возможно, сочло бы целесообразным выждать немного и до некоторой степени уступить соображениям общей пользы и благопристойности. Но если «порядок» означает собственную шкуру, а «общество» — собственный карман, то это уж становится психологической невероятностью. Правительство, хозяйничающее в государстве, как в завоеванной стране, правительство, окруженное со всех сторон врагами, естественно, направляет все свои помыслы на обеспечение собственной защиты, обладая тем более неограниченными возможностями обеспечить эту защиту наилучшим образом. И такое правительство неизбежно должно было дополнить обычное судопроизводство еще другой, более быстродействующей и хитрой, системой, предназначенной возместить потери и исправить ошибки, то есть осуществить то, что, по сути своей, разумеется, не способна была сделать прежняя система.
Новая система известна под названием «административная процедура». Она предусматривает разделение функций. Суд карает, правительство принимает предупредительные меры. Суд имеет дело с преступниками, правительство — с намерениями. Суд обыскивает жилища и карманы, правительство заглядывает в души и читает мысли.
Когда власти решают, что человек злонамеренный, они ставят его под надзор полиции.
В этом, само по себе, нет ничего необычайного или исключительного. Во всяком случае, на континенте вполне в порядке вещей установить за человеком полицейское наблюдение. Но там под надзор ставят только преступников, уже находившихся под судом и следствием и осужденных. Между тем у нас слежке подвергаются люди, оправданные судом или даже никогда не бывшие под судом и ни в чем не обвиняемые.
Но как бы велика ни была разница, это еще не все.
164


Есть надзор и надзор. В обычном понимании это слово означает, что полиция будет за вами следить. Как они будут следить — это их дело и дело их агентов Все, что от вас требуется, — это осведомить их о всяком изменении вашего адреса. В России, однако, все обстоит совершенно иначе. От человека, находящегося под надзором, требуют, чтобы он максимально облегчал шпикам выполнение их задачи, дабы им было удобно и не слишком обременительно следить за ним. Предположим, например, что приказано поставить под полицейский надзор человека, живущего в Одессе. Полиция в этом случае непременно заявит, что она не сможет установить за ним строгую слежку, если его не переселят в некое другое место на расстоянии нескольких тысяч верст или более от Одессы. На этом основании одессит будет незамедлительно отправлен в означенное место, и его заставят оставаться там до тех пор, пока полиция с ним окончательно не расправится. Поэтому полицейский надзор в России — это лишь другое название для административной ссылки.
Право устанавливать за человеком слежку в качестве исправительной меры по русскому уголовному кодексу, как и по французскому и германскому кодексам, принадлежит исключительно суду. Но царское правительство осуществляет эту меру совершенно произвольно и без малейшего зазрения совести. Оно с одинаковым безразличием отправляет в ссылку людей, оправданных судом, свидетелей, дававших правдивые показания, и граждан, по каким-то непостижимым причинам подозреваемых в тайном сообществе.
Из всего этого напрашивается следующий вывод: для русских подданных возможность быть высланными в места не столь отдаленные ограничивается исключительно только волей жандармов и полиции. Кроме того, под тем предлогом, что поведение ссыльного было не вполне удовлетворительным, срок его изгнания может быть продлен до бесконечности. Так, по делу общества «нечаев- цев» осенью 1871 года, когда из восьмидесяти семи подсудимых тридцать три были осуждены, а тридцать четыре оправданы, последних всех без исключения выслали. Та же участь постигла многих свидетелей, хотя прокурор не осмелился даже предъявить им никаких обвинений. Среди высланных была, как известно, и Вера Засулич. Она провела в ссылке несколько лет и обрела свободу, лишь совершив побег. Родственник Веры Засу¬
165


лич и один из свидетелей на процессе, Никифоров, тоже был выслан, и, хотя с тех пор прошло уже четырнадцать лет, он все еще не вернулся.
Административная ссылка играла важную роль и в первый период революционного движения. Ссылка в Сибирь стала таким обычным явлением, что при упоминании о людях, оправданных по тому или другому политическому процессу, сразу же спрашивают: «А куда их сослали?» В этом вопросе нет ни тени иронии или сомнения, это самый естественный вопрос на свете. Наоборот, если бы их не сослали, то это, безусловно, вызвало бы удивление.
Полиция нередко играет со своей жертвой, как кошка с мышью. В 1878 году Александр Ольхин, петербургский присяжный поверенный, заподозренный в секретных сношениях с революционной партией, был выслан в Холмо- горы, Архангельской губернии, хотя против него не имелось ни малейших улик. Два года спустя полиция вообразила, что нашла доказательства его вины. Он был возвращен в Петербург и предстал перед судом. Но полиция слишком поторопилась. Улики оказались недостаточными даже для самого сговорчивого суда. Ольхина судили по процессу Мирского в ноябре 1879 года, и он был признан невиновным. Однако оправдательный приговор не возымел никакого действия на полицию. Ольхина снова выслали, и вторая его ссылка была тяжелее первой.
В заключение я хотел бы назвать одно широко известное имя — князя Александра Кропоткина, брата князя Петра Кропоткина. Александр Кропоткин был математик и астроном и никогда не занимался политикой. Его вина заключалась в родстве с Петром Кропоткиным, и, кроме того, он не выказывал достаточного почтения жандармам. Осенью 1876 года на почте перехватили его письмо, предназначенное, как подозревала полиция, для одного политического эмигранта, с которым Александр Кропоткин познакомился во время своего путешествия за границу. У него произвели обыск. Не было обнаружено ничего подозрительного, но князь был так неосторожен, что не скрыл своей досады по поводу вторжения в его дом, обращался с прокурором и жандармами недостаточно любезно и, как говорят, сказал им несколько теплых слов. Заключение в тюрьму не изменило его поведения, и в конце концов его сослали в Сибирь. Это произошло девять лет назад, Кропоткин все еще в Сиби¬
166


ри, его силы надломлены, и он лишился единственного сына.
В_те годы людей еще отправляли в ссылку при помощи всяких хитростей. В то время как формально за ними устанавливался полицейский надзор в качестве предупредительной меры, фактически их высылали в самые отдаленные края империи и там содержали под стражей. Таким образом, совершалось двойное правонарушение. Во-первых, этих людей карали без суда и следствия, что само по себе неслыханное беззаконие; во-вторых, их не только подвергали надзору без всяких оснований, но этот надзор, тоже без всяких на то оснований, юридической казуистикой превращался в приговор к бессрочной ссылке. В уголовном кодексе, надо сказать, нет статей, предусматривающих административную высылку. Однако это обстоятельство никого не интересует, и, за исключением правоведов, мало кто над ним задумывается.
Однако с 1879 года всякая стеснительность была отброшена, и в течение шести лет административная ссылка была признанным средством надежной защиты порядка и совершенно официальным установлением в России. 2 апреля того года Соловьев совершил покушение на жизнь императора. Через три дня, 6 апреля, был издан новый закон, по которому вся Россия была разделена на шесть военных округов под деспотической властью шести генерал-губернаторов, облеченных каждый в своем округе чрезвычайными полномочиями. Местным гражданским властям было повелено оказывать царским сатрапам такое же абсолютное повиновение, какое во время войны оказывается главнокомандующему, и они пользовались такой же диктаторской властью над населением, как главнокомандующий. В их полномочия входило: а) высылка в административном порядке всех лиц, чье дальнейшее проживание в данном округе может считаться вредным для общественного порядка; б) заключение в тюрьму людей по собственному усмотрению и невзирая на положение и звание, когда они сочтут это необходимым; в) запрещение или временное закрытие газет и журналов, идеи которых покажутся им опасными, и г) принятие всех мер, какие они сочтут нужными, для поддержания спокойствия и порядка в подчиненных им округах.
И это называется в России законом!
С апреля 1879 года административная ссылка стала уже вполне законной. А когда шесть сатрапий были
167


уничтожены и страна приведена «в состояние безопасности» (читай «осады»), чрезвычайные полномочия генерал- губернаторов были присвоены всем губернаторам.
С этого времени административная ссылка приняла массовый характер и стала столь излюбленным оружием самодержавия в его борьбе с народом, что фактически судебная процедура все больше и больше отходит ка задний план.
Когда за покушением Соловьева последовало несколько других покушений, самодержавие охватил настоящий пароксизм страха и ярости. Оно почувствовало, что почва колеблется у него под ногами, и усилило террор и репрессии, чтобы с корнем вырвать бунтарский дух. Для этой цели ссылка была гораздо более действенным оружием, чем суд с его формальностями, процедурами и проволочками. И по малейшему подозрению, действительному или мнимому, по малейшему признаку или по самому необоснованному побуждению эти меры произвольно применяли направо и налево. Она стала чумой, опустошавшей русскую землю.
Однако я пришел бы в большое затруднение, если бы меня попросили более или менее точно определить признаки и основания, являющиеся, с точки зрения администрации, достаточными для назначения столь суровой кары, как ссылка. Все имеет свое мерило, даже уязвимость русской полиции. В химии есть вещества, наличие которых проявляется благодаря очень сильной реакции, но обнаружить их не удается даже при помощи самых чувствительных весов. Так и с полицией. За исключением тех случаев, когда причиной является личная антипатия или месть, — а такие случаи далеко не единичны — полиция, прежде чем оторвать человека от семьи, от занятий, лишить его средств к жизни и отправить на другой конец империи, должна что-то иметь против него. О том, каким бывает это «что-то», мы сможем составить себе приблизительное понятие по случаям, действительно имевшим место и дающим некоторое представление о причинах, заставивших полицию отправить этих людей в изгнание. Но во многих случаях невозможно даже догадаться об этих причинах, и я умышленно ограничиваюсь теми эпизодами, когда сосланные занимали высокое общественное положение, ибо с ними власти обычно несколько больше считаются, чем с простым людом.
Начнем с Петрункевича, помещика, члена черниговского земства и председателя мирового суда в своем уез¬
168


де. В мае 1879 года Петрункевича арестовали по приказу министра внутренних дел, и основанием для этого послужили опасные мнения, выраженные в официальном докладе местного земства, составленном комиссией под его, Петрункевича, председательством, в ответ ка министерский циркуляр. Его арестовали среди белого дня при выполнении служебных дел. Не разрешив ему даже попрощаться с семьей, его спешно отправили в Москву, а оттуда выслали в Варнавино, Костромской губернии.
Примерно в то же время был арестован доктор Белый, санитарный инспектор черниговского земства. Так как его имя не значилось под злополучным докладом и он не принимал участия в заседаниях земства, то о его «злонамеренности» нельзя было заключить по действиям или словам, а приходилось угадывать их по интуиции, прочитать в его душе. Эту обязанность взял на себя приходский поп Ивангорода — обязанность, к которой священники часто питают явное пристрастие. Он объявил доктора Белого «злонамеренным и подозрительным» на том основании (привожу его слова буквально), что «доктор был лично знаком с Петрункевйчем, часто его навещал (в чем, разумеется, не было ничего необычайного, так как они жили всего в нескольких верстах друг от друга) и разделял его взгляды, порочность которых была общеизвестна». Поп утверждал далее, что доктор Белый выказывает явную склонность к обществу простых крестьян: он редко ездит в город, где бы мог найти хорошее общество, предпочитая оставаться в деревне, среди крестьян; он не проявляет достаточной заботы о здоровье местного дворянства и пренебрегает своими больными — помещиками, для того чтобы больше времени уделять больным из простого народа; в его больнице находятся две молодые женщины, из которых одна носит русское национальное платье (это Боголюбова, бывшая сестрой милосердия в русской армии на Балканах; она была арестована через несколько дней после ареста доктора Белого и выслана неизвестно куда).
Поскольку факты, приведенные попом, не оставляли никаких сомнений в «злонамеренности» доктора, местный пристав Малахов 19 июля арестовал его. Сначала его отправили под конвоем в Вышний Волочок, затем выслали в Восточную Сибирь — не более не менее!
Известный публицист и журналист Южаков, сын генерал-майора и богатого помещика в Южной России, был выслан Тотлебеном в Восточную Сибирь по следующим
169


причинам: во-первых, он принадлежит к неблагонадежной семье, где все члены (за исключением генерала) придерживаются порочных идей (мать Южакова была арестована и десять дней содержалась в тюрьме за отказ назвать имя человека, дававшего ей социалистический журнал; его сестра была в тюрьме и теперь находится в Сибири); во-вторых, под его влиянием в «Одесском вестнике» после покушения 2 апреля не были напечатаны некоторые передовые статьи, направленные против социалистов !
Чиновник одесской городской управы Ковалевский был выслан в Восточную Сибирь за то, что, во-первых, был мужем своей жены (Ковалевская, живя в Киеве отдельно от мужа, была там замешана в деле террористов и присуждена в мае 1879 года к каторге), во-вторых, заявил в присутствии своих сослуживцев в городской управе, что не очень высокого мнения о правительстве, и, в-третьих, оказывал дурное влияние на своих друзей.
Дело Белоусова, преподавателя киевской гимназии, еще интереснее. Он был арестован летом 1879 года, уволен с должности и выслан на Дальний Север — и все это «по чистому недоразумению», как говорят у нас в России. Единственным прегрешением бедняги была его фамилия — Белоусов, ибо он был однофамильцем человека, с которым полиция его спутала. Дело в том, что за пять лет до этого другой Белоусов был обвинен или заподозрен в ведении пропаганды среди киевских рабочих, но ему удалось бежать. И вот Белоусову пришлось расплачиваться за грехи своего тезки, которого он не знал и никогда в глаза не видал. Еще в 1874 году его вызывали в полицию по такому же недоразумению, но, так как ошибку тогда удалось разъяснить, его отпустили якобы с «незапятнанной репутацией». Однако в 1879 году ему меньше повезло. На этот раз полиция, разбирая, очевидно, старые списки, нашла в них его имя и отправила в бессрочную административную ссылку.
Надо заметить в скобках, что такого рода qui pro quo 1 довольно обычное явление в России. В Харькове, например, студент по фамилии Семеновский был арестован под тем предлогом, что три года назад судили и приговорили за пропаганду адвоката с такой же фамилией. Далее, в Одессе полиция искала некоего Когана. Но так как там было «два волка в одном овраге», она
1 недоразумение (лат.).
170


вначале колебалась, кого из них взять, но преодолела это затруднение, забрав обоих.
Однако продолжим историю Белоусова. Когда киевскому губернатору генералу Черткову разъяснили ошибку и попросили отменить приговор, вынесенный, как оказалось, ни в чем не повинному человеку, генерал ответил: «Я вполне верю, что вы говорите правду. Но в такое беспокойное время, как сейчас, власти не могут себе позволить делать ошибки. Так что пусть отправляется в ссылку, а через некоторое время он может обратиться ко мне с прошением о пересмотре приговора».
И в заключение еще один эпизод. Исидор Гольдсмит на протяжении восьми лет был редактором двух влиятельных русских ежемесячников. Когда в 1879 году свирепствование царской цензуры заставило его уйти с литературного поприща, он поселился в Москве, родном городе своей жены (она принадлежит к известной семье Андросовых), и занялся адвокатурой. Но тут начались ставшие уже обычными неприятности, расстроившие его планы и повлекшие за собой для обоих супругов нескончаемые бедствия. По доносу шпиона их обвинили в том, что они приехали в Москву — как бы вы думали зачем? — для организации центрального революционного комитета. За этим, само собой разумеется, последовали обыск и арест. Хотя при обыске не было обнаружено ничего, что оправдывало бы донос шпика и действия полиции, все же было начато формальное следствие.
При обычных обстоятельствах арестованных продержали бы в тюрьме с полгода, пока продолжается расследование. Но так как у Гольдсмитов были друзья в высоких сферах, да и нелепость обвинения была совершенно очевидна, московского генерал-губернатора князя Долгорукого удалось упросить лично ознакомиться с их делом. В итоге, вместо того чтобы запрятать Гольдсмитов за решетку, их посадили под домашний арест в собственной квартире. Но 24 сентября их вторично арестовали и без дальнейших проволочек отправили под конвоем в Архангельск. После двухмесячного пребывания там они были водворены в городке Холмогоры, Архангельской губернии. Перед тем как их увезли из Архангельска, Гольд- смиту посчастливилось узреть документ, в котором были изложены причины принятых против него и его жены полицейских мер. В этом документе было написано буквально следующее:
171


«Московское жандармское отделение обвинило господина Исидора Гольдсмита и его жену Софью в том, что они приехали в Москву с намерением составить план устройства центрального распорядительного кружка московских социалистов. После тщательного домашнего обыска и осмотра для обнаружения доказательств обвинение, выдвинутое против означенных лиц, было признано лишенным всяких оснований. В результате этого министр внутренних дел и начальник жандармского отделения распорядились выслать Исидора Гольдсмита и его жену Софью в Архангельск и там поставить под надзор местной полиции».
Ну разве это не железная логика? Эти люди невиновны, поэтому их надо наказать, — вывод столь невероятный и дико нелепый, что непосвященному человеку извинительно было бы приписать его ошибке при переписке. Но нашему читателю, уже начинающему постигать дух и сущность царской бюрократии и успевшему ознакомиться с нравами и обычаями чиновничьей России, не трудно будет заполнить кажущийся пробел, образовавшийся вследствие отрыва силлогизма от вывода в этом примечательном и, к несчастью, отнюдь не исключительном документе.
Так как обвинение ложное, в сущности, заявляет Третье отделение, то нет основания для формального судебного преследования. Но так как к людям, однажды уже обвинявшимся, всегда следует относиться с подозрением, то, в соответствии с обычной в таких случаях практикой, этого господина и его жену надо выслать.
Повторяю, приведенные мною случаи не являются ни исключительными, ни чрезвычайными. Изгнанники, о злоключениях которых мы рассказали, имели возможность прямо или косвенно узнать, какие причины послужили поводом к их высылке. Во всех случаях причины были политические. Но при всем том у полиции остается полный простор для приведения в действие более темных побуждений и учинения расправы для удовлетворения тайной злобы или личной мести. Ибо полиция не только ограждает и поддерживает своих агентов — профессиональных шпионов, но всемерно поощряет также добровольные доносы шпионов-любителей. Человек, которому предъявлено обвинение, никогда, ни при каких условиях не должен узнать имя автора доноса. Обвинение так составлено, чтобы ввести вас в заблуждение и, насколько возможно, не дать догадаться, кто ваш тайный враг. На¬
172


пример, по утверждению полиции, у нее имеются доказательства, что вы распространяли революционные листовки. Но где, когда и при каких обстоятельствах вы это делали, они вам не скажут, а также не выдадут имя своего осведомителя. Большинство высланных так и не узнали, что явилось причиной их изгнания и в чем, собственно, они провинились. Через несколько лет они, возможно, каким-нибудь косвенным путем узнают, что обязаны своим несчастьем негодяю, которому когда-то угрожали судом, или шантажисту, тщетно пытавшемуся вымогать у них деньги.
Как я уже имел случай заметить, сенаторская ревизия, назначенная Лорис-Меликовым, обнаружила такое великое множество случаев высылки людей по ложным доносам, что само правительство ужаснулось. Так, по крайней мере, утверждали подцензурные газеты. То, что этих случаев было множество, мы охотно верим. Было бы удивительно, если бы при существующем порядке дело обстояло иначе. Но насчет ужаса, охватившего правительство, позволительно сомневаться. Во всяком случае, он длился недолго и вскоре был забыт перед лицом большего ужаса, внушаемого страшным призраком революции. Ибо система высылки в административном порядке в полной мере процветает и поныне, и в каждом городе царской империи лучших, отважнейших и способнейших людей продолжают отрывать от трудов, необходимых для них и полезных для общества, и отправлять на беспросветную жизнь в изгнании.
Но что все-таки представляет собой эта административная ссылка?
Мы знаем, что на обыкновенном человеческом языке это означает просто высылку. Мы знаем также, каким бывает надзор, осуществляемый полицией в континентальных странах над уголовными преступниками, когда считается, что их вина еще не вполне искуплена понесенным наказанием, — тягостная, оскорбительная система, приводящая лишь к увеличению преступности, и она резко осуждается крупнейшими авторитетами в тех странах, где применяется.
Но русская система политической ссылки — это sui generis. Человек, высланный в административном порядке, гораздо хуже преступника. Преступление, которое on якобы намеревался совершить, заключалось в разговорах, словах. И он хуже преступника потому, что является источником заразы. Когда ты подходишь к человеку, он
173


с тобой разговаривает, а раз это лицо злонамеренное и его политические убеждения опасны, то, если дать ему волю, он неизбежно будет отравлять своим ядом всех, с кем приходит в соприкосновение. Поэтому его необходимо изолировать, даже в месте его изгнания. Мало того. Образованный человек может заразить даже на расстоянии. С помощью писем или через печать он может развратить людей, которых никогда не видал. Поэтому его необходимо отрезать от всего мира.
Вот полиция и действует на основе этих принципов. Приведу несколько выдержек из Правил для лиц, ссылаемых в административном порядке. Согласно этим Правилам от 12 — 25 марта, «запрещается: 1) всякая педагогическая деятельность; 2) принятие к себе учеников для обучения искусству и ремеслам; 3) чтение публичных лекций; 4) участие в публичных заседаниях ученых обществ и вообще всякого рода публичная деятельность»!
Далее, им не дозволяется работать печатниками, литографами, фотографами, библиотекарями или служить в подобных заведениях в качестве агентов, служащих, мастеров или простых рабочих; запрещается заниматься продажей книг или других печатных материалов (статья 24).
Все другие занятия (?), дозволенные законом (скажем, физический труд, для которого большинство политических ссыльных мало пригодны), разрешаются, но местный губернатор может воспретить избранное ссыльным занятие, если последний использует его в злонамеренных целях или вследствие особых обстоятельств оно может представить угрозу общественному порядку (статья 28).
Статьей 21 запрещается использование ссыльных на государственной службе или в местных общественных учреждениях, кроме как переписчиками, и то по специальному разрешению министра внутренних дел. Статьей 27 врачебная и фармацевтическая деятельность тоже разрешается лишь по специальному разрешению министра. А так как разрешение министра получить не легче, чем добиться отмены приказа о высылке, эти запреты практически ничем не ограничены.
Но если правительство лишает ссыльных почти всякой возможности обеспечить себе средства к жизни, то справедливость требует, чтобы оно их содержало. Оно так и делает, некоторым образом, конечно. Ссыльным выплачивается пособие от казны — шесть рублей в ме¬
174


сяц; в северных губерниях, где жизнь дороже, — восемь рублей. Но столько получают лишь высланные из привилегированных сословий. Те, кто принадлежат к непривилегированным сословиям, получают ровно половину. Как можно себе представить, этого хватает лишь на жизнь впроголодь.
Приведу еще статью 37 Правил, которая звучит как злейшая ирония: ссыльные, уклоняющиеся от работы от лени, праздности или вследствие дурного поведения, лишаются казенного пособия!
Но любопытнее всего статья 29. Она гласит: «Министр внутренних дел уполномочен запретить непосредственное вручение поднадзорному писем, которые должны передаваться почтой начальнику местной полиции или жандармского отделения. После этого письма могут быть переданы ссыльному, если в них не обнаружено ничего предосудительного. В противном случае конфискованные письма препровождаются в жандармское отделение. В таком же порядке письма от ссыльного предварительно прочитываются означенными властями».
На деле, как мы прекрасно знаем, эти правила применяются в обратном смысле: вся переписка ссыльных от* дается под особый контроль местной полиции. Исключения из этого правила чрезвычайно редки.
Не трудно представить себе, какова жизнь в подобных условиях. Но для иллюстрации и с целью облегчить течение моего повествования я, с разрешения читателя, опишу жизнь в ссылке группы моих друзей. Те, кто расположены доверять лишь собственному воображению, могут, конечно, пропустить следующую главу. Так оставим же в стороне законы, правила и параграфы и обратимся на мгновенье к существам из плоти и крови, изучим глубоко интересную и малознакомую сторону человеческой жизни.
Глава XXIII ЖИЗНЬ В ССЫЛКЕ
Ранним июньским утром 1879 года ссыльные Городишка, маленького, жалкого городка на берегу Белого моря, собрались на пристани. Их было человек тридцать, и все они были непохожи друг на друга по виду и по физическому состоянию: молодые и старые, здоровые и дряхлые, одни были одеты по-городскому, другие —
175


по-деревенски: в пальто, холщовых блузах, пледах, куртках. Они расхаживали взад и вперед по пристани, стояли, прислонясь к перилам, сидели на тюках и стояли небольшими группами, разговаривая с рассеянным видом людей, думающих о чем-то другом. Время от времени они с любопытством и нетерпением вглядывались в даль, вверх по реке. Оттуда должен прийти пароход, которого они ждали.
В Н-ске, университетском городе на юге России, произошли серьезные беспорядки. Возникнув в университете, как чаще всего бывало, из-за недоразумения с профессором, волнения быстро охватили весь город. Человек сто студентов былй исключены из университета. Большая часть из них и еще несколько человек, которых арестовали, но не считали удобным дольше держать в тюрьме, были отправлены прямехонько в ссылку. По установившемуся обычаю, их разделили на небольшие группы: «зачинщиков» распределили по различным городкам Сибири, а менее скомпрометированных отправили в Приморье. Одна из этих групп должна была прибыть в Городишко — событие, с которым наши ссыльные горячо поздравляли друг друга. Может, и нехорошо было радоваться чужому несчастью, да и прибавление еще шести человек к трем десяткам умирающих с тоски людей не сулило особого веселья. Но жизнь этих тридцати была до того невыносимо скучной, что на любое новое событие, даже самое незначительное, смотрели как на счастье. Ведь новые товарищи прибудут оттуда, «с воли», как почти в насмешку говорят русские люди. Во всяком случае, они привезут с собой струю новой жизни, как бывает, когда тюремная дверь, приоткрывшись на миг, впускает в камеру дуновение свежего воздуха. Поэтому ссыльные были так рады и готовили своим новым собратьям радушную встречу.
Им пришлось долго ждать, так как от волнения собрались на причале часа за два до прибытия парохода, который, как водится в России, еще и опаздывал. Но долготерпение вошло уже в привычку у этих людей, вынужденных покориться воле провидения, и у них и в мыслях не было роптать.
Молодой одессит Урсич, недавно сосланный за участие в демонстрации, взобрался с биноклем в руках на верхушку штабеля дров. Стоявшие внизу то и дело окликали его, спрашивая, не видно ли парохода.
Наконец, уже около трех часов пополудни, Урсич из¬
176


дал долгожданный крик: «Идет!» Далеко на горизонте показалась чуть заметная черная полоска, и над нею поднимался тонкий серый дымок. Несомненно, это был пароход. Но такой маленький, что возникло сомнение — тот ли? Может быть, это какое-нибудь другое судно? Бинокль переходил из рук в руки, каждый старается получше разглядеть, но никто не может решить: бинокль недостаточно силен.
— Ушимбай-султан! — позвал один из ссыльных.— Влезай скорее наверх!
В ответ на зов сквозь толпу проталкивается странная фигура, рослая и крепкая, в длинном желтом халате, со смуглым безбородым лицом, узкими монгольскими глазами, широким плоским носом и квадратной головой, покрытой короткими и жесткими, как конская грива, черными волосами.
Это был Ушимбай-султан, настоящий султан, а не прозванный так в насмешку или в шутку. Столь громкий титул носят все вожди киргизских кочевых племен, живущих на территории империи, и он признается русскими властями, а после двадцати лет службы бродячие султаны получают чин прапорщика русской армии. Однако вместо скромных погон прапорщика им разрешается носить майорские эполеты с длинными кистями, имеющие весьма эффектный вид на их традиционном халате. Но аллаху не угодно было даровать Ушимбаю этот вожделенный знак отличия. Однажды ночью, когда он и несколько его соплеменников тайком угоняли стадо баранов, принадлежавших гарнизону, казаки поймали их на месте преступления. Попавшего к ним в руки султана заковали в кандалы, отвезли в ближайший город и затем сослали административным порядком в северную губернию.
Ушимбай двигался вразвалку, особой походкой, присущей человеку, проведшему большую часть жизни в море или на коне.
— Взбирайся наверх, султан, и скажи, что ты там видишь ! — призывал его владелец бинокля.
Ушимбай утвердительно кивнул и с охотой исполнил просьбу. Он так и знал, что без него не обойдутся; его лицо расплылось в широкой улыбке, и под желтой кожей показались два ряда великолепных крепких белых зубов.
Презрительно отстранив рукой предложенный ему Урсичем бинокль и устремив на горизонт узкие щелочки глаз, в которых словно прятались два блестящих черных
177


жучка, он с минуту пристально вглядывался и затем объявил, что идущее вдали судно, несомненно, ожидаемый пароход. Он сообщил далее, что на палубе стоят три человека и один из них в белой шляпе и смотрит в такую же штуку, как та, которую ему давал Урсич.
Такие подробности показались всем просто невероятными, и слова киргизского вождя были встречены недоверчивым смехом, видимо рассердившим его.
— Ты, русский, ничего не видишь; киргиз все видит. Ты слепая курица! —воскликнуло это дитя природы с высоты своего наблюдательного пункта, обращаясь к людям, стоявшим внизу, и говоря им «ты», по обычаю своего народа.
Выходка Ушимбая вызвала веселые возгласы. Султан с большим достоинством спустился вниз и, усевшись, стал напевать киргизскую победную песню, состоявшую всего из двух нот, которые он до бесконечности повторял в медленном ритме и так монотонно, будто это была похоронная.
Глаза Ушимбая не обманули его, и через пятнадцать минут все в этом могли убедиться с помощью бинокля. Пароход был именно тот, которого ожидали, и на палубе действительно стояли трое. Вскоре к ним присоединились еще двое, и их арестантская одежда, даже если бы возле них не было полицейского конвоя, обличала в них ссыльных. Когда пароход обогнул наконец лесистый мыс, закрывавший вид, и появился во всей своей величественной красе, рассекая черным носом белопенистую воду, над пристанью поднялись приветственные крики и ссыльные шумной толпой ринулись к причалу.
Пассажиры сошли на берег и сразу очутились посреди веселой возбужденной толпы ссыльных. Все обменивались приветствиями, и спустя несколько минут приезжие и старожилы уже познакомились друг с другом и чувствовали себя давними друзьями. Трое из новоприбывших были студенты; когда каждый по очереди сообщил о причине своей ссылки, встречающие узнали, в чем заключались проступки их молодых товарищей: они поставили свои подписи под какой-то петицией. Двое других были старше по возрасту; один из них представился со словами: «Подкова Тарас, адвокат,—за рубашку».
— Вот как, недорого же ты берешь за адвокатуру — всего-навсего рубашку! —засмеялись вокруг.
— Да нет, не то,—меня сослали за рубашку.
В этом ответе сказался малороссийский юмор Под¬
178


ковы, ибо он обвинялся в украинском сепаратизме, и уликой против него, по утверждению доносчика, послужило то обстоятельство, что он имел обыкновение носить вышитую малороссийскую рубашку, какую носят крестьяне на его родине.
Другу Подковы, доктору Михаилу Лозинскому, меньше повезло. Ему так и не удалось узнать, за что его выслали из родного города.
— Может быть, со мной поступили так из внимания к этим господам, — сказал он, с улыбкой указывая на своих товарищей. — Полиция не считала себя вправе отправлять их в столь далекое путешествие без собственного врача!
Когда с полицейскими формальностями было покончено, новоприбывших пригласили в одну из коммун, где для них был приготовлен скромный, даже весьма скромный, обед. Он состоял из свежей рыбы с хреном, специально принесенным за шесть верст из монастыря, единственного места, где выращивали эту кулинарную редкость. На десерт подали блюдо из моркови, тоже редкий гастрономический деликатес в этом ледяном краю. Все блюда запивали желтой водицей, именуемой чаем, из казавшегося неистощимым пузатого самовара.
Во время трапезы все время шла оживленная беседа, главным образом, конечно, о новоприбывших товарищах. Доктор был в ударе. С типично польской живостью — хотя он и родился на левом берегу Днепра и обрусел, но по происхождению был поляк — Лозинский описывал комические подробности своего предварительного заключения и учиненного ему допроса и позабавил всех анекдотами о н-ских жандармах и их «подвигах».
Одного из приехавших студентов, Оршина, попросили рассказать о студенческих беспорядках. Подкова говорил мало. Это был начинающий адвокат, человек одаренный и многообещающий, но в кругу незнакомых людей он был застенчив и молчалив. Оршин, познакомившийся с ним ближе в дороге и очень к нему привязавшийся, сказал, что Подкова, после того как выскажется, напоминает разряженную электрическую иглу.
Ссыльные расстались лишь поздно ночью. Но так как новоприбывшие не успели еще рассказать всех новостей и не исчерпали всего своего запаса предположений, мнений и догадок, то коммуны, большие и малые, завладели ими точно военнопленными и увели к себе. Однако рас¬
179


пределение происходило полюбовно, и каждая коммуна получила своего гостя.
Но что представляет собой коммуна? — спросит меня читатель.
Коммуна — это обычное явление в русской студенческой жизни. Во всех университетах и высших учебных заведениях большинство студентов устраиваются группами по восемь — двенадцать человек. Они сообща нанимают комнаты, имеют общую кассу и живут вместе в полном братстве. Каждый вносит в кассу все, что получает из дома или зарабатывает уроками, не зная и не думая о том, вносят ли его товарищи больше или меньше, чем он. Только благодаря такой системе множество бедных студентов получают возможность учиться в столице и существовать, часто на весьма скромные средства. Но как бы полезна ни была такая взаимопомощь для русских студентов, для ссыльных она является просто вопросом жизни и смерти. Не будь братского объединения и содружества, сотни ссыльных ежегодно погибали бы от голода и лишений.
% Н5 ^
Если бы царское правительство так не одурело от страха, оно, разумеется, прекратило бы свои гонения на «подозрительных» и ссылку их на гибель в такие дыры, как Городишко.
Представьте себе город, население которого составляет «около тысячи жителей», обитающих в ста пятидесяти — двухстах домиках, расположенных двумя рядами вдоль реки и образующих единственную улицу. Домики разделяются короткими переулочками, ведущими к лесу и реке. Все домишки деревянные, за исключением церкви, построенной из кирпича. Если вы влезете на колокольню, чтобы обозреть окрестности, то увидите по обе стороны далеко простирающиеся густые сосновые леса с широкими прогалинами у реки, где чернеют пни вырубленных деревьев. Если время зимнее, вам незачем подниматься так высоко, ибо вы заранее знаете, что увидите лишь бескрайний снежный океан, по холмистой поверхности которого чаще бегут голодные волки, чем самоедские саки. В этом суровом климате, почти за полярным кругом* о сельском хозяйстве нечего и помышлять. Хлеб привозится издалека и потому очень дорог. Местные жители занимаются рыболовством, охотой и обжиганием
180


угля; лес и река служат единственными источниками их существования. Из всех обитателей Городищка, наверное, не более десятка умеют читать и писать, это чиновники, да и те наполовину из крестьян. В этой ледяной пустыне не тратят время на бюрократические формальности. Если бы вам вдруг понадобилось обратиться к главному из местных начальников, вам, вероятно, сказали бы, что он уехал с товарами, так как одновременно исполняет обязанности возницы. Когда он через две-три недели вернется домой и своими большими толстыми пальцами подпишет ваши бумаги, то после этого с удовольствием и за скромное вознаграждение отвезет вас в нужное вам место.
У этих чиновников умственный горизонт ненамного шире, чем у окрестных крестьян. Ни одного образованного, культурного человека не заставишь служить в такой глухой дыре. Местные чиновники — люди либо никуда не годные, либо они попали сюда в наказание, так как служба здесь и для них самих не что иное, как ссылка. А если среди них окажется какой-нибудь честолюбивый молодой карьерист, он тщательно будет избегать общества ссыльных, ибо добрые отношения с политическими партиями непременно навлекут на него подозрения начальства и испортят всю его будущность.
* * *
В течение первых десяти — двенадцати дней новоприбывшие еще не успели найти себе постоянное жилье. Их новые друзья хотели ближе познакомиться с ними, да и сами они хотели лучше узнать старожилов. Так они и жили сначала в одной коммуне, потом в другой, переходя с места на место и живя где придется. Через некоторое время трое из них — Лозинский, Тарас и Оршин — вместе с одесситом Урсичем образовали собственную коммуну. Они наняли маленькую квартирку, каждый по очереди занимался стряпней, и всю домашнюю работу они, разумеется, делали сами.
Первый и самый трудный вопрос, вставший перед ними, естественно, был о хлебе насущном. Именно в связи с этим вопросом Тарас приобрел дурную славу у местной полиции. Ссыльные привезли с собой, как им казалось, достаточно денег, чтобы прожить до получения пособия. Но власти обманули их, заставив уплатить из собственного кармана дорожные расходы до Городишка.
181


А так как весь их капитал, находился в руках старшего жандарма, они не могли воспротивиться неожиданному вымогательству. Когда Урсич услышал об этом, он попытался утешить своих новых друзей, рассказав, что в кадетском корпусе, где он учился, с кадетами поступили еще хуже. По окончании курса каждого выпускника обязали уплатить двадцать пять рублей за розги, поломанные на нем за годы учения. Но этот анекдот, хоть и забавный, не мог утешить пострадавших. Тарас был просто в ярости; если бы он только знал, что жандармы сыграют с ним такую штуку, кричал он, то, чем отдавать полиции, лучше выбросил бы свои деньги в море.
Новоприбывшие оказались в крайне бедственном положении. У некоторых не было даже необходимой одежды. Ведь их арестовали там, где они как раз находились,— в ряде случаев прямо на улице — и тут же отправили в тюрьму; некоторых выслали, не дав даже времени приготовиться к путешествию или проститься с друзьями. Так случилось и с Тарасом. Товарищи ссыльные предоставили в его распоряжение свои скудные кошельки, но он наотрез отказался воспользоваться их добротой.
— Вам самим нужны эти деньги, — сказал он. — Правительство насильно завезло меня сюда, лишив средств к существованию, стало быть, оно должно меня кормить и одевать. Я и не думаю избавлять его от этого.
Не проходило дня, чтобы он не отправлялся в полицию требовать свои восемь рублей, но всегда получал один и тот же ответ: местные власти снеслись с высшим начальством, но еще не получили распоряжений; он должен набраться терпения. Что бы Тарас ни говорил и ни делал, это решительно ни к чему не приводило. Товарищи уговаривали его отказаться от дальнейших тщетных попыток, так как его приставания к властям только восстанавливают их против него. Но Тарас и слышать об этом не хотел.
— Нет, они должны вернуть мои деньги! — были единственные слова, которыми он удостаивал своих товарищей в ответ на их дружеские увещевания.
Однажды после полудня, когда ссыльные, как обычно, отправились на прогулку, Тарас тоже вышел, но он был так странно одет, что ребятишки побежали за ним следом, а весь городок заволновался. Тарас был в одном нижнем белье, а поверх белья накинул одеяло. После то¬
182


го как он раз пять прошелся взад и вперед по единственной улице города, перед ним предстал исправник, которому уже успели сообщить потрясающую новость.
— Господин Подкова, да что же такое вы делаете! — вскричал исправник с негодованием. — Подумайте только ! Образованный человек — и устраиваете публичный скандал. Ведь дамы могут увидеть вас в окна!
— Я не виноват. У меня нет одежды, а я не могу вечно сидеть в четырех стенах. Это вредно для здоровья. Мне необходимо гулять.
И целую неделю Тарас прогуливался в том же наряде, не обращая никакого внимания на протесты исправника, пока своим упорством не победил инертность властей и не добился своего скудного ежемесячного пособия. Но с этого времени на него стали смотреть как на «беспокойного» человека.
* * *
Быстро промелькнуло короткое лето: оно длится в том далеком северном краю всего два месяца. Почти незаметно наступила и прошла осень, затем над тундрой воцарилась долгая полярная зима с бесконечными ночами. Солнце показывалось на короткое время на южном краю неба в виде маленькой дуги в несколько градусов высотой, затем заходило за длинную снежную линию горизонта, оставляя землю погруженной в двадцатичасовую ночь, тускло освещаемую отдаленными бледными отблесками северного сияния.
Легко себе представить, что в эту пору ссыльным Го- родишка жилось невесело. Вынужденная праздность в обстановке, лишенной чего-либо заслуживающего внимания культурного человека, неизбежно губит способности и притупляет ум. Летом еще не так страшно. Можно собирать грибы и ягоды в окрестных лесах, и начальство изволит смотреть сквозь пальцы на некоторое нарушение правил, запрещающих ссыльным выходить за черту города. Летом можно также читать, что зимой очень трудно. Свечи дороги, а ссыльные бедны, они могут позволить себе для освещения лишь фитили, плавающие в рыбьем жире, или лучины из смолистых щепок, но их мигающий, неверный свет губительно отражается на зрении. Для этих несчастных людей зима, продолжающаяся там три четверти года, поистине пора бедствий и полного бездействия — проклятая пора! Единственный способ
183


убить время — ходить друг к другу в гости, однако в тех условиях это жалкое и совершенно недостаточное развлечение. Правда, ссыльные живут как бы одной семьей. Они готовы поделиться между собой последней коркой хлеба. Но всегда одни и те же лица, всегда одни й те же разговоры, всегда об одном и том же — в их жизни никогда не происходит ничего нового, и в конце концов им нечего уже больше сказать друг другу. Люди тащатся сначала в один дом, потом в другой, надеясь найти там, быть может, что-нибудь менее скучное и унылое; затем уходят разочарованные, чтобы снова повторить свои попытки в другом месте, и столь же безрезультатно. И так проходят дни, недели, месяцы...
Однажды зимним вечером группа ссыльных собралась, по обыкновению, вокруг самовара, попивая чай, устало зевая и поглядывая друг на друга в мрачном молчании. Все: их лица, движения, даже сама комната, тускло освещенная единственной свечой в грубо вырезанном деревянном подсвечнике, — выражало крайнюю тоску. Время от времени кто-нибудь с отсутствующим видом проронит несколько слов. Через минуту или две, когда говоривший уже забыл, что сказал, из темного угла вдруг доносится еще несколько слов, и наконец все сообразят, что это ответ на предыдущее замечание.
Тарас все время молчал. Растянувшись во всю длину на сосновой лавке, покрытой сухим мхом и служившей одновременно постелью и диваном, он непрерывно курил, следя с сонным видом за голубыми облачками дыма, поднимавшимися над его головой и исчезавшими во мраке; казалось, он вполне доволен этим занятием и своими мыслями. Возле него Лозинский раскачивался на стуле. То ли его раздражало невозмутимое бесстрастие друга, или ему на нервы возбуждающим образом действовало северное сияние, но тоска и отчаяние теснили ему грудь. Этот вечер ничем особым не отличался от других, но он казался Лозинскому особенно невыносимым.
— Господа! — воскликнул он вдруг громким, возбужденным голосом, который своим тоном, отличным от вялого тона других, сразу привлек общее внимание.— Господа, жизнь, которую мы здесь ведем, отвратительна! Если мы будем продолжать жить так праздно и бесцельно еще год или два, мы станем не способны к серьезному труду, мы совсем падем духом и превратимся в никчемных людей. Нам надо встряхнуться, на-
т


чать что-то делать. А то мы измучаемся от этого убогого, жалкого прозябания, мы не устоим против искушения заглушить тоску и начнем искать забвения в унизительной для нас бутылочке!
При этих словах кровь бросилась в лицо человеку, сидевшему напротив него. Его называли Стариком, и он был старшим в колонии как по возрасту, так и по тому, что ему пришлось выстрадать. Он прежде был журналистом, и в 1870 году его сослали за статьи, вызвавшие неудовольствие высокопоставленных лиц. Но это случилось так давно, что он, по-видимому, уже и сам забыл подлинную причину своего изгнания. Всем казалось, будто Старик так и родился цолитическим ссыльным. Однако его никогда не покидала надежда, и он постоянно ждал каких-то перемен в верхах, благодаря которым мог бы появиться приказ о его освобождении. Но такого приказа все не было, и, когда ожидание становилось нестерпимым, он впадал в полное отчаяние и неделями неистово пил; друзьям приходилось лечить Старика тем, что его сажали под замок. После запоя он успокаивался и в продолжение нескольких месяцев бывал не менее воздержан, чем какой-нибудь английский пуританин.
При невольном намеке доктора Старик опустил голову, но вдруг на его лице выразилась досада, будто он сердился на себя за то, что ему стыдно, и, подняв глаза, он резко прервал Лозинского.
— Какого же черта нам тут делать, по-вашему? — спросил он.
Лозинский на миг растерялся. Он вначале не имел в виду ничего определенного. Как пришпоренный конь, он просто повиновался внутреннему порыву. Но его смущение длилось один миг. В критическую минуту у него в голове сразу возникали идеи; его и на этот раз осенила счастливая мысль.
— Что делать? — повторил он по своей всегдашней привычке. — Почему бы нам, например, вместо того, чтобы сидеть здесь как осовелые и ловить мух, не приняться за взаимное обучение или что-нибудь в этом роде? Нас тридцать пять человек, каждый знает многое такое, что другим неизвестно. Каждый может поочередно давать уроки по своей специальности. Это заинтересует слушателей и будет поощрять самого лектора.
Тут предлагалось по крайней мере что-то практическое, и поэтому сразу же началось обсуждение. Старик заметил, что такие уроки их особенно не развлекут
185


и всем станет еще тоскливее на душе. Высказывались различные мнения за и против, и все так воодушевились, что под конец стали говорить все сразу, не слушая друг друга. Уже давно ссыльные так приятно не проводили вечер. На следующий день предложение Лозинского обсуждалось во всех коммунах и было принято с энтузиазмом. Составили план занятий, и через неделю доктор открыл курсы блестящей лекцией по физиологии.
Однако многообещающее предприятие очень скоро рухнуло. Когда в городок проникли сведения о столь небывалых и любопытных занятиях ссыльных, он пришел в страшное волнение. Исправник послал за Лозинским и с большой важностью предупредил его, что чтение лекций является нарушением Правил, строго запрещающих ссыльным заниматься всякого рода преподаванием.
Доктор рассмеялся в ответ и попытался объяснить тупому чиновнику, что соответствующая статья Правил не касается занятий ссыльных друг с другом. Если им разрешается встречаться и беседовать, то нелепо было бы запретить учить друг друга. И хотя эта статья Правил осталась для исправника не вполне ясной, он на этот раз все же прислушался к голосу разума или по крайней мере сделал вид, что соглашается с доктором. К счастью, у исправника служил секретарем молодой парень, почти окончивший курс гимназии, и поэтому на него смотрели в Городишке как на большого грамотея. Случилось так, что у секретаря был брат, участвовавший в «движении», поэтому он втайне сочувствовал ссыльным и всякий раз, когда это было в его силах, стремился оказать им добрую услугу. Юноша уже не раз помогал им, но, по понятным причинам, они редко обращались к нему за содействием, и помощь с его стороны всегда была добровольной. Он и на этот раз заступился за ссыльных и уговорил сильно колебавшегося исправника удовлетворить их просьбу. Но они не подозревали, что враждебные силы уже начали действовать и им грозила новая опасность.
* * *
В тот же день, когда вечерние тени уже опускались на Городишко, то есть между двумя и тремя часами пополудни, по единственной улице городка быстро пробежала странная фигура и направилась к серому дому рядом
186


с церковью. Фигура вся была покрыта мехом, нижние конечности были скрыты в огромных тяжелых пимах из двойного меха — шерстью наружу и шерстью вовнутрь, напоминая медвежьи лапы. Тело было закутано в салоп — мохнатую шубу из оленьего меха, похожую на стихарь, с длинными рукавами и откидным капором; руки упрятаны в огромные рукавицы, похожие на подковообразные меховые мешки. Так как мороз доходил до сорока градусов и дул резкий северный ветер, то капор закрывал все лицо, и, таким образом, все части тела этого существа — голова, руки и ноги — были покрыты коричневой шерстью, и оно походило скорее на зверя, пытающегося ходить на задних лапах, чем на человека, а если бы оно, кроме того, опустилось на четвереньки, иллюзия была бы полная. Но так как фигура представляла собой одну из самых элегантных красавиц Городишка, подобное предположение было бы несколько нелюбезным, если не сказать больше. Эта дама была не кто иная, как жена местного судьи, и отправилась она с визитом к попадье.
Достигнув серого домика, она вошла во двор и быстро поднялась на крыльцо. Здесь она откинула капор, открыв широкое лицо с квадратными челюстями и с глазами столь же прозрачно-голубыми, как у рыб здешнего края, одновременно она энергично отряхивалась, как собака, вылезшая из воды, сбрасывая снег, покрывавший ее меха. Затем она поспешила в комнаты и, найдя попадью дома, сняла верхнюю одежду; подруги обнялись.
— Слышала, матушка, что студенты затеяли? — возбужденно спросила судейша.
На Дальнем Севере политических ссыльных всех без различия называют «студентами», хотя настоящих студентов среди них не более четвертой части.
— Ах, не поминай их к ночи! Я так боюсь, что они сыграют со мною какую-нибудь штуку, и всякий раз, когда встречаюсь с ними на улице, не премину перекреститься под салопом. Ей-богу, правда. Только это и спасало меня до сих пор от лиха.
— Боюсь, что это больше не поможет.
— Ах, пресвятая богородица! Что ты имеешь в виду? Я прямо вся дрожу!
— Садись, матушка, все тебе расскажу. Намедни Матрена, рыбница, приходила ко мне и про все мне поведала. Ты знаешь, Матрена сдает им две комнаты, и вот она подслушала в замочную скважину. Не все она поня¬
187


ла, ты же знаешь, какая она дура, но все-таки поняла достаточно, чтобы об остальном можно было догадаться.
После этого судейша со множеством возгласов, оханий и отступлений повторила все те ужасы, какие узнала от любопытной рыбницы, а остальное, конечно, добавила от себя.
Студенты, мол, задумали дьявольское дело: хотели захватить город и всех, кто в нем находится, но, так как это им не удалось, они теперь в ярости. Доктор — этот поляк — у них коновод. А поляки ведь способны на все. Вчера он собрал их всех в своей комнате и показывал им такие страсти! И говорил им такое, такое! У тебя бы волосы дыбом встали, кабы услышала!
— Ах, святые угодники! Рассказывай скорее, не то помру со страху!
— Ой показывал им череп — череп мертвеца!
— Ой! Ой!
— А потом показал им книгу с красными картинками, да такими страшными, что ты бы вся похолодела.
— Ой, ой, ой!
— Но ты послушай, тут было еще и пострашнее. После того как он показал им все это, говоря слова, которые православный человек и повторить не может, поляк и заявляет: «Через семь дней, говорит, у нас будет другая лекция, потом еще и еще одна, и так до семи раз. А затем, после седьмого урока...»
Тут гостья повысила голос и остановилась на миг, чтобы посмотреть, какое действие произвели ее слова.
— Ах! Ах! — стонала попадья. — Силы небесные, заступитесь за нас!
— А после седьмой лекции, говорит, мы будем сильны и могучи и сможем взорвать в воздух весь этот городишко со всеми его жителями, до последнего человека.
— До последнего человека?! Ах!
И попадья хотела было упасть в обморок, но, вспомнив о близкой опасности, взяла себя в руки.
— А исправник — что он говорит?
— Исправник — осел. А может быть, эти интриганы склонили его на свою сторону, может, он продался поляку.
— Знаешь, что мы теперь сделаем, матушка? Пойдем к капитанше!
188


— Да, верно. Пойдем к капитанше!
Десять минут спустя приятельницы уже были на улице, обе в том же причудливом наряде, и, если бы они пустились плясать в снегу, их легко можно было принять за пару резвых медвежат. Но слишком озабоченные судьбой родного города, они не думали о забавах. Дамы спешили еще к одной приятельнице, чтобы поскорее передать ей услышанную от рыбницы Матрены историю, едва ли что-либо утратившую от дальнейшего пересказа, скорее наоборот.
«Капитанша» была жена жандармского капитана, служившего в Городишке уже несколько лет. Пока ссыльных было мало, исправник был единственным начальством. Но когда число их возросло до двадцати и они все продолжали прибывать, сочли необходимым назначить второго начальника в лице жандармского капитана. Теперь ссыльные были поставлены под надзор двух соперничавших между собой властей, которые постоянно стремились подложить друг другу свинью и, выказывая свое великое рачение, втереться в милость к высшему начальству, разумеется, за счет несчастных жертв, порученных их заботе. С тех пор как в Городишко прибыл капитан, ни один политический ссыльный не был освобожден. Если исправник давал человеку хорошую характеристику, капитан давал плохую, если капитан благоприятно отзывался о ком-либо, то исправник, наоборот, отзывался о нем дурно.
На этот раз жандармский капитан нанес своему противнику полное поражение. С первым же курьером губернатору был послан хитро составленный донос. Ответ, содержание которого не трудно себе представить, не заставил себя долго ждать. Исправнику было сделано строгое внушение с угрозой увольнения со службы «за небрежный надзор за политическими ссыльными» и за дозволенные им вольности.
Этот нагоняй так напугал полицейского начальника, что ссыльным не только было запрещено заниматься и читать лекции, но их поставили в условия чуть ли ке осадного положения. Если в комнате одновременно собиралось слишком много людей, то полицейский уже стучал в окно и приказывал расходиться. Им запрещалось также собираться группами на улице, то есть вместе гулять, — приказ довольно трудно выполнимый в городе с одной-единственной улицей, и это приводило к постоянным недоразумениям с полицией.
189


* * *
В ссылке легко устанавливаются отношения близкой дружбы. Ссыльные все время подвергаются всякого рода притеснениям, они живут в обстановке всеобщего недоброжелательства и поэтому, естественно, льнут друг к другу и ищут прибежища в собственном маленьком мирке. Как это обычно бывает в учебных заведениях, тюрьмах, казармах и на кораблях, так и в ссылке люди легко сходятся, и малейшее сходство характеров и склонностей ведет к глубокой симпатии, которая может перейти в дружбу на всю жизнь.
После наступления зимы маленькая коммуна наших друзей пополнилась новым членом в лице Старика, очень к ним привязавшегося. Они жили одной семьей, но особенно близкие дружеские отношения создались между Тарасом и молодым Оршиным.
В возникновении дружбы есть что-то своеобразное и нелегко поддающееся определению. Возможно, в основе их дружбы лежала противоположность характеров: один был сосредоточен и сдержан, другой — восторжен и экспансивен. А может быть, энергичного, сильного Тараса привлекала к хрупкому юноше, мягкому и впечатлительному, как девушка, потребность помогать и покровительствовать ему. Как бы то ни было, они были почти неразлучны. Но когда другие подсмеивались над Тарасом и над его дружбой, он сердился и говорил, что это не более как привычка, и в его обращении с Оршиным часто появлялась какая-то строгость и сдержанность. Они даже не говорили друг другу «ты», как это в обычае у русской молодежи. Так, всячески скрывая свои чувства, Тарас оберегал своего друга с заботливостью преданной матери.
Однажды, в начале весны, — при однообразном течении времени ссыльным хоть и кажется, что дни тянутся бесконечно долго, но месяцы проходят быстро — оба друга возвращались с прогулки. Они в тысячный раз повторяли те же предположения о вероятности скорого окончания их ссылки и в сотый раз приводили те же доводы в поддержку своих надежд. Они, по обыкновению, обсуждали также возможности побега и, по обыкновению, решали этот вопрос отрицательно. Ни один из них в то время не был склонен бежать. Они хотели еще подождать, считая, что закон о ссылке непременно будет отменен. Оба были социалисты, но Тарас всецело был за
190


широкую пропаганду в обществе и в массах. Он сознавал в себе недюжинный ораторский талант, любил свое ж> кусство и уже вкусил первые плоды успеха. У него не было никакого желания пожертвовать своими пылкими мечтами о будущем ради подпольной деятельности члена террористической партии. Поэтому он решил выждать, хотя ему все труднее становилось переносить свое положение и все невыносимее было терпеть.
У Оршина же не было ни капли честолюбия, это чувство было ему даже непонятно. Он являл собой обычный в России тип молодого народника, восторженного почитателя крестьянства. Он хотел в свое время бросить университет, стать учителем в какой-нибудь глухой деревушке и там провести всю жизнь, не стремясь даже оказать какое-нибудь влияние на крестьян — такая возможность казалась ему пределом самонадеянности, — но приобщая их к благам культуры. Его планы были временно расстроены волнениями в университете, в которых ему пришлось принять участие, и это привело его к ссылке в Городишко. Но он не отказался от своих мечтаний. Он хотел даже использовать свой вынужденный досуг, чтобы изучить какое-нибудь ремесло, дававшее бы ему возможность сблизиться с крестьянами, которых он знал только по стихам Некрасова.
Когда друзья возвращались в город, было уже поздно. Рыбаки выходили на свой тяжелый ночной промысел. В розовом отсвете заката видно было, как они чинят сети.
Один из рыбаков запел песню.
— Как они трудятся и все же поют! — воскликнул Оршин с жалостью.
Тарас повернул голову и бросил на рыбаков отсутствующий взгляд
— Какая чудесная песня! — продолжал Оршин. — Будто душа народа звучит в ней. Она очень мелодична, дравда?
Тарас покачал головой и тихо рассмеялся. Но слова Оршина уже возбудили его любопытство, и, подойдя ближе к певцу, он прислушался. Слова песни поразили его. Это, видимо, была старинная былина, и у него вдруг зародилась новая идея. Вот новое занятие, которое поможет скоротать время: он будет собирать народные песни и предания; такой сборник, возможно, явится ценным вкладом в изучение народного песенного творчества и литературы. Он поделился своей мыслью с Ор-
191


шиным, и тот нашел ее великолепной. Тарас попросил рыбака повторить песню и записал ее.
. Оба легли спать в прекрасном настроении, и на следующий день Тарас отправился на поиски новых сокровищ. Он не считал нужным делать секрета из своих намерений. За двадцать лет до этого группа ссыльных открыто занималась подобными изысканиями и обогатила науку неизвестными дотоле образцами фольклора северного края. Но то было одно время, а теперь — другое. Исправник не забыл историю с лекциями. Услышав о новом замысле ссыльных, он рассвирепел и послал за Тарасом. Произошла сцена, которую Тарас не так скоро забыл. Исправник, это грубое животное, этот ворюга, посмел оскорбить его, Тараса, посмел угрожать ему тюрьмой за то, что он якобы «смущал умы» — как будто у этих тупых сплетников есть хоть капля ума! Вся его душевная гордость возмутилась против такой наглости. Он готов был поколотить своего оскорбителя, но сдержался — его застрелили бы на месте. Это было бы слишком большой победой для этих мерзавцев. Тарас не проронил ни слова, но, когда он вышел из полицейского управления, смертельная бледность, покрывавшая его лицо, показывала, чего стоило это столкновение с исправником и как трудно было ему овладеть собой.
В тот вечер, возвращаясь со своим другом с далекой и молчаливой прогулки, Тарас вдруг сказал:
— Почему бы нам не бежать? Все равно, ведь хуже не будет.
Оршин ничего не ответил. Он не мог сразу принять решение. И Тарас его понял. Он знал, почему Оршин колебался. Ссыльные, как и вообще люди, долго живущие вместе, так хорошо понимают друг друга, что ответ на вопрос часто излишен, — они угадывают и мысли, и невысказанные слова.
Оршин был в хорошем расположении духа. В Городишке открыли школу, и должна была приехать молодая учительница, которая, как говорили, будет учить детей «по-новому». Юноша с большим нетерпением ждал ее приезда. Ему приятно было представлять себе, как он познакомится с нею и будет учиться у нее педагогическим приемам. Он согласился бы теперь надолго остаться в Городишке, лишь бы ему позволили помогать ей. Но об этом не могло быть и речи.
Наконец учительница приехала. Она окончила педагогические курсы и первой должна была ввести в Городиш¬
192


ке новую систему преподавания. Вся знать города собралась на первом уроке, и все были охвачены таким любопытством, словно школа была зверинцем, а учительница — укротительницей зверей. Оршин не удержался, чтобы тотчас же не познакомиться с нею, и, когда он навестил ее, она встретила его очень приветливо. Страстно преданная своему делу, молодая учительница была от души рада встретить человека, который разделял ее пыл и сочувствовал ее взглядам. После своего первого визита Оршин ушел от учительницы с целой охапкой педагогических книг под мышкой и затем стал часто у нее бывать. Но однажды, придя к ней, он нашел ее в слезах. Девушку без предупреждения уволили с должности «за сношения с политическими ссыльными».
Оршин был в отчаянии. Он горячо протестовал против увольнения учительницы, ходатайствовал за нее, уверял, что это он во всем виноват, он искал ее знакомства и она тут ни при чем. Но все было напрасно. Власти и не думали менять свое решение, и несчастная учительница вынуждена была уехать.
Посадив девушку на пароход, Тарас с Оршиным возвращались с пристани. Тарас снова повторил вопрос, который он однажды уже поставил своему другу:
— Ну, разве я не был прав? — сказал он. — Ведь хуже не будет.
— Да, да! — страстно воскликнул юноша.
Обычно он выносил всякие несправедливости с таким терпением и сдержанностью, что это приводило Тараса просто в отчаяние. Но, очевидно, чаша наконец была переполнена.
— Если нас не освободят в эту зиму, мы убежим,— сказал Тарас.— Как вы считаете?
— Да, да, непременно!
Но зима принесла с собой лишь новые бедствия.
* * *
Был почтовый день. Писание и получение писем было единственным событием, нарушавшим однообразие застойной жизни Городишка. Ссыльные, можно сказать, только и жили от одного почтового дня до другого. Почта приходила каждые десять дней, то есть три раза в месяц. Хотя по правилам письма не всех ссыльных должны были обязательно подвергаться цензуре, но фактически никто из них не был от нее избавлен. Власти му-
7 С. М. Степняк-Кравчинский, т. 1 193


дро рассчитали, что если поставить одного в привилегированное положение, то придется поступить так со всеми, иначе вся корреспонденция будет проходить через руки привилегированного ссыльного. Поэтому письма, адресованные ссыльным, сначала прочитывались исправником, затем с его печатью отсылались адресатам. Разумеется, их близкие с воли не писали ничего недозволенного, точно они отправляли письма в тюрьму, — каждый понимал, что они пройдут через руки полиции. Но при полнейшем невежестве чиновников этого отдаленного края цензурование писем вызывало бесконечные пререкания. Какой-нибудь научной фразы или иностранного слова было достаточно, чтобы возникло недоразумение, и долгожданное, горячо желанное письмо исчезало в бездонной яме Третьего отделения. Большинство недоразумений с полицией происходят именно из-за конфискации писем.
Корреспонденцию, отправляемую ссыльными из Городишка, постигала та же участь. Чтобы помешать им уклониться от унизительной обязанности, у единственного в городе почтового ящика постоянно стоял на посту городовой и без стеснения немедленно завладевал каждым почтовым отправлением, которое ссыльный или его квартирная хозяйка пытались опустить в ящик. Несколько копеек заставили бы, конечно, этого молодца закрыть один глаз, а может, и оба. Но какой в этом смысл? Жители Городишка так редко пишут письма, что почтмейстеру прекрасно известен почерк каждого из них, а письмо ссыльного он узнает с первого взгляда. Кроме того, переписка местных жителей ограничивается Архангельском — губернским городом и центром торговли и промыслов этого края. Письма же, адресованные в Одессу, Киев, на Кавказ и в другие дальние города, принадлежали исключительно ссыльным.
Поэтому, чтобы избежать цензуры, приходилось идти на уловки. И вот однажды Оршину пришло на ум использовать для этой цели книгу, которую он хотел возвратить своему товарищу в Н-ск. Написав на полях большое послание, он так упаковал книгу, чтобы ее нелегко было раскрыть на исписанных им страницах. Он и раньше прибегал к этой хитрости, и всегда с успехом. Но на этот раз из-за случайности дело сорвалось и произошел страшный скандал. Вряд ли нужно говорить, что Оршин не написал ничего особенно важного. Да и что может быть у ссыльного такого особенного или важно¬
194


го? Но дело в том, что, сочиняя письмо, Оршин был в шутливом настроении и саркастически, в нелестном свете изобразил чиновное общество Городишка, причем, как легко можно себе представить, исправник и его супруга оказались не на последнем месте. Исправник, раскрыв тайну книги, был вне себя от ярости. Он примчался на квартиру наших друзей и, войдя, взорвался, как бомба.
— Господин Оршин, одевайтесь немедленно. Вы сейчас же отправитесь в тюрьму.
— Но почему? Что случилось? — спросил молодой человек в крайнем удивлении.
— Вы послали тайную корреспонденцию в газеты с целью выставить на посмешище официальные власти и тем самым вызвать неуважение к ним и потрясение основ существующего порядка.
Тут друзья поняли, в чем дело, и готовы были расхохотаться в лицо исправнику, но им было не до смеха. Надо было защитить товарища и отстоять свои права.
— Оршин не пойдет в тюрьму. Вы не имеете права арестовать его,—твердо сказал Тарас.
— Я не с вами говорю, и извольте молчать. А вы, господин Оршин, поторапливайтесь.
— Мы не позволим забрать Оршина в тюрьму, — повторил Тарас, глядя исправнику прямо в лицо.
Он говорил медленно и очень решительно, что всегда было признаком его сильного гнева.
Все поддержали Тараса, и начался горячий спор. Между тем другие ссыльные, узнав о случившемся, тотчас же прибежали и присоединились к протесту товарищей. Тарас встал у двери. Не слушая настойчивых просьб Оршина не подвергать себя из-за него опасности, товарищи не хотели его отпускать.
— Если вы посадите его в тюрьму, то сажайте нас всех туда, — кричали они.
— И тогда мы разнесем ваш старый барак, — сказал Тарас.
Дело начало принимать скверный оборот, потому что исправник грозил позвать жандармов и применить силу. Тогда Оршин заявил, что отдает себя в руки полиции, и друзья вынуждены были его отпустить.
Оршина продержали под стражей только два дня, но это происшествие еще более обострило отношения между ссыльными и полицией. Ссыльные мстили единственно доступным им способом. Дело в том, что ис¬
7*
195


правник испытывал панический, почти суеверный- страх перед критикой в газетах, и ссыльные решили нанести ему удар в самое чувствительное место. Они написали о нем юмористическую корреспонденцию, и им удалось переслать ее окольными путями в редакцию одной петербургской газеты. Корреспонденция дошла по назначению и появилась в печати. Она не только попала в цель, но и вызвала страшный переполох. Сам губернатор был разгневан и назначил расследование, Во многих квартирах ссыльных были сделаны обыски, чтобы найти «следы преступления». А так как виновников не обнаружили, то всех ссыльных обвиняли подряд и стали подвергать всякого рода мелочным придиркам, особенно в отношении переписки. Полиция требовала теперь строгого соблюдения каждого параграфа Правил, в то время как прежде допускались всякие послабления.
Первым пострадал от этих перемен Лозинский. Снова встал извечный вопрос о его праве заниматься врачебной практикой. Спор об этом шел с самого прибытия доктора в Городишко. Ему отказывали в праве лечить людей под тем предлогом, что он может воспользоваться своей профессией для ведения политической пропаганды. Однако, когда заболевал кто-нибудь из начальников или членов их семей, доктора часто приглашали; его профессиональная деятельность фактически допускалась, хотя официально ее не признавали. А теперь исправник заявил ему напрямик, что, если он не будет строго подчиняться правилам, о его неповиновении будет доложено губернатору. Он, исправник, вовсе не намерен потерять свой пост, «чтобы доставить удовольствие доктору Лозинскому».
С другими ссыльными обращались не с большей деликатностью. Установленный за ними полицейский надзор стал просто невыносим. Им не разрешалось больше гулять за чертой жалкого городка, превратившегося для них в тюрьму. Их непрестанно изводили назойливыми полицейскими посещениями, — это было как перекличка в тюрьме. Не проходило ни одного утра, чтобы не явился городовой справиться об их здоровье. Через день они обязаны были являться в полицейское управление и отмечаться в особой книге. В конце концов, это была та же тюрьма, хотя и без камер, окруженная бескрайней пустыней, отрезавшей Городишко от всего мира надежнее, чем гранитные стены. Вдобавок полиция ни на минуту не спускала глаз с ссыльных. Стоило кому-нибудь из них
196


появиться на улице, как за ним уже следили один или два полицейских. Куда бы они ни шли, кого бы ни навещали, кто бы к ним ни приходил, за ними неотступно наблюдали исправник и его жандармы.
Все это приводило ссыльных в глубокое уныние; не осталось уже почти никаких надежд на изменение их положения к лучшему. Напротив, они скорее могли ожидать ухудшения своей участи. От секретаря исправника они узнали, что в Архангельске над их головами собиралась гроза. Они навлекли на себя неудовольствие губернатора, и, возможно, некоторых из них вскоре отпразят в другое место, еще дальше на север.
При таких условиях невозможно было дольше колебаться. Тарас и Оршин сообщили своим товарищам по коммуне, а затем и всей колонии, что они решились на побег. Их решение было встречено всеобщим одобрением, и еще четверо товарищей захотели присоединиться к ним. Но так как всем шестерым нельзя было бежать одновременно, условились, что они будут уходить по двое. Тарас и Оршин должны были быть первой парой, Лозинский и Урсич — второй, а третьей — двое более старых ссыльных.
В колонии теперь не говорили ни о чем другом, как о побеге. Весь общий денежный фонд был предоставлен в распоряжение беглецов, и, чтобы увеличить его хоть на несколько рублей, ссыльные подвергали себя величайшим лишениям. Конец зимы прошел в обсуждении различных планов побега и приготовлениях к великому событию.
* * *
Кроме политических ссыльных в Городишке проживали еще человек двадцать ссыльных уголовников — воры, мелкие жулики, проворовавшиеся чиновники и тому подобная публика. С этими мошенниками обращение было куда более снисходительное, чем с политическими. Их переписка не проходила цензуру, и, до тех пор пока они были чем-то заняты, их оставляли в покое. Но они не особенно стремились работать, предпочитая жить попрошайничеством и мелким воровством. Власти, выказывав-. шие величайшую суровость по отношению к политическим ссыльным, весьма снисходительно относились к этим жуликам; очевидно, их связывала с ними общность интересов, да они получали от них еще и дань.
197


Эти уголовники — бич для всего края. Иногда они образуют целые шайки. Один город — Шенкурск — они фактически держали в осаде. Никто не смел ни приехать туда, ни выехать оттуда, не уплатив мошенникам калыма. В Холмогорах они так обнаглели, что их удалось призвать к порядку лишь после того, как туда прибыл сам губернатор Игнатьев. Он вызвал бандитов к себе и прочитал им отеческое наставление по поводу их дурного поведения. Они слушали его с величайшим вниманием, обещали исправиться, а когда уходили из губернаторской приемной, прихватили с собой самовар. Так как самовар был очень хороший, а полиции не удалось его обнаружить, ворам было отправлено мирное послание и были начаты переговоры о возвращении украденного добра. В конце концов губернатор выкупил свой самовар, уплатив ворам пять рублей.
Взаимоотношения между обеими группами ссыльных были несколько своеобразные. Жулики испытывали глубокое уважение к политическим и оказывали им разные услуги, что не мешало им, однако, при случае обманывать своих товарищей по несчастью и таскать у них деньги.
Но так как за ворами надзор был гораздо слабее, чем за политическими, Урсичу пришла в голову мысль воспользоваться их помощью для предполагаемого побега. Однако если этот план имел много преимуществ, то у него был и большой недостаток. Воры в большинстве своем были отпетые пропойцы, и на них нельзя было положиться. Все же кого-нибудь из них необходимо было привлечь к этому делу, и ссыльные долго обсуждали, как быть.
— Нашел! — воскликнул однажды Лозинский. — Я нашел нужного нам человека. Это Ушимбай.
— Султан?
— Он самый. Как раз он может нам помочь.
Доктор излечил Ушимбая от грудной болезни, которой степные кочевники всегда подвержены, когда попадают на ледяной север. С той поры султан относился к своему благодетелю со слепой преданностью пса хозяину. Ему можно было довериться: он был простой и честный, настоящее дитя природы.
Коммуна пригласила Ушимбая к чаю, и ему объяснили, чего от него хотят. Он согласился без колебаний и всей душой отдался плану побега. Так как он пользовался гораздо большей свободой, чем политические
198


ссыльные, ему разрешили вести небольшую торговлю скотом, и время от времени он ездил по окрестным деревням, где у него были знакомые среди крестьян. Поэтому он имел возможность довезти беглецов до определенного места на первом этапе их побега. Горя желанием помочь доктору и его друзьям, единственным людям в Городишке, относившимся к нему дружелюбно, добрый малый презирал опасность, угрожавшую ему за содействие беглецам.
Нет надобности рассказывать подробно о побеге, который вначале вполне удался. Ушимбай великолепно справился со своей задачей и вернулся с вестью о благополучном прибытии беглецов в первый пункт на их пути — Архангельск.
Неделя прошла спокойно. Но вдруг среди полицейских стала замечаться необычайная активность. Это был дурной знак, и ссыльные испугались, не случилась ли беда с беглецами. Предчувствие их не обмануло. Несколько дней спустя они узнали от секретаря исправника, что в Архангельске беглецы навлекли на себя подозрения жандармов; им удалось было уйти от них, но полиция снарядила за ними погоню. Через пять дней, совершенно обессиленные перенесенными страшными испытаниями, полумертвые от усталости и голода, они попали в руки жандармов. С ними обращались с крайней жестокостью; Оршина избили до потери сознания. Тарас защищался со своим револьвером, но его схватили, разоружили и заковали в кандалы. Затем обоих бросили на телегу и привезли в Архангельск, где Оршина поместили в тюремную больницу.
Это известие поразило ссыльных, как удар грома, и повергло их в глубокую скорбь. Долго они сидели в тяжелом молчании, и каждый боялся взглянуть товарищу в лицо, чтобы не увидеть на нем отражения собственного отчаяния. В следующие дни каждая вещь, каждое происшествие вызывали в памяти несчастных друзей, которые общностью страданий стали им столь близкими и родными. Только теперь, потеряв их, ссыльные поняли, как они были им дороги.
Для одного из трех оставшихся членов коммуны пережитое несчастье имело совсем непредвиденные последствия. Вечером, на третий день после получения роковой вести, товарищи уговорили Старика, глубоко подавленного случившимся, пойти навестить одного из старых друзей. Его ждали домой около одиннадцати, но
199


наступил двенадцатый час, а его все не было. Когда ударило двенадцать, наружная дверь вдруг отворилась и в коридоре раздались неверные шаги. Это не мог быть Старик, он никогда не ходил спотыкаясь. Урсич вышел, держа свечу над головой, чтобы посмотреть, кто незваный гость, и при мигающем свете свечи увидел фигуру человека, беспомощно прислонившегося к стене. Это был Старик, мертвецки пьяный. Он впервые был в таком состоянии с тех пор, как жил в коммуне. Товарищи втащили его в комнату, и забота о нем до некоторой степени облегчила бремя их горестей.
* * *
Следующий год был отмечен многими печальными событиями. Тараса судили за вооруженное сопротивление полиции и приговорили к вечной каторге. Оршина, еще не излечившегося от ран, перевезли в селение самоедов под 70 градусом северной широты, где земля оттаивает только на шесть недель в году. Лозинский получил от него душераздирающее письмо, полное дурных предчувствий. Бедняга был очень болен. Его так измучила грудная болезнь, что он теперь ни на что не способен. «И вас тут нет, чтобы научить меня уму-разуму», — писал Оршин. Зубы, продолжал он, изменили ему и обнаруживают большую склонность исчезнуть изо рта. Это был намек на цингу, болезнь роковую в полярных районах. В одном селении с Оршиным находился и другой ссыльный, тоже водворенный туда за попытку к бегству. Оба они вели жалкое и голодное существование, не имея часто ни мяса, ни хлеба. Оршин отказался от всякой надежды когда-либо снова увидеть своих друзей. Если бы даже ему представилась возможность бежать, он не мог бы ею воспользоваться — так он физически ослаб. Он закончил свое письмо словами: «Этой весной, надеюсь, я умру». Но он умер еще раньше назначенного себе срока. Его смерть была окутана тайной; нельзя было в точности узнать, умер ли он естественной смертью, или сам положил конец своим мукам, лишив себя жизни.
Между тем положение ссыльных в Городишке становилось все нестерпимее. После побега двух друзей издевательства тюремщиков приняли еще более злобный характер, а надежды вернуться к свободе и цивилизации почти исчезли. По мере усиления революционного брожения в стране жестокость царского правительства по
200


отношению к тем, кто находился в его власти, приняла еще большие размеры. Чтобы устранить дальнейшие попытки к бегству, был издан указ, что всякая такая попытка будет караться высылкой в Восточную Сибирь.
Но побеги все равно совершались. Едва только полиция Городишка, устав от собственного рвения, несколько ослабила свою бдительность, как бежали Лозинский и Урсич. Это было отчаянное предприятие, ибо у них было так мало денег, что об успехе побега почти нельзя было и думать. Но Лозинский не мог больше ждать. Его каждый день могли перевести в другое место в наказание за то, что он не смог отказать матери излечить ее больного ребенка, а несчастному мужу — помочь его лежавшей в лихорадке жене.
Судьба не благоприятствовала беглецам. В пути им пришлось расстаться, и после этого о Лозинском больше не было известий — он исчез бесследно. О его участи можно было лишь гадать. Он шел по лесу пешком и мог сбиться с пути. Он мог умереть от голода или стать добычей волков, которыми кишат леса в тех краях.
Урсичу сначала больше повезло. Так как у него не хватило средств, чтобы добраться до Петербурга, он в Вологде нанялся простым рабочим и трудился там, пока не собрал немного денег, чтобы продолжать путешествие. Но в ту минуту, когда он уже входил в вагон поезда, его узнали, арестовали и впоследствии приговорили к бессрочной ссылке в Якутскую область.
Когда он под конвоем солдат вместе с товарищами по несчастью шел по омытому слезами сибирскому тракту, то невдалеке от Красноярска увидел вдруг летевшую на всех парах почтовую тройку. Лицо сидевшего в карете хорошо одетого господина в треугольной шляпе показалось ему знакомым. Он взглянул на него в упор и едва мог подавить крик радости, узнав в путешественнике своего друга Тараса! Да, это был Тарас, он не мог ошибиться. На этот раз Тарасу действительно удалось бежать, и он мчался в Россию со всей стремительностью, ка которую была способна увозившая его тройка.
В мгновение ока карета пронеслась мимо и исчезла в облаке пыли. Но в этот короткий миг — почудилось ли Урсичу, или это было вправду — ему показалось, что он поймал понимающий взгляд своего друга и что на его энергичном лице промелькнула вспышка сострадания.
А Урсич, с сияющим лицом и горящими глазами, поглядел вслед умчавшейся тройке, вложив всю душу
201


в свой прощальный взгляд. Как вихрь перед его мысленным взором пронеслись все горести, которые воскресило в памяти его лицо, и он, словно глядя в пропасть, увидел перед собой мрачное будущее, ожидающее его и товарищей. И, глядя вслед исчезающей тройке, уносившей его друга, он пожелал счастья этому мужественному, сильному человеку, всем сердцем надеясь, что он сумеет отомстить за нанесенное ему зло.
Действительно ли Тарас узнал Урсича в закованном каторжнике на обочине дороги, мы не можем сказать. Но мы знаем, что он честно выполнил дело, безмолвно порученное ему другом.
В Петербурге Тарас вступил в революционную партию и в течение трех лет страстно боролся там, где борьба была всего опаснее. Когда же наконец его схватили и приговорили к смертной казни, он мог с гордостью и полным правом сказать, что исполнил свой долг. Но его не повесили. Приговор был заменен пожизненным заточением в Петропавловской крепости, и там он погиб.
Так по истечении пяти лет из маленькой семьи, возникшей в далеком северном городке, остался в живых, то есть свободным от цепей, всего один человек. Это — Старик. Он все еще находится в Городишке, живя без надежды и без будущего, не желая даже покидать это жалкое местечко, в котором так долго прожил, ибо в том состоянии, в какое его привела ссылка, бедняга уже ни на что не был годен.
* * *
Моя повесть окончена. Она отнюдь не весела и не забавна, но она правдива. Я просто попытался воспроизвести реальную картину жизни в ссылке. Сцены, описанные мной, неизменно повторяются в Сибири и в северных городках, обращенных царизмом в настоящие тюрьмы. Случались и худшие вещи, чем те, которые я изобразил. Я рассказал лишь о заурядных случаях, не желая воспользоваться правом, данным мне художественной формой, в которую я облек этот очерк, чтобы сгущать краски ради драматического эффекта.
Доказать это нетрудно — стоит лишь привести несколько выдержек из официального доклада лица, которое никто не станет обвинять в преувеличении, — генерала Баранова, бывшего ранее петербургским градоначальником, а теперь нижегородского губернатора. В течение
202


некоторого времени он был губернатором в Архангельске. Пусть читатель сам увидит между строк сухого документа слезы, горе и трагедии, отразившиеся на его страницах.
Привожу текст донесения дословно, сохраняя условности слога, принятого у русских сановников в официальном отчете царскому правительству.
«Из опыта прошлых лет и из моих лично наблюдений, — пишет генерал, — я пришел к убеждению, что административная ссылка по политическим причинам гораздо скорее может еще более испортить и характер и направление человека, чем поставить его на истинный путь (а ведь последнее официально признавалось целью высылки). Переход от обеспеченной вполне жизни к существованию, полному лишений, от жизни в обществе к полнейшему отсутствию такового, от более или менее деятельной жизни к вынужденному бездействию производит настолько губительное влияние, что нередко, особенно за последнее время (заметьте!), стали попадаться между политическими ссыльными случаи помешательства, попытки к самоубийству и даже самоубийства. Все это является прямым результатом тех ненормальных условий, в которые ставит развитую в умственном отношении личность ссылка. Не было еще случая, чтобы человек, заподозренный в политической неблагонадежности на основании действительно веских данных и сосланный административным порядком, вышел из нее примиренным с правительством, отказавшимся от своих заблуждений, полезным членом общества и верным слугой престола. Зато вообще нередко случается, что человек, попавший в ссылку вследствие недоразумения (какое замечательное признание!) или административной ошибки, уже здесь, на месте, под влиянием частью личного озлобления, частью вследствие столкновения с действительно противоправительственными деятелями и сам делался неблагонадежным в политическом отношении. В человеке, зараженном антиправительственными идеями, ссылка всей своей обстановкой способна только усилить это заражение, обострить его, из идейного сделать практическим, то есть крайне опасным. Человеку, не повинному в революционном движении, она в силу тех же обстоятельств прививает идеи революции, то есть достигает цели, обратной той, для чего она установлена. Как бы ссылка административным порядком ни была обставлена с внешней стороны, она всегда вселяет в ссылаемо¬
203


го непреодолимую идею об административном произволе, и уж это одно служит препятствием к достижению какого бы то ни было примирения и исправления».
Откровенный генерал вполне прав. Все, кому удавалось бежать из ссылки, почти без исключения вступали в ряды революционной террористической партии. Административная ссылка как исправительная мера — нелепость. Генерал Баранов, должно быть, весьма простодушен, если допускает, что правительство не отдает себе в этом полного отчета или хотя бы на минуту верит в воспитательную силу своей системы. Административная ссылка одновременно и наказание, и грозное оружие самозащиты. Те, кто спаслись из ссылки, действительно превращаются в непримиримых врагов царизма. Но ведь еще вопрос, — не стали ли бы они его врагами, если бы не были сосланы. Есть много революционеров и террористов, никогда не подвергавшихся этому испытанию. На каждого бежавшего из ссылки приходится сотня, которая остается и погибает безвозвратно. Из этой сотни большинство совершенно невинны, но десять или пятнадцать, а может быть, и двадцать пять — несомненные враги правительства или в очень короткий срок становятся ими; и если они погибают вместе с другими, тем лучше, тем меньше врагов.
Единственный практический вывод, который граф Толстой мог бы сделать из наивного донесения генерала, — это тот, что приказ о ссылке отменять ни в коем случае не следует, и этот принцип царское правительство неуклонно проводит в жизнь.
Глава XXIV ПОГУБЛЕННОЕ ПОКОЛЕНИЕ
Мы до сих пор ограничивались описанием административной ссылки в самой умеренной ее форме, какую она приняла в северных губерниях Европейской России. Мы ничего еще не рассказали о сибирской ссылке вообще, особенность которой заключается в бессмысленной жестокости низших полицейских чинов, превратившихся в таких деспотов благодаря системе каторжных лагерей, существующих в Сибири со времени присоединения ее к царской империи.
В последние годы царствования Александра II широкое распространение получила другая форма ссылки — в
204


Восточную Сибирь. Она применяется и поныне, и, хотя размеры настоящей книги не позволяют нам подробнее остановиться на этом вопросе, он слишком важен, чтобы совершенно его опустить. Как читатель, наверное, помнит, рассказывая о людях, в отношении которых был допущен неслыханный полицейский произвол, — докторе Белом, Южакове, Ковалевском и других — я отмечал, что все они были высланы в Восточную Сибирь, в Якутскую область, совершенно необычайный край, еще гораздо более отличающийся от остальной Сибири, чем Сибирь отличается от Европейской России.
Не буду утомлять читателя описанием этой почти неведомой полярной области, но просто приведу статью, появившуюся в еженедельнике «Земство» в феврале 1881 года. Эта статья передает содержание нескольких писем о жизни ссыльнопоселенцев в Якутской области, опубликованных в различных русских газетах в короткий период либерализма, начавшийся с установлением диктатуры Лорис-Меликова.
«К тяжелым условиям административной ссылки в Европейской России мы успели привыкнуть и приглядеться благодаря воловьему терпению русского человека. Но о положении административных ссыльных за Уральским хребтом, в Сибири, мы до последнего времени почти ничего не знаем. Это неведение весьма просто объясняется тем, что до конца семидесятых годов очень редко бывали случаи административных высылок в Сибирь. Прежде мы были несравненно гуманнее. Нравственное чувство, не заглохшее под влиянием политических страстей, не позволяло без суда, по административному решению высылать людей в ту страну, название которой в представлении русского человека сделалось синонимом каторги. Но вскоре администрация, ничем не стесняясь, стала рассылать людей по таким местам, одно название которых вызывает чувство ужаса.
Даже пустынная Якутская область и та стала заселяться ссыльными. По-видимому, следовало бы ожидать, что если люди высылаются в Якутскую область, то это должны быть весьма важные преступники. Но о таких важных преступниках обществу до сих пор ничего не известно, а между тем уже появилось в печати несколько никем не опровергнутых сообщений, доказывающих, что в основании таких высылок лежали какие-то странные, необъяснимые мотивы. Так, господин Владимир Короленко еще в прошлом году рассказал в «Молве» свою пе¬
205


чальную историю с единственной, по его словам, целью вызвать разъяснение: за что, за какие неизвестные преступления он чуть не попал в Якутскую область?
В 1879 году в его квартире были сделаны два обыска, причем не было найдено ничего компрометирующего, но тем не менее он был выслан в Вятскую губернию, не зная причин высылки. Прожив около пяти месяцев в городе Глазове, он удостоился внезапного посещения исправника, который сделал в квартире обыск, но, не найдя ничего подозрительного, объявил нашему ссыльному, что он высылается в совершенно неудобное для культурного человека селение Березовские Починки. Через несколько времени в эти несчастные Починки вдруг являются никогда не виданные здесь жандармы, забирают господина Короленко со всем его домашним скарбом и увозят в Вятку. Здесь его продержали пятнадцать дней в остроге, ни о чем не допрашивая и ничего не разъясняя ему, и наконец отвезли в Вышневолоцкую тюрьму, откуда только один путь — в Сибирь.
К счастью, эту тюрьму посетил член верховной комиссии князь Имеретинский, к которому Короленко обратился с просьбой разъяснить: куда и за что высылают его? Князь был настолько любезен и человеколюбив, что не отказался дать бедняге ответ на основании официальных документов. По этим документам оказалось, что Короленко высылается в Якутскую область за побег из ссылки, который он в действительности никогда не совершал.
В это время верховная комиссия уже начала пересмотр дел о политических ссыльных, стали выходить на свет божий возмутительные неправды прежней администрации, и в судьбе Короленко совершился благодетельный перелом. В Томской пересыльной тюрьме было объявлено ему и еще нескольким таким же беднягам, что пятеро из них получают полную свободу, а другие пятеро возвращаются в Европейскую Россию.
Впрочем, далеко не все так счастливы, как Короленко. Иные и до сих пор продолжают испытывать прелести жизни близ полярного круга, хотя преступления их немного разнятся от преступления Короленко.
Например, якутский корреспондент «Русских ведомостей» рассказывает, что в Верхоянске живет ссыльный юноша, судьба которого поистине замечательна. Он был студентом первого курса Киевского университета. За беспорядки, бывшие в университете в апреле 1878 года, он
206


был выслан под надзор полиции в Новгородскую губернию, которая считается менее отдаленной губернией и куда поэтому высылаются люди, наименее скомпрометированные в глазах властей. Даже тогдашняя строгая администрация не придала делу юноши никакого серьезного политического значения, что доказывается переводом его из Новгородской в более теплую и лучшую во всех отношениях Херсонскую губернию. Наконец, ко всему этому нужно прибавить еще то обстоятельство, что в настоящее время по распоряжению Лорис-Меликова почти все студенты Киевского университета, высланные под надзор полиции в города Европейской России за студенческие истории, получили свободу с правом опять поступить в университеты. А один из этих киевских студентов и до сих пор живет в ссылке в Якутской области, куда попал, в сущности, потому лишь, что высшая администрация нашла возможным облегчить его участь переводом из Новгородской в Херсонскую губернию. Дело в том, что когда одесский генерал-губернатор Тотлебен проводил очистку вверенного ему края от неблагонамеренных элементов посредством высылки в Сибирь всех лиц, состоявших под надзором полиции, то и бывший киевский студент подвергся той же участи за то лишь, что имел несчастье состоять под надзором полиции не в Новгородской, а Херсонской губернии.
Другой, не менее поразительный случай высылки в Восточную Сибирь рассказан в «Московском телеграфе». По словам этой газеты, высылке подвергся Бородин, поместивший в петербургских журналах несколько статей по вопросам экономическим и земским. Он жил в Вятке под надзором полиции и раз, бывши в театре, поспорил из-за места с помощником квартальцого надзирателя Филимоновым. Во время спора полицейский чиновник ударил Бородина в грудь на глазах многочисленной публики. И этот-то удар имел решающее влияние на судьбу не обидчика, а обиженного. Помощник квартального надзирателя не получил от начальства даже простого выговора, а Бородин был заключен в тюрьму. Много стоило Бородину хлопот, чтобы при помощи связей и заступничества освободиться от тюремного заключения. Но пользоваться свободой ему пришлось очень недолго, потому что вскоре он был отправлен этапным порядком в Восточную Сибирь.
За что же, однако, был выслан Бородин, если столкновение с помощником квартального надзирателя благо*
207


получно окончилось освобождением от тюремного заключения? Если мы не ошибаемся, ответ на этот вопрос находится в сообщении «Русских ведомостей» о высланном из Вятки авторе статей, помещенных в «Отечественных записках», «Слове», «Русской правде» и других журналах. Автор этих статей не назван по имени, и о нем сообщается только, что, живя в Вятке, «он совершил великое преступление в глазах местных властей. Когда начальство утверждало, что вверенная ему губерния благоденствует, он цифрами и фактами доказывал, что губерния эта не только не благоденствует, но даже голодает». Этот беспокойный и неприятный властям человек два раза был подвергнут полицейскому обыску, и наконец в его бумагах была найдена приготовленная для печати статья, которая будто бы была причиной высылки автора в Восточную Сибирь.
После продолжительного этапного путешествия в арестантском халате с бубновым тузом на спине наш писатель прибыл в Иркутск и здесь имел удовольствие получить «Отечественные записки», где целиком, без сокращений и пропусков, напечатана статья, бывшая причиной его ссылки.
Теперь посмотрим, что представляет собой жизнь человека, сосланного в Якутскую область.
Прежде всего следует обратить внимание на удобство сообщения с центральным правительством. Если ссыльный, живущий в Колымске, вздумает подать графу Ло- рие-Меликову прошение об освобождении из ссылки, то это прошение будет идти по почте до Петербурга один год. Другой год необходим для того, чтобы из Петербурга дошел до Колымска запрос к местному начальству о поведении и образе мыслей ссыльного. В течение третьего года будет путешествовать в Петербург ответ колымского начальства, что нет препятствий к освобождению ссыльного. Наконец, на исходе четвертого года, получат в Колымске министерское предписание об освобождении ссыльного.
Если ссыльный не имеет ни родового, ни благоприобретенного имущества и до ссылки жил умственным трудом, на который нет спроса в Якутской области, то в течение четырех лет, когда почта успеет совершить четыре оборота между Петербургом и Колымском, он по меньшей мере четыреста раз рискует умереть с голоду. От казны выдается ссыльным дворянам пособие по шесть рублей в месяц, а между тем пуд ржаной муки
208


стоит в Верхоянске пять-шесть рублей, а в Колымске — девять рублей. Если малопривычный для образованного человека неблагодарный физический труд, или помощь с родины, или, наконец, поданная «Христа ради» милостыня спасут ссыльного от голодной смерти, то убийственный полярный холод наградит его на всю жизнь ревматизмом, а слабогрудого совсем сведет в могилу. Образованного общества совсем нельзя найти в таких городах, как Верхоянск и Колымск, где насчитывается жителей : в первом — 224 человека, а во втором — немного более, да и те большей частью или инородцы, или обынородившиеся, потерявшие свою национальность русские.
Но это еще счастье для ссыльного, если он попадает на житье в город. В Якутской области существует еще другой, такой жестокий, такой варварский, вид ссылки, о котором русское общество до сих пор не имело понятия и о котором оно в первый раз узнало из сообщения якутского корреспондента «Русских ведомостей». Это «ссылка по улусам», то есть расселение административных ссыльных в одиночку по разбросанным и нередко отстоящим на много верст одна от другой юртам якутов. В корреспонденции «Русских ведомостей» приведен следующий отрывок из письма улусного ссыльного, живо рисующий ужасное положение интеллигентного человека, безжалостно заброшенного в юрту.
«Казаки, привезшие меня из Якутска, уехали, и я остался один среди якутов, ни слова не понимающих по-русски. Они вечно за мной следят, боясь, если я уйду от них, своей ответственности перед начальством. Выйдешь из душной, одиноко стоящей юрты пройтись — за тобой уже следит подозрительный якут. Берешь в руки топор остругать себе палку — боязливый якут жестами и мимикой просит тебя оставить его и идти лучше в юрту. Входишь туда: перед печкой сидит, снявши всю одежду, якут и ищет вшей — красивая картина! Якуты живут зимой вместе с рогатым скотом, часто даже не отделяясь от него тонкой перегородкой. Помет скота и детей в юрте, чудовищная неопрятность и грязь, гниение соломы и тряпок на постели, разные насекомые в огромном количестве, душный донельзя воздух, невозможность сказать два слова по-русски — все это положительно может свести с ума. Пищу якутскую есть почти невозможно: она неопрятно приготовлена, часто из тухлых продуктов, без соли, с непривычки от нее делается рвота. Посуды
209


и одежды своей они вовсе не имеют, бань у них нет нигде, всю зиму —восемь месяцев — ходишь не чище якута.
Отлучаться мне никуда нельзя, а в сам город за двести верст отсюда — тем более. Живу я поочередно у жителей : у одного — полтора месяца, потом идешь на тот же срок к другому и так далее. Читать нечего, ни книг, ни газет; я ничего не знаю, что делается на свете».
Дальше этого жестокость не может идти, дальше остается только привязать человека к хвосту необузданного коня и погнать в степь или сковать живого человека с трупом и бросить на произвол судьбы. Не хочется верить возможности, чтобы человек без суда, по одному административному распоряжению подвергался таким тяжелым мучениям.
В особенности кажется странным до невероятия уверение корреспондента «Русских ведомостей», что до сих пор никто еще из сосланных в Якутской области не получил никакого облегчения, а, напротив, в последнее время сюда прибыли еще десятки административных ссыльных, которые большей частью размещены по улусам, а впереди ожидается прибытие новых ссыльных К
Несколько слов о притворной недоверчивости автора статьи. Ведь это лишь обычный прием русской подцензурной печати — выражать так непрямо и бесстрастно свое неодобрение действий правительства. «Земство», как знает каждый русский человек, читавший указанную статью, ни на минуту не сомневалось как насчет сообщавшегося прибытия означенных десяти ссыльных, так и ожидаемых дальнейших прибытий, упомянутых корреспондентом «Русских ведомостей».
Это, несомненно, крайний предел, до которого дошла официальная система административной ссылки в том виде, как она организована в России. «Земство» совершенно право — дальше идти некуда. После приведенных мной фактов теперь уже могут говорить одни лишь цифры. Обратимся же к свидетельству цифр.
Административная ссылка произвела гораздо более глубокие опустошения, чем суды. По данным, опубликованным в «Вестнике народной воли» в 1883 году, за время с апреля 1879 года, когда в России было введено военное положение, до смерти Александра II в марте 1881 года происходило сорок политических процессов
1 Этот отчет об условиях административной ссылки в Якутской области полностью подтверждается недавно вышедшей книгой Мель- виля «В дельте Лены». (Примеч. Степняка-Кравчинского.)
210


и число обвиняемых достигло 245 человек, из них 28 были оправданы и 24 приговорены к незначительным мерам наказания. Но за этот же период из одних только трех южных сатрапий — Одессы, Киева и Харькова, — по документам, имеющимся в моем распоряжении, было выслано в различные города, в том числе в Восточную Сибирь, 1767 человек.
На протяжении двух царствований число политических заключенных, приговоренных по 124 процессам, составило 841, причем добрая треть наказаний была почти только условна. Официальных статистических данных, относящихся к административной ссылке, у нас нет, но, когда при диктатуре Лорис-Меликова правительство попыталось опровергнуть обвинение в том, что в ссылку отправлена половина России, оно признало пребывание в различных частях империи 2873 ссыльных, из которых все, кроме 271, были высланы в короткий период времени — с 1878 по 1880 год. Если не будем делать скидки на естественное нежелание правительства признать всю меру своего позора; если позабудем, что из-за множества начальников, обладающих правом издавать распоряжение о высылке в административном порядке по собственному усмотрению, никому не отдавая об этом отчета, центральное правительство само не знает, каково число его жертв;1 если, не замечая всего этого, мы будем считать, что число этих жертв составляет примерно три тысячи — действительное число ссыльных в 1880 году,—то для последующих пяти лет беспощадных репрессий мы должны удвоить это число. Мы не погрешим против истины, предположив, что за время двух царствований общее число ссыльных достигало от шести до восьми тысяч. На основе сведений, полученных редакцией «Народной воли», Тихомиров подсчитал, что число арестов, произведенных до начала 1883 года, составляет 8157, а ведь в России в девяти случаях из десяти за арестом следует высылка или еще худшее.
Но нам, в сущности, незачем задерживаться на статистике наказаний. Несколько тысяч ссыльных больше или меньше — это не меняет картины. Важнее то, что в стране, столь бедной интеллигенцией, все, что было в ней самого благородного, великодушного и одаренного, похоронено с этими шестью или восемью тысячами ссыльных. Все ее жизненные силы сосредоточены в этой массе
1 См. книгу М. Леруа-Болье о России, том II. (Примеч. Степняка^ Кравчинского.)
211


людей, и если их число достигает не двенадцати или шестнадцати тысяч, то только потому, что народ просто не в силах дать столько.
Читатель уже видел, какие причины кажутся правительству достаточными для оправдания высылки человека. Не будет преувеличением сказать, что одни только шпионы да еще сотрудники катковских «Московских ведомостей» могут считать себя в безопасности от этой угрозы. Чтобы заслужить высылку, не обязательно быть революционером, вполне достаточно не одобрять целиком и полностью политики и действий царского правительства. При таких условиях образованный, честный человек скорее будет сослан, чем спасется.
Ссылка в любой ее форме — будь то жизнь среди якутов или высылка в северные губернии — за немногими исключениями означает неминуемую гибель обреченного и совершенное разрушение его будущности. Для зрелого человека, имеющего уже профессию или занятие, — ученого или известного писателя — ссылка неизбежно является страшным бедствием, приводящим к лишению всех жизненных удобств, утрате семьи, потере работы. Однако, если он обладает энергией и силой характера и не погибнет от пьянства или нужды, он, возможно, выживет. Но для юноши, обычно только еще студента, не имеющего профессии и не достигшего полного развития своих способностей, ссылка является просто роковой. Если даже он не погибнет физически, то его моральная гибель неизбежна. А ведь молодые составляют девять десятых наших ссыльных, и они подвергаются наиболее жестокому обращению.
Что касается возвращения ссыльных, то оно обставляется правительством чрезвычайными строгостями. Верховная комиссия, назначенная Лорис-Меликовым, освободила всего 174 человека, и двойное количество тотчас же заступило их место. Этот факт подтверждается и в книге Леруа-Болье «Много шума из ничего». Если даже несколько человек из политических ссыльных после многих лет изгнания по счастливой случайности или с помощью влиятельных друзей и без того, чтобы быть вынужденными купить свою свободу трусливым лицемерием притворного раскаяния, и вернулись из ссылки, то с момента их возвращения к активной жизни их преследует подозрительное полицейское око. По малейшему поводу им снова наносится удар, и на этот раз уж нет больше надежды на спасение.
212


Сколько изгнанников! Сколько погубленных жизней!
Деспотизм Николая убивал людей, уже достигших зрелости. Деспотизм двух Александров не давал им возмужать, набрасываясь саранчой на юные поколения, на молодую поросль, едва только показавшуюся из земли, чтобы пожрать эти нежные всходы. Какую другую причину можем мы найти безнадежному бесплодию нынешней России в любой области духовной жизни? Наша современная литература, правда, гордится великими писателями, даже гениями, достойными занять высочайшие вершины в самую блестящую эпоху литературного развития любой страны. Но творчество этих писателей берет начало еще в сороковые годы. Романисту Льву Толстому — пятьдесят восемь лет, сатирику Щедрину (Салтыкову) — шестьдесят один год, Гончарову — семьдесят три, Тургенев и Достоевский, оба недавно скончавшиеся, родились в 1818 году. Даже писатели не столь великого таланта, как, например, Глеб Успенский — в прозе и Михайловский — в критике, принадлежат к поколению, которое, начав свою творческую жизнь в начале шестидесятых годов, не терпело столь жестоких гонений и не было так истерзано, как их преемники. Новое поколение ничего не создает, ничего совершенно. Самодержавие обрекло на гибель высокие чаяния, порожденные блестящим пробуждением первой половины века. Бездарность торжествует!
Ни один из нынешних писателей не показал себя достойным наследником традиций нашей молодой и могучей словесности как в литературе, так и в общественной жизни. Руководители нашего земства, какими бы скромными ни были их назначения, принадлежат к старшему поколению. Жизненные силы последующих поколений похоронены самодержавием под снегами Сибири и в самоедских деревнях, Это хуже чумы. Чума приходит и уходит, а царское правительство угнетает страну уже двадцать лет и будет продолжать угнетать ее еще бог весть сколько. Чума убивает без разбора, а деспотизм выбирает свои жертвы из цвета нации, уничтожая всех, от кого зависит ее будущее, ее слава. Не политическую партию сокрушает царизм, это стомиллионный народ душит он.
Вот что творится в России под властью царей. Такой ценой самодержавие покупает свое жалкое существование.


Часть четвертая ПОХОД ПРОТИВ КУЛЬТУРЫ
Глава XXV РУССКИЕ УНИВЕРСИТЕТЫ
Наконец-то мы вышли из мрака и отступили от края бездны, куда деспотизм ввергает свои бесчисленные жертвы. Мы завершили наше хождение по мукам в этом кромешном аду, где на каждой ступени слышатся крики отчаяния и бессильной ярости, предсмертный хрип умирающих и сумасшедший хохот безумных. Мы снова на поверхности земли и при полном свете дня.
Правда, то, о чем нам предстоит еще рассказать, тоже не весело, нынешняя Россия — край многострадальный... Но мы покончили с загубленными жизнями и ужасными злодеяниями. Теперь поговорим о неживых материях, об учреждениях, которые не страдают, хотя бы их разрывали на куски. Сокрушив живых — человека, творца, правительство естественно и неизбежно предприняло наступление против установлений, представляющих основу и опору человеческого общества.
Мы хотим кратко описать борьбу правительства против наиболее важных общественных институтов страны, к которым оно относится с инстинктивной враждебностью, потому что они содействуют развитию духовной жизни в стране, — учебных заведений, земства, печати. •Политика самодержавия по отношению к этим трем китам, на которых покоится благоденствие народа, покажет нам, какую роль оно вообще играет в жизни государства.
* * *
Русские университеты занимают своеобразное и совершенно исключительное положение. В других странах университеты — это учебные заведения, и ничего больше. Посещающие их юноши все, кроме бездельников, предаются своим научным занятиям, и их главное, если не единственное, стремление — выдержать экзамены и полу¬
214


чить ученую степень. Студенты, правда, могут интересоваться политикой, но они не политики, а если и высказывают сочувствие тем или иным идеям, даже идеям крайнего направления, то это никого не удивляет и не тревожит, ибо такое явление считается свидетельством здоровой жизненности, преисполненной светлых надежд для народа.
В России дело обстоит совсем иначе. Здесь университеты и гимназии — центры самой бурной и страстной политической жизни, и в высших сферах имперской администрации слово «студент» отождествляется не с чем-то молодым, благородным и вдохновенным, а с темной, опасной силой, враждебной законам и учреждениям государства. И такое впечатление до некоторой степени оправдано, ибо, как убедительно свидетельствуют недавние политические процессы, огромному большинству молодых людей, устремляющихся в освободительную борьбу, менее тридцати лет, и они либо студенты последних курсов, либо недавно сдали государственные экзамены в университете.
Но подобное положение, в сущности, не является беспримерным или ненормальным. Когда правительство, обладающее деспотической властью, карает как преступление малейшее проявление противодействия своей воле, почти все, кого годы сделали осторожными, а богатство — эгоистами, или же те, кто вверили свою судьбу провидению, избегают борьбы. И тогда главари отрядов, идущих на верную гибель, обращаются к молодым. Молодежь, если даже у нее не хватает знаний и опыта, всегда полна мужества и преданности делу. Так было в Италии во времена восстаний Мадзини, в Испании — при Риего и Квироге, в Германии — во времена «Тугенд- бунда» и снова в середине нашего столетия. Если перемещение центра тяжести политической жизни на молодых в России более явственно, чем где-либо, то и побудительные причины у нас более сильные по своему действию и длительные по времени. Одной из самых действенных причин является политика правительства: бессмысленно жестокие репрессии крайне возмущают молодежь наших университетов, и скрытое недовольство нередко выливается в открытый бунт. Это в достаточной мере подтверждается многочисленными фактами.
В конце 1878 года среди студентов Петербургского университета произошли так называемые беспорядки. Они не были особенно серьезными, и при обычных об¬
215


стоятельствах за это выслали бы несколько десятков юношей, предоставив им возможность загубить остаток своей жизни в глухих селениях Дальнего Севера, и ни министерство, ни Совет университета не стали бы больше о них беспокоиться. Но теперь политика изменилась. После проведения суда над бунтовщиками Совет университета назначил комиссию из двенадцати человек, среди которых было несколько лучших профессоров, чтобы произвести тщательное расследование причин волнений, повторяющихся периодически. В результате обсуждения комиссия подготовила проект петиции на имя императора, в которой просила его дозволения провести радикальную реформу дисциплинарных порядков университета. Однако проект не снискал одобрения совета. Вместо этого было составлено донесение министру «о причинах беспорядков и лучших мерах предупреждения их в дальнейшем».
Этот документ, представляющий величайший интерес, не был опубликован ни в годовом отчете университета, ни в печати. Любая газета, посмей она даже сослаться на него, была бы немедленно запрещена. Но несколько экземпляров донесения было отпечатано в тайной типографии «Земли и воли», и те, что сохранились, ценятся как библиографическая редкость. Из экземпляра, имеющегося в моем распоряжении, приведу несколько выдержек, которые, как можно будет убедиться, дают живое представление о том, при каких порядках вынуждены жить студенты и какому возмутительному обращению они подвергаются :
«Из всех органов государства, с которыми учащаяся молодежь находится в ближайшем соприкосновении вне стен университета, первое место занимает полиция. По ее действиям и отношению молодежь начинает судить о том, что можно назвать существующим государственным порядком. Такое обстоятельство, очевидно, требовало особенно бережного и осторожного отношения полицейских властей к учащейся молодежи в интересах как юношества, так и достоинства государства. Не то мы видим в действительности.
Для большинства молодых людей общение с товарищами и друзьями является совершенной необходимостью. Чтобы удовлетворить эту потребность, в других европейских университетах (как и в университетах Финляндии и прибалтийских губерний, пользующихся значительными местными правами) существуют особые уста¬
216


новления — клубы, корпорации и союзы. В Петербурге не имеется ничего подобного, хотя огромное большинство студентов, прибыв из провинции, не имеют друзей в городе, с кем они могли бы встречаться. Домашнее общение могло бы до некоторой степени возместить лишение их других возможностей общественных связей, если бы вмешательство полиции не делало и то и другое одинаково невозможным.
Всякое собрание нескольких студентов на квартире их товарища тотчас же внушает полиции преувеличенные опасения. О всяком, даже малочисленном, собрании дворники и квартирные хозяева обязаны сообщать полиции, и собрание нередко рассеивается с появлением полицейской власти.
Не имея возможности домашнего общения для каких бы то ни было целей, даже самых невинных, студенты не пользуются и личной безопасностью в частной жизни. Если даже они заняты только науками, ни с кем не встречаются, лишь изредка принимают гостей или ходят в гости, они тем не менее подвергаются строгому наблюдению (профессора не без умысла замечают, что каждый находится под полицейским наблюдением). Однако все зависит от формы и от размеров, которые это наблюдение принимает. Наблюдение, учрежденное над студентами, имеет не только характер надзора, но переходит во вмешательство в их частную жизнь. Где бывает студент? Чем занимается? Когда возвращается домой? Что читает? Что пишет?—таковы вопросы, обращаемые полицией к дворникам и квартирным хозяевам, то есть людям, обыкновенно малоразвитым, следовательно, исполняющим требования полиции с бесцеремонностью и бестактностью, раздражающей впечатлительную молодежь».
Если читать между строк, то это означает, что во время отсутствия студентов полиция роется в их книгах и бумагах и все, что покажется ей подозрительным, берется на заметку.
Таково свидетельство руководителей Петербургского университета, данное в секретном донесении царскому министру 1. Но почтенные профессора сказали лишь по¬
1 Вскоре после появления в «Таймсе» статьи, составляющей содержание настоящей главы, Катков в проникновенной и пылкой передовой статье в «Московских ведомостях» прямо обвинил меня в том, что я просто выдумал и комиссию профессоров, и их донесение, ни того, ни другого, мол, никогда не существовало. Ввиду того что факты
217


ловину правды. Их замечания касаются исключительно обращения со студентами вне стен университета. Чувство деликатности, естественно, не позволило им писать о том, что происходит в его стенах, где высшим назначением студентов должны быть учение и наука.
Внутреннее наблюдение за студентами вверено так называемой инспекции, состоящей из инспектора, назначаемого министерством, помощников инспектора и нескольких полицейских чиновников. Студенты, как и профессора, живут вне территории университета и встречаются в аудиториях только в определенные часы с единственной целью — присутствовать на лекциях. Профессора вполне способны сами обеспечить порядок на занятиях.
Каким же целям может служить передача этой благородной и вполне мирной задачи специальному полицейскому надзору? С таким же успехом можно создать особый отряд пономарей в шпорах и шлемах для наблюдения за верующими во время богослужения. Но именно потому, что в России университеты — это постоянно действующие лаборатории мысли и идей, наблюдение за ними считается чрезвычайно желательным и во главу угла ставится надзор за домашней жизнью студента. Не имея никакого отношения к научным занятиям, ни в какой степени не подчиняясь ни академическому начальству, ни Совету университета, завися только от Третьего отделения и от министерства, этот инородный фактор, как посторонняя примесь, введенная в живое тело, нарушает все нормальные функции учебного заведения.
Три четверти всех так называемых университетских беспорядков вызваны вмешательством различных представителей инспекции. Сам инспектор — и в этом состоит главная причина всеобщей ненависти, которую он к себе
эти стародавние и почти забыты широкой публикой и так как обвинение по моему адресу может быть повторено, я вынужден в свое оправдание привести некоторые подробности и назвать имена, которые в первом случае были мной опущены. Комиссия, назначенная университетом, не более является мифом, чем двенадцать профессоров, ее составившие и участвовавшие в ее работах. Вот их имена: Бекетов, Фа- минцин, Бутлеров, Сеченов, Градовский, Сергеевич, Таганцев, Владиславлев, Миллер, Ламанский, Хулсон и Гоцунский. Надеюсь, что эти господа, большинство которых поныне состоят профессорами Петербургского университета, находятся в добром здравии. Их доклад был написан 14 декабря 1878 года. С тех пор прошло не так много времени. Они, вне сомнения, помнят это дело, и вопрос легко может найти свое разрешение. (Примеч. Степняка-Кравчинского.)
218


возбуждает, — является представителем департамента полиции — Аргус, посланный во вражеский стан для обнаружения семян бунта. Слово, прошептанное на ухо, может повлечь за собой малоприятные последствия не только для несчастного студента, но и для заслуженного университетского профессора.
Однако эти ненавистные шпионы пользуются самыми широкими полномочиями. Инспектор может сделать почти все, что угодно. С одобрения попечителя, то есть министра, руководящего его действиями, он вправе уволить юношу из числа студентов на год и два или исключить его навсегда без всякого разбирательства и суда. Инспектор распоряжается выдачей стипендий и пособий, столь многочисленных в русских высших школах, и, наложив свое вето, может лишить студента предназначенных ему денег, определив его как «неблагонадежного». Это означает: пока он еще не на подозрении, но его нельзя считать вполне безупречным.
Инспектору предоставлено еще право одним росчерком пера лишать целую группу студентов всяких средств к существованию, запретив им давать частные уроки. Многие бедные студенты полностью зависят от подобной работы ради хлеба насущного. Но никто не может давать уроки без разрешения полиции, а разрешение не выдается без согласия инспектора, и то на ограниченный срок. Инспектор, если ему заблагорассудится, может отказать в возобновлении разрешения или даже отменить его до истечения срока действия. Он может так же, как и любой из его помощников, наказать непокорных студентов заточением в карцер на срок, не превышающий семи суток. Он может наложить взыскание за опоздание на лекцию, за то, что студенты одеты не так, как ему нравится, что волосы у них подстрижены не так или шляпа заломлена набекрень, и вообще изводить их всякими пустяками, какие только взбредут ему в голову.
* * *
Мелочная тирания ощущается русскими студентами острее, вызывает в них более бурное возмущение, чем это, возможно, было бы у студентов в других странах. Наши юноши развиты не по годам. Страдания, очевидцами которых они являются, и гонения, которым они подвергаются, заставляют их рано созреть. Русский сту¬
219


дент сочетает в себе достоинство возмужалости с пылом юности, и он тем болезненнее чувствует издевательства, которые вынужден переносить, что бессилен воспротивиться им. Студенты большей частью принадлежат к семьям мелкопоместного дворянства и низшего духовенства, а те и другие бедны. Все они знакомы с прогрессивной, вольнолюбивой литературой, и огромное большинство из них пропитаны демократическими и антимонархическими идеями.
Когда они становятся старше, эти идеи у них усиливаются благодаря условиям их жизни. Они вынуждены либо служить правительству, которое ненавидят, либо избрать поприще, к которому не питают особенной склонности. В России молодые люди с благородной душой и великодушными стремлениями не имеют никакой будущности. Если они не согласятся надеть царский мундир или стать членами продажной бюрократии, они не смогут ни служить своей родине, ни участвовать в общественной деятельности. При этих обстоятельствах не удивительно, что среди студентов русских университетов очень силен бунтарский дух и они всегда готовы принять участие в манифестациях против властей вообще, но прежде всего против своих врагов из Третьего отделения, манифестациях, превращающихся на официальном языке в «беспорядки» и «волнения» и приписываемых махинациям революционной партии.
Такое обвинение неверно. Революционная партия ничего не выигрывает от этой борьбы. Напротив, она ослабляется, потому что те, кто потеряны для общего дела из-за университетской передряги, могли бы применить свои силы для лучшей цели, в настоящей революционной борьбе. Беспорядки в русских университетах носят чисто стихийный характер; единственная их причина — скрытое недовольство, непрестанно накапливающееся и всегда готовое найти выход в манифестации. Студент несправедливо исключен из университета; другой произвольно лишен стипендии; ненавистный профессор просит инспекцию заставить студентов посещать его лекции. Весть об этом с молниеносной быстротой распространяется по университету, студенты «волнуются, они собираются по двое и по трое, чтобы обсудить эти дела, и в конце концов созывают общую сходку, выносят протест против действий дирекции и требуют отменить несправедливое решение. Появляется ректор и отказывается дать какие- либо объяснения. Инспектор приказывает всем немедлен¬
220


но разойтись. Доведенные теперь до белого каления, студенты с негодованием отказываются повиноваться. Тогда инспектор, предвидевший такой оборот, призывает в аудиторию жандармов, казаков и солдат, и сходка разгоняется силой.
События, происходившие в Москве в декабре 1880 года, служат лучшей иллюстрацией того, что беспорядки возникают часто по самой незначительной причине. Профессор Зернов читал лекцию по анатомии перед внимательными слушателями, когда из соседней аудитории донесся громкий шум. Большинство студентов выбежали туда, чтобы узнать причину шума. Ничего особенного не случилось, но профессор, раздосадованный перерывом в его лекции, пожаловался властям. На следующий день разнеслась весть, что жалоба профессора привела к исключению шести студентов курса. Необычайно жестокое наказание за столь простительное нарушение дисциплины вызвало всеобщее негодование. Созвали сходку, просили ректора дать объяснения. Но вместо ректора явился московский градоначальник во главе отряда жандармов, казаков и солдат и приказал студентам разойтись. Молодежь страшно заволновалась, и хотя она прислушалась бы, конечно, к голосу разума, но отказалась повиноваться грубой силе. Тогда аудитории были оцеплены солдатами, все выходы преграждены, и около четырехсот студентов были арестованы и под конвоем штыков проследовали в тюрьму.
Дела такого рода не всегда кончаются одними арестами. При оказании малейшего сопротивления солдаты пускают в ход ружейные приклады, казаки взмахивают нагайками, лица юношей обливаются кровью, раненых швыряют на землю, и тут развертывается страшная картина вооруженного насилия и тщетного сопротивления.
Так случилось в Харькове в ноябре 1878 года, когда беспорядки возникли из-за чистого недоразумения между профессором ветеринарного института и одним из его курсов, недоразумения, которое можно было устранить, просто объяснившись со студентами. То же самое произошло и в Москве, и в Петербурге во время студенческих беспорядков 1861, 1863 и 1866 годов. При определенных обстоятельствах закон допускает еще более зверское насилие. В 1878 году был опубликован указ, свирепость которого невозможно преувеличить. Этим указом «ввиду часто происходящих студенческих сборищ
221


в университетах и высших школах» действие закона о бунтовщических сборищах на улицах и в других общественных местах распространяется на все здания и заведения, используемые как гимназии и высшие школы. Это значит, что студенты в России всегда находятся под действием закона военного времени. Студентов, собравшихся на сходку или группой, после троекратного приказа разойтись можно расстреливать как вооруженных мятежников.
К счастью, этот чудовищный закон пока не применялся во всей его жестокости. Полиция еще ограничивает свои репрессивные меры избиением и заключением в тюрьму студентов, не выполняющих ее приказов или чем-либо вызывающих ее неудовольствие. Но студенты не выказывают особой признательности за эту умеренность; они всегда пребывают в состоянии глухо кипящего бунтарства и пользуются всяким случаем, чтобы словом и делом протестовать против тиранства представителей закона.
Между студентами вообще очень сильно чувство товарищества, и «беспорядки» в одном университете часто служат сигналом для выступлений во многих других высших школах. Волнения, вспыхнувшие в конце 1882 года, распространились почти на всю учащуюся Россию. Они начались далеко на востоке, в Казани. Ректор Казанского университета Фирсов лишил студента Воронцова стипендии, чего он не имел права делать, так как стипендия была предоставлена юноше земством его родной губернии. Воронцов был в таком отчаянии, что бросился на ректора с кулаками, да еще в публичном месте. В обычных условиях и в упорядоченной университетской обстановке такая грубая выходка вызвала бы всеобщее негодование и сами студенты заклеймили бы поведение Воронцова, как оно того заслуживало. Но вследствие своего деспотического самоуправства ректор сделался столь ненавистным, что в день исключения Воронцова человек шестьсот студентов взломали двери в актовый зал и провели шумную сходку. Прибежавший проректор Вулич приказал студентам разойтись. Никто его не слушал. Двое студентов произнесли речи против Фирсова и защищали Воронцова. Бывший студент Московского университета, не обращая внимания на присутствие Вулича, в самых резких выражениях выступил против попечителя, ректора и вообще против профессоров. Под конец сходка приняла резолюцию, и проректору Вуличу вручи¬
222


ли петицию с требованием немедленной отставки Фир- сова и отмены исключения Воронцова.
Перед тем как разойтись, студенты решили снова собраться на следующий день. Дирекция университета обратилась к губернатору за помощью для восстановления порядка, и сей мудрый муж немедленно предоставил в ее распоряжение несколько взводов солдат и большие полицейские силы.
Через несколько дней было официально объявлено, что в Казанском университете царит полное спокойствие. Но газетам, вышедшим с этим сообщением, запретили под угрозой закрытия упоминать, каким путем было достигнуто умиротворение: что студентов избивали, хлестали нагайками, таскали за волосы и многих бросили в тюрьму. Но, несмотря на печать молчания, наложенную на газеты, слухи о происшествии в университете быстро разнеслись по стране.
8 ноября, как указывалось в официальном сообщении, среди студентов Петербургского университета были распространены гектографированные копии письма одного казанского студента с полным отчетом о событиях, и они вызвали, конечно, большое волнение. 10 ноября была выпущена гектографированная листовка, призывающая к всеобщей сходке петербургских студентов в знак протеста против гонений на казанских товарищей. Когда студенты явились на место сходки, там уже в большом количестве находилась полиция, и им приказано было разойтись. Но они отказались повиноваться и вынесли резолюцию, выражающую недоверие властям и сочувствие казанским студентам. Полиции была дана команда применить силу, и двести восемьдесят студентов были отправлены в тюрьму.
На следующий день вышел приказ о временном закрытии университета.
За волнениями в Петербурге и Казани сразу последовали подобные же события в других университетских городах. 15 ноября произошли студенческие беспорядки в Киеве, 17 и 18 ноября — в Харькове. В Харьковском университете волнения носили столь серьезный характер, что для их подавления были вызваны войска и произведены многочисленные аресты. Почти одновременно волнения начались в Демидовском юридическом лицее в Ярославле и спустя несколько дней в Петровской сельскохозяйственной академии в Москве. Во всех этих высших школах события развивались в том же порядке —
223


волнения, сходки, насильственный разгон, аресты, а затем временное прекращение лекций.
Беспорядки — частое явление в университетах и высших учебных заведениях по всей империи. Не проходит года, чтобы не происходило подобных событий в различных городах России. И каждое такое возмущение, как бы оно ни кончалось — улеглось ли благодаря увещеваниям профессоров или было подавлено казацкими нагайками, — неизменно влекло за собой исключение большого числа студентов. В некоторых случаях было отчислено пятьдесят, в других — сто человек и даже больше. Волнения в октябре и ноябре 1882 года привели к увольнению из высшей школы шестисот студентов. Суд, выносящий решения об исключении, то есть Совет профессоров университета, делит провинившихся студентов на несколько категорий. «Зачинщики» и «подстрекатели» исключаются навсегда и лишаются права когда-либо вновь поступить в высшую школу. Другие увольняются из университета на определенный срок — от года до трех лет. Самое легкое наказание в этих случаях—«отчисление», наказание, не препятствующее виновному сразу же поступить в другой университет.
Однако в действительности едва ли есть разница между одной мерой наказания и другой. «Полиция рассматривает всякое нарушение порядка, допущенное в университете, как политическое движение», — говорится в приведенном выше докладе петербургских профессоров. Студент, присужденный даже к легкому наказанию, превращается в политически «подозрительного», а к каждому подозрительному человеку применяется лишь одна мера — высылка в административном порядке. Как показали беспорядки 18 и 20 марта 1869 года, наказание, налагаемое за самое простое -нарушение учебной дисциплины, может быть отягчено административной высылкой. Все студенты, отчисленные на год, так же как исключенные навсегда, были немедленно высланы. А после последних беспорядков, в декабре 1878 года, ректору предложили сообщить начальнику полиции имена всех студентов, когда-либо представших перед Советом университета, даже если на них не было наложено никаких взысканий, с целью отправить их в ссылку.
Если в других частях России полиция не свирепствует так, как в Петербурге, тем не менее и там делается все, чтобы помешать студентам, участвовавшим в универси¬
224


тетских волнениях, возобновить свое академическое образование.
Сам министр берег на себя труд преследовать и клеймить их. Приведу пример. В одном петербургском еженедельнике 9 ноября 1881 года под заголовком «Непонятное решение Совета Киевского университета» была напечатана следующая заметка:
«Студенты, временно исключенные из Московского университета, подали прошение о принятии их в Киевский университет. Но совет, рассмотрев этот вопрос, отказал им в приеме. Это фактически означает отягчение по собственному усмотрению наказания, первоначально наложенного на этих студентов. Им отказывают в праве, предоставленном им их судьями».
И печать в большей* своей части осуждала Совет Киевского университета за жестокость, которую можно было назвать лишь чрезмерной и необъяснимой. Однако объяснялось все весьма просто. Министр особым циркуляром запретил всем университетам принимать исключенных московских студентов. Газетам это было известно лучше других, и их диатрибы, их резкий тон имели лишь одну цель: заставить Совет Киевского университета разоблачить двойную игру правительства,—цель, которая, разумеется, не была достигнута. Подобные же циркуляры почти неизменно рассылаются после очередных университетских беспорядков, где бы они ни происходили.
Студенческие волнения и их последствия далеко не единственный повод для борьбы между министерством и университетами. Эти события носят все же исключительный характер, они происходят через сравнительно большие промежутки времени и сменяются периодами кажущегося спокойствия. Но спокойствие не освобождает студентов от шпионажа и репрессий. Полиция никогда не прекращает арестов. Когда на политическом небе надвигаются тучи и правительство по любому поводу или без всякого повода бьет тревогу, студентов сажают за решетку толпами. В такие времена на долю учащейся молодежи выпадают, конечно, самые тяжелые испытания, ибо, как я уже отмечал, наши студенты почти все страстные политики и потенциальные революционеры. Часть арестованных студентов присуждают, даже после суда, к различным мерам наказания. Процентов восемьдесят высылают в Сибирь или в одну из северных губерний и лишь немногим после кратковременного пребыва-
8 С. М. Степняк-Кравчинский, т. 1 225


ния в тюрьме разрешают вернуться домой. Небольшой части приговоренных к определенному сроку тюремного заключения могут даже позволить возобновить свои занятия вместо высылки их в административном порядке. Но прощать не в правилах царской полиции, она отнимает одной рукой то, что дает другой.
15 октября 1881 года был издан закон о введении своего рода двойного судопроизводства и порядка наказания для студентов, попадающих под указанные категории. Статьи вторая и третья закона предписывают советам университетов действовать в качестве особых судов для разбора дел студентов, уже судившихся и оправданных обычным судом или уже искупивших свою вину, отбыв срок тюремного заключения. Если по удостоверению полиции студент, дело которого находится на рассмотрении, действовал «по чистому недомыслию и без злостных намерений», Совет университета по своему усмотрению волен либо допустить его к занятиям, либо исключить. Если же полиция вменяет юноше в вину «злонамеренность», хотя бы даже в столь бесконечно малой доле, что сама она не сочла нужным преследовать его судом, совет тем не менее должен вынести решение об исключении его из университета навсегда и лишении права поступать в другие высшие учебные заведения. Статья четвертая закона поясняет, что предыдущие статьи касаются не только студентов, подвергавшихся преследованию обычным судом, но и тех, кто спасся от чрезвычайного «закона об общественной безопасности», то есть закона о военном положении, превратившегося в одно из постоянных установлений в России.
Если же юноша попал в руки полиции, то добиться смягчения его участи изгнанника представляет чрезвычайные и почти непреодолимые трудности. Прошение о помиловании надо подавать лично императору, а много ли студентов имеют связи при дворе? И оно удовлетворяется лишь в том случае, если подавший прошение может доказать, что в течение двух лет после освобождения или полного искупления своей вины он раскаялся в своих ошибках и окончательно порвал со старыми товарищами.
Но помимо юридической несообразности, заключающейся в подобном положении, противоречащем признанной истине, что доказывать надо преступление, а не невиновность, как, спрашивается, можно доказать свбе раскаяние иначе, как не изменой или предательством или,
226


наконец, оказанием услуг полиции? И можно с уверенностью сказать, что закон, касающийся исключения студентов, оправданных судом или уже подвергавшихся наказанию, несмотря на кажущуюся умеренность, имеет абсолютную силу; полиция никогда не милует, а если даже сие учреждение и закон о военном положении позволили бы этим юношам жить свободно в обществе, академическое поприще все же осталось бы для них недоступным.
Таковы формы, которые приняла настоящая война, уже более двадцати лет то явно, то скрытно ведущаяся между нашей молодежью в высшей школе и царским правительством.
* * *
Но все это только паллиативы, полумеры. Чего достигли за четверть века безжалостных гонений? Ровно ничего. Вопреки арестам и изгнаниям студенты питают столь же непримиримую вражду к правительству, как и раньше. Судьба тех, кто погиб в борьбе, нисколько не служит предостережением для тех, кто выжил. Больше, чем когда-либо, университеты являются рассадниками недовольства и центрами агитации. Очевидно, есть что- то в природе вещей, неизбежно приводящее к этим последствиям. Ибо что такое высшее образование, как не изучение европейской культуры — ее истории, законов, учреждений, ее литературы? Едва ли можно сохранить в юноше, прошедшем университетский курс и изучившем все эти предметы, веру в то, что Россия — счастливейшая из всех стран и ее правительство — вершина человеческой мудрости. Поэтому, чтобы уничтожить зло в корне, надо ударить не только по людям, но и по учреждениям. Граф Толстой, как проницательный человек, это давным-давно понял, хотя обстоятельства лишь недавно позволили ему практически осуществить свои дальновидные планы. В результате университеты служат теперь мишенью для нападок и сверху и снизу. Для начала граф Толстой приложил всемерные усилия, чтобы ограничить число студентов, увеличив плату за учение в высшей школе и сделав вступительные экзамены до нелепости трудными. Когда эти меры не уменьшили притока молодежи, стремящейся к высшему образованию, граф приказом министерства от 25 марта 1879 года произвольно запретил доступ в университеты вольнослушателям, составлявшим
8*
227


значительную часть всех студентов и пользовавшимся этим правом с незапамятных времен, В Одессе, например, число вольнослушателей достигало от трети до половины всех студентов. Так новый закон, изданный графом Толстым, сослужил ему верную службу.
Однако граф все еще не был удовлетворен. Он провел еще и другие мероприятия, варварство и цинизм которых трудно было бы превзойти, и таким образом привел систему высшего образования в России почти к полному упадку.
Медико-хирургическая академия в Петербурге первой ощутила на себе последствия новых мер. Нет более полезного и нужного для государства учреждения, чем эта академия. Она подчинена военному министерству и готовит для армии хирургов, которых оказалось так катастрофически мало в турецкую кампанию. Но этот институт с его тысячей студентов превратился в центр политической агитации; императорским указом от 24 марта 1879 года было предписано преобразовать его, и это, по сути дела, означало его разгром. Число студентов было сокращено до пятисот, срок обучения уменьшен с дяти до трех лет; первые два курса, где учились наиболее горячие юноши, были закрыты.
Отныне в академию принимают лишь тех, кто уже два года проучился в одном из провинциальных университетов. Всем студентам платят стипендию, они носят форму, присягают на верность, числятся в рядах армии и подчиняются военному уставу. По требованию военного министра пятилетний курс обучения недавно был восстановлен, но другие репрессивные меры сохранены во всей их суровости.
3 января 1880 года другим указом было предписано преобразование института гражданских инженеров. Искалечение столь необходимого учебного заведения еще более сократило немногие благоприятные возможности, имевшиеся у учеников неклассических гимназий.
Затем наступила очередь женского медицинского института в Петербурге. Польза от этого института, основанного в 1872 году, была огромная, так как число врачей в стране совершенно недостаточно, чтобы удовлетворить потребности огромных масс населения. Кроме того, врачи, в которых ощущается большая нужда, естественно, предпочитают оставаться в городах, где их труд лучше вознаграждается, а сельские районы, за редкими исключениями, исстари служат добычей кровопускателен,
228


костоправов, знахарей и колдунов. Однако женщины-вра- чи охотно едут в деревню, довольствуясь скромным жалованьем, которое земство может им предложить. Поэтому женский медицинский институт пользовался чрезвычайной популярностью, и просьбы прислать жен- щину-врача поступали со всех концов страны.
Когда правительство в апреле 1882 года объявило, что «по финансовым причинам» оно вынуждено закрыть институт, это вызвало не только недоумение, но и глубокое сожаление в самых широких кругах общества. Газеты протестовали, насколько хватало смелости; земство возражало; петербургская городская дума и несколько научных обществ предложили ежегодные субсидии; частные лица, и богатые, и бедные, и даже захолустные деревни предлагали собрать средства в целях сохранения столь ценного учебного заведения. Но все было напрасно — женский медицинский институт был обречен, и в августе 1882 года вышел указ о его закрытии. Студенткам, уже допущенным к занятиям, дали возможность окончить курс, но новых студенток не принимали.
Официальная причина закрытия института была, конечно, самой пустой из всех пустых отговорок, истинным поводом был страх, что институт может стать рассадником революционных идей.
Не менее характерным для позиции правительства было его отношение к созданию политехнического института в Харькове. Единственным учебным заведением такого рода в России является Петербургский политехнический институт, и туда устремляются все юноши, желающие получить техническое образование. В такой огромной стране, как Россия, одной высшей технической школы, конечно, недостаточно, и в течение долгого времени Харьков мечтал построить свой собственный политехнический институт. Наконец после повторных обращений к министру народного просвещения и переговоров, продолжавшихся более десяти лет, разрешение было получено. Харьковская городская управа воздвигла прекрасное здание, назначили штат профессоров, и все было готово к началу занятий. Но внезапно правительство передумало, отменило данное им разрешение и запретило открывать институт на том основании, что оно не видит необходимости в учебном заведении подобного рода. Мало того. Вновь выстроенное здание, стоившее Харькову пятьдесят тысяч рублей, правительство преподнесло в дар университету. Но университет, борясь за об¬
229


щее дело, отказался от подарка. Здание все еще находится в государственном владении и, по слухам, будет превращено в кавалерийскую казарму.
В довершение всего несколько месяцев тому назад грянул давно ожидаемый гром, поразивший наши университеты в другом жизненно важном вопросе. Был издан новый университетский устав 1884 года, которым окончательно отменялся устав 1863 года.
Пожалуй, ни один вопрос последнего времени так сильно не взволновал нашу общественность, не возбудил столь жаркой полемики в печати, как отмена устава 1863 года. Этот устав, позволявший профессорам заполнять вакантные кафедры по своему выбору и избирать членов дирекции, предоставлял университетам известную автономию и независимость. Катков, один из самых влиятельных людей в империи, близкие друзья которого в Московском университете не считали такую независимость для себя полезной, воспылал к уставу 1863 года смертельной ненавистью. Уже много лет это было его Delenda Carthago1. Он протестовал против устава кстати и некстати. Послушать Каткова, так можно подумать, что устав был причиной всех «беспорядков» и вообще почти всех бед последнего двадцатилетия. По его словам, подрывная деятельность, то есть нигилизм, находит свою главную опору именно в автономии университетов. Ход мыслей, приводящий его к такому заключению, краток и прост: так как большинство профессоров тайно сочувствуют подрывным идеям (довольно странное признание для друга и защитника правительства), то предоставлять им свободу избирать своих коллег означает не что иное, как постоянное ведение за счет правительства революционной пропаганды.
Но этот аргумент, несмотря на все свое остроумие, все же был слишком притянут за волосы, чтобы правительство могло им воспользоваться. Поэтому надо было изобрести более благовидный, если не более правдоподобный, предлог, дававший властям возможность утверждать, будто ненавистный устав отменяется в лучших интересах страны. Изобретательный гений Каткова оказался на высоте положения. Его внутреннее «я» развило тезис о том, что отмена устава 1863 года придает необычайный стимул изучению наук и поднимает учение в России до уровня, достигнутого в этой области немецкими
1 «Карфаген должен быть разрушен» (лат.).
230


университетами. Катковская идея была с восторгом подхвачена официальной печатью, и вскоре дело было представлено так, будто новый устав совершенно необходим как в интересах науки, так и существующего порядка.
Попробуем разобраться, каков этот палладиум, этот залог защиты реакции, и какими средствами предлагается добиться означенной двойной цели.
Прежде всего касательно полиции, ибо когда что-ни- будь приключается у нас, то непременно на первый план выступает полиция и никто не сомневается, что единственная цель новых мер — просто репрессии; это открыто признается даже их защитниками. «Университеты,— возвещает «Новое время», — не будут впредь развратителями нашей молодежи. Университеты будут ограждены от предательских интриг!»
Но будет ли новый устав действительно на пользу учению?—робким шепотом вопрошают так называемые либеральные газеты. Все отлично поняли истинный смысл реформы.
Оставим в стороне меры по надзору за студентами — к ним нечего, или почти нечего, прибавлять. Но вот что придает новому уставу особенную пикантность: он ставит самих профессоров под строгий надзор деспотической власти. Эта постыдная обязанность поручена двум институтам. Прежде всего дирекции, состоящей из профессоров, затем инспекционной полиции. При старой системе ректор и четыре декана факультетов были просто primus inter pares;1 они избирались своими коллегами на трехлетний срок, и по истечении его выбирались другие. Теперь они хозяева, назначенные министром, и состоят при своих весьма доходных должностях по его воле. А так как среди пятидесяти или шестидесяти человек всегда найдется несколько льстецов и корыстолюбцев, то для министра не представляет особой трудности найти ректоров, готовых предупреждать его желания и выполнять приказы.
По новому уставу ректор, ставший теперь представителем правительства, облечен чрезвычайными полномочиями. Он может созывать и распускать Совет профессоров, бывший прежде высшим органом управления в университете. Он один решает, не отклоняется ли деятельность совета от предписанных уставом правил, и,
1 первый среди равных (лат.).
231


объявив постановление совета незаконным, может просто отменить его. Ректор, если считает нужным, может с этими же прерогативами выступать на факультетском совете. Как главнокомандующий, где бы он ни появлялся, он верховная власть. Ректор, если ему вздумается, может сделать профессору замечание или высказать ему порицание. Под контролем ректора или его помощников находятся все части административной машины университета. Наконец, статьей семнадцатой устава ректору предоставлено право в чрезвычайных случаях «принимать все необходимые меры для охранения порядка в университете, хотя бы они и превышали его власть». Эта статья, по-видимому, касается так называемых беспорядков, и подавлять их военной силой уже вошло у нас. в обычай. При всем том остается возможность неправильного толкования почти любой статьи устава, и нет таких мер, пусть самых крайних и строгих, которых нельзя было бы применять.
Так что русские университеты более похожи на крепости, гарнизоны которых проникнуты бунтарским духом и готовы каждую минуту поднять открытый мятеж, чем на обители мудрости и храмы науки.
Если ректор — главнокомандующий, то стоящие под его началом четыре декана — командующие на возглавляемых ими факультетах, но назначаются они не ректором, а министром. Именно на деканов главным образом возложена задача следить за профессорами своих факультетов. И чтобы поставить деканов в еще большую зависимость, устав вносит существенные нововведения в порядок их назначения. Прежде чем стать профессором, надо прослужить три года преподавателем, приват- доцентом, которым можно стать только по назначению попечителя или по предложению Совета профессоров избранного факультета. В каждом случае назначение утверждается попечителем, и этот чиновник, занимающий высокий пост в министерстве, может отклонить назначение любого преподавателя без указания причин. Приват-до- цент получает примерно треть профессорского жалованья, а так как его держат под недреманным полицейским оком, предохраняя от заражения подрывными идеями, этот пост нельзя считать особенно желанным; едва ли он может привлекать молодых людей с широкими взглядами и независимым умом.
Обязанностью ректора и деканов является следить, чтобы лекции приват-доцента отвечали требованиям. Ес¬
232


ли содержание лекции в точности не соответствует теме или окрашено опасными оттенками, ему делается внушение. Если внушение не возымело действия, ректор предложит попечителю уволить непокорного преподавателя, что, разумеется, незамедлительно будет сделано. Но если попечитель окольным путем, через своих соглядатаев и инспекторов, дознается, что в лекциях преподавателя выражаются подрывные тенденции, то он может быть уволен независимо от желания ректора. Так что приват- доценты имеют теперь над собой два или три ряда начальников: помимо того что они подвластны ректору, его помощникам и попечителю, они каждую минуту могут ожидать доноса инспектора и его агентов. Малейшая вольность влечет за собой немедленное отстранение от должности, тем более что, будучи еще молодыми на ученом поприще, они не успели завоевать себе авторитет. Их повышение зависит исключительно от министра и его присных.
Профессора прежде назначались Советом факультета. Правда, министру принадлежало право вето, но он не пользовался правом назначения, и, в случае если одного профессора отклоняли, приходилось лишь назначить другого. Но по новой системе министр может назначить на вакантное место «любого ученого, обладающего необходимой квалификацией», то есть каждого, кто положенное время прослужил в качестве приват-доцента. Министр, если пожелает, может посоветоваться с дирекцией университета, но это отнюдь не обязательно; если ему будет угодно, он посоветуется с кем-либо из своих личных друзей или с членом инспекции. Возвышение преподавателя со второго ранга в первый — перемена, влекущая за собой значительное увеличение жалованья, — тоже зависит исключительно от министра.
Этим полномочия министра не исчерпываются. Он назначает профессоров для принятия экзаменов, что тоже весьма важное дело с финансовой точки зрения, учитывая новую систему оплаты экзаменаторов. При старой системе каждый профессор был экзаменатором ipso facto 1. По новым же правилам экзамены принимают особые комиссии, назначаемые министром. Прежде студенты платили за учение определенную сумму в год, что давало им право посещать все лекции в университете. Теперь им надлежит платить каждому профессору в от¬
1 в силу самого факта (лат.).
233


дельности. При этих условиях студенты, пользующиеся правом выбора, естественно, стекаются толпами на лекции тех профессоров, у которых они, по всей вероятности, будут экзаменоваться. Поэтому включение профессора в экзаменационную комиссию дает ему большие преимущества, то есть привлекает к нему слушателей и соответственно увеличивает его доходы. Так что право назначения профессоров является весьма действенным средством усиления власти правительства над учебными заведениями. В Швейцарии, например, где не допускается никакого воздействия политических мотивов на академические назначения, такая система не приводит ни к каким вредным результатам; в Пруссии, наоборот, как показывает опыт, последствия этой системы достаточно скверные, а в Австрии — просто гибельные. Легко поэтому понять, какими соображениями руководствовалось царское правительство, импортируя эту систему в Россию, и какими последствиями она чревата.
Но где же тогда, спрашивается, остается углубленность учения, где наука и вся сущность высшей культуры? В чем заключается реформа, предназначенная придать новому установлению сугубо воспитательный характер? Или хотят, чтобы мы поверили, будто она заключается в новом порядке, навязанном многострадальным ректорам, деканам и инспекторам, в назначении приват-доцентов и в полекционной оплате?
Путем этих реформ, заимствованных, по крайней мере по названию, у Германии, каким-то мистическим образом надеются достигнуть более высокого уровня образования. Если бы у нас существовала свобода, присущая немецким университетам, их методы можно было бы, вероятно, перенять с пользой для дела. Но форма без содержания — бессмыслица.
Для всех, кто не ослеплен своими эгоистическими интересами, совершенно очевидно, что новый устав окажется губительным для подлинной науки, ибо для ее процветания свобода и независимость так же необходимы, как воздух для всего живого.
Если политическая ортодоксальность признается единственно обязательным качеством для всех академических назначений, то цвет русской интеллигенции почти неизбежно исключается из университетских стен. Старый порядок вмешательства правительства изгнал с кафедр многих наших выдающихся профессоров — Костомарова, Стасюлевича, Пыпина, Арсеньева, Сеченова и других.
234


Все это люди умеренных взглядов, ученые, годами с честью исполнявшие свой долг и повинные лишь в одном: они пожелали сохранить свое личное достоинство и достоинство своей науки и отказались повергнуться ниц перед деспотизмом министра. То, что прежде бывало исключительно злоупотреблением властью, теперь возведено в правило. Профессоров превратили в чиновников — это ненавистное слово глубоко презираемо всей нашей молодежью, — и их качества скоро вполне будут соответствовать новым назначениям. Один за другим все подлинные ученые покинут свои кафедры, и правительство, пользуясь своим правом, заполнит их своими ставленниками. При недостатке людей, обладающих глубокими научными знаниями, на смену старым профессорам придут преподаватели и так называемые ученые, выбираемые попечителем по своему вкусу среди лиц, не прошедших даже испытаний, предписываемых факультетом, если только они «получили известность благодаря своим трудам», достоинствам которых единственный судья — его превосходительство господин попечитель.
Глава XXVI СРЕДНЕЕ ОБРАЗОВАНИЕ
Война царского правительства против высшего образования—давнишняя. Она возникла при Александре I, в эпоху реакции, наступившей после убийства Коцебу студентом Зандом, сначала в Германии, а затем быстро распространилась на всю континентальную Европу. В царствование Николая, в период вообще не прекращавшейся реакции, университеты неукоснительно находились под особым попечением Третьего отделения. Чтобы нейтрализовать, как он надеялся, пагубное влияние либеральной культуры, император организовал университеты наподобие батальонов, и за лекциями в аудиториях следовала муштровка на плац-параде. Он рассматривал знания как социальную отраву и военную дисциплину как единственное противоядие. Действие введенного им нелепого устава было пресечено его сыном, чье царствование началось так блистательно и окончилось так ужасно. Александр II ослабил оковы, наложенные его отцом, и некоторое время после его восшествия на престол народное образование расправило крылья и достигло заметных успехов. Но в 1860 году, после происшедших
235


в университетах обеих столиц «беспорядков» и «манифестаций», власти всполошились, посыпались репрессии, и с тех пор борьба между правительством и цветом нашей молодежи шла с возрастающей силой. Против среднего образования война — именно война! — началась позднее.
4 апреля 1866 года Каракозов сделал роковой выстрел из револьвера, и этот выстрел навсегда, как казалось, утвердил правительство в его решимости следовать по опасному пути реакции и притеснений.
— Ты, верно, поляк? — спросил Александр, когда к нему подвели Каракозова.
— Нет, я — русский, — был ответ.
— Так почему же ты покушался на меня? — удивился император. В то время ему еще трудно было поверить, чтобы кто-нибудь, кроме поляка, мог покушаться на его жизнь.
Но Каракозов сказал правду. Он был одним из «собственных» русских подданных царя, и последующее дознание, проводившееся Муравьевым, показало, что многие университетские товарищи Каракозова разделяли его убеждения и сочувствовали его целям.
Последствия покушения и открытия, к которым оно привело, имели решающее значение. Польское восстание, как известно, обратило Александра II к реакции. Но теперь уже очевидно, что реакционные меры, принятые в 1863 году, не принесли желаемого успеха — революционное брожение усиливалось. Однако вместо вывода о том, что причина неудачи лежит в новом реакционном политическом курсе, был сделан обратный вывод, что следует еще крепче натянуть поводья. Именно тогда безрассудная реакционная партия выдвинула роковую фи- гуру —графа Дмитрия Толстого, которого будущие поколения будут называть бичом России и разрушителем' самодержавия.
Этому рыцарю абсолютизма были предоставлены неограниченные полномочия для очищения школ по всей империи от социальной ереси и политического недовольства.
Как он расправлялся с высшим образованием, нам уже известно. Однако там он лишь укрепил и упрочил систему, давно уже применявшуюся его предшественниками. Но ему одному принадлежит сомнительная честь «очищения» — в меру сил и возможностей — сначала среднего, а затем и начального образования.
236


С наибольшим блеском его изобретательский талант проявился в реформе гимназического образования. В основе своей идея Толстого была совершенно верна: чтобы радикально «очистить» университеты, необходимо сначала обратиться к первоисточнику и очистить гимназии, откуда высшие школы черпают свое ежегодное пополнение. И вот министр принялся чистить средние школы, что, разумеется, означало поручение их нежному попечению полиции. И это совершеннейший факт, что школьники в возрасте от десяти до семнадцати лет теперь могут быть наказаны за так называемые политические преступления и за порочные политические взгляды.
Не далее как в сентябре 1883 года министр народного просвещения издал циркуляр, в котором указывалось, что в тринадцати гимназиях, одной прогимназии и десяти реальных училищах раскрыты следы преступной пропаганды, а еще в четырнадцати гимназиях и четырех реальных училищах имели место «коллективные беспорядки», что бы это там ни означало. Все эти учебные заведения были переданы под особое наблюдение полиции.
Трудно себе представить, каких размеров достиг шпионаж в наших гимназиях. Педагоги, обязанные внушать уважение своим питомцам, призванные вселять в сердца подрастающего поколения чувство чести, превращены в агентов Третьего отделения. Школьники находятся под постоянным надзором. Их не оставляют в покое даже в родительском доме. Особым циркуляром классным наставникам предписывается посещать учеников в семье или где бы они ни жили. Министр не стеснялся издавать время от времени указы вроде знаменитого циркуляра от 27 июля 1884 года, в котором он с необычайным цинизмом обещал награды и выдачу особого вознаграждения классным наставникам, которые неуклонно и с наибольшим успехом следят за «нравственным развитием» (читай — политическими взглядами) своих учеников, и угрожал, что «классные наставники наравне с директорами и инспекторами подлежат ответственности, если во вверенном им классе обнаружится пагубное влияние превратных идей или молодые люди примут участие в преступных деяниях» 1. Все это
1 «Русские ведомости», 28 июля 1884 года. (Примеч. Степняка- Кравчинского.)
.237


означает, конечно, деньги и продвижение по службе для тех, кто играет роль доносчиков, и немедленное увольнение тех, кто отказывается поклоняться Ваалу.
* * *
Но одних полицейских мер недостаточно, их необходимо подкреплять предупредительными мерами. Мальчиков следует охранять от всяких влияний, могущих сделать их восприимчивыми к воздействию порочных идей социализма, свободы, материализма. Для этой цели Третье отделение выработало правила, известные под названием Устав гимназии 1871 года, до сих пор еще остающийся в силе.
В объяснительной записке к Уставу сказано без обиняков, что, «чем меньше в гимназии будет изучаться история, тем лучше». Граф Толстой предал анафеме также русскую литературу, а заодно всеобщую географию ввиду ее «опасных тенденций». Этот предмет может «подсказать противоречивые выводы и вызвать бесполезные рассуждения». Другими словами, изучение географии может повести к спорам на политические и социальные темы.
По этой причине Устав 1871 года предусматривал сокращение числа уроков по истории, географии и русской словесности. Образовавшуюся в результате пустоту заполнили классическими языками. Панацея была найдена в латыни и греческом. Гимназия стала классической, и только классической. Уже в первом классе, где учатся десятилетние мальчики, на латынь отведено восемь уроков в неделю, в третьем классе — восемь уроков латыни и столько же греческого языка. Все другие предметы объявлены второстепенными, и если официально не запрещены, то явно не поощряются. Сколько бы плохих отметок ни получали ученики по русскому языку, истории, математике, географии, иностранному языку, даже по закону божьему, они всегда переходят в следующий класс, но неуспевание по древним языкам наказывается исключением из гимназии.
Однако можно ли считать непреложной истиной, что изучение классических языков служит гарантией от «порочных», другими словами, вольнолюбивых и гуманистических, идей? Разумеется, нет. Джон Стюарт Милль говорил и другие высокие авторитеты это подтвердили,
238


что глубокое изучение жизни и истории народов античного мира дает для развития моральных и гражданских добродетелей больше, чем изучение современной истории.
Однако я не имею никакого желания обсуждать преимущества или недостатки классического образования. В какую бы сторону ни склонялась чаша весов, совершенно несомненно, что классицизм, изобретенный Толстым, Катковым и иже с ними, совершенно sui generis и может лишь отуплять умы, кои он предназначен просвещать. Цель гимназического устава — превратить грамматику в самоцель, а не в средство. Школьники учат язык, и ничего более. Их языковые занятия просто лингвистические упражнения.
Педагоги на манер Каткова этого не отрицают. Они только говорят: ничто так не развивает ум, как изучение мертвых языков. По их выражению, ставшему очень модным, с этой гимнастикой для ума не сравнятся никакие другие занятия. И этим невразумительным словом «гимнастика» они опровергают все доводы своих противников. Вот уже на протяжении семи лет школьная молодежь не делает ничего другого, кроме «гимнастики», бесполезность которой признается учителями и глубоко порицается родителями.
Последствия такой системы для учащихся просто губительны. Когда десяти-одиннадцатилетних мальчиков заставляют по шестнадцать часов в неделю учить язык, столь отличный от родного языка, как латынь, они в конце концов возгораются к нему лютой ненавистью, и его изучение становится мучительным и тщетным. Кроме того, переходные экзамены из класса в класс по особому указу министра стали настолько трудными, что огромное число мальчиков не в состоянии их сдать и немедленно исключаются.
По данным, приведенным в отчете министерства народного просвещения и относящимся к последним семи годам, за этот период всего только 6511 учеников закончили гимназию и не менее 51406 либо не выдержали испытаний и были исключены, либо, отчаявшись, отказались от попытки продолжать учение. Для ученика первого класса шансы пройти все классы и поступить в университет составляют девять к одному, это значит, что восемь девятых отпадают. Из второго класса три четверти учеников терпят неудачу, из третьего — две трети, а из тех немногих избранных, что невредимо прошли
239


сквозь строй и достигли седьмого класса, четвертая часть проваливалась на выпускных экзаменах.
Эти цифры весьма красноречивы. Подобная система не проверка способностей, а просто избиение младенцев. План, придуманный графом Толстым, обрекает тысячи детей на невежество и отнимает у многих из них все возможности полезной деятельности в будущем. И никто не поверит, будто правительству неведомо, какое зло оно творит и какое вызывает недовольство. Уже в течение многих лет печать, как бы она ни была связана по рукам и ногам, не переставала протестовать против новой системы образования и вызываемых ею печальных последствий. Родители в отчаянии скорбят о судьбе своих детей, а все учащающиеся случаи самоубийства среди тринадцатилетних мальчиков придают их жалобам трагическую значительность. Но правительство остается твердым, и избиение младенцев не прекращается.
Но почему, спрашивается, родители продолжают посылать своих детей на бойню? Разве нет в России других школ, кроме классических гимназий? Есть, конечно. Новый классицизм предназначен только для людей состоятельных. Классические гимназии не дают полного образования, это лишь подготовительные школы для поступающих в университет. Для многочисленного класса людей, которые смотрят на образование как на способ обеспечить своим детям средства к жизни, гимназия совершенно бесполезна. Но им тоже надо бросить кость, и с этой целью основаны технические школы, так называемые реальные училища. Правда, их очень мало, всего тридцать девять, в то время как гимназий и прогимназий насчитывается сто восемьдесят.
В Петербурге, где ощущается столь острая необходимость в профессиональном образовании, имеется всего два реальных училища против шестнадцати классических гимназий и прогимназий; это говорит о том, что*правительство отнюдь не желает распространения образования среди широких кругов населения. Недоброжелательство властей особенно проявляется в общей организации реальных училищ. По первоначальному плану их целью являлось, во-первых, дать молодым людям образование, которое будет иметь для них непосредственную практическую ценность, и, во-вторых, подготовить их для высших технических учебных заведений. В реальном училище, как объявили, будет значительно больше времени
240


и внимания уделяться изучению русского языка, математики и естественных наук, чем в классической гимназии. Однако обучение в реальных училищах, несомненно полезное, как основа хорошего технического образования, носит чисто теоретический характер и не способствует достижению каких-либо практических результатов. Чтобы устранить этот недостаток, создали дополнительный, седьмой, класс, но это не меняет дела. Седьмой класс состоит из двух групп — механико-технологической и химико-технологической. Хотя курс рассчитан на год, все практические занятия втиснуты в двухмесячную программу и охватывают множество предметов: механику, химию, горное дело — фактически все, и учащиеся едва ли приобретут даже поверхностные знания, не говоря уже о получении среднего образования в какой-нибудь из этих отраслей науки.
Такая система неизбежно должна была вызвать невообразимую путаницу. Это не курсы наук, а какой-то предметный каталог, разноцветная лоскутность и пестрая калейдоскопичность отрывочных знаний. По окончании седьмого класса учащиеся не более способны применять на практике свои познания, чем раньше. Ни один фабрикант и не подумает принять на свое предприятие выпускника реального училища, так как последний знает меньше любого мастера или квалифицированного рабочего, обладающего только многолетним опытом.
Для коммерческой деятельности в России требуются лишь люди с низшим образованием, но без диплома никто не может стать учителем или классным наставником. Однако сравнительно немногие получают дипломы или заканчивают свое образование в высших технических школах из-за того, что нет достаточного числа институтов, куда могли бы поступить юноши, окончившие реальное училище. Как явствует из отчета министра народного Просвещения за 1879 год, тридцать реальных училищ окончили 330 учащихся, вполне подготовленных для поступления в высшие учебные заведения. Но так как в технических институтах было всего 151 место, то приняли меньше половины, а остальные остались за бортом. Между тем реалисты далеко не единственные, кто желает поступить в четыре высшие технические школы. В одной из этих школ в 1879 году было 380 кандидатов на 125 мест.
В «Новом времени» один профессор, предостерегая юношей из провинции от слишком радужных надежд на
241


поступление в высшие технические школы, отмечает, что в 1883 году из тысячи юношей, подавших заявления в Промышленный и Горный институты, могли быть приняты всего двести человек, а остальным было отказано просто из-за недостатка мест. Но вопреки предупреждениям и уговорам тяга молодежи к высшему образованию столь велика, что она неустанно повторяет свои попытки лишь с тем, чтобы снова и снова получить тот же отказ и пережить те же разочарования. Спрос на техническое образование в России вызван не только жаждой знаний, но и естественным стремлением развивать великие природные богатства страны, а эту цель можно достигнуть лишь при помощи технического образования.
Но правительство, вовсе не намереваясь предоставлять молодому поколению более широкие возможности для образования, фактически запрещает основание новых институтов, как мы это видели в случае с Харьковом, и не склонно разрешить существующим институтам расширять свои помещения. В основе этой политики «собаки на сене» лежит страх. Так как реальные училища пополняются из сравнительно менее состоятельных слоев населения, они скорее подвержены заражению порочными идеями,, чем классические гимназии графа Толстого.
Судьба реалистов, не поступивших в институты, по- истине печальна. Не допускаемые в университеты, лишенные возможности избрать поприще, для которого их готовили, они в большинстве остаются ни с чем. Они действительно могут называть себя «министерскими пасынками»: в то время как гимназистов с аттестатом зрелости принимают повсюду, перед злополучными реалистами закрыты все двери.
Однако общество и печать не могут оставаться равнодушными к беде этих отверженных и не замечать невозвратной утраты для народа столь ценных интеллектуальных сил. Положение реалистов обсуждалось в сотнях статей, написанных осторожным, эзоповским языком, на котором вынуждены изъясняться русские публицисты. Лучшим и самым естественным выходом из положения было бы расширение существующих технических институтов и создание новых. Но так как об этом, по-видимому, не может быть и речи, то общественность требует лишь допуска реалистов на медицинский, математический и естественный факультеты университетов, тем более что для этих факультетов они подготовлены гораздо лучше своих сверстников из гимназий с их зна¬
242


нием латыни и греческого. Трудно поверить, но даже это скромное требование было отвергнуто.
В 1881 году в этом направлении начало действовать земство и, следуя примеру черниговских земских деятелей, выступило с общей петицией о допуске реалистов на научные факультеты университетов. Министерство не сочло целесообразным напрямик отказать земству в ходатайстве и назначило комиссию для рассмотрения этого вопроса. Была даже назначена дата — 19 января 1882 года — для первого ее заседания. Но 18 января члены комиссии получили уведомление от министра об отсрочке заседания на неопределенное время; она не собиралась и поныне.
Из всего этого .можно сделать лишь один вывод, а именно: что правительство безоговорочно принимает самые реакционные идеи графа Толстого, оказывающего, к несчастью для страны, решающее влияние на его внутреннюю политику. А министр народного просвещения, очевидно, решил, елико возможно, не предоставлять преимуществ высшего образования тем, кого недостаток средств заставляет избрать техническую профессию. По его убеждению, именно эти слои общества наименее лояльны к правительству, поэтому высшее образование должно стать достоянием исключительно богатых и знатных, детей помещиков и царских чиновников; вынужденные необходимостью или побуждаемые честолюбием, эти юноши поступают на царскую службу, и это заставляет их поддерживать существующий порядок.
Однако, несмотря на крайне неудовлетворительное состояние наших учебных заведений, притесняемых правительством, охраняемых полицией, подверженных всяческим разлагающим влияниям, так велики тяга к образованию и жажда знаний, что высшие школы буквально осаждаются молодежью, желающей учиться и согласной подчиниться всем условиям, навязываемым им государством, но не получающей доступ к ним. О том, что это не преувеличение и не предвзятость мнения, свидетельствует. следующая заметка, напечатанная в «Неделе» в августе 1883 года.
«Наступивший август месяц — начало нового учебного года, обыкновенно бывающее трудной порой испытаний для массы детей и множества родителей. Старания сдать детей в средние учебные заведения сопровождаются многими неудачами. Газеты полны известиями о недостатке в учебных заведениях вакансий.
243


Ни одна московская гимназия не имеет свободных мест для учеников первого класса. В петербургских гимназиях вакансий чрезвычайно мало, а в первом классе их совсем нет; в прогимназии имеется всего шесть вакансий — в первом классе. В реальном училище вообще нет вакансий, даже во втором классе».
В Кронштадтское техническое училище было подано 156 заявлений о приеме на тридцать вакансий. В киевских средних школах на каждую вакансию было пять кандидатов, а в некоторые классы — даже восемь и десять. Естественным результатом такого положения являются переполненные классы и безуспешное обучение. Директора ломают голову, где рассадить принятых учеников; за каждой партой вместо дву^ сидят четыре мальчика. По сведениям «Саратовской газеты», в этом городе желающих поступить в средние школы было шестьдесят шесть на тридцать семь мест и директора, избегая пререканий, которые вызывал бы их личный выбор, назначали конкурсные экзамены для замещения имеющихся вакансий.
Газетные сообщения можно умножить до бесконечности, и они дают некоторое представление о том, насколько спрос на образование превышает средства к получению образования; и это превышение с каждым годом становится чувствительнее. Фактически создавшееся положение означает, что тысячам детей отказано в праве учиться, ибо, как я уже отмечал, в царских владениях нет возможностей для личной инициативы. Правительство выбрасывает сотни миллионов на придворные празднества и чужеземные войны, а для целей просвещения уделяет жалких десять миллионов. И все же, несмотря на свою манию репрессий и непоколебимую волю графа Толстого, правительство время от времени вынуждено идти на уступки, правда часто больше на словах, чем на деле.
Все сословия в России жаждут дать образование своему подрастающему поколению. Для высших классов без различия политических взглядов или общественного положения, для чиновничества, как и для простых граждан, это вопрос жизни и смерти. Если их дети не будут учиться, как же они будут жить? Все слои русского общества, даже не имея особого политического влияния, в состоянии вырвать у правительства какие-то уступки. Но когда власти действуют под нажимом, они действуют медленно, с неохотой и с крайней недоброжелательностью. На¬
244


пример, на протяжении последних десяти лет, невзирая на рост населения и острую необходимость' более широких образовательных возможностей, расходы на гимназии, составляющие 6 миллионов, увеличились всего-навсего на 1 миллион 400 тысяч — сумма смехотворно малая для удовлетворения их нужд.
Некоторые городские думы и земство, устав от бесконечных петиций и жалоб правительству, в последнее время приняли радикальное решение самим основать новые классические гимназии, обременяя свои скромные бюджеты издержками, которые, разумеется, должны были бы лечь на плечи государства. Расходы земства восемнадцати губерний на среднее образование достигают двадцати пяти — тридцати процентов общей суммы, ассигнованной ими на народное образование. По одному этому мы видим, как далеко правительство зашло в своем противодействии распространению образования среди широких слоев населения.
Политика министра народного просвещения в отношении средних школ заключается, по сути дела, в следующем. Во-первых, всеми мерами мешать расширению среднего образования, сделать его как можно более трудным и не идти на уступки, пока не будут исчерпаны все средства противодействия. Во-вторых, когда противодействие уже становится невозможным, не давать пользоваться преимуществами среднего образования трудовым классам, для которых эта проблема является жизненно важной, и по возможности принимать в эти школы только детей дворян и богатых семей. В-третьих, по привилегии, данной когда-то дворянству, сделать образование, получаемое их детьми, как можно более бесплодным.
Эти выводы напоминают скорее скверную шутку, чем суровую действительность, но разве они не подтверждаются приведенными нами фактами, фактами, почерпнутыми, заметьте, из официальных документов или из подцензурной и полуофициальной печати?
Глава XXVII НАЧАЛЬНОЕ ОБРАЗОВАНИЕ
Начальное образование в России имеет лишь небольшую давность, ведя начало от освобождения крестьян в 1861 году. Правда, крупные помещики обычно учили некоторых своих крепостных грамоте, достаточной для
245


того, чтобы сделать из них управляющих или конторщиков. Но, руководствуясь мудрой истиной, что грамотные рабы — опасные слуги, дворяне умышленно держали массы сельского населения в глубочайшем невежестве. Только на государственных землях имелось некоторое количество начальных школ, но они находились на попечении попов и чиновников, а поскольку ни те, ни другие не имели времени и желания заботиться о них, школы пришли в полный упадок. Немногочисленные ученики ничему не учились, и чаще всего сами школы были чистой фикцией, они существовали только на бумаге, то есть их можно было обнаружить только в отчетах администрации. В них всегда значились различные суммы, якобы выплаченные в виде жалованья учителям и за ремонт помещений, суммы, которые, само собой разумеется, шли в бездонные карманы господ чиновников и компании.
Когда школы впоследствии перешли в ведение земства, выплывшие наружу мошенничества были просто сногсшибательны. В Петербурге в 1872 году, когда управление народными школами было передано городской управе столицы, оказалось, что недостает трех школ из значившихся в списке шестнадцати; даже названия их были вымышленные. Из остальных только одна школа была более или менее удовлетворительной, все прочие были в плохом состоянии и не имели почти никаких возможностей для обучения.
Первой задачей городской управы было обеспечить школы новыми помещениями, снабдить их учебниками, назначить хорошо подготовленных учителей и организовать все заново. Кстати, эти школы были основаны еще сто лет назад Екатериной II и с тех пор находились в ведении государства.
Таково было положение начального образования в столице, и легко себе представить, что творилось в провинции. Если школы там вообще существовали, то только благодаря усилиям частных лиц и земства. Правительство, как мы далее увидим, не делало ничего другого — и не делает сейчас, — как только явно или скрытно противодействовало благородным стремлениям русского общества дать народным массам хоть слабые проблески просвещения. В 1859 году образованные классы, воодушевленные приближением освобождения крестьян, горячо мечтали о всяческих реформах и прежде всего жаждали что-то предпринять для своих несчастных сограждан,
246


которые вскоре обретут свободу. Идея просвещения народа в те годы так же пленяла воображение молодежи, как позднее идеи социализма. Но устройство детских школ не могло полностью удовлетворить эти чаяния. Результаты обучения детей могли сказаться лишь через целое поколение. Что же можно было предпринять, чтобы подготовить отцов и матерей для восприятия благ свободы и превратить их в достойных членов нового общества?
Путь был найден и страстное желание исполнено — общество начало создавать воскресные школы в каждом городе и почти в каждом крупном селе по всей империи. Юноши и девушки с головой окунулись в эту деятельность, и очень скоро были достигнуты блестящие результаты. В одной только Одессе почти шестьсот человек предложили свои услуги в качестве учителей, разумеется безвозмездно.
Но правительство смотрело на весь этот энтузиазм с большим беспокойством; трудно было предусмотреть, к каким страшным последствиям может привести общение бедных с богатыми, неграмотных с образованными. Наконец осенью 1862 года указом императора воскресные школы были закрыты. Так закончилось столь благородно начатое доброе дело.
Это было первое препятствие инициативе общественности в распространении просвещения среди масс. Народное образование снова было передано на попечение попов и чиновников, с тем чтобы обратить в обман и мошенничество.
Однако в 1864 году был сделан шаг в правильном направлении. Надзор за начальным образованием был вверен земству и другим обществам. В каждом уезде были созданы училищные советы. В них три члена назначались земством и обществами, а три других — правительством. За училищными советами наблюдал губернский училищный совет, состоявший из пяти членов: двух представителей земства, двух чиновников и архиерея или замещавшего его лица. Особой обязанностью архиерея было следить, чтобы преподавание в народных школах носило верноподданнический и религиозный характер. Он получал сведения и передавал свои указания через приходских священников, которым поручалось посещать школы и наставлять учителей, а если учителя не следовали их предписаниям, подавать на них жалобы.
247


Но так как ни архиерей, ни чиновники не пеклись особенно о школах и редко посещали заседания училищного совета, управление школами фактически оставалось в руках земства. Таким образом, новое положение о начальных школах оказалось гораздо более либеральным и пользовалось большим признанием, чем это имели в виду его авторы, ибо оно предоставляло большие возможности для устройства широкой сети народных школ.
Самым серьезным затруднением, испытываемым земством, была скудность средств, ибо его расходы были ограничены двадцатой частью постоянных доходов. Однако, вдохновляемое великой целью, земство делало чудеса. В 1864 году количество начальных школ достигло 17678, а число учащихся — 598 121. Теперь мы уже имеем 25 тысяч школ с 1 миллионом учащихся. Но в действительности достижения были даже выше, чем показывают цифры. В огромной степени улучшилось качество обучения. Старые учителя были главным образом дьячки, церковные певчие и отставные солдаты, из которых многие сами еле-еле умели читать, а тем более писать и считать. Чтобы устранить это зло, земство основало учительские семинарии и увеличило жалованье учителям в среднем с пятидесяти — шестидесяти рублей в год до двухсот рублей, а в особых случаях даже до трехсот и трехсот пятидесяти. Были также организованы педагогические курсы, посещавшиеся учителями во время школьных каникул. Благодаря всем этим мероприятиям качество преподавания в школах неизмеримо улучшилось. Хотя общих статистических данных о результатах новых методов обучения не имеется, но многочисленные внушительные факты можно найти в отчетах земства Новгородской, Московской, Самарской и некоторых других губерний.
Из нынешнего состава учителей примерно одна треть получила превосходную подготовку в педагогических училищах и учительских семинариях, еще одна треть имеет гимназические аттестаты, а остальные — это учителя старой школы. Из своих скромных доходов в 18 миллионов рублей земство выделяет на образовательные цели 4 миллиона, в то время как правительство из своего бюджета в 360 миллионов расходует на цели просвещения всего 1.5 миллиона. Притом из этой суммы 300 тысяч тратится на инспекцию, то есть на школьную полицию. Сельское население — освобожденные крепостные
248


и их дети, которых многие считали безнадежно невежественными, грубыми и не способными ни к какой гражданской деятельности,—проявляет почти патетическое стремление обеспечить своим детям блага просвещения. Невзирая на свою уже вошедшую в поговорку бедность, наши деревенские общества добровольно собирали такую же сумму на содержание начальных школ, как земство и правительство, вместе взятые. Из общей суммы — около 7750 тысяч рублей,—расходуемой на содержание школ, крестьяне вносят 41 процент, земство — 34, правительство — 14 и частные лица, большей частью помещики,— 11 процентов. И весьма красноречив тот факт, что самые чувствительные жертвы для целей народного образования приносятся как раз в тех губерниях, где крестьяне имеют в земстве наибольшее число депутатов.
Города, и прежде всего Петербург, тоже приложили немалые усилия для распространения образования среди народа. В столице вместо 13 жалких школ в 1864 году с несколькими десятками учеников мы имеем в 1882 году 158 отличных учебных заведений с штатом дипломированных учителей и с шестью тысячами учащихся, мальчиков и девочек. В Тамбовской губернии, где до создания земства было 174 начальные школы с 7700 учениками, теперь имеется 500 школ, посещаемых в среднем 27 тысячами детей. Нижегородская губерния в 1860 году имела 28 школ с 1500 учениками; двадцать лет спустя земство этой губернии создало уже 337 школ, в которых начальное образование получили почти 12 тысяч детей.
Достигнутые успехи были бы замечательными при любых условиях, но, принимая во внимание враждебность правительства и трудности, чинимые бюрократией, они кажутся просто чудом. Правительство отнюдь не относится благосклонно к университетам и к средним школам, но к начальным школам оно выказывает еще гораздо меньше симпатии. Обращение с народными школами просто недостойно правителей великой страны, и, если бы факты, которые я хочу ниже привести, нуждались в доказательствах, то есть не были бы взяты из официальных сообщений и не публиковались бы в газетах, всегда находящихся под дамокловым мечом цензуры и запрещения, они показались бы совершенно неправдоподобными, а я был бы обвинен в злонамеренном преувеличении.
249


* * *
Едва земство начало свою преобразовательную деятельность, как оно натолкнулось на противодействие министерства. Самой неотложной необходимостью были хорошие учителя. Поэтому земство ходатайствовало о дозволении — оно не просило ничего большего — основать учительские семинарий. После двухлетнего ожидания и множества петиций Головин, тогдашний министр народного просвещения, казалось, уже готов был дать требуемое разрешение. Но в 1866 году произошло первое покушение на Александра II, а за сим последовало вступление графа Толстого в кабинет и принятие им портфеля министра народного просвещения. Первым деянием Толстого было категорически запретить предполагавшееся основание учительских семинарий, и в докладе царю, опубликованном в 1867 году, граф ставит себе в особую заслугу задушение в корне этого пагубного революционного замысла. По его просвещенному мнению, педагогические училища не только станут центрами демократической пропаганды, но превратятся также в орудие отравления русских детей порочными идеями. В течение долгих пяти лет министр оставался глухим к увещеваниям и мольбам земства, которое вынуждено было доставать учителей, где могло, и сохранять на службе многих пономарей и отставных солдат, едва ли более грамотных, чем их ученики.
Но события 1870 года вызвали поразительные перемены, ибо сказано было — и все этому поверили, — что победы под Вёртом, Гравелот и Седаном одержал не генерал фон Мольтке, а прусский народный учитель. Некоторых советников царя, и особенно военного министра, внезапно осенило, что солдаты только выиграют от умения читать и писать; запрещение основывать педагогические училища было отменено. Теперь таких училищ имеется шестьдесят. Но граф Толстой покорился необходимости с неохотой, и некоторые земства, хотя они не прекращали своих ходатайств, до сих пор не получили соответствующего разрешения. Эти превосходные учебные заведения с самого своего основания вызывали к себе неприязнь и постоянную подозрительность со стороны властей, и они непрестанно находятся под двойным огнем — государственной полиции и полиции министерства народного просвещения.
Но, по правде говоря, министр народного просвеще¬
250


ния выказал в этой борьбе гораздо большее рвение, чем Третье отделение. Судьба наших лучших педагогических училищ, созданных усилиями земства и частных лиц, таких, как Максимова в Твери, Дружинина в Торжке, рязанского земства и многих других, разгромленных за «принятие слишком большого числа учащихся», за «слишком большое расширение учебной программы», за «слишком большое снижение платы за учение» и другие подобные же преступления, является наилучшей иллюстрацией к тенденциям, на основе которых наш так называемый министр народного просвещения на протяжении последних пятнадцати лет руководил делами своего департамента и содействовал распространению народного образования в России.
* * *
Поход против университетов имеет давнишнюю историю. Поход против среднего образования начался в 1866 году. Что касается народных школ, то в продолжение нескольких лет они были в какой-то степени избавлены от вмешательства. Но в 1874 году наше правительство вдруг осенило: не допуская заронения в детские души семян недовольства, можно уничтожить нигилизм в самом его истоке. Эта идея была вызвана открытием, что несколько учителей оказались революционерами. Как правило, революционеры с целью завоевать доверие народа принимали вид простых рабочих и действительно работали кузнецами, каменщиками, строителями и чернорабочими. Несколько человек — вероятно, не более десятка — стали учителями в деревенских школах, стремясь вести пропаганду среди крестьян. Но они, безусловно, не намеревались прививать нигилистические взгляды детям, постигающим азбуку и погруженным в тайны умножения. Удивительное открытие привело к передаче всех 25 тысяч школ под надзор полиции и подсказало властям идею знаменитого Положения 1874 года о начальных народных школах. Характер и последствия этого Положения следующим образом описаны одной петербургской газетой вскоре после того, как граф Толстой временно попал в немилость, и в течение краткого промежутка газеты могли писать правду, не опасаясь судебного преследования или запрещения.
«Встревоженный разливом революционной пропа¬
251


ганды на тридцать семь губерний, граф Толстой увидел и в русской народной школе возможный и сильный очаг революции, и в народном учителе — самого страшного пропагандиста разрушительных теорий. И вот благодаря такому взгляду министр народного просвещения, вместо того чтобы созидать школу для просвещения масс, начинает охранять почти несозданную и, во всяком случае, совсем еще не окрепшую народную школу от зловредных влияний, охранять мерами, более способными убить ее, чем защитить от действительного зла, начинает всеми силами тормозить ее развитие. В глазах графа Толстого наш загнанный, почти нищий, малосведущий, малоопытный народный учитель (только в 1871 году было разрешено основать учительские семинарии) сделался чуть не врагом государственного порядка и общественной безопасности, за которым необходимо смотреть не в два, а по крайней мере в тридцать шесть глаз. Вместо того чтобы научить его, руководить им в области его специальности, было признано необходимым следить за его жизнью, за его образом мыслей и читать в его сердце. Взамен моральной поддержки при исполнении им чрезвычайно трудной обязанности было сочтено нужным создать для него такую обстановку, чтобы он трепетал ежесекундно за свой нищенский кусок хлеба, чтобы он знал, что каждый его малейший шаг к самостоятельности может навлечь на него подозрение в политической неблагонадежности, что он живет во враждебном лагере и должен быть готов в любой момент к травле и облаве.
Понятно, что при подобных представлениях о народной школе и ее учителе бывшему министру казалось мало общей полиции и Третьего отделения, и он создал свою, позволим себе назвать так, народно-школьную государственную полицию в виде губернских и уездных училищных советов.
Чего-либо подобного этой системе в деле народного образования мы не встретим ни у одного из цивилизованных народов мира. В самом деле, взгляните, как и кем опекается наша народная школа, еще не вышедшая из пеленок. Каждое народное училище находится под надзором губернатора, епархиального архиерея или лиц, им назначаемых (обыкновенно местные благочинные), двух училищных советов — губернского и уездного, в состав которых входят пятнадцать лиц, и, наконец, своего попечителя или попечительницы — итого восемнадцать человек призваны специально для надзора за народной
252


школой! Каждый из них (за исключением попечителей) может ревизовать училище, делать свои замечания, направлять по-своему ход занятий и, понятно, сообразно своим вкусам глядеть на деятельность и личность учителя, а следовательно, и влиять так или иначе на его судьбу и службу. Из этих восемнадцати лиц четырем (двум предводителям, директору и инспектору) предоставлено право по своему личному усмотрению отстранять от должности каждого учителя и закрывать временно каждое училище, если кто-либо из них найдет это нужным ввиду неблагонадежности данного лица или вредного направления в целом училища. Но самая характерная черта в этой организации надзора за народной школой заключается в том, что из восемнадцати лиц, призванных к нему, только два — директор и инспектор народных училищ — могут считаться, по крайней мере в принципе, людьми компетентными в педагогическом деле, назначение же остальных по необходимости состоит в подготовлении и собирании материала».
Мало того. Автор Положения, придерживаясь, по-видимому, того мнения, что пятнадцати инквизиторов недостаточно для предохранения школы от политической порчи, уполномочил председателя училищного совета избирать по своему усмотрению из дворян уезда несколько частных лиц для наблюдения за качеством преподавания в народных школах и особенно за его политическими тенденциями. Эти лица, хотя им не давались никакие административные функции, призывались сообщать свои «наблюдения и предложения» (sic!) председателю училищного совета, другими словами, играть роль шпионов.
Кошелев, один из самых уважаемых земских деятелей, в статье, напечатанной в газете «Земство», высказал сомнение, чтобы по всей империи можно было найти достаточно угодливых дворян, готовых взять на себя столь позорную роль. Но это не делает означенное установление менее характерным для методов царского правительства или положение сельских учителей более терпимым. Роль, от которой отказались господа дворяне, приняли на себя уездный становой, деревенский староста и местный кабатчик, из которых каждый может сообщать свои «наблюдения и предложения» школьному инспектору, а последствием этого обычно бывает незамедлительное увольнение учителя.
«Положение наших учителей, — замечает священник Кульчинский в «Самарском земстве», — воистину невыно¬
253


симо. Они подвергаются надзору не только со стороны своего многочисленного начальства, но и всех любителей соваться не в свое дело, так что совершенно невозможно стало удовлетворять столь различные требования и противоречивые вкусы».
Приведу следующую выдержку из отчета ревизионной комиссии черниговского земства от 1880 года:
«Обстоятельства политического характера, взволновавшие в последнее время нашу провинциальную жизнь, заставили ряд лиц и учреждений вмешаться в школьные дела, и это вмешательство не имело положительных результатов. Учителя оказались подвластными не только бесчисленным начальникам — от предводителя дворянства до сельского священника, но и полицейским, волостным стражникам и деревенским старостам. Доса- ждаемый столькими хозяевами, учитель не в состоянии исполнять свои обязанности; он теряет голову и, чтобы хоть немного отдохнуть, часто вынужден отказываться от своей должности».
Весьма печально также, что с лучшими людьми хуже всего обращаются. Чем учитель умнее, образованнее и преданнее своему долгу, тем скорее он вызывает подозрения у своего начальства и обличается каким-нибудь полицейским шпионом как подстрекатель к подрывной деятельности и развратитель молодежи. Если, напротив, он невежда и бездарен, пьяница и бездельник, его никогда не обвинят, что он волк в овечьей шкуре и тайный революционер. Целью новых установлений, по-видимому, является стремление изгнать из школ самых опытных и честных учителей. Это хорошо понимают в земстве и публично подтверждено новгородским училищным советом, выразившим в официальном докладе свое удивлен ние по поводу того, что вообще еще находятся опытные учителя, готовые подчиняться предъявленным им условиям, и что удалось достигнуть хоть каких-то весьма скромных результатов.
* * *
И весь этот вандализм, вся атмосфера террора вызваны только тем, что среди 25 тысяч учителей обнаружены двадцать или тридцать бунтарей! Неужели царское правительство так нелепо нервозно, что дрожит при одной мысли об одном-двух десятках или даже о сотне нигилистов, рассеяйных по необозримым прсклорам им¬
254


перии? Или это только повод, чтобы мешать распространению народного образования? В ожидании ответа на этот вопрос я от всей души воздаю должное идиотизму поведения правительства, если, конечно, предположить, что оно искренно...
Но, как мы дальше увидим, политика властей в отношении народного просвещения обладает одной примечательной особенностью, которую нельзя объяснить страхом перед социализмом.
Как я уже упоминал, Положение 1864 года фактически передавало руководство начальными школами в руки местных органов самоуправления. Это было лучшим и самым естественным устройством, и оно действовало ко всеобщему удовлетворению. И земство со своим рвением, и крестьяне со своими денежными сборами показали себя вполне достойными возложенной на них ответственности.
Но с 1869 года правительство мало-помалу начало уничтожать сделанное ими доброе дело. Положением 1874 года управление школами было отнято у местных обществ и передано чиновникам. За земством оставили лишь право давать деньги, если оно хочет, ибо взносы не обязательны, но оно не имеет права наблюдать за расходованием средств или за учебной частью, что полностью возложено на чиновников, назначаемых министром и имеющих официальное звание инспекторов народных школ. Власть этих инспекторов почти деспотическая. Без их разрешения нельзя ни построить школьное здание, ни пригласить учителя, ни начать новый курс обучения и даже купить букварь. Росчерком пера инспектор может уволить учителя, закрыть школу, запретить ведение уроков. Так называемый училищный совет может попросить, но не может требовать сведений об успехах школ, для которых он «выкарманивает» средства. Инспектора отказываются даже сообщать результаты переходных экзаменов, потому что дать совету подобные сведения, как недавно заявил чиновник земству Таврической губернии, значило бы признать за ним право вмешиваться в дела, касающиеся исключительно инспекторов. Так что единственная сфера деятельности, оставленная открытой для училищных советов, — полицейская. И чрезвычайно любопытно: в случае обнаружения чего- либо политически подозрительного члены совета могут уволить учителя или закрыть школу, но они не вправе рекомендовать учебник, высказать свое мнение о каче¬
255


стве обучения или об успеваемости учащихся. А ведь инспектора, как известно, не обладают особой квалификацией для занимаемой ими должности.
В течение последних нескольких лет, говорится в докладе черниговского земства за 1881 год, инспекция наших школ стала более строгой и менее педагогической. Среди новых инспекторов начальных школ едва ли н’айдется хоть один с высшим образованием или хотя бы со свидетельством о праве преподавания. Некоторые из них просто феноменальные невежды. Об одном, некоем Янковском, в отчете бердянского земства упоминается, что он во время публичных экзаменов, происходивших в присутствии губернатора, проявил абсолютное незнание простейших правил арифметики, известных детям младшего возраста.
Чем же вызвана реакционная политика царского правительства в отношении народного образования? Доводить полицейский надзор за школьным учителем до такого абсурда кажется не чем иным, как бессмысленной прихотью власти. Это все равно, что сжечь дом, дабы избавиться от мышей. Однако имеется достаточно явная, хотя и совершенно несостоятельная, причина. Школьные учителя — это обычно молодые люди, юноши и девушки, а так как молодые более восприимчивы к новым и неведомым идеям, чем пожилые, заражение их чумой нигилизма, разумеется, более вероятно. Ибо нет никаких сомнений, что репрессивные меры правительства направлены именно против молодых учителей, даже с риском вообще уничтожить начальное образование или сделать его бесполезным до никчемности.
Это заключение само по себе правильное, но оно не объясняет, почему управление школами отнято у земства. Такое противоречащее здравому смыслу решение не может быть продиктовано политическими соображениями. Даже самому подозрительному из министров никогда не приходило в голову, что земство способно превратить школы в центры социалистической пропаганды. Земские деятели — это помещики, священники, купцы и старшины, притом никто из них не находится в расцвете молодости, и даже одаренный самым поразительным нюхом полицейский чин не учуял бы у этих людей симпатий к социалистическим идеалам. Действительно, земцы не одобряют существующего строя. Каждый земский деятель, если он не предатель своего дела, непременно должен желать самоуправления и свободной ини¬
256


циативы общества и поэтому более или менее широких политических свобод. С другой стороны, не было такого случая, чтобы земство использовало школы для пропаганды, скажем, конституционных идей. В течение двадцати одного года существования тридцати четырех земств им ни разу не было предъявлено подобных обвинений.
Итак, мы приходим к заключению, что реакционные меры правительства продиктованы его инстинктивной неприязнью к образованию; власти исходят при этом из собственных интересов и стараются помешать тому, что они называют слишком быстрым просвещением народных масс. С первого взгляда такой вывод покажется столь же нелепым, как и другие неизбежные выводы, касающиеся побуждений царского правительства. Но надо вменить ему в заслугу, что оно откровенно до цинизма, — такие факты имеются в избытке.
Положение 1874 года строго ограничивает рамки образования, получаемого в народных школах. В других странах существует так называемый образовательный минимум, обязательный для всех детей. В России, напротив, имеется максимум, за пределы которого не дозволено выходить. Строго запрещено давать крестьянским детишкам больше, чем элементарное знание катехизиса и Священного писания, чтения и письма, а также четырех правил арифметики.
Земство все снова и снова ходатайствовало перед министерством о дозволении хоть немного расширить этот скудный учебный план и дать ребятам, из которых многие очень способны и жаждут учиться, представление о геометрии, десятичных дробях и географии родной страны. Но все напрасно. Ответом на просьбы было либо презрительное молчание, либо безапелляционное «нет». Не чем иным, как мракобесием, нельзя объяснить отказ разрешить пользоваться в народных школах Финляндии, Украины и Польши не только русским, но и родным языком, хотя крестьяне в этих странах знают один только свой родной язык. Вследствие этого дети большей частью не выучиваются ни русскому языку и вообще ничему другому, то есть происходит как раз то, чего власти, вероятно, и добиваются.
Управление школами при нынешней системе из рук вон плохое, как всегда бывает, когда бюрократия начинает вмешиваться в местные дела, требующие особых знаний. Расходуемые на 112 инспекторов средства, которых вполне хватало бы на содержание 700 новых
9 С. М. Степняк-Кравчинский, т. I 257


школ, просто выброшены на ветер Каждый из 112 чиновников имеет на своем попечении 122 школы, а так как начальные школы открыты всего 156 рабочих дней в году, то уездный инспектор в течение этого времени может уделить каждой школе не более одного дня, то есть мог бы, если бы все они находились на близком расстоянии одна от другой. Но школы обычно рассеяны на территории, равной половине Ирландии, и не сообщаются железной дорогой, а только очень плохими проселками, поэтому совершенно очевидно, что ни один инспектор, каким бы он ни отличался усердием, не может посвятить каждой из подведомственных ему школ более одного часа в год, даже если он будет скакать галопом по всему уезду.
Кроме того, инспектора, по уши занятые школьной работой, завалены еще огромным количеством канцелярских бумаг. Они всегда пишут письма и отвечают на письма, составляют отчеты и заполняют формуляры. Когда земство пожаловалось, что белоозерский инспектор никогда не появляется в их школах, он страшно возмутился: как, мол, могут они ожидать от него другого, если он в течение года обязан отправлять две тысячи ведомственных и других бумаг. В 1879 году новгородское земство пожаловалось, что у инспекторов нет времени посещать даже образцовые школы уезда или присутствовать на экзаменах. Это создает постоянные затруднения, ибо никто, кроме инспектора, не может делать распоряжений и представлять отчеты. Подобные же жалобы постоянно поступают от саратовского, черниговского, ека- теринославского и других земств. И хотя они неоднократно предлагали назначить дополнительных инспекторов за свой счет, им не удалось добиться согласия министерства на столь разумный выход из создавшихся затруднений.
* * *
В конечном счете школы оставлены без надлежащего учебного надзора (в отличие от политического надзора) и какого бы то ни было управления. Инспектора сами не руководят и другим не дают. Земские деятели стоят перед выбором: либо смотреть, скрестив руки, как гибнет их любимое детище, или ввязаться в нескончаемую борьбу с представителями государства. В итоге мы видим полный упадок начальных школ, с одной стороны,
258


и беспрестанные передряги с инспекторами — с другой. Злосчастная история наших народных школ представляется нам в виде непрерывной войны между непримиримыми элементами, и в этой войне инспектора при поддержке министерства всегда побеждают. Кроме того, в стране, столь привыкшей к деспотическому правлению, споры совершенно неизбежно принимают характер чистейшего вандализма.
Примечательным примером этому является происшествие, случившееся в Бердянске.
Бердянск заслужил особую репутацию большими достижениями в области народного образования. В этом просвещенном уезде — он славится лучшими школами во всей просвещенной Таврической губернии — только одна из 88 народных школ получала государственную субсидию, остальные содержались местными обществами. В уезде не было своего школьного инспектора. Чиновник, исполнявший инспекторские обязанности, имел под своим началом еще два уезда и, естественно, не мог уделять много внимания ни одному из них. Поэтому земство, не надеясь получить разрешение назначить собственного дельного инспектора, решило добиться передачи инспекторских полномочий одному из местных чиновников.
Министру было послано ходатайство, причем земство предложило платить чиновнику жалованье из собственных средств. Целых пять лет на неоднократно повторяемое скромное прошение не обращали никакого внимания и не ответили на него. Но упорство делает чудеса, и на пятом году земство обрадовали назначением некоего Гарусова — милость, за которую земские деятели выразили министру свою глубочайшую благодарность.
Но прошло немного времени, и они обнаружили, что совершили такую же большую ошибку, как лягушки, попросившие короля и получившие аиста. Новый инспектор повел себя как в завоеванной стране. Он отменил все распоряжения и правила дирекции школ, не заменив их новыми, и это немедленно вызвало страшную неразбериху. А когда через некоторое время появились правила и предписания Гарусова, то они настолько противоречили прежним, что учителя не знали, что им делать и чьи указания выполнять. Затем он принялся без всякого благовидного предлога увольнять и перемещать с места на место лучших учителей. Преследуемые угрозами Гарусова быть «выброшенными на улицу одним росчерком
9*
259


пера», учителя бросились бежать из уезда. А когда Гару- сов для устрашения предъявил некоторым из них политические обвинения, абсолютно ложные, как впоследствии выяснилось, учителей охватила настоящая паника.
Земство пожаловалось губернатору, а затем министру и умоляло избавить их от вандала, которым он их наградил. Но все было тщетно. В конце концов земство отделалось от Гарусова только благодаря счастливому случаю. Инспектор предъявил одному учителю столь возмутительное обвинение, что Тотлебен вынужден был уволить этого инспектора, и в октябре 1879 года его сменил Янковский. Но министр, очевидно, питал к Бердян- скому уезду особую ненависть, ибо его прославленные школы процветали. Янковский оказался немногим лучше своего предшественника. Он беспричинно увольнял учителей, а когда земство заявило протест против увольнения классной наставницы, которой он предъявил обвинение в сочувствии социализму, Янковский стал грозиться обвинить все земство в приверженности к подрывным идеям. Он не обращал никакого внимания на пожелания земства в отношении ведения школ, заявляя, что их единственная забота — платить ему жалованье. Он внес многочисленные изменения в учебную программу, а новые учебники могли прибыть только к концу года, когда занятия уже кончились. Школы оставались без учителей только потому, что инспектор не давал себе труда утвердить назначения. Эта варварская система продолжалась два года и не кончилась бы по сей день, если бы в газеты не устремился поток писем и бердянские школы не превратились в злобу дня и публичный скандал.
Будь подобные явления редким исключением, их можно было бы при большом желании считать случайностью и объяснить тупостью властей. Но они повторяются слишком часто, чтобы не быть умышленными, и, несомненно, если не на словах, то на деле выражают преднамеренную политику министерства народного просвещения. В Тамбовской, Екатеринославской и многих других губерниях имели место подобные же факты; конфликты между земством и инспекторами, возникавшие по тем же причинам, можно перечислять до бесконечности. На своем годовом собрании в 1879 году рязанское земство поднесло адрес с выражением благодарности пяти инспекторам губернии за то, что они «воздерживались
260


от применения средств, имеющихся в их распоряжении, и не мешали усилиям земства, направленным на распространение начального образования и успешное развитие сельских школ». Может ли ирония звучать горше и можно ли привести лучшие доказательства решимости правительства всеми возможными средствами, за исключением закрытия, препятствовать преуспеванию народных школ? Правда, школ стало больше, но вследствие отсутствия подлинной инспекции, с одной стороны, и частых изменений в учебной части, а также* беспрестанного увольнения учителей — с другой, их успеваемость уменьшилась до такой степени, что они совершенно захирели.
В некоторых случаях земство, когда надоедало ходатайствовать и увещевать, отказывалось давать субсидии и оставляло школы на произвол судьбы. Во время кратковременной опалы графа Толстого возникли новые надежды и его преемника Сабурова буквально засыпали ходатайствами со всех концов империи, упрашивая вернуть земству свободу действий в деле народного просвещения. Но когда через год и два месяца граф Толстой вернулся к власти в качестве министра внутренних дел, снова рухнули все надежды на какие-либо изменения к лучшему.
* * ❖
Военное министерство всегда выказывало большую благосклонность к народному образованию, чем министерство народного просвещения, и по новому закону о воинской повинности юношей, окончивших народные школы, отпускают после четырех лет военной службы вместо обычных шести лет. Но из-за равнодушия крестьян, вызванного явно неудовлетворительным состоянием школ, эта статья стала почти мертвой буквой. «О положении в наших школах, — писал один журнал в 1880 году, — свидетельствует тот факт, что большое число учеников бросают занятия до окончания курса. В 1877 году свидетельства об окончании школы были выданы не более 88 255 ученикам, что составляет всего восемь процентов всех учащихся». Эти цифры красноречивее слов. Только одному ученику из двенадцати или тринадцати удается достигнуть весьма невысокого уровня знаний, установленного экзаменаторами.
Конечно, власти могли бы быть вполне удовлетво¬
261


рены — они и в самом деле притесняли одиннадцать школ из двенадцати. Но очевидно, это не так, ибо министр народного просвещения носится с мыслью осуществить еще более радикальные меры, чем отстранение земства, меры, которые означали бы в конечном итоге полное оскудение начального образования по всей империи 1. Министр предполагает вовсе забрать школы из ведения земства и передать их под исключительное управление духовенства. Он с таким же успехом мог бы предложить передать руководство школами самим детям, все равно шкрлы были бы полностью заброшены и преданы гибели. V духовенства нет ни времени, ни желания для чего-либо другого, кроме чисто церковных обязанностей.
Казанское земство не так давно жаловалось на то, что в течение двух лет школы ни разу не посетил ни один священник. Официальные жалобы по этому поводу высказывали московское, воронежское, черниговское, тамбовское и петербургское земства. В некоторых губерниях священники даже собирались и выносили решения о том, что закон божий успешно могут преподавать и мирские учителя, ибо эту обязанность духовенство совершенно не в состоянии выполнять. Но даже если учесть большие размеры некоторых приходов, при которых один урок в неделю в каждой школе отнимал бы два-три дня, все же такое заключение весьма удивительно. Ведь попу тоже не дано быть одновременно в двух местах. Легко себе представить, какими могут быть последствия передачи школ священникам, столь обремененным собственными делами, не говоря уже о совершенном отсутствии у них педагогических навыков.
Все это хорошо известно графу Толстому как бывшему министру народного просвещения и бывшему обер-про- курору Святейшего Синода. Со своей стороны я не думаю, чтобы чудовищный план был проведен в жизнь. Есть границы даже слепоте и злобности самодержавия, основанных на невежестве и подкрепленных ложью. Но весьма характерно для духа, вдохновляющего царских советников, что столь враждебный лучшим интересам страны план вообще может подвергаться серьезному обсуждению.
1 Это было написано до 12 июня 1884 года. (Примеч. Степняка* Кравчинского.)
262


* * *
Я писал это в «Таймсе» весной 1884 года и теперь воспроизвожу предыдущие строки в искупление отсутствия у меня дара предвидения и проявленного тогда неуместного оптимизма. Замещение земства духовенством в управлении школами — то, что я менее года тому назад считал явно невозможным, — осуществлено законом от 12 июня 1884 года, упразднившим училищные советы и передавшим все их полномочия епархиальным архиереям и назначенным ими лицам из духовенства.
Если в результате этих мер крестьянство не будет отброшено назад к своему дореформенному положению, когда, как сказал один наш писатель, можно было ездить неделю и не встретить мужика, умеющего подписать свое имя, то только потому, что сами мужики приобрели вкус к учению. Что касается министра народного просвещения, то надо отдать ему справедливость и признать, что он сделал теперь все, что в человеческих силах, для осуществления золотой мечты деспотизма — всеобщей неграмотности.
Глава XXVIII ЗЕМСТВО
Принцип самоуправления не был новью в России. Когда московский деспотизм сокрушил под своей железной пятой все сословия и отнял у народа его самые священные права, село и город, как говорит Костомаров, выразили свой протест по-своему. Люди возмещали утраченные права тем, что прибирали к рукам все, что вверялось им государством. Обманывать правительство, похищать его средства, торговать правосудием, которое они отправляли от его имени, и грабить земли, которыми км поручено было управлять, превратилось для должностных лиц древней Московии в принятый, закоре-' нелый и наследственный обычай. От высших до низших — все воровали. Они не делали различий между хищением и жалованьем, грабежом и доходами. Да и центральное правительство само не очень противодействовало такой практике и таким принципам, оно защищалось против казнокрадства и вымогательства только тогда, когда грабители подчас переходили всякие границы. Бедный боярин, прося у царя должности воеводы,
263


не пытался даже скрывать свои побуждения, излагая свою просьбу примерно в следующих выражениях: «Воевода имярек достаточно долго занимал эту должность, чтобы стать богатым, а я, твой верный слуга, превратился в нищего, и холопы мои мрут под палками податных. Отдай мне эту должность, чтобы я мог хоть немного покормиться».
«Давать в кормление» или «получать в кормление» были принятые выражения, когда речь шла о назначении на пост правителя области, города или крепости. С течением времени эта фраза вышла из употребления, но сама идея существует и поныне. Когда великому князю Михаилу Павловичу, брату императора Николая, доложили, что генерал Афросимов, командир лейб-гвардии Финляндского полка, представил около тридцати тысяч рублей годовой экономии, тот резко о нем выразился, прибавив: «Ему не для того дан полк, чтобы он собирал крохи» 1.
Но жадность саранчи, налетавшей на земли, чтобы, гюжирая все, тучнеть от кормления, стала столь ненасытной, что центральное правительство уже в давние времена начало бить тревогу: жалкие остатки, уцелевшие для нужд государства, были слишком малы. Надзор, который осуществляли московские приказные дьяки, был весьма призрачен, ибо сами дьяки были не меньшие воры, чем воеводы. Поэтому правительство вынуждено было создать местные органы власти для охраны против хищений и грабежа своих же собственных уполномоченных.
Первая попытка учредить систему местного самоуправления была сделана еще в царствование Ивана IV. В начале петербургского периода Российской империи, при Петре Великом, дальнейшие усилия в этом направлении были невозможны, так как все живые силы народа были привлечены на службу государству. Но, когда столетие прогресса породило образованный класс, попытка была возобновлена и нашла свое выражение в так называемой Жалованной грамоте дворянству, дарованной дворянам Екатериной И. Губернским дворянским собраниям предоставлено было право избирать из своей среды членов местной администрации и судебных органов, а также право контроля над всеми правительственными
1 «Исторический вестник», декабрь 1884 года. (Примеч. Степняка- Кравчинского.)
264


чиновниками, включая генерал-губернатора, который обязан был представлять комиссии дворян финансовый отчет губернии.
Право контроля, особенно в отношении финансовой сметы губернии, — по видимости во всяком случае — означало самое широкое самоуправление. Однако это установление всегда было, конечно, чистой формальностью. Для господ, живущих среди масс крепостных, было бы вершиной глупости ссориться из-за нескольких тысяч рублей, принадлежащих «матушке России», с губернатором, который командовал военными силами и только один мог держать в узде рабов, возделывавших их земли. Новое аристократическое самоуправление с самого начала было мертворожденным институтом, совершенно неспособным защищать государство от колоссального воровства его чиновников. Правильно говорили после Крымской войны, что поражение нашим армиям нанесли не союзные силы, а собственные администраторы, поставщики и чиновники.
Когда по окончании войны сочли необходимым полностью реорганизовать все общественные учреждения страны, невозможно было пренебрегать единственной возможностью хоть в какой-то степени предохранять государство от безмерной прожорливости его чиновников; эту возможность предоставило бы местное представительное управление. Поэтому вслед за освобождением крестьян самой неотложной задачей было создание земства. И из всех институтов, вновь основанных или преобразованных в первые годы царствования Александра II, ни один так мало не пострадал от последующей свирепой реакции, как земское самоуправление.
* * *
После принятия решения ввести систему местного самоуправления, абсолютно необходимого для жизни государства, в 1864 году было выработано Положение о земских учреждениях. Но власти проявили достаточно осторожности, чтобы не допустить самоуправления в слишком большой дозе, тем более что реакция уже начала поднимать голову. Роль, предоставленная земству в местных делах, фактически была весьма ограниченной. Оно могло распоряжаться только двадцатью двумя миллионами рублей из общей суммы доходов губернии. Из этих денег приходилось нести тяжелые финансовые обя-
265


зательства, совершенно не входившие в круг земской деятельности: ремонт казарм, продовольствие для солдат, расходы по рекрутским наборам, расквартирование войск и удовлетворение других подобных же требований. Столь большие повинности, не имеющие никакого отношения к местному самоуправлению, поглощали львиную долю местных доходов и оставляли земству всего только четыре миллиона для собственных целей: строительства школ, здравоохранения, хозяйственных предприятий и прочего. Разумеется, денег было мало, и, если земство вообще хотело приносить какую-то пользу, их едва ли хватало.
Ограничение земств средствами вызывалось желанием властей помешать им проявлять слишком большую активность в их расходовании; были также приняты действенные меры, чтобы не допускать их вторжения в область политики.
Сборы земств были очень короткими и созывались с большими перерывами. Гласные встречались только раз в год, причем уездные земские собрания могли длиться две недели, а губернские — три недели. Едва ли оставалось время обсудить общие вопросы и дать указания^ своему исполнительному органу — управе, занимающейся текущими делами в промежутках между собраниями.
В сущности, самоуправление, введенное в 1864 году, в некоторых отношениях было хуже, чем дворянские вольности, дарованные Екатериной И. Земства не только не наблюдают за деятельностью генерал-губернатора, но генерал-губернатор самым бесцеремонным образом наблюдает за деятельностью земств. Он проверяет их отчетность, без его разрешения нельзя публиковать сообщения о земских собраниях и прениях. Он в любой момент может вмешаться и одним своим словом остановить исполнение всякого постановления земских учреждений под предлогом их «несогласия с законами или общими государственными пользами», то есть, попросту говоря, если оно ему не нравится. Правда, губернаторское запрещение не окончательное, оно может быть обжаловано в Сенате. Но так как земство собирается лишь раз в году, то мероприятие, приостановленное губернатором, все равно нельзя проводить в жизнь в течение двенадцати месяцев, даже в том случае, если Сенат сразу же отменит решение губернатора, а не будет откладывать дело два, а то и три года. В вопросах местного
266


управления, не терпящих отлагательства, запрет губернатора практически непреложен.
Чтобы поставить земства в еще более полную зависимость от правительства, у них отнято право, которым пользовалось дворянское собрание, — назначать начальников низшей администрации — исправников. Это право оставлено за губернатором. Кроме того, земство не имеет своей исполнительной власти. Все дела должны вестись правительственными чиновниками, а это всегда сопряжено с бесконечными дрязгами, особенно в финансовых вопросах. Сбор земских налогов поручен земству, но, будучи для государственных казначеев лишь делом второстепенным, неответственным, исполняемым, так сказать, из любезности, оно проводится из рук вон плохо. Недоимки с казенных имуществ и с помещиков непрестанно растут, и общая задолженность все увеличивается, что причиняет земству бесконечные неприятности.
Однако вернемся к нашей непосредственной теме — предосторожностям, принимаемым правительством, чтобы Помешать земству вмешиваться в политику. Одна из предупредительных мер — лишение земства права (если столь скромную привилегию можно называть правом) обращаться с петициями непосредственно к императору, хотя дворянские собрания широко им пользовались. Земствам фактически не позволено брать ка себя инициативу ни в каком общественно полезном начинании, Они нигде не могут возвысить свой голос, кроме как в приемкой министра, своего прямого начальника, и в девяти случаях из десяти министр даже не удостаивает их ответом.
И все же новое самоуправление, невзирая на его недостатки, имело одно несравнимое преимущество перед старой системой — оно не было обманом. Реформа 1861 года уничтожила рабство; дворяне и крестьяне стали согражданами одной страны и равными перед законом. Невозможно было ограничить самоуправление одним лишь сословием. Это значило бы оживить крепостничество в другой форме. Поэтому все сословия участвуют в земстве предписываемым числом гласных. Но разделение депутатских мест между сословиями вопиюще неравное.
Земские гласные избираются сословием, ими представляемым. Крестьяне, дворяне и города избирают своих гласных на отдельных выборных собраниях. Число депу¬
267


татов от каждого сословия заранее установлено, и нет ничего более несправедливого, чем распределение количества гласных в нашем парламенте, выгодное только дворянству. Крестьян насчитывается в стране 60 миллионов, они платят 83 процента всех налогов (по подсчетам князя Васильчикова, даже 90 процентов), а имеют в среднем 38,6 процента общего числа депутатских мест. Помещики насчитывают только 1 миллион человек, их вклад в национальный доход не превышает 7 процентов, но избирают они 46,2 процента гласных; участие городского сословия составляет 15,2 йроценга.
В ряде губерний, особенно в восьми центральных губерниях, несоответствие еще более значительно. 93 тысячи крупных помещиков представлены 1817 гласными, а 6 миллионов крестьян — только 1597 гласными.
Так что дворяне в целом имеют в местных парламентах почти половину всех мест. Но это соотношение еще далеко не точное мерило их влияния, особенно в губернских земствах, где выборы двухстепенные. Крестьян большей частью представляют деревенские старосты. Они административно подчинены предводителю дворянства, который одновременно является земским начальником, и ему подчинены органы крестьянского самоуправления.
Наконец, с целью исключения из земства наиболее демократических элементов из мелкопоместных дворян, установлен необычайно высокий избирательный ценз — владение от 200 до 300 десятин земли в густонаселенных уездах и 800 десятинами в более редконаселенных местностях. С помощью этой уловки достигается то, что число избирателей, принадлежащих к наиболее образованным кругам дворянского сословия, очень невелико.
Таким образом, система самоуправления, введенная в 1864 году, в сущности, ставит народ под опеку привилегированного сословия, вернее, его богатой и консервативной верхушки с одновременным отстранением более либеральной и прогрессивной части — мелкопоместного дворянства. Трудно вообразить, чтобы Валуеву удалось изобрести что-либо еще менее либеральное, способное лишь превратить самоуправление в орудие реакции и в препятствие на пути реформ. Но правительство, в конце концов, все же ошиблось в своих расчетах. Можно по пальцам сосчитать те случаи, когда дворяне — гласные земства пытались использовать свое превосходство к вы¬
268


годе привилегированного сословия, к которому они принадлежат.
Самые серьезные усилия земства были в первую очередь направлены на то, чтобы предоставить большее влияние крестьянам, усилия, которым правительство, всегда клявшееся в своей любви к труженикам полей, разумеется, воспротивилось. И когда позднее, в 1871 году, правительство просило совета у земств 34 губерний относительно некоторых изменений в податной системе, все 34 земства высказались за уничтожение привилегий, за облегчение тяжелого бремени, возложенного на крестьянство, и предложили принять податную шкалу, пропорциональную доходам налогоплательщиков.
Тем не менее наше земство заслуживает упрека в чрезмерной почтительности к властям и в недостатке гражданского мужества. Политические теории земских деятелей, отважившихся изложить их в печатавшихся за границей газетах и брошюрах, далеко не являются образцом политической мудрости. Проекты экономических реформ, кои дозволено было им публиковать, — чистейшие паллиативы.
Я не имею ни малейшего желания особенно превозносить наши местные парламенты. Но нельзя отрицать, что они проявили достойную всяких похвал активность, и в начале своей деятельности, до того как правительство взяло их за горло, земцы трудились с горячим усердием и преданностью делу, на благо народа, а не для выгод сословия, к которому большинство из них принадлежало. В течение немногих лет земство увеличило местные доходы с 4 до 16 миллионов, проявляя также и в других областях глубокое понимание нужд народа. Их деятельность показывает, что они обладают здравым смыслом и практическим взглядом на вещи. Они доказали это, приняв близко к сердцу и поставив во главу угла самое важное дело, от которого зависит благоденствие России, — народное образование. Ибо только через просвещение массы придут к тому, чтобы самим судить и действовать. Мы видели, как энергично земцы взялись за основание начальных школ и с какой рьяностью они защищали свою деятельность от нападок министра народного просвещения.
Но земские деятели не ограничивались организацией начальных школ. Они пытались создавать также средние и профессиональные школы, чтобы сделать доступными для молодежи техническое образование и прикладные
269


науки. Они стремились объединить свои усилия с инициативой частных лиц — примеры такого сотрудничества весьма часты в России — в основании педагогических институтов с последующей передачей их в дар обществу, и, если бы не недостаток места, я мог бы к этому прибавить множество свидетельств энергии и предприимчивости наших местных парламентов.
Они сделали фактически все, что возможно было со столь ограниченными средствами. Земство впервые стало оказывать крестьянам хоть какую-то медицинскую помощь, ибо до того времени они были не лучше обеспечены в этом отношении, чем дикари в Африке. Земство направляло врачей в захолустные деревни, отдавая предпочтение женщинам-врачам и сведущим фармацевтам, и, где могло, строило больницы. Оно всячески старалось предоставлять средства хозяйственным предприятиям, с помощью которых надеялось облегчить несчастную крестьянскую долю. Оно щедрой рукой давало деньги кооперативным сыроварням Верещагина, кооперативным промысловым предприятиям Шапиро и многим другим подобным же производствам, широко им поощрявшимся. Среди других добрых дел земство основало сельские банки в надежде, к сожалению только частично оправдавшейся, что, давая крестьянам деньги взаймы за небольшие проценты, оно избавит их от кровопийц-ростов- щиков. Земства ссужали крестьян деньгами на покупку маленьких земельных наделов и ввели в обиход страхование от огня. Они прилагали все усилия, чтобы во время земских выборов оградить крестьян от запугивания их нижними чинами администрации, охраняли их домашний покой от назойливости полицейского урядника и души от духовного урядника — попа-фарисея и доносчика, постоянно взывающего к полиции помочь ему удержать свою паству от впадения в ересь и раскол.
Во всей этой полезной, хотя и умеренной, активности земские учреждения наталкивались на огромные препятствия, и самыми труднопреодолимыми были леность чиновников и откровенная недоброжелательность бюрократии. Например, для получения толковых фармацевтов нужны были специальные школы, но проект основания такой школы сразу же вызвал страшный призрак пропаганды. Наконец, в октябре 1866 года был принят' закон, по которому назначенные земством фармацевты утверждались губернаторами. Если возникал вопрос о покупке большого участка помещичьей земли, сразу находился
270


ревнитель порядка, чтобы опорочить это мероприятие и представить его как часть плана конфискации земли в пользу крестьян и ниспровержения существующего строя. Если вставала проблема наиболее успешной борьбы против нашествия саранчи или других вредителей посевов и привлечения к этому всех земств пострадавшего края, дело тянулось месяцами, даже годами, прежде чем давалось необходимое разрешение, — так велик был страх правительства, как бы земцы, съехавшись вместе из нескольких губерний, не принялись сразу обсуждать политические вопросы.
Однако, несмотря на все старания властей постоянно ставить им палки в колеса, земства положили хорошее начало во всех этих делах, и если им не удалось достигнуть большего, если они не преуспели в обеспечении деревни хорошими школами и сведущими врачами, если не смогли задержать все усиливающееся обнищание крестьян, то виной этому не недостаток доброй воли или умения и деловых способностей, а узость их круга деятельности и непрестанные ограничения, установленные для них государством, ограничения, которые с самого начала существования местного самоуправления становились все более строгими и стеснительными.
* * ❖
В своей главе о земстве Леруа-Болье на основе личных наблюдений с большой живостью описывает энтузиазм, с каким русский народ встретил Положение 1864 года о земских учреждениях. После освобождения крестьян не было ни одной реформы, которая вызвала бы такое удовлетворение к возбудила бы столько надежд, как учреждение земства. Однако французский писатель ошибается, говоря, что русские в пылу восторга не заметили недостатков новой реформы. Достаточно перелистать демократические газеты того времени, чтобы убедиться в том, как глубоко прогрессивные круги общества сознавали ее многочисленные и серьезные недочеты; И если основная масса образованного общества, малосведущая в практических вопросах, переоценивала достоинства реформы, то сами земские деятели далеко не разделяли этих иллюзий.
В конце пятидесятых и начале шестидесятых годов члены дворянских собраний, составившие потом основ¬
271


ную часть членов земств, включая и петербургское, неоднократно выставляли в своих адресах и петициях требование местного самоуправления, причем гораздо более широкого и действенного, чем земские учреждения, дарованные Положением 1864 года четыре года спустя. Эти деятели, несомненно, не были слепы в отношении истинного характера земской реформы. Но они более всех других были введены в заблуждение и не представляли себе возможных ее результатов.
Готовность особой категории русских людей «быть благодарными за малые милости» и с радостью приветствовать любые уступки, какие свободный человек должен был бы с презрением отвергнуть, является примечательной чертой нашего общества. В то же время это свойство представляет разительный контраст с обратной тенденцией известной части русского народа, заключающейся в абсолютной утопичности взглядов, в стремлении все изменить и сразу, как по мановению волшебной палочки, не зная никакого снисхождения к нашему старому, дряхлому миру и не признавая его пороков, слабостей и давно утвердившихся привычек.
«Одна из аномалий русской жизни!» — таково стереотипное объяснение этого явления. Но разве эти поразительные контрасты не исходят все из одного источника — охватившего теперь всю образованную Россию страстного желания, то скрытого, то исступленного, сделать что-то для блага народа. А злые чудовища, преграждающие путь, несомненно, могут быть побеждены силой мужества и преданности. В России всегда было много мечтателей, надеявшихся преобразовать страну с помощью школ, образцовых сельских хозяйств и обществ взаимной помощи, а также фантазеров-социали- стов, верящих, что им удастся вернуть золотой век магией революционной пропаганды.
Склонность предаваться мечтаниям, делающая человека неспособным понимать суровую действительность и разрешать трудные вопросы нашего бытия, в значительной степени задерживала социальное и политическое развитие русского общества. Возможно, наступит время, когда умение мечтать будет благодетельным для народа. Это покажет будущее. Но сейчас нельзя не отметить поразительный пример губительных последствий нашей мечтательности — образование партии, по безумию своему и самообольщению не уступающей даже славянофильству Аксакова и Хомякова. Основная идея этой
272


прежде достаточно многочисленной партии, в которой главенствовал старый славянофил Кошелев, заключалась в сочетании представительного правления снизу и самодержавия сверху. С таким же успехом можно попытаться соединить огонь и воду или сохранить железо горячим в свежевыпавшем снегу.
Земство не сельская община. Оно не может наподобие нашего сельского мира обособляться в собственном крошечном мирке, счастливое тем, что его никто не трогает. Земство зачастую представляет губернию, по территории лишь наполовину меньше Испании, с населением, равным числу жителей Вюртемберга или Дании. У земства тысяча забот, тысячи нитей связывают его с соседними губерниями. На каждом шагу земские учреждения приходят в соприкосновение с представителями государства. Имея возможность распоряжаться лишь одной двадцатой частью доходов губернии, земство не может равнодушно взирать на тупость и прочно установившуюся несостоятельность чиновников, распоряжающихся остальными девятнадцатью двадцатыми. Стремление обуздать бюрократию, отстранить ее от управления общественными делами присуще любой системе представительного правления. Чем усерднее земство трудится для благоденствия народа, тем сильнее оно жаждет ограничить власть чиновников, начиная с губернской администрации и кончая управлением и руководством всего государства. Как круглый камень катится вниз по наклонной плоскости, так и самоуправление неизбежно стремится к своей заветной цели — политическим преобразованиям и представительным учреждениям по европейскому образцу. И какими бы ни были идеи Кошелева и земцев-славянофилов, это движение ничто не может остановить.
Центральная администрация, будучи правительством чиновников, все это прекрасно понимает. Кроме того, земство, как и прежние представительные учреждения, пользуется всяким случаем, чтобы осведомить власти о своих взглядах. В 1860, а затем в 1862 годах дворянское собрание открыто высказало правительству свое мнение о необходимости проведения конституционных реформ. Разгон петербургского дворянского собрания, одного из самых смелых в стране, и высылка руководителей тверского дворянства служат этому достаточным подтверждением. Но, к несчастью, русские люди обыкновенно ждут благоприятных обстоятельств, чтобы выска¬
273


зать свои взгляды, вместо того чтобы самим создавать эти обстоятельства. Дворянство, чтобы выразить свой протест, ждало прихода к власти Лорис-Меликова, и одно только петербургское дворянское собрание нашло в себе мужество рукоплескать откровенно либеральной речи Платонова, царскосельского предводителя дворянства, когда он потребовал представительных учреждений и конституционных гарантий для всех граждан России. Все же собрание не отважилось выразить свое одобрение речи Платонова принятием соответствующей резолюции.
Земство проявляло больше храбрости, хотя и не слишком. Земские деятели не раз высказывали свои конституционные устремления по различным поводам. Иногда случай представлялся в связи с призывом правительства к русскому обществу оказать помощь в борьбе против террористов; иногда это происходило по случаю поднесения адреса императору после покушения на его жизнь; иногда в связи с требованием правительства дать сведения или предложения, касающиеся каких-либо местных мероприятий. Подобные документы можно с избытком найти в подцензурной или в нелегальной печати. По утверждению газеты «Земство», редактируемой Кошелевым и Скалоном, с начала революционного периода правительству были поданы пятнадцать адресов, требующих конституционных реформ: три — в 1878 — 1879 годах, а двенадцать — в 1881 году. За время существования правительственной комиссии по пересмотру Положения о земских учреждениях требование созыва Учредительного собрания, представляющего всю страну, выразило большинство всех земств.
Правда, значительная часть этих обращений составлена в туманной и непрямой форме, подчас граничащей с угодливостью. Слишком часто уважаемые господа земцы из желания доставить удовольствие подвластному полиции правительству рисуют будущую свободу как верную прислужницу Третьего отделения и открывают перед глазами властей радужную перспективу всеобщего похода против бунтарства, того самого бунтарства, которому они обязаны тем, что правительство одно время обращалось к ним за помощью. Но, слава богу,' не все земство говорит таким языком. Россия всегда с глубокой признательностью будет вспоминать имена Нудатова и Жданова из Самары, Петрункевича из Чернигова, Нечаева из Новгорода, Винберга из Тавриды, Гордиенко из Харькова и многих других, у кого хватило смелости от¬
274


стаивать свои убеждения, и слишком часто они платили за свою безрассудную смелость долгосрочной ссылкой.
Не хочу приводить обращений и речей этих земских деятелей, читатель, возможно, нашел бы их весьма скромными. Добавлю лишь, что в России они все же имеют совсем особенное значение, обнаруживая гражданское мужество, которым мы, к сожалению, обыкновенно не отличаемся. Всякий знает, что на каждую такую речь, как речь Нудатова, на каждое такое обращение, как обращение черниговского земства, приходится десять других, не произнесенных и не написанных, скрытых и хранимых in petto 1.. И если они не высказаны вслух, то причину легко угадать.
* * *
Правительству все это известно и всегда было известно. Оно никогда не обманывало себя насчет истинных чувств земских деятелей. Земство — его естественный враг. Бюрократия тем более ненавидит земское самоуправление, что не в силах его уничтожить, и она инстинктивно понимает: раньше или позже, не сегодня, так завтра придется уступить ему дорогу.
Нет ничего неожиданного в том факте, что, когда силы реакции берут верх, бюрократия начинает изобретать различные способы удержать в узде своего врага, не допускать, чтобы земство утвердилось в кругу своей деятельности, обрело моральное влияние на общественное мнение, выступило объединенными силами с манифестациями и протестами против правительства.
Но так как земство было создано в 1864 году, а в 1866 году уже диким цветом расцвела самая черная реакция, то легко вообразить, в какой обстановке приходилось действовать молодым представительным учреждениям. Я позволю себе указать на главные законы о земстве, нанесшие ему сокрушительные удары. Первый из этих ударов поразил земство в самой жизненно важной области — общественных финансов. Положением 1864 года земству было предоставлено право взимания налогов в своей губернии. Но налагать дополнительные податные тяготы на и так уже слишком обремененных
1 про себя (ит.).
275


крестьян было удручающе тяжело для учреждения, главная цель которого — улучшать жизненные условия крестьянства. Кроме того, этот путь едва ли мог привести к плодотворным результатам. Единственной возможностью для земства укрепить свое финансовое положение было найти новые источники дохода. Эти доходы они рассчитывали получать с обложения промышленных предприятий. Ничего не могло быть мудрее и справедливее такого решения. Однако земский сбор с промыслового и торгового класса был крайне мал по сравнению с налогами, налагаемыми на сельское хозяйство. В некоторых губерниях земский сбор с промысловых и торговых предприятий составлял 2 рубля с тысячи, а земский сбор с земель равнялся 23 рублям с тысячи. Мало того, власти очень скоро пришли на помощь привилегированным классам и законом от 21 ноября 1866 года положили конец справедливой системе финансирования, введенной земством.
Пресловутый закон отнял у земства право взимать налоги с капитала или с прибыли промысловых предприятий. В виде возмещения земству разрешили лишь облагать незначительной пошлиной торговые свидетельства и пустяковой пошлиной — фабричные постройки. Так было восстановлено неравное распределение налогов, и это фактически совершенно разорило земство. Недаром земцы говорили, что закон от 21 ноября означал косвенное упразднение местных парламентов и был мерой, предназначенной превратить земство в столь же бессильное, как и ненавистное бедным классам учреждение. Так тяжел был этот удар, что более половины всех земств присоединилось ко всеобщему протесту. Правительство ответило роспуском петербургского земства, после чего остальные сложили оружие.
В следующем году, семь месяцев спустя, вышел закон от 13 июня, подорвавший политическое значение земства. Не довольствуясь надзором за земскими учреждениями со стороны губернаторов, правительство решило иметь своего агента в сердце крепости. Закон превратил председателя земского сбора из распорядителя формальной стороной прений в прямую власть над собранием. Он стал одновременно председателем собрания и земским начальником. Он назначается министром, и только министр может его сместить. Он обыкновенный чиновник, и на него возложено право по своему усмотрению остановить на собрании любую речь, отклонить предло¬
276


жение, прекратить обсуждение под предлогом, что оно является «оскорбительным для правительства».
Между этими двумя законами: одним — экономического, другим — политического характера, земство было зажато точно в тисках. Другие правительственные распоряжения касаются вопросов второстепенного значения. Положением 1864 года различные земские собрания в случае надобности могли сноситься между собой, разумеется с разрешения властей. Но 4 мая 1867 года появилось разъяснение Сената о том, что означенную статью надо толковать в чисто пиквикском смысле, а именно: земским собраниям не дозволяется сообщаться между собой в любом случае, какова бы ни была настоятельная необходимость. В своем упорстве власти дошли до того, что отказали астраханскому земству в его ходатайстве разрешить войти в соглашение с земствами соседних губерний для принятия мер против эпидемии.
Таким же курьезом царской администрации является инструкция, касающаяся публикации отчетов земств и сообщений о земских собраниях. Сия инструкция гласит, что эти материалы, правда, могут печататься, но только в строго ограниченном количестве — в стольких экземплярах, сколько насчитывается земских гласных — ни одним больше!
Совершенно очевидно, что при таком законоположении с добавлением к этому права властей заключить в тюрьму и сйтправить в ссылку любого неугодного и подозрительного им депутата земства полезность наших местных парламентов стала просто ничтожной. В этих условиях неудивительно, что широкие круги общества потеряли интерес к учреждению, которое они при его основании так восторженно приветствовали. Из земства ушли лучшие люди, и на смену им сплошь и рядом приходили интриганы и корыстолюбцы. Члены земства безучастны, и нередко случается, что собрание не может состояться из-за неявки значительного числа гласных. Обсуждение вопросов превратилось в формальность, никто им не интересуется, ибо все знают, что любое предложение, полезное для народа, будет правительством отвергнуто. Земство просто прозябает в полном пренебрежении, но оно все еще существует, служа тем каркасом, который в любой момент может быть заполнен крепким материалом. А если наступит кризис, земство может сыграть решающую роль. Вот почему прави¬
277


тельство испытывает такой страх перед этим учреждением и с радостью уничтожило бы его. Знаменитая верховная распорядительная комиссия под председательством генерала Каханова, маленького Ликурга реакции, предложила настолько повысить избирательный ценз, чтобы правом голоса пользовались только крупные землевладельцы, то есть самые закостенелые крепостники. Как правильно отметила наша печать, такое изменение означало бы восстановление бюрократической системы правления во всей ее силе. Это была бы даже не олигархия, ибо Россия не имеет аристократии в подлинном смысле слова. Олигархические грезы графа Толстого столь же нелепы, как клерикальные фантазии его почтенного коллеги Победоносцева. Крупные помещики, которые проводят свою жизнь в Петербурге и почти все занимают высокие правительственные посты, в своих родных губерниях представляют совершенно инородный и чуждый элемент.
Не желая снова подвергаться епитимье, наложенной на меня за неверие в полезность передачи руководства начальным образованием духовенству, я не осмелюсь утверждать, будто все эти планы невозможны. Реакция стала столь безрассудна, что готова сделать невообразимое. Скажу лишь, что перед лицом всеобщего обнищания страны окончательное уничтожение земства или проведение мер, равносильных его уничтожению, имело бы самые губительные последствия и может стать предвестником всеобщего бедствия для России. '
«Если бы кому-нибудь нужно было доказывать всем нам известные вещи,—недавно писал один старый земский деятель в изданной за границей брошюре, — тому советуем обратиться к документам за первое время после введения в России земских учреждений, к итогам этих последних о том, в каком виде они застали ту часть общественных дел, какая только отведена была в их заведование. По этим отчетам, особенно для умеющего читать их, области общественной жизни, находящиеся в руках людей чиновничьего промысла, представлялись точно претерпевшими неприятельское нашествие. В одном месте земство взамен хлебных магазинов находило гнилые и пустые амбары ; в другом совсем не находило куда-то пропавших и уже забытых населением школ, значившихся в отчетах и ежегодно получавших деньги на содержание. Там куда-то исчез мост, ежегодно исправляемый, здесь — больница. В докладе Чердынской
278


уездной управы так описывался прием предметов ее ведения:
«Заглянули в магазины: в одном совершенно пусто, в другом изъеденные крысами какие-то тюки. Справляются: оказывается, что это опечатанное имущество каких-то беглых раскольников. Вскрывают: взамен имущества-гнезда крыс. Хлеба, значившегося в отчетах,— ни зернышка. Продовольственные капиталы оказались фикцией, обсеменение полей — фикция, медицина — тоже. Если же где больницы не оказались фикцией, то служили пугалом, считаясь преддверием кладбищ» 1.
Я предоставляю читателю самому судить, каково будет финансовое положение России, если губернии вернутся к тому состоянию, в каком они находились до учреждения земства,
Глава XXIX ДЕСПОТИЗМ И ПЕЧАТЬ
Если бы понадобился сверхчувствительный барометр, показывающий во всякий период и во всякий момент изменение силы русского деспотизма, таким барометром могло бы служить отношение к печати. «Свобода печати — главный залог свободы страны», — сказал Мильтон. С таким же основанием можно утверждать обратное: закабаление печати — главная гарантия деспотизма. Деспотические правительства это знают. Нет ни одной области человеческой деятельности, к которой самодержцы откосились бы с такой подозрительностью, как к прессе. В России, как мы видели, правительство не проявляло слишком большой любви к школам и тем более к земским учреждениям, но печать в гораздо худшем положении, чем те и другие. Самоуправление и школы приносят свои плоды в более или менее отдаленное время, печать же действует немедленно. Область действия школ и земства ограниченна, печать же господствует над всей громадной империей. На любом другом поприще противник всегда человек — профессора, земские деятели и прочие. Как бы неприятны они ни были для царизма, но это по крайней мере люди, известные лица. А писатель — что он такое? Может быть, чудовище, для которого не суще¬
1 3. С. Восемнадцать лет войны чиновничества с земством. Женева, 1884. (Примеч. Степняка-Кравчинского.)
279


ствует ни закона, ни религии, способное на все? Куда он направит свою таинственную силу, как может воздействовать своим злобным пером на неразумных и слабых?
И в то же время какое общественное установление так беззащитно, как печать? Во всякой другой сфере общественной жизни мысль и разум более или менее тесно связаны с материей. Самоуправление и просвещение необходимы для самого государства, для его успешного развития и материального благосостояния. Но в печати государство не нуждается. Правда, оно пользуется услугами типографа, чтобы печатать свои официальные публикации, но это не пресса. Без подлинной печати, мозга общества, деспотизм может прекрасно обойтись и продолжать существовать, как некоторые животные могут жить долгое время после того, как лишились одного полушария головного мозга. Печать — высший мир мысли, и она не способна к самозащите. Долг других установлений общества — объединиться для охраны этой жизненно важной части своего организма. Если они на это не способны, печать окажется во власти силы. Деспоты будут держать свою жертву в тисках и либо сокрушат и уничтожат ее, либо позволят ей жить и дышать так, как это им будет угодно. Вот почему положение печати служит наилучшим мерилом силы деспотизма. С этой точки зрения история взаимоотношений русской прессы и самодержавия в высшей степени интересна.
Никогда Россия не знала ничего даже отдаленно напоминающего свободу печати или терпимость к политическим и религиозным идеям. Петр Великий, царствование которого явилось апогеем имперского либерализма, пытал и предавал смерти писателей-раскольников, авторов памфлетов против его реформ. Но царь питал горячее пристрастие к европейской культуре, и все, что исходило от нее, неукоснительно одобрялось. Рассказывают, что, когда переводчик пуфендорфского «Введения в историю европейскую» предложил опустить несколько страниц, не слишком хвалебных для Московии, Петр в назидание отечески стукнул его своей знаменитой палкой за столь неслыханную непочтительность к великому историку и приказал печатать книгу без изменений.
Преемники Петра следовали его примеру. Они покровительствовали изящной словесности, наукам и искусствам, создавали академии, основывали литературные
280


журналы. Екатерина II сама, выступала с драматическими произведениями, собственноручно писала нравоучительные сказки и скучные педагогические сочинения и соблаговолила даже переделать для русской сцены «Виндзорских кумушек» Шекспира.
Правда, цензура уже тогда существовала, но то был не инородный бюрократический орган, инстинктивно враждебный писателям и литературе, каким он с тех пор стал. Ученые и профессора охаивали труды других ученых и профессоров, более молодых и менее известных, чем они, и, что весьма любопытно, в своей злобе и зависти писатели той эпохи были более враждебны свободе печати, чем самодержавие. Скабичевский в своей истории цензуры рассказывает, что, когда выпустили в свет журнал Академии наук без представления его цензуре, писатели, как лакеи, стали поносить друг друга, превознося цензуру как институцию величайшей важности. Правительству пришлось вмешаться, и оно тщетно пыталось образумить злобствующих литераторов, призывая их к большей терпимости и доказывая, что мир не погибнет, если людям дозволено будет открыто выражать свое мнение.
Разумеется, было бы ошибкой приписывать патриархальные отношения, царившие между императорами или императрицами и писателями того времени, либерализму деспотов и угодничеству литераторов. Причина была куда более простой.
Благодаря преобразованиям Петра Великого Россия вступила во временное согласие с остальной континентальной Европой, а в тот период европейские монархии были такими же бюрократическими автократиями, как и русская империя. Пока продолжалось это согласие, наука, законодательство и история соседних народов не представляли для царя никакой угрозы. В каком отношении могли они быть опасны? Случалось, конечно, что кое-кто позволял себе саркастические замечания о варварстве Московии, как то было в книге Пуфендорфа. Но все же ничего серьезного, ничего, что подвергало бы опасности основы порядка. Правда, в XVIII веке в Европе возникло широкое философское движение, таившее в себе зародыш великих политических потрясений. Но пока еще эти зародыши были невидимы. Они прятались под маской гуманизма и философии. Даже принцы участвовали в этом движении, полагая, что им удастся возглавить и направить его в угодное им русло. В России
281


Екатерина II, как и Фридрих в Пруссии, слыла философом и заискивала перед Вольтером.
Революция все это изменила, тогда и навеки. В области своих политических учреждений и культуры Европа шагнула далеко вперед. Россия осталась такой же, какой ее создал Петр. Затем начались гонения. Радищев и Новиков были первыми мучениками русской печати. Один был сослан в Сибирь, другой посажен в крепость за приверженность к идеям, которые до революции высказывала сама Екатерина. И тогда уже были ясно определены взаимоотношения правительства и печати. С тех пор притеснения могли быть сильнее или слабее, но они никогда не прекращались.
Как Николай I обращался с писателями и журналистами, всем хорошо известно. При Александре II печать первой почувствовала его тяжелую длань. Кошелев в своих воспоминаниях описывает, как в 1858 году, в самый медовый месяц либерализма Александра, когда император, поддерживаемый цветом общества, боролся против мракобесия старой знати, за освобождение крестьян и произвол цензуры приводил его в отчаяние, эта цензура погубила журнал, редактируемый славянофилом Аксаковым и самим Кошелевым, несмотря на то что журнал был горячим поборником освобождения крестьян, а его два редактора — убежденными монархистами! Деспотизм не терпит никакой критики даже со стороны своих приверженцев. Заточение Михайлова и Щапова, гражданская казнь Чернышевского — людей самого великого ума, которыми когда-либо гордилась Россия, — все это происходило в первый период царствования Александра.
Преследование печати, то яростное, то более умеренное в зависимости от перемены ветра в высших сферах, продолжалось все двадцать шесть лет, на протяжении которых царь распоряжался судьбами своей страны.
* * *
Но нас сейчас занимает вопрос не о притеснениях поэтов и писателей, историков и журналистов в прошлом, а о положении печати в настоящее время. И здесь надо отметить тот характерный и весьма примечательный факт, что всякий раз, когда правительство из-за финансовых затруднений или по политической необходимости
282


вынуждено идти на какие-то преобразования, печать меньше всего выигрывает от этих перемен.
Если освобождение крестьян, учреждение земства и создание новых судов придали жизни страны другой вид и вселили в сердца людей надежду на лучшее и более светлое будущее, то печать, долг которой — воодушевлять, просвещать и ободрять общество, все равно была оставлена на милосердное попечение старой цензуры. Только в 1865 году был обнародован новый закон о печати, но и этот закон, как бы малы ни были его уступки, дарован с неудовольствием и недоброжелательностью. Царское правительство никогда не останавливалось перед тем, чтобы вернуться к старым порядкам или отнять одной рукой то, что оно дало другой. Закон о печати недаром был назван «временной инструкцией»: это был всего лишь опыт, и она может быть отменена в любой момент, если властям так заблагорассудится. Кроме того, применение инструкции было строго ограничено.
Новые законы, если они направлены на предоставление большей свободы, редко применяются во всей империи. Так, земство, мировые судьи и новые суды присяжных учреждались постепенно, как если бы власти опасались ошеломить страну слишком большой свободой. Реформы проводились с такой осторожностью, что до сих пор имеются губернии, где они еще не вступили в силу. Но что касается закона о печати, то власти превзошли себя. Не довольствуясь временным характером нового порядка, они разрешили применять его только в обеих столицах. Правительство, правда, обещало распространить инструкцию на все губернии, как только будет закончена организация новых судов, но обещание не было исполнено, и во всей России, за исключением Москвы и Петербурга, еще господствует закон о печати Николая I.
Давайте посмотрим, каков же характер тех уступок, на которые правительство так робко и неохотно пошло. Новый закон заменил предварительную цензуру цензурой карательной. Но в отношении трудов объемом менее чем в десять листов оригинального текста или двадцати листов перевода сохранен старый порядок. Освобождены от цензуры в обеих столицах все повременные издания, выходившие до опубликования новой инструкции.
Однако если даже предварительную цензуру отменили, то были приняты меры, не допускавшие злоупотребления этой привилегией. Экземпляры бесцензурных из¬
283


даний за четыре дня до рассылки их подписчикам должны были представляться в цензурный комитет — орган, уполномоченный запрещать выпуск изданий, почитаемых им опасными для порядка, нравственности и религии.
Что касается газет и журналов, то министру внутренних дел предоставлено право по своему усмотрению сделать официальное предупреждение редакторам изданий, которые он сочтет особенно вредными. Третье предупреждение — ipso facto — влечет за собой приостановление издания и возбуждение против провинившегося редактора судебного преследования. Более того, министр может административным путем, то есть просто по своей воле, приостановить любое периодическое издание на время до трех месяцев. Он, далее, вправе запретить уличную продажу газет и журналов, одним махом уничтожая половину тиража. Он может запретить газетам печатать объявления. Эти две меры, принятые против газеты или журнала, имевших несчастье возбудить неудовольствие министра, равносильны наложению крупного штрафа, так как они терпят большие убытки. И если такое повторится несколько раз, то караемым органам уже не уцелеть, ибо практически нет предела взысканиям, которые могут быть на них наложены. Подобный метод сокрушения неугодного издания в последнее время применяется очень часто, потому что он производит меньше шума и кажется не столь произвольным, как приостановление в административном порядке или запрещение после трехкратного предупреждения.
С другой стороны, закон 1865 года имел одно бесспорное преимущество. Книгу или газету и журнал можно было запретить только по приговору суда. И хотя временное приостановление правительственным распоряжением или в административном порядке и лишение права помещать объявления могло совершенно разорить издателя, но сама возможность обжалования была безусловным облегчением для печати, так как заставляла министра быть более осторожным в осуществлении своих полномочий и чаще прислушиваться к общественному мнению. Обжаловать решение министра можно было в последней инстанции, в Сенате — органе, который едва ли слишком снисходительно относился к революционным теориям или подрывным идеям, о чем свидетельствовало его осуждение славянофильского журнала, издававшегося Аксаковым. Все же решение Сената все¬
284


гда соответствовало закону, и, как показал приговор по поводу издания перевода первой части книгц Лекки «История возникновения и влияния рационализма» и книги Вундта «Душа человека и животных», Сенат иногда не допускал явной и вопиющей несправедливости и отменял решение цензурного комитета.
В ряде случаев, однако, власти не стеснялись обходить закон, который сами же ввели. В 1866 году, меньше чем через год после вступления в силу закона о печати, князь Гагарин и его друзья решили всеми правдами и неправдами добиться закрытия «Современника» Некрасова и «Русского слова» Благосветлова, и они уговорили императора действовать в качестве их deus ex machina1.
Однажды на балу его величество приказал уничтожить оба издания, и они были тотчас же запрещены без соблюдения каких-либо формальностей. Через некоторое время сочли возможным превратить исключение в правило. Судебные дела, если даже обвинению удавалось их выиграть, производили слишком большой скандал и возбуждали общественное мнение, содействуя лишь распространению вредных идей. Деспотизм предпочитает секретность и мрак гласности и свету; в 1872 году закон 1865 года был «исправлен» дополнительным указом, лишавшим суды права вмешиваться в дела печати. Контроль над печатью отныне был передан кабинету министров, который в конечной инстанции на основании сообщения министра внутренних дел решает участь любого повременного или периодического издания. Тем самым министр внутренних дел, будучи одновременно обвинителем и судьей, ибо его коллеги в вопросах, касающихся его ведомства, по необходимости присоединяются к его мнению, становится вершителем судеб печати и поставщиком литературы для всей Российской империи.
В 1882 году были внесены новые изменения, хотя практически они не имели большого значения. Был образован комитет четырех, заменивший кабинет министров, но, как и раньше, при решении дел о печати невозможна была никакая защита, так как комитет совещался и решал in camera 2. Другой мерой воздействия на печать было применение к некоторым изданиям предварительной цензуры.
1 бог из машины (лат.) — развязка с неожиданной помощью лица или какого-то обстоятельства, спасающего положение.
2 за закрытыми дверями (лат.).
285


С 1872 года закрытия, приостановления, лишение права помещать объявления и запрещения уличной продажи сыпались на злосчастную русскую печать как из рога изобилия. Книги, запрещенные цензорами, беспощадно сжигались. Так были преданы огню второй том труда Лекки «Основные начала нравственности» (первый том был разрешен), «Левиафан» Гоббса, «Учение о развитии организмов» Геккеля, «Философия истории» Вольтера и многие другие книги. Та же судьба постигла русских авторов, с которыми обращались настолько бесцеремонно, что книгу Пругавина под названием «Очерки современного сектантства», хотя отдельные ее очерки печатались в периодических изданиях и поэтому прошли через цензуру, сожгли по распоряжению кабинета министров.
* * *
Но чтобы полностью оценить истинное положение русской печати, надо не только знать, как действуют существующие законы. Надо зайти за кулисы — именно там, в полумраке, деспотизм показывает свое лицо без маски.
Когда министр желает навязать печати свою волю, он прибегает к помощи секретных инструкций, которые всегда оканчиваются одной и той же сакраментальной формулой: в случае нарушения к провинившемуся изданию будет применена такая-то статья Положения о печати со всеми вытекающими отсюда последствиями. Эго означает, что любое нарушение повлечет за собой либо приостановку, либо закрытие газеты или журнала. Такие действия, восстанавливая, по существу, предварительную цензуру в иной форме, разумеется, являются вопиющим беззаконием и противоречат как букве, так и духу закона. Но деспотизм правителей столь же безграничен, как безгранична зависимость подданных, и представителям печати никогда не удавалось объединиться для протеста против тирании, так жестоко изводившей их, а протест одного журнала или одной газеты только выдал бы их на растерзание властям.
Чтобы дать представление о характере секретных инструкций для печати, я приведу несколько образцов, напечатанных в «Народной воле» в августе 1883 года, ибо только этот подпольный орган мог сделать достоянием гласности подобные факты.
4 марта 1881 года, через три дня после убийства
286


Александра И, министр направил всем газетам и журналам следующий секретный циркуляр:
«Некоторые органы печати, ссылаясь на чрезвычайные обстоятельства, позволяют себе помещать статьи, в которых выражают вполне неуместные суждения о необходимости изменения нашего государственного строя, а также высказывают сомнения в существовании истинного патриотизма в высших слоях общества, будто бы равнодушного к интересам народа. Помещение статей подобного содержания неминуемо повлечет за собой приостановление издания».
25 марта Главное управление по делам печати, «ввиду предстоящего судебного разбирательства о злодейском преступлении 1 марта, вновь напоминает о воспрещении под опасением приостановления изданий помещать самостоятельные сведения». Как известно, о ходе судебных заседаний в политических процессах газетам разрешалось печатать только препарированный отчет, опубликованный в «Правительственном вестнике».
В апреле 1881 года произошли беспорядки среди студентов Петербургского университета. 16 апреля был разослан следующий секретный циркуляр:
«Признано необходимым воспретить сообщение и обсуждение в периодической печати сведений и известий о таких происшествиях и явлениях внутренней университетской жизни, которые подведомственны университетским судам и советам».
Следующий секретный циркуляр очень любопытен и заслуживает особого внимания. Он был разослан 29 апреля.
«Ввиду свершившегося в Болгарии переворота и необходимости поддержать князя Александра, признано желательным, чтобы наша пресса относилась с осторожностью (sic!) к настоящим событиям в Софии».
Этот циркуляр был дополнен распоряжением, датированным. 9 мая, в котором поясняется, что означенным циркуляром вовсе не возбраняется сочувственное обсуждение совершившегося переворота генерала Эрнрода. Этим распоряжением, в сущности, предлагалось защищать незаконный акт произвола и деспотизма, совершенный в чужой стране, с целью создать видимость, будто не только русское правительство, но и русское общество всецело одобряет переворот. Разъяснительная инструкция была разослана потому, что печать, то ли умышленно, то ли из робости, толковала циркуляр
287


слишком буквально и вообще не комментировала болгарские события.
Отставка Лорис-Меликова, как известно, повлекла за собой падение партии умеренных либералов и крушение всех надежд на реформы — результат, вызвавший в столице среди всех слоев общества столь всеобщее чувство разочарования и недовольства, что правительство серьезно было встревожено.
18 мая был разослан секретный циркуляр всем газетам, предписывающий «воздержаться от сообщения каких бы то ни было сведений о сегодняшнем заседании городской думы, в котором обсуждался вопрос об избрании генерал-адъютанта графа Лорис-Меликова в почетные граждане города Санкт-Петербурга, и тем более от воспроизведения происходивших по этому поводу прений».
17 августа того же года печати было предложено «воздержаться от помещения каких-либо неблагоприятных отзывов о деятельности бывшего градоначальника генерала Баранова». Генерал незадолго перед тем стяжал себе известность проектом некоторых весьма оригинальных мер для сохранения порядка, и его план так называемого парламента был встречен всеобщими насмешками.
Либеральные веяния, преобладавшие в высших кругах администрации при Лорис-Меликове, вызвали широкое движение среди земских деятелей, продолжавшееся еще после отставки министра. Этим в значительной мере объясняется появление секретного циркуляра от 28 мая, предлагавшего газетам обеих столиц «воздержаться от сообщения каких-либо сведений, касающихся земских и думских постановлений и приговоров, адресов, а равно и отчетов о заседаниях оных».
Когда граф Игнатьев, преемник Лорис-Меликова, приступил к исполнению своих обязанностей, он в первую очередь назначил широкую комиссию для разработки проекта реформ различных отделов администрации. Волнения и еврейские погромы на юге и в других частях империи привлекли внимание общества к еврейскому вопросу, и была назначена специальная комиссия для подготовки соответствующего доклада. Эти вопросы вызвали огромный интерес широких общественных кругов и печати. Открытая дискуссия, разумеется, облегчила бы работу комиссии и привела бы к обсуждению многих ценных предложений. Но правительство, боясь критики,
288


преследуемое, как всегда, страхом «возбуждать общественное мнение» и этим вызвать всякие страшные последствия, 31 мая 1881 года разослало органам печати тайный циркуляр, в котором указывалось, что «помещение резких суждений, неосновательных известий и лживых слухов, направленных к возбуждению недовольства против принимаемых правительством мер, особенно при тяжелых обстоятельствах настоящего времени, очевидно, не может быть допущено». Другими словами, печати предлагался один только выбор: либо молчать, либо восхвалять любые правительственные меры.
Спустя несколько дней, 3 июня, газетам было дано распоряжение «относиться с крайней осторожностью» — читатель, несомненно, поймет значение этой столь часто употребляемой фразы — «к деятельности особого совещания по вопросу о понижении выкупных платежей».
19 сентября было «признано необходимым воспретить печатание каких бы то ни было правительственных распоряжений по исследованию экономических отношений между коренным населением данных областей и евреями».
10 октября 1881 года запрет был наложен на обсуждение в печати переселенческого вопроса.
28 января 1882 года было предписано в обычной форме: «Ввиду предстоящих перемен устава реальных училищ не помещать известий и рассуждений по поводу предстоящих работ».
17 марта: «Совершенно воспретить появление в печати всяких известий о переделах, равнении земли, слуш- ном часе и тому подобном уравнении, а равно и статей, в которых проводится мысль о пользе или справедливости изменений поземельного положения крестьян».
20 апреля был издан другой циркуляр по поводу еврейского вопроса, предлагавший «не помещать никаких статей о результатах рассмотрения еврейского вопроса в кабинете министров, а рдвно не печатать статей по еврейскому делу».
29 октября 1882 года было воспрещено «печатание ка~ ких-либо рассуждений по поводу исключения гимназиста Фугалевича» из Каменец-Подольска, оскорбившего инспектора, но оправданного судом.
1 ноября был разослан циркуляр, предлагавший газетам хранить молчание по поводу беспорядков в Казанском университете.
10 С. М. Степняк-Кравчинсхий, т. 1 289


16 декабря было дано указание «не печатать судебного отчета по делу бывшего студента Семенова, приговоренного казанским окружным судом за оскорбление попечителя и заключенного в исправительном доме».
4 февраля 1882 года было дано указание «не помещать известий, касающихся семейных отношений тайного советника Маркуса».
23 ноября «не сообщать ничего о недоразумениях между почетным опекуном Нейгардтом и доктором Кра- нем».
4 октября был издан следующий секретный циркуляр :
«В заграничных периодических изданиях появились известия о привлечении к делу о растрате Оренбургских земель графа П. А. Валуева. Главное управление просит не перепечатывать и не упоминать об этих известиях». Тут мы имеем иллюстрацию к русской пословице: «Рука руку моет — и обе грязные».
Но худшее впереди. 12 июня был издан секретный циркуляр, прямо осведомляющий редакторов, что «печатание агитационных слухов и сведений об отношениях крестьян к землевладельцам, а равно и статей, подобных статьям о люторическом деле, повлечет за собой запрещение этих изданий».
26 июня 1882 года министр осведомил редакторов газет, что «в некоторых изданиях обсуждается в весьма резкой и возбужденной форме тяжебное дело князя Щербатова с крестьянами. Принимая во внимание, что подобные статьи имеют вредное влияние на отношение крестьян к владельцам, не касаться этого дела».
Упомянутые два дела были связаны со столь страшными жестокостями, совершенными по отношению к крестьянам, что в любой другой стране преступников ожидали бы суд и расправа.
Еще один факт. Кукуевская железнодорожная катастрофа была одной из самых душераздирающих трагедий, когда-либо происходивших в России. Поезд сошел с рельсов и на всем ходу погрузился в болото. Многие пассажиры были тяжело ранены и более ста человек убиты. Как было в точности доказано, несчастье произошло из-за негодного состояния железнодорожного полотна и гнилости шпал, так как деньги, предназначенные для ремонта дороги, инженеры и начальники до¬
290


роги положили себе в карман. Когда это стало известно, по всей России разнесся крик возмущения. А правительство — какую позицию оно заняло? Обещало назначить расследование катастрофы и наказать преступников? Ничуть не бывало. Оно издало тайный циркуляр :
«19 августа 1882 года. — По поводу несчастья на Курской железной дороге появились статьи, заключающие необоснованные обвинения против отдельных чинов ведомства министерства путей сообщения. Дальнейшее появление подобных статей, имеющих агитационный характер, может вызвать применение строжайших административных карательных мер».
Таким путем правительство запретило родным и близким пострадавших требовать наказания виновников их горя или даже высказать свое мнение о мерах предупреждения в будущем подобных катастроф.
На этом я хочу кончить. Приведенные мной примеры чрезвычайно характерны. Они показывают тенденции политического курса царского правительства и разоблачают бесчестные нравы бюрократической машины деспотизма. Печать рассматривается как чуждая и, по существу, враждебная сила; ее терпят только потому, что невозможно совершенно уничтожить. Политика министерства в отношении печати продиктована самым ограниченным умом, самым казенным духом. Как только вопрос начинает привлекать всеобщий интерес, его обсуждение запрещается. Гласность, дискуссия, откровенное высказывание мыслей вселяют правительству смертельный ужас. Если даже оно предпринимает какие- то неуверенные шаги к прогрессу или решает попытаться провести ту или другую реформу, то прежде всего спешит запретить всякое обсуждение их в печати. Все должно быть сделано в тиши министерских кабинетов. Но человеческую мысль нелегко заковать. Истерзанная гонениями, притеснениями, обвинениями и предостережениями, находящаяся под угрозой целого арсенала наказаний и взысканий, печать, общественное мнение прибегает к оружию слабых и отвечает на силу хитростью. Между писателями и читателями заключается тайное согласие. Создается иносказательный, эзоповский язык, заключающий в себе намеки, недомолвки, оговорки и условные фразы. Так идеи, изгнанные нашими правителями, передаются от ума к уму, из уст в уста.
Ю*
291


* * *
Это совершенно неопровержимый факт, что русская печать почти вся вольнолюбивая и антиправительственная или была такой, пока в России существовала печать. Даже сам Катков не попытается это отрицать. Органы реакции можно пересчитать по пальцам одной руки. Большинство русских газет либо открыто либеральны, либо искусно маневрируют, то подобострастны, чтобы спастись от цензуры, то оппозиционны, дабы не растерять своих читателей. Столкновение между оппозиционными тенденциями русской печати и бюрократическим обскурантизмом быстро ведет к развязке, которая неизбежно окажется роковой для слабейшей стороны. История этой войны, если можно это назвать войной, ибо одна сторона едва ли может оказывать сопротивление, представляет три последующие фазы.
Губернская печать пострадала в первую очередь. Так как она находилась под предварительной цензурой, властям приходилось лишь потуже затягивать петлю, чтобы окончательно ее удушить. Провинциальные газеты, разумеется, не пользуются столь широкой известностью и большим влиянием, как столичная печать, они имеют меньше читателей, и поэтому с ними можно не церемониться. Но скажу без преувеличения, что, хотя им и не хватает литературного блеска, губернские газеты — это самая отзывчивая часть нашей печати, самая преданная общественным интересам и благоденствию народа. Но петербургские чиновники отнюдь не были расположены предоставлять им широкий простор для полезной деятельности. Против них был вызван призрак сепаратизма, и они стали первыми жертвами реакции. Их гибель происходила легко и тихо, без излишнего шума и почти завершилась незадолго до смерти Александра И.
Понадобилось всего лишь шепнуть два слова цензорам, и началась расправа. Одна за другой лучшие губернские газеты, вконец измученные непрестанными неприятностями, придирками и притеснениями, отказались от борьбы. Закрытие газет официальным циркуляром оказывалось совершенно излишним — так они были задерганы административными распоряжениями, одно невозможнее и нелепее другого. Общественно-политическим газетам 6i*uio предписано строго избегать обсуждения внутриполитических проблем; журналам, основанным со специальной целью защищать интересы еврейского насе¬
292


ления и содействовать идее слияния двух народов, было запрещено касаться еврейского вопроса и т. д. и т. п.
Приемы чиновников иногда были отмечены своеобразным мрачным юмором. Так, например, специальным цензором одной несносной для властей газеты был назначен человек, проживающий в другом конце империи. Приходилось посылать ему все гранки статей, комментариев и известий до их печатания. В результате газета, с которой сыграли столь скверную шутку, могла выходить в свет лишь через десять — пятнадцать даей после других газет того же города. Ни одна газета, печатающая сообщения двухнедельной давности, разумеется, не может долго просуществовать. Для изданий, подвергавшихся подобному обращению, борьба была настолько бессмысленна, что они и не пытались продлевать свою жизнь. Но так как никт не мог сказать, что они были закрыты властями, то не было ни скандала, ни «возбуждения умов»; просто еще один несчастный умер естественной смертью — вот и все.
Таким путем скончались новочеркасский «Донской голос», «Волжско-Камская газета», тифлисский «Обзор». Им было предложено посылать свои гранки не местным цензорам, как обычно, а цензурному комитету в Москву, а такая пересылка продолжается туда и обратно: из Новочеркасска — семь дней, с Камы — десять — двенадцать дней, из Тифлиса — двадцать дней. Первые две газеты и не пытались не выполнять требований властей и не выходили в свет. Но Николадзе, издатель «Обзора», чтобы сохранить право издания, которое истекает, если не используется в течение года, выпускает свою газету каждый январь. «Обзор», вероятно, единственная ежедневная газета во всем мире, выходящая один раз в год.
Однако было бы ошибкой полагать, что Управление по делам печати строго придерживается буквы закона. Создается такое впечатление, что описанные мной приемы применяются из какого-то злобного озорства, совсем так, как кошка терзает мышь, прежде чем нанести ей последний удар. Ибо, если администрации вдруг заблагорассудится, она не останавливается перед тем, чтобы одним взмахом пера закрыть газету, хотя она находится под предварительной цензурой и поэтому не несет ответственности перед властями. Так были закрыты «Киевский телеграф», одесская «Правда», смоленский «Вестник». Тифлисская «Фаланга» была запрещена потому, что представила цензору рисунок, показавшийся ему
293


опасным и неподходящим для опубликования! Кажется, киевский «Труд» недавно постигла та же участь. А ведь все эти газеты подвергались предварительной цензуре, и им, конечно, не разрешалось печатать ни одной строки без одобрения цензора.
В 1876 году правительство в полном противоречии с законом и без указания причин запретило целую литературу — украинскую! Не разрешалось выпускать никаких книг на украинском языке, кроме романов, — акт совершенно беспрецедентный даже в России.
Почти все эти меры осуществлялись при Александре II. Всевозможные препятствия чинятся основанию новых изданий. Цензоры имеются лишь в немногих губернских городах, и это делает почти невозможным выпуск газет в других городах. Поэтому для правительства не представляет никакой трудности практически уничтожить всю провинциальную печать. А так как Александр III имеет дело только с печатью обеих столиц и, надо признать, в войне против печати граф Игнатьев и особенно граф Толстой проявили куда больше дальновидности, чем царские генералы в турецкую кампанию, — они атаковали врага в самом уязвимом месте.
Глава XXX ПЕЧАТЬ ПРИ АЛЕКСАНДРЕ II
Россия, отличающаяся от Западной Европы в столь многом, несходна с ней и по значительности, и влиянию своих периодических изданий. В стране, где так задушена политическая жизнь, ежедневные газеты, будучи, по существу, чисто политическими органами, не могут пользоваться таким же сильным влиянием, как в Англии, Франции или Соединенных Штатах. В России нет почти общественных учреждений; на общественное мнение власти не обращают никакого внимания. Никакие вопросы не решаются посредством голосования большинства граждан, к которым ежедневно должна обращаться печать и на взгляды которых она может воздействовать. У нас борьба общественных сил ограничена сферой идей.
Но для обсуждения и развития идей газеты, даже если
294


бы они всегда могли предоставлять этому достаточно места, не являются самыми подходящими посредниками. Более того, в этом отношении русская публика чрезвычайно требовательна, ей нужны более глубокие и серьезные статьи, чем те, которые могут дать газеты. Жизненно важные проблемы, которые в свободных странах обсуждаются в парламентах, на собраниях и в клубах, в России могут рассматриваться только в печати, насколько это будет дозволено цензурой. Отсюда превосходство нашей периодической литературы над западными периодическими изданиями. Не пренебрегая событиями дня, наши журналы отводят значительное число своих страниц важнейшим вопросам, представляющим внутриполитический и мировой интерес, печатая часто серьезнейшие работы, какие в других странах выходят только отдельными изданиями. Художественные произведения, как правило, впервые публикуются в толстых журналах. Романы высокого достоинства почти всегда появляются сначала в журналах отдельными частями, но никогда не печатаются в газетах подвалами с продолжениями. Все это придает русским журналам исключительный вес, и поэтому Управление по делам печати, руководимое и вдохновляемое Игнатьевым и Толстым, в своем походе против печати начало наступление, как я уже говорил, против самого уязвимого места своего противника — против ежедневных газет.
Чтобы получить некоторое представление об ущербе, наносимом русским газетам в этой неравной борьбе, надо лишь перелистать суворинский «Русский календарь», где дается перечень суровых мер, жертвами которых за последнее время явились наши газеты. С начала нынешнего царствования восемь влиятельных петербургских газет были либо сразу запрещены в административном порядке, либо вконец изведены непрекра- щающимися преследованиями. За это же время столичные газеты получили сорок восемь предостережений, столько же раз приостанавливались на время от месяца до восьми и несли неисчислимые материальные убытки от запрещения помещать объявления и лишения права уличной продажи. Практически ежедневная печать была почти уничтожена, ибо среди погибших газет было несколько самых влиятельных в стране, таких, как «Порядок», «Голос» и другие. Только два-три довольно влиятельных либеральных органа все еще выходят, несмотря на гонения, влача жалкое существование, постоянно под¬
295


вергаясь угрозам и травле и изо дня в день ожидая конца.
Война против толстых журналов, предрешенная с самого начала, хотя решение некоторое время и не проводилось в жизнь, началась с закрытия «Слова». Так как редактор журнала удалился от дел, Управление по делам печати отказалось утвердить его преемника, и в частной беседе с издателем начальник управления с цинизмом заявил, что он не согласится даже на явного монархиста. После восьми месяцев протестов, увещеваний и ожиданий, в течение которых журналу не разрешалось выходить в свет, издатель потерял уже всякую надежду, и «Слово» считали среди убитых. После некоторого промежутка времени и новых увещеваний, не приведших ни к каким результатам, правительство сбросило маску и закрыло также «Отечественные записки».
Этот журнал был несравненно лучшим из всех периодических изданий, когда-либо выходивших в России. По широкому кругу читателей, по своему влиянию, по качеству статей и талантливости авторов «Отечественные записки» далеко превосходили лучшие из современных ему журналов. У него было десять тысяч подписчиков — цифра почти феноменальная в России. «Вестник Европы», сильнейший его соперник, мог похвастаться лишь шестью тысячами подписчиков.
Так как направление «Отечественных записок» было определенно демократическое, журнал, разумеется, уделял много места вопросам, касающимся положения народа. В этом отношении «Отечественные записки» сослужили стране огромную службу. Было бы немыслимо изучать какой-либо вопрос народного хозяйства России, не обращаясь за материалом к старым номерам «Записок». Даже представители нашего ничему не желающего научиться правительства, когда они вознамериваются что-то сделать для трудовых масс — разработать важный финансовый план или подготовить экономическую реформу, вынуждены черпать материал из того же источника, и притом не только фактический материал, но и идеи.
В статье, опубликованной мной в «Контемпорэри ре- вью», я писал о слепоте некоторых публицистов, утверждающих, будто Россия не способна стать хозяином в собственном доме. Лучшим доказательством противного является тот факт, что русское правительство не проводило в жизнь и даже не ставило на бесплодное об¬
296


суждение своих комитетов ни одной прогрессивной реформы, которая предварительно не была выдвинута, рассмотрена и гораздо лучше продумана печатью и земством. Многочисленные свидетельства этому мы находим в «Отечественных записках». Скал он разработал и ярко изложил на страницах журнала вопрос о недостаточности крестьянских земельных наделов еще за десять лет до решения его правительством. Червииский и Три- рогов тоже тщательно исследовали эту проблему и обратили внимание властей на необходимость принятия срочных мер. Хорошо известно, что только социалистическая пропаганда и неуклонное обнищание крестьянских масс заставили наконец правительство действовать. Земельная проблема обсуждалась, пусть даже в совершенно недостаточной степени, в соответствии с предложениями «Отечественных записок», которые правительство с тех пор успело закрыть.
Вопросы об изменении податной системы, о выкупах наделов, о переселенцах тоже исчерпывающе разбирались в «Отечественных записках» задолго до того, как они рассматривались в комитетах Лорис-Меликова и Игнатьева. Меры для спасения от полного разорения так называемых чиншевиков были приняты благодаря статьям Котелянского, который первый обрисовал их тяжелое, бесправное положение. Еще более поразительным примером воздействия печати является отмена солевого налога, тоже в значительной мере благодаря усилиям «Отечественных записок». После прихода к власти Ло- рис-Меликова в журнале появилась серия статей Леонида Черняева, в которых он убедительно показал неразумность политики обложения солевым налогом, тяжелым бременем ложившимся на плечи трудового люда. Новый диктатор, желая ознаменовать начало своей государственной деятельности милостивым жестом, отменил ненавистный налог.
Профессор Янжул в своих статьях о фабричном законе в Англии требовал неотложного принятия мер для упорядочения женского и детского труда на русских фабриках. Правительство издало соответствующий закон и назначило Янжула фабричным инспектором Московской губернии.
Короче говоря, нет ни одной важной области народной жизни — землевладения, промыслов, податной системы, — которая не обсуждалась бы специалистами в «Отечественных записках». Ибо среди авторов журнала
297


были люди не только теоретически изучавшие эти проблемы, но и воочию видевшие порядки, которые хотели изменить, и зло, которое хотели уничтожить. Это придавало журналу огромный авторитет, и редакции удалось привлечь к сотрудничеству самых блестящих и образованных людей своего времени, одержимых страстным желанием просвещать широкие круги общества и способствовать осуществлению насущных интересов народа.
Однако «Отечественные записки», прекрасное, бесценное издание, без предупреждения были сокрушены росчерком министерского пера, их полезная деятельность прекращена; всю группу благородных, вдохновенных писателей, собравшихся вокруг них, разогнали и заставили молчать. Почему? В циркуляре, сопровождавшем указ о закрытии журнала, была указана следующая причина зловещей меры: «Отечественные записки», мол, подрывной орган вроде «Народной воли», выходящей с полным пренебрежением цензуры. Многие авторы журнала связаны с революционными сообществами, а два члена редакции политически скомпрометированы.
Несуразность обвинений очевидна, особенно если учесть, что из почти ста авторов ни один не подвергался преследованиям за политические преступления.
Но обратимся к главному обвинению, предъявленному «Отечественным запискам», так как оно может показаться более серьезным. Циркуляр министра обвиняет «Отечественные записки», как и всю свободомыслящую печать, в том, что они несут ответственность за печальные события последних лет, то есть за политические убийства и другие террористические акты, и в том, что они защищают теории, ничем не отличающиеся от теорий подпольной революционной печати, перенимают у нее методы толкования событий, подражают ее тону и литературному стилю.
Читатель помнит, что всего несколько лет назад царское правительство громогласно провозгласило, что революционная партия пополняется исключительно только малограмотными юнцами, бывшими студентами, людьми без будущего. Теперь власти открыто обвиняют либеральную печать, что она перешла на сторону врага со всем оружием и боеприпасами. Значение этого факта, если это действительно так, невозможно переоценить, хотя в благоразумии этого признания позволительно сомневаться. Ибо в сегодняшней России, так же как в предре¬
298


волюционной Франции, все, что есть в обществе самого просвещенного, умного, одаренного и ценного, можно найти только в рядах вольнолюбивой оппозиции. У реакции одни лишь бездарности. Единственные талантливые люди, которых она закрепила за собой в последнее десятилетие, — Достоевский в художественной литературе и Катков в журналистике — оба ренегаты революционного дела. Достоевский был прежде социалистом и десять лет пробыл на каторге за принадлежность к петрашевцам; Катков в свои прежние и лучшие годы привлек всеобщее внимание пылкой защитой конституции по английскому образцу. Даже Суворин и другие, меньшие светила реакции когда-то паслись на пажитях либерализма. Но, не желая искажать факты и противоречить истине, даже в кажущихся интересах партии, к которой принадлежу, я должен сказать: как бы сильна ни была оппозиция русской печати к правительству, она не является революционной силой, она не осознала еще всего значения революционных идей.
Не *
Все, кто знакомы с нашей литературой, согласятся, что самой характерной и примечательной ее чертой являются не разрушительные идеи. Она не использует свое влияние, чтобы добиться преобразования нашего политического строя. Цензор неуклонно преграждает путь всяким попыткам пропаганды подрывных идей, да и наши писатели и публицисты политически не подготовлены к тому, чтобы делать такие попытки. Правда, ими владеют высокие помыслы и благородные стремления, но их побуждения неопределенны, стремления неясны и не направлены острым видением и решительной волей. Они как паровоз без рельсов — его ход неустойчив, он беспрестанно набегает на преграды, и под конец его поглощают зыбучие пески.
Самая прекрасная черта русской литературы, то, что придает ей совсем особенное значение, — это ее глубочайший демократизм, ее великодушное, бескорыстное сочувствие страданиям простых людей. Большинство русских журналов посвящают свои статьи и очерки насущным интересам народа, облегчению его участи. Крестьянин, его горести, его нужды — вот злободневная тема нашей
299


публицистики. И это не преходящее поветрие. Так продолжается уже более тридцати лет. Если же обратимся к художественной литературе, то нельзя не изумиться, сколь разительно она отличается от изящной словесности в других странах. В любой западной литературе изображение жизни простых людей представляет лишь редкое исключение и занимает второстепенное место; в России жизнь крестьян, их любовь, страдания, их добродетели составляют излюбленные и наиболее часто выбираемые сюжеты сочинений не только молодых, но и самых признанных писателей. Трудно найти более убедительное доказательство истинных чувств, владеющих нашей интеллигенцией. Ведь она, а не сами крестьяне читает эти романы и повести о жизни униженных и оскорбленных. Великодушный демократизм образованных, передовых русских людей, возникая из условий нашего духовного развития, — лучшее предзнаменование и вернейший залог прогресса и счастья народа, когда он сам станет хозяином своей судьбы.
Глубокая любовь, испытываемая нашей интеллигенцией к трудовому люду, принимает у руководителей демократического движения замечательный и совершенно русский характер, и она выражена словом «народник» — так называются члены революционной партии. Происхождение народнических идей весьма интересно и заслуживает нескольких слов пояснения.
Не хочу пытаться определить, насколько эти идеи вызваны чувствами глубокого стыда и негодования, внушаемыми крепостничеством лучшим представителям русского дворянства, и возникшим отсюда желанием облегчить по мере сил своих участь несчастных жертв унизительной и позорной системы; насколько они объясняются неумеренной восторженностью русского характера, его склонностью поднимать всякое глубокое убеждение до значения религиозного символа веры; насколько причина кроется в злосчастном историческом прошлом России, в котором надо искать ту легкость, с какой мы самоотверженно приносим свою личность на алтарь великого дела, самого святого и благородного для нас.
Все эти факторы вместе и породили наш русский демократизм, ибо с самого своего возникновения он отличался одному ему свойственными чертами. Старый адвокат Спасович в своей речи на процессе Нечаева рассказал, как в его ранней юности отнюдь не являлось не-
зоо


обычным для знатных юношей надевать крестьянское платье и жить среди народа. В 1856 году несколько молодых дворян Тверской, Киевской и других губерний отказались от своего высокого положения, от привилегий своего класса, внесли свои имена в списки сельских общин и стали простыми крестьянами. Притом они знали, что им может угрожать и наказание плетьми, и полицейский произвол. Но движение молодых дворян не на шутку испугало власти, и особым указом министра Ланского ему был положен конец. Теперь для русского дворянина так же невозможно стать крестьянином, как для пэра Англии — членом палаты общин.
Демократическая партия, если даже ее члены не давали себя сечь плетьми, всегда шла на тяжелые жертвы ради блага народа. И не только на материальные жертвы — против этого никто бы не возражал, — но ведь подчас приходилось жертвовать и принципами, Интеллигенция, воспитанная на шедеврах европейской литературы, лишь с трудом могла дышать в душной атмосфере российского деспотизма. Она жаждала политической свободы, как путник в африканской пустыне жаждет капли студеной воды. Англичанин в таких случаях сказал бы: «Она мне нужна, поэтому я постараюсь ее добиться». Русский народник говорит: «Она мне нужна, поэтому я откажусь от нее». И если спросить у него о смысле этих слов, он пояснил бы: только он и ему подобные нуждаются в политической свободе, для благополучия крестьянина — единственной цели их стремлений — она не имеет никакого значения.
Такова была роковая ошибка, ибо практически не может быть никакого столкновения естественных прав и интересов народа и его интеллигенции. Но демократы шестидесятых годов этого не хотели понимать и соглашались унижаться перед самодержавием, лишь бы оно обещало улучшить положение народа. Даже такой революционер, как Герцен, не мог противостоять этому внутреннему побуждению, а демократы Николай Милютин и Муравьев-Амурский превратились в покорных слуг царя. Человеку невозможно идти еще дальше в своем самоотречении, еще полнее обезличить себя. Поистине их любовь была как любовь мифического пеликана, питавшего своих детенышей собственной плотью и кровью. Глупая птица не понимала, что, обрекая себя на смерть, она неизбежно погубит и своих птенцов. Добровольно стушевывая себя, демократическая партия выдавала
301


связанный по рукам и ногам народ на милость продажной и жестокой бюрократии, царского деспотизма.
Эта страшная ошибка погубила великое освободительное движение шестидесятых годов, невзирая на то что опорой ему служило польское восстание. Правительство без зазрения совести забыло свои обещания и сохранило всю полноту самодержавной власти. Когда^ началась самая черная реакция, все сделанные прежде уступки мало-помалу были взяты назад, и только политика демократической партии была виной тому, что уже не было той силы, которая могла бы противостоять реакции.
Когда двадцать лет спустя возникло новое освободительное движение, пришлось начинать все сызнова. На этот раз революционная партия, порожденная Интернационалом и Парижской Коммуной, боролась под знаменем социалистических идеалов. Ее руководители не питали никаких иллюзий относительно политики самодержавия. Будучи убежденными социалистами, они боролись также против идей конституционной монархии. Их идеал — верховная власть трудовых классов. Тогда одним скачком они перешли бы от варварства и деспотизма к социализму. Таково было это новое учение — революционное народничество. Идеализация народа достигла своего апогея. Народ всемогущ. Он еще невежествен, не просвещен, но вместо культуры у него самые светлые и благородные побуждения, и это также хорошо. Самая страстная идея революционеров -- вызвать немедленную социальную революцию. Напротив, идея политической революции, преобразование государства на либеральных и конституционных началах так же мало привлекают к себе революционных народников, как прежде поколение монархических народников. Но так как никакое движение вперед невозможно без политической свободы, то и те и другие оказались в непримиримом противоречии сами с собой и их политика могла лишь привести к одному результату — сохранению существующего строя таким, каким он был, то есть к самой свирепой реакции. Эти два течения — старых и новых народников — породили так называемое народничество, идеалы которого вдохновляют большую часть нашей крайней оппозиции.
В этих условиях, как легко себе представить, политическая программа демократической печати, не исключая
302


даже «Отечественных записок», тоже народнического журнала, является неясной, непоследовательной и нереальной. Например, еженедельная газета «Неделя», называющая себя радикальной, тем не менее перенимает идеи Суворина, хотя она от этого подвергается не меньшим гонениям; другие умудряются даже превозносить внутреннюю политику Бисмарка. Нельзя поэтому серьезно утверждать, что наша демократическая печать заслужила быть названной «подрывной». Но есть и другие газеты и журналы того же лагеря, объявившие себя «либеральными» par excellence 1. Они не выдают себя за народнические или славянофильские, а защищают, насколько это позволяет их гражданское мужество, общие принципы европейского либерализма. Однако, отрекаясь от старых ошибок демократического движения, либералы в то же время отреклись от живого источника, из которого это движение черпало свою силу, — от политического радикализма. Сделав умеренность своим политическим кредо, отказываясь даже в теории признать идею действенного протеста против тирании, либералы осудили себя на полную бесплодность. В такой стране, как Россия, где закон насилует правосудие и правосудие пренебрегает законом, не может быть никакого соглашательства. Единственное, что либералы могут сделать,— это умолять правительство быть столь добрым и уйти в отставку. Их позорное подобострастие властям предержащим оттолкнуло от них лучшую часть русской молодежи и наиболее действенные и прогрессивные силы народа.
Только немногие газеты и журналы сумели примирить в своей программе истинный либерализм с радикальным демократизмом, а это единственная программа, имеющая будущее в нашей стране. И если они не выражают свои идеи открыто, что невозможно по цензурным причинам, то высказывают их между строк и, во всяком случае, никогда не печатают ничего противного своим принципам, а это все, что мы вправе ожидать от печати в царской России. Назову в качестве примера один лишь журнал, уже упоминавшееся мной «Слово». Так как он безвозвратно закрыт, я могу свободно сослаться на него, не подвергая опасным последствиям.
Надо признать, что русская печать мало сделала для политического просвещения нашего общества. Неле¬
1 по преимуществу (фр.).
303


гальные русские газеты, выходившие в подполье и за границей, добились гораздо большего, невзирая на скудные денежные средства и огромные трудности их распространения.
* * *
Однако надо воздать должное тем, кто того заслуживает, и нет никакого сомнения, что радикальная демократическая печать, и прежде всего «Отечественные записки», в значительной степени способствовала развитию революционных идей, хотя и не дидактическим путем. Она обнажила пороки нашей социальной системы и политического порядка, неизменно подтверждая свои обвинения неопровержимыми доказательствами и железной логикой. Для такой пропаганды, не менее действенной оттого, что она по необходимости принимала косвенное выражение, достаточно любить истину и видеть вещи в их подлинном свете. Ибо в нынешней России только самый слепой оптимизм и умышленная недобросовестность могут защищать существующий строй или, как это делают Суворины и Катковы, приписывать измену и злой умысел всем, кто осмеливается сомневаться в мудрости и патриотизме царской бюрократии. Вот почему вся печать, почти без исключения, враждебна правительству. Она и не может быть иной, это было бы противоестественно. Никакая цензура не может сокрушить такую оппозицию. Единственный путь преодолеть враждебность печати — это закрыть выходящие еще прогрессивные органы и запретить основание новых. Правительственная печать — понятие совершенно немыслимое в нашем обществе, ибо, к чести русской журналистики будь сказано, в России не найдется много журналистов типа Цитовича, и если бы даже нашлось, то не оказалось бы читателей.
В 1884 году положение русской печати представлялось следующим образом. Из давнишних влиятельных журналов с широким кругом читателей остался один только «Вестник Европы». Все другие цензурой уничтожены. Из петербургских журналов осталось только «Дело». Власти питали к нему особенную ненависть и подвергали предварительной цензуре, причинявшей редактору неисчислимые трудности и беспрестанные невзгоды. Когда цензоры бывали строги сверх всякой меры, редак¬
304


тору Благосветлову приходилось печатать в пять-шесть раз больше страниц, чем было нужно,— 150, а то и 180 вместо 30. Цензура подчас отвергала пять статей из шести. При этом они посылались уже в гранках, а не в рукописи; можно себе представить, как огромны были издержки. Но издатель, по крайней мере в виде возмещения, вправе был предполагать, что журнал гарантирован от запрещения, оно служило бы открытым признанием бесполезности цензуры. Кончилось тем, что хотя «Дело» официально и не было закрыто, но его существованию все равно был положен конец. Министр послал за официальным редактором журнала Острогорским, бывшим также преподавателем университета, и предложил ему выбор: уйти с поста редактора или оставить свою преподавательскую работу, дававшую ему средства к жизни. Министр, очевидно, пожелал разыграть с «Делом» ту же штуку, что и со «Словом». Если бы Острогорский испугался угроз и отказался от поста редактора, министр просто не утвердил бы нового редактора на его место. Но Острогорский предпочел потерять единственный источник дохода, чем покинуть свой пост в журнале. Тогда министр приказал Станюковичу, преемнику Благосвет- лова, продать журнал Вольфсону, человеку совершенно иных взглядов, чем взгляды, защищавшиеся «Делом». Министр предупредил, что в противном случае цензура будет отвергать каждую статью, посылаемую ей на утверждение. То, что случилось с «Делом», было хуже, чем закрытие, — журнал был превращен в орган реакции.
Как я уже отмечал, только один иЗ старых, влиятельных либеральных журналов уцелел и продолжает выходить в ненадежном одиночестве — «Вестник Европы», хотя все каждый день ожидают его закрытия. Но так как редактор журнала Стасюлевич, преподаватель великих князей, и некоторые его авторы имеют друзей при йворе, граф Толстой пока оставляет журнал в покое. Как долго он будет застрахован от вмешательства министра — трудно сказать. Между тем Толстой нанес новый удар предмету своей особой неприязни — литературе и мысли... На этот раз он превзошел самого себя. Его Index И- brorum prohihitorum 1 — список книг, изъятых из библиотек и читален, — вызвал по всей России такое изумление и смех, что не осталось места негодованию.
1 Список запрещенных книг (лат.).
305


Глава XXXI
ОДИН ЛРИМЕР ИЗ МНОГИХ
В декабре 1884 года в московском суде присяжных слушалось дело Рыкова, бывшего директора лопнувшего Скопинского банка. Чудовищностью своих хищений, беспрецедентных даже в России, Рыков обрел чуть ли не европейскую известность. Целых две недели газеты, несмотря на неоднократные предупреждения, уделяли процессу целые страницы. В обществе почти ни о чем другом не говорили. Это была самая жгучая злоба дня, и она не скоро будет забыта.
Злоупотребления чиновников, ведающих государственными финансами, не новость. Публика так привыкла к скандалам подобного рода, что они, как правило, почти не привлекают внимания. Считается, что воровство по должности в порядке вещей. Чтобы вывести публику из апатии, мошенничество должно было принять ошеломляющий и драматический характер, а сумма - украденных денег — поразить воображение. В деле Рыкова всего было в изобилии. Растраты и подлоги бывшего директора и его соучастников исчисляются тринадцатью миллионами рублей, это, вероятно, самый крупный грабеж такого рода, когда-либо совершенный в царской империи.
Этого было бы достаточно, чтобы возбудить всеобщий интерес. Но когда после двух лет ожидания и Проволочек наконец открылся суд и на нем были публично раскрыты позорные тайны преступной банды, цифры, как бы они ни были сногсшибательны, бледнели перед обнаженными на необычайном процессе язвами социальной и политической жизни. Именно с этой точки зрения дело Рыкова заслуживает внимания. Как в капле воды отражается вся грязь замутившегося источника, так по делу Рыкова можно судить об отвратительной коррупции, затронувшей ныне царскую бюрократию сверху донизу.
Скопинский банк был основан в 1863 году, в период большого экономического оживления в стране, и от него ожидали, что он будет способствовать расцвету торговли и промыслов в Рязанской губернии. Это был не государственный, а городской общественный банк. Однако он был тесно связан с государственным аппаратом, ибо, как и все общественные банки, находился под контролем министерства внутренних дел и должен был представлять
306


министерству финансов подробный ежегодный отчет о своих операциях и о финансовом положении.
Рыков был назначен директором Скопинского банка, хотя все знали, что он прежде был замешан в каких-то мошенничествах. Но это ему с готовностью простили, вероятно потому, что, как говорится в русской пословице, «кто богу не грешен, тот царю не виноват». Правда, несколько скопинских граждан протестовали против назначения Рыкова, но его поддержало начальство, и некоторое время казалось, что он заслужил их доброе мнение. Однако в 1868 году в банке обнаружился дефицит в пятьдесят четыре тысячи рублей. Не желая разглашать неприятный факт, а тем более сообщать его министерству финансов, Рыков сделал то, что, по словам его защитника на суде, всякий сделал бы на его месте: он вывел фальшивый баланс, настолько благоприятный, что банк привлек вкладчиков со всех концов страны. Отныне дела Скопинского банка покатились под гору. Но чем отчаяннее становилось положение банка, тем более блестяще выглядел его баланс. Не совершая вообще никаких законных банковских операций, Рыков объявил о выдаче по вкладам семи с половиной процентов, в то время как другие банки платили три процента, и таким образом добывал огромные деньги. Чтобы объяснить происхождение крупных барышей, Рыков вносил в бухгалтерские книги различные хитроумные банковские операции. Тут были и фиктивный учет векселей, фиктивные ссуды, фиктивные покупки процентных бумаг и фиктивные их продажи. Нанятый Рыковым старик, столь безграмотный, что еле мог подписать свое имя, каждый декабрь давал поручение банку на покупку акций, процентных бумаг и выигрышных билетов на несколько миллионов рублей; это была фиктивная сделка, и проистекающий отсюда фиктивный доход неизменно вписывался в ложный годовой отчет, представляемый министру и публикуемый в «Правительственном вестнике».
Рыков не только выдавал вкладчикам высокий процент, он жертвовал большие суммы на благотворительные цели, оказывал денежную помощь школам, щедро одаривал церкви и этим снискал расположение духовенства и приобрел высокую репутацию за свою набожность, добрые дела и благонамеренные взгляды. Деньги на все эти дары, как и на личные расходы директора, достигавшие фантастических цифр, брались из банковских сундуков и вносились в книги под видом вы¬
307


платы сумм подставным клиентам. То, что оставалось, и большая часть поступлений и вкладов просто похищались, либо шли в широкие директорские карманы, либо на уплату за молчание его сообщников.
Векселя выписывались на крупные суммы, даже без особых стараний замаскировать их. Арефьев, подставное лицо, выписывал вексель на Сафонова, тоже подставное лицо, на сумму в 50 или 100 тысяч рублей, учитывал вексель и получал деньги. Затем операция проводилась в обратном порядке, и Сафонов получал деньги. Учитывались и чисто фиктивные векселя с вымышленными именами, а банковские швейцары и артельщики фигурировали в книгах как дебиторы, задолжавшие банку десятки тысяч рублей, взятых Рыковым из кассы. «Все делалось по-семейному», — сказал на суде один свидетель.
Но чтобы иметь возможность пользоваться всеми этими богатствами, надо принадлежать к жульнической клике, орудовавшей в банке: быть либо покровителем, родственником или соучастником. На стол Рыкову регулярно клались списки просителей (sic!), и он по настроению писал против каждой фамилии «дать» или «отказать».
Когда вексель подлежал оплате, векселедержателю вежливо предлагали принять к учету другой вексель, включающий процентную ставку. Никто, разумеется, и не думал оплачивать вексель наличными. Но через некоторое время даже эти формальности были отброшены. Если кому-нибудь из банды хищников нужны были деньги, он просто просил выдать их из банка, а иногда брал без спроса. «Они брали деньги из кассы не считая»,— сказал один свидетель. «Они приходили с носовым платком, заполняли его ассигнациями и уходили», — свидетельствовал другой.
Так творились дела в знаменитом Скопинском банке. Притом грабеж продолжался не пару недель или месяцев, а долгих пятнадцать лет — поразительный факт даже для царской империи, а для другой страны просто немыслимый. В таком провинциальном городке, как Скопин, где все знают друг друга, плутни Рыкова и положение банка не могли, конечно, оставаться секретом, и действительно, все было широко известно. А когда разразилась катастрофа, в самой Рязанской губернии оказалось всего девятнадцать обманутых вкладчиков, вверивших свои сбережения Рыкову и его воровской шайке. Ни один из
308


шести тысяч вкладчиков не жил в Скопине. Как же могло случиться, чтобы злоупотребления, известные целой губернии и творившиеся в течение пятнадцати лет, ускользнули от внимания местных и центральных властей? И прежде всего, как они ускользнули от внимания скопинской городской думы, а ведь по закону общественные банки находятся под непосредственным наблюдением городского головы и управы? Их прямой обязанностью является ежемесячно проверять книги, устанавливать наличность кассы и процентных бумаг. Как же случилось, что на протяжении всего времени городская дума не заметила открытого жульничества и воровства директора банка? Все объясняется очень просто. Городской голова Иконников воровал, городской голова Овчинников воровал, секретарь городской управы воровал, все члены управы воровали. Ежемесячная ревизия банка была фарсом. В бухгалтерские книги никто не заглядывал, кассу никто не подсчитывал, годовой отчет подписывали не проверяя.
А власти, чиновники, полиция, обычно столь бдительная, когда дело касается наказания за нарушение «общественного порядка» или за проявление политического недовольства,— что они делали? Все то же самое. Они были в той же компании. Все были на откупе у банка, и все воровали. Исправник был на жалованье у Рыкова. Александров, местный мировой судья, в насмешку прозванный рыковским лакеем, получил из банка ссуду в 100 тысяч рублей и ежегодную стипендию в 500 рублей. Его преемник Лихарев получал такую же мзду. Попустительство остальной мелкой чиновничьей сошки, таких, как почтмейстер и приставы, тоже было обеспечено — они получали подачки, как и городовые, бывшие все шпионами Рыкова. Купив, таким образом, всю местную власть, Рыков превратился в такого же самодержца Скопина, как царь — всея Руси. Он делал что хотел и вел себя со всей наглостью малограмотного выскочки.
В городе жил врач Битный, пользовавшийся заслуженной репутацией честного и порядочного человека. Но он имел несчастье чем-то задеть Рыкова, и в один прекрасный день ему приказано было перебраться на жительство в город Касимрв, причем ему не сообщили даже причину столь грубого произвола. Только когда для директора наступил час расплаты за его прегрешения, Битный узнал, кому он обязан своим изгнанием. Рыков, видите ли, заявил исправнику, что «доктор неблагонаме¬
Ш


ренный». И на этом основании Битного выселили из Скопина.
Другой житель города, юноша по фамилии Соколов, был столь неблагоразумен, что однажды в городском саду, проходя мимо Рыкова, что-то насвистывал. Директору это показалось оскорблением его особы, исправник с ним согласился, и Соколов был выслан в административном порядке. Агенту Облову пришлось еще хуже. Он был послан от одной из железных дорог за каменным углем, который по подряду поставлял Скопинский банк. Обнаружив, что уголь плохого качества, Облов отказался его принять, и, так как он, очевидно, был честный человек, его нельзя было купить взяткой. Как бы то ни было, Рыков обвинил Облова в «подстрекательстве», и на этом основании беднягу арестовали и присудили к тюремному заключению. Он избежал тюрьмы только благодаря вмешательству генерального прокурора. «Скопин- ская полиция, — заявил свидетель Ланской, — была готова в любой момент выполнить малейшее желание Рыкова». Два брата Ланские, Соколов и Финогенов — все служащие банка — жили на квартире в доме некоего Брежнева, что по каким-то необъяснимым причинам не отвечало целям Рыкова. Он без всяких церемоний приказал полиции переселить их, и приказ был тотчас же исполнен. К молодым людям явился исправник Кобеляцкий с тремя городовыми и предложил им немедленно съехать с квартиры.
Мало того, Рыков был так уверен в поддержке властей, что помыкал всем городом. Он публично обругал исправника за нерасторопность пожарной команды при тушении пожара и однажды, недовольный независимым видом исправника, предупредил его, чтобы тот был поосторожнее. «Вы никакая не персона, — сказал ему Рыков. — Мне надо лишь слово сказать, и пришлют на ваше место целый вагон исправников».
Чтобы разорить Дьяконова, задолжавшего, к своему несчастью, банку десять тысяч рублей, Рыков велел наложить арест на его дом и продать с молотка. Ни один покупатель не явился на торги — так велик был страх перед всесильным директором банка. Этого Рыков и добивался. Стоимость дома составляла тридцать тысяч рублей; Рыков предложил услужливым чиновникам оценить дом в девять тысяч и бросить злосчастного Дьяконова в тюрьму, где он и просидел десять месяцев.
310


Такими путями почти безграмотный человек — директор банка еле умел читать и писать — стал всесильным владыкой Скопина. «Только господь бог мог с ним бороться !» — сказал на суде один из свидетелей.
Но, спросит читатель, неужели во всей этой обстановке трусости, угодливости и продажности не нашлось хоть несколько честных людей и неужели у них не хватило гражданского мужества осведомить о подвигах скопинского набоба высшие власти, которые не могли находиться под его влиянием и брать у него взятки?
Да, разумеется, были такие люди. Один из них — тот самый многострадальный Дьяконов, и он получил свою награду. Затем бывший городской голова Леонов, который давал свидетельские показания на суде. Пока он был городским головой, дела в банке были в порядке, книги подвергались ревизии, касса и ценные бумаги регулярно проверялись. Но Рыкова это не устраивало. Он подкупил избирателей и городскую думу. Леонова сняли с поста и вместо него избрали более покладистого городского голову. Но Леонов, даже не будучи более членом управы, не прекращал своих попыток уберечь банк от разграбления. В 1868 году Леонов и еще несколько скопинских граждан послали письмо губернатору генералу Болдыреву, описали ему положение в банке и просили назначить ревизию. Ответ пришел в 1874 году — шесть лет спустя! — и гласил, что прошение не подлежит рассмотрению как написанное не по форме.
В 1878 году была предпринята новая попытка. На этот раз ходатайство направили в более высокую инстанцию — министру внутренних дел. Ответ был столь же вразумителен: за неоплатой прошения двадцатико¬
пеечным гербовым сбором оно оставлено без рассмотрения. Теперь уже ходатаи написали новое прошение, снабдили его надлежащей маркой и вторично послали министру, надеясь, что на этот раз что-то будет сделано. «Но мы не получили ответа по сей день», — сказал один из авторов прошения, Масленников, давая на суде свидетельские показания.
Совершеннейшее равнодушие в высших сферах столь же легко объясняется, как умышленная слепота местных властей. Губернатор Болдырев был подкуплен, как все другие, он получил от Рыкова семьдесят девять тысяч рублей. Вице-губернатор Волков лучше преуспел: ему досталось сто тысяч. Предводитель дворянства продался за
311


жалкие двенадцать тысяч рублей. Когда в 1882 году было назначено следствие, этот господин предпочел ретироваться за границу. Советник губернского правления Румянцев, члены суда Бабин и Кормилицин, прокурор Полторацкий — все они, как выявилось на суде, находились в одной компании.
Суд не сумел представить столь же веские доказательства о роли, которую сыграла в рыковском деле петербургская бюрократия. Да ни у кого и не было особого желания углубляться в эту сторону вопроса: ни у председателя суда, ни у прокурора и тем более у защитника обвиняемого. Ни один чиновник министерства внутренних дел не был вызван в суд в качестве свидетеля, никого не просили объяснить свое поведение. Но Рыков .загадочно намекнул, что некоторые высокопоставленные особы гораздо больше, чем он, заслужили того, чтобы сидеть на скамье подсудимых. Намеки такого отъявленного мошенника, как Рыков, конечно, не заслуживают большого доверия, но ка суде всплыли факты, до некоторой степени подтверждавшие подозрения. Какая-то таинственная личность, по фамилии Бернар, действительный статский советник, действовала в качестве дипломатического представителя Рыкова в Петербурге, улаживая в высших сферах его щекотливые дела. В вознаграждение за услуги Бернар получил миллион рублей номинально в качестве ссуды. Но под конец они поссорились, и Бернар решил освободиться от своих обязанностей при помощи уловки столь же простой, как и хитрой. Он обратился к своему закадычному другу начальнику жандармерии генералу Черевину, и тот попросил директора Скопинского банка вернуть генералу Бернару учтенные им векселя на сумму пятьсот тысяч рублей. Рыков сделал то, что ему велели. Однако вряд ли только просьба жандармского начальника могла побудить директора к проявлению столь невиданного великодушия. Какова же была компенсация, полученная Рыковым, и в чем состояла услуга, оказанная Черевиным, влиятельной особой в Третьем отделении?
Эта тайна так и осталась нераскрытой на суде. Но имена некоторых других высокопоставленных особ упоминались на заседаниях, и в не очень выгодном для них свете. Генерал-адъютант императора Граббе, например, задолжал банку двести сорок две тысячи рублей, князь Оболенский задолжал шестьдесят тысяч рублей, и оба долга были обозначены как «безнадежные». Как могло
312


статься, что эти господа, никак не связанные с коммерцией или финансами, умудрились получить от банка столь крупные суммы? Когда при допросе от Рыкова настойчиво добивались ответа на этот вопрос, он лишь повторял, что давал им ссуды «под залог высоких титулов». Не будет слишком большой смелостью предположить, что Рыков считал необходимым раздавать деньги в Петербурге налево и направо, беспорядочно 'и не скупясь. Ведь у нас нельзя ни шага сделать, не платя.
Рыкова прекрасно принимали в высшем свете и весьма ценили. В высокоторжественные дни министры посылали ему поздравительные телеграммы. «Что стоили им эти телеграммы!» — с невинным видом воскликнула по этому поводу одна русская газета. Позволительно спросить: а что стоили ордена и титулы, которые они ему столь щедро расточали? О поразительной заботливости, проявленной властями к этому архиплуту и его сообщникам, упоминалось в «Русском курьере».
Разоблачить мошенничества Рыкова и компании и наказать преступников удалось только благодаря усилиям трех честных скопинских граждан — Леонова, Попова и Ряузова, а также мужеству одной-единственной газеты — «Русского курьера». Если бы Леонов и другие не были в прошлом гласными скопинской городской думы и при этом весьма состоятельными людьми, они на горьком опыте узнали бы, каково обвинять коммерции советника и кавалера многих орденов.
После того как им не удалось произвести ни малейшего впечатления ца губернскую администрацию или заставить себя выслушать в Петербурге, Леонов и его товарищи сделали то, что в России считается опасным, даже отчаянным шагом,—они обратились в печать. Но и здесь неукротимый директор становился им поперек дороги. Целых два года письма, направляемые в различные газеты, не доходили по адресу: они задерживались на скопинской почте. Как показывал на суде свидетель Симаков — и его показания не были опровергнуты, — почтмейстер Перов получал от Рыкова 50 рублей в месяц, за что обязан был перехватывать и передавать ему все письма, адресованные в редакции газет, а также и другие письма по желанию директора. Подобные же услуги на аналогичных условиях оказывал Рыкову телеграфист Атласов. Только в 1882 году Леонову и другим удалось напечатать в «Русском курь¬
313


ере» несколько писем о злоупотреблениях в Скопинском банке.
Газета, оказавшая обществу столь добрую услугу,— один из немногих уцелевших либеральных органов, и она непрестанно подвергается столь большим притеснениям, что уже несколько раз находилась на грани жизни и смерти. Другие газеты — то ли им заплатили за молчание, или они не осмелились напасть на учреждение, тесно связанное с бюрократическим аппаратом и пользующееся доверием многих блюстителей порядка, — отказались публиковать письма о Скопинском банке. Знаменитый редактор «Московских ведомостей» Катков имел, кстати, сомнительную честь быть публично превознесенным Рыковым на процессе как один из самых больших и почитаемых его благодетелей!
Письма, напечатанные в «Русском курьере», были смертным приговором Скопинскому банку. Кредиторы бросились со всех концов страны вынимать свои вклады. Но осада банка окончилась так же быстро, как началась. Касса была пуста. В ней не только не нашли 13 миллионов рублей, значившихся в балансе, но в шкафу лежали одни только кипы опротестованных векселей, стоимость которых равнялась нулю. Банк был объявлен несостоятельным к платежу кредитным учреждением. Разразился страшный скандал, и паника охватила вкладчиков по всей империи. Они осаждали все общественные банки, требуя возвращения вкладов. Некоторые банки выдержали натиск и устояли, но более десятка потерпели крах, и когда их дела всплыли на поверхность, то обнаружилась почти такая же картина, как в Скопинском банке.
Среди других пришлось закрыть свои двери Камышинскому банку в Саратовской губернии, и ревизия раскрыла крупные злоупотребления. Городской голова и несколько богатых купцов города были арестованы и преданы суду. Они очистили банк, вынув из него всю оплаченную часть акционерного капитала, как и весь резервный фонд, остались одни лишь ничего не стоящие векселя. Это была та же скопинская история, только в меньших размерах.
В Кролевце, Черниговской губернии, был арестован весь штат служащих городского общественного банка. Они обвинялись в том, что в сговоре с несколькими местными коммерсантами совершали крупные хищения. Директор и помощник директора Рославльского банка
314


в Смоленской губернии, тоже объявленного несостоятельным, были посажены в тюрьму за растрату двадцати восьми тысяч банковских денег. Книги в Рославльском банке не ревизовались более одиннадцати лет. В Тамбове при ревизии раскрылось сплошное надувательство. Когда директор банка хотел оказать услугу приятелю и в то же время сохранить видимость порядка в книгах, он переписывал вексель на имя жены приятеля и обеспечивал оплату векселя в срок, производя обратную операцию. В чужой карман залезали также в общественных банках Воронца, Котельнича, Козлова и других городов. Г азеты сообщили, что в Орле бывший директор городского банка и все его коллеги по правлению обвиняются в растрате четырех миллионов рублей банковских денег. Их подвиги растянулись на двенадцать лет, и потому орловское дело весьма напоминает ско- пинское.
Так обстоит дело с банками. Но не одни только банковские директора обмошенничивали целые губернии и обманывали доверие своих вкладчиков. Воровство стало правилом, честность — исключением. Злоупотребления обнаруживаются в каждом государственном ведомстве. В 1882 году московская газета «Современные известия» напечатала список «великих мошенничеств», совершенных должностными лицами за последние несколько лет. Согласно этому списку, имели место двадцать пять случаев хищений на сумму от 20 до 60 тысяч рублей, шесть случаев — на сумму от 400 до 500 тысяч рублей и шесть случаев — на сумму от 1 до 12 миллионов рублей. Итого — 27 миллионов! Сюда не входят более скромные растраты — на сумму менее 20 тысяч, которые неисчислимы... «Россия имеет на своей службе только двух честных людей — тебя и меня», — сказал император Николай своему старшему сыну. И каким бы ни был с тех пор прогресс в стране, он никак не отразился на характере ее чиновников.
Один из наиболее примечательных фактов, выявленных недавними разоблачениями, — это сравнительно скромная роль, которую играли представители администрации. В банковских аферах местные и центральная власти действовали лишь как сообщники и укрыватели краденого. Активную роль играли и львиную долю забирали высокопоставленные мошенники; они имели возможность грабить безнаказанно, бросая подачки армии
315


продажных чиновников, всегда готовых предоставить неограниченные полномочия тем, кто больше платит. Можно даже сказать, что низшие власти больше виноваты, чем высшие представители государства, которые вмешиваются лишь в исключительных случаях; в более мелких хищениях они представляют разбираться местным органам власти.
На процессе Рыков горячо протестовал против того, что он называл несправедливостью публики и прессы. «Мне говорят, что я чудовище, что я украл шесть миллионов. Но это грубая клевета. Клянусь вам, господа присяжные, я украл всего только один миллион, только один миллион!» — говорил он с негодующим жестом и невольным юмором. И это было совершенно верно, как торжествующе доказал его молодой адвокат. Для своих личных надобностей Рыков действительно взял только миллион. Но он смог взять этот миллион, лишь потратив еще пять миллионов на взятки за молчание.
К несчастью, самодержавие, правящее Россией, хозяйничает в стране примерно так же, как Рыков в банке. Чтобы достать денег для собственных нужд, оно должно потворствовать хищениям своих чиновников. Чтобы сохранить свою деспотическую власть, самодержавие должно терпимо относиться к деспотизму тысяч местных самодержцев — губернаторов, полицейских и исправников. Чтобы защитить себя от критики, государство должно подавить свободу слова, надеть узду на печать и от страха, что она будет разоблачать злоупотребления администрации, запретить ей разоблачать мошенничества отпетых жуликов.
Для полноты картины надо было бы рассказать еще о скандальном процессе Буша,' о злоупотреблениях в интендантстве, вспомнить историю о самоубийстве министра Макова, привести выдержки с залитых кровью страниц ревизии Уфы и Сибири. Были дела куда серьезнее, чем мелочный педантизм министра внутренних дел, отказавшегося прочитать прошение потому, что ка нем было наклеено мало марок, или юмор министра финансов, отечески посоветовавшего жулику бросить свое опасное ремесло. Но я не задаюсь целью описывать русс кую бюрократию. Я сообщил о деле Скопинского банка только для того, чтобы показать характерное свойство царского правительства — давать самые широкие возможности мошенникам и ворам; используя существующий порядок,
316


они безнаказанно разоряют и грабят страну. Своими драконовскими законами и административными мерами правительство отстранило от участия в государственных делах лучших людей нашего общества по подозрению их в либеральных взглядах, и их место заняли хищники и лихоимцы. В то время как малейшая попытка служить стране верой и правдой грозит свободе и жизни человека, негодяи и жулики могут рассчитывать на высокое покровительство. Ибо бесчестность — самый верный залог того, что человек чужд порочных идей и проявит себя надежным поборником существующего строя.
Глава XXXII РОССИЯ И ЕВРОПА
Теперь пора кончать. Мы завершили наше путешествие. Оно поневоле было торопливым, и мы лишь немногое увидели из того, что стоило видеть. Но мы ознакомились с сущностью и духом царизма, с его политикой по отношению к образованным классам, хоть и малочисленным, но выполняющим важнейшие назначения в общественной жизни страны. Оглядываясь назад, мы снова бросаем взгляд на это ограниченное поле действия самодержавия.
Странное зрелище! Перед нами государство и его правительство, называющее себя национальным, патриотическим, но оно неуклонно, из года в год совершает то, что мог бы совершать лишь самый варварский завоеватель в припадке дикой ярости и безумного фанатизма. Скажу без преувеличения, что деяния наших нынешних правителей сравнимы лишь с подвигами какого-нибудь восточного халифа. И не сомневаюсь, что никогда в другой стране не существовало подобного правительства !
Если бы все, что мы рассказали в настоящей книге, не было доказано — и сто крат доказано! — горами официальных документов, не верилось бы, что все это правда. Но, к несчастью, это действительно правда. И, что еще хуже, всегда будет правдой, до тех пор пока в России правит самодержавие.
Какой-нибудь оптимист, возможно, скажет, что политика российского триумвирата лишь временное отклоне¬
317


ние, вызванное чрезмерным влиянием на императора Победоносцева, Каткова и Толстого. Да, политика нынешнего правительства, несомненно, отклонение, но только по своим бессмысленным действиям и циничной откровенности. Если бы Победоносцев и Катков потеряли свое влияние, а Толстой оказался в опале, их преемники, возможно, были бы не столь опрометчивы и более разумны. Все же внутренняя политика правительства в ее главных чертах по необходимости останется неизменной. Элементарное чувство самозащиты делает неизбежным сохранение его образа правления.
В конце XIX столетия единственной гарантией сохранения самодержавия является только невежество народа. Недостаточно сжигать книги и подавлять вольнолюбивые журналы. Единственный способ уничтожить революционное брожение — подавлять читателей. Если даже крестьяне не читают ничего, кроме «Московских ведомостей», они найдут в их столбцах «Иностранных сообщений» известия о европейской политике, о парламентах и свободных собраниях и многие другие вещи, которые не менее «возбуждают умы» против самодержавия. Те, кто ограничиваются чтением суворинского «Русского календаря», обнаружат в нем сведения о распределении налогов, и если они будут правильно поняты, то окажутся таким же горючим материалом, как революционные листовки. Между тем правительство вынуждено отстранять общественность от всякого участия в управлении государством. На кого же тогда может опираться самодержавие, как не на полицию и бюрократию, как известно, отнюдь не заслуживающую доверия?
Находясь в непримиримом противоречии с культурой, ведя открытую войну с большей частью образованных классов, самодержавие вступило в конфликт с самим государством, изо всех сил толкая его к неизбежной гибели. Противодействуя просвещению в любой форме, оно осушает источник сил народных масс. Оставляя управление государственными делами в руках бесконтрольной бюрократии, столь же бездарной, как и продажной, самодержавие благодаря злоупотреблениям своих слуг еще более ограничивает свои возможности. Неуклонное разорение государства, растущий беспорядок в финансах, непрестанное обнищание крестьянства — все это лишь естественные и неизбежные последствия деспотического режима. Как раз этому мы и являемся свидетелями в России.
318


* * *
Такое ненормальное положение не может долго продолжаться. Катастрофа неизбежна. Некоторые публицисты находят много общего между нынешней Россией и дореволюционной Францией. Действительно, мы видим много сходных черт, и самая яркая — это распространение в России среди всех слоев народа антиправительственных настроений, благородных творческих идей, называемых «подрывными», ибо они стремятся уничтожить несправедливость и восстановить господство права. Некоторое сходство мы видим также в материальных условиях и нравственных склонностях народных масс. Однако есть одно существенное отличие, на которое мы хотим обратить особое внимание, так как оно касается того, что в значительной степени должно способствовать усилению распада царской империи и приблизить неизбежный кризис. Мы говорим о политическом положении России.
Франция XVII века была окружена государствами с таким же деспотическим строем, как она сама. Соседи России — конституционные страны. Их конституции весьма далеки от идеала свободы. Но, во всяком случае, они не допускают состояния открытой войны между своими правительствами и народом. Ни прусское, ни австрийское и ни одно другое правительство в Европе умышленно не препятствует распространению образования или установлению более разумных и передовых методов управления государственными делами только из страха усилить своих внутренних врагов. Соседи России становятся все более могущественными. Их правительства прилагают все усилия к тому, чтобы способствовать общему прогрессу, используемому ими в своих интересах. В царской России прогресс либо не существует, либо он движется черепашьими шагами, все время наталкиваясь на непреодолимые препятствия.
Будучи неразрывно связана с другими европейскими странами политическими узами и вынужденная вступить в экономическое, военное и политическое соперничество со своими соседями, царская Россия неудержимо катится к катастрофе. Ибо, несмотря на все растущие противоречия внутреннего развития европейских стран, Россия не
319


может состязаться с ними, не перенапрягая своих сил. Чем острее соперничество, тем гибельнее оно для России. Поэтому грядущий политический кризис гораздо ближе и грознее, чем кризис социальный. Нынешнее положение в стране напоминает период, предшествовавший реформам Петра Великого. Самодержавие так же подавляет и угнетает культуру и прогресс, как это делал московский клерикализм в XVI и XVII столетиях. Сыграв свою роль в создании политического могущества России, царизм стал теперь причиной его неуклонного разрушения. Если самодержавие не падет вследствие внутренних причин, то оно потерпит поражение в первой же серьезной войне; будут пролиты реки крови, и страна будет расчленена на куски.
Свержение самодержавия стало политической, социальной и нравственной необходимостью. Оно обязательно для безопасности государства и для блага народа.
* * ❖
Говоря о нашей центральной власти, очень поучительно и, разумеется, весыма утешительно отметить, как преступления против человечества сами по себе превращаются в кару, падающую на голову преступников. Библия сохранила легенду о вавилонском царе Навуходоносоре, который в наказание за чрезмерную гордыню был превращен богом в быка и целых двенадцать лет питался одной травой. Я не помню, почему гордыня вавилонского царя заслужила столь ужасное наказание. Вряд ли он был более гордый, чем его петербургский собрат, претендующий на то, чтобы всеми повелевать, всеми распоряжаться, за всех решать и всеми помыкать в стране со стомиллионным населением. Было бы только справедливо подвергнуть его подобной же каре и присудить всю жизнь жевать одну только бумагу.
В бюрократическом государстве, где все делается в письменном виде pi ничего не оставляется для собственной мысли и инициативы, самые незначительные дела восходят от низших служителей системы к самой вершине — царю. Что, например, скажет читатель о следующем императорском рескрипте — одном из тысяч совершенно сходных «высочайших указов», как они называются на официальном языке, относящемся не
320


более и не менее как к студенческим кителям. Привожу указ дословно, со всем его бюрократическим красноречием :
«При слушании всепокорнейшего доклада министра государственных имуществ Его Императорское Величество 15 октября сего года (1884 год) высочайше соизволил повелеть в дополнение к форменной одежде, высочайше утвержденной Его Величеством 3 мая 1882 года для студентов Московского сельскохозяйственного института, разрешить во время лекций в институте и на практических занятиях носить кители: зимой — серо-ко- ричневого сукна, летом — светло-желтого (небеленого) полотна — с ремнем из коричневой кожи, украшенным металлической пряжкой, на которой, перевитые венцом из колосьев, должны быть начертаны буквы П и А славянской печати».
Может ли верховный правитель ста миллионов лучше использовать свое время, чем на решение столь важных проблем — цвета и материала студенческих кителей, носить ли студентам кители или сюртуки и какие должны быть буквы на пряжках — славянские или готические?
Правда, эти вопросы не очень сложны. Если у царя нет особого вкуса к красоте форменной одежды, он может решить их сразу. Но ведь проект указа должен быть ему прочитан, прежде чем он его подпишет, или по крайней мере кратко изложен. Царь должен сказать свое «да» или «нет», должен потратить на это какое-то время. И если каждый министр приносит ему сотни таких же пустяковых дел, сколько же времени от рабочего дня остается у царя на непустяковые дела? Легко убедиться в том, что каждый министр может представить вполне достаточно безделиц, чтобы заполнить досуг своего государя и лишить его всякой возможности уделять внимание важным вопросам государственного управления. Так царь может действовать, только следуя советам своего министра. Даже такой ревностный абсолютист, как покойный московский профессор Буслаев, в письме, напечатанном в одном из журналов, посвященных русской старине, подсчитал огромное количество представляемых на подпись императору маловажных бумаг и пришел к неожиданному заключению: чтобы вернуть Белому царю свободу действий, каждодневная правительственная рутина должна быть возложена на ответственного министра. Однако ученый профессор не
11 с. М. Степняк-Кравчинский, т. 1 321


пошел так далеко, чтобы предложить сделать этого министра ответственным перед народным представительством.
Если сравним положение деспотов в различные исторические эпохи, то, безусловно, сможем утверждать, что нынешний метод сделать якобы всесильного монарха совершенно бессильным гораздо действеннее, чем прежний. Деспоты вроде старых русских царей с некоторым усилием воли все же освобождали себя, хоть и с сожалением, от пустых придворных ритуалов. Но глава современных бюрократических деспотов не может с таким же душевным спокойствием снять с себя обязанность читать десятки объемистых ходатайств, от решения которых зависит столько же человеческих судеб, или рассматривать проект финансовой реформы, осуществление которой означает благосостояние или разорение целой губернии.
И если бы случилось, что, невзирая на все препятствия, царь вдруг пожелал настоять на решении какого- либо вопроса по своему усмотрению, всепокорнейшие исполнители его воли отнюдь не пришли бы в затруднение. Они просто использовали бы баснословную медлительность бюрократической машины, которая позволила бы отсрочить дело на столько лет — я мог бы сказать, поколений, — сколько им понадобится. Ничто не мешает министрам при первом же удобном случае внести любое изменение в решение царя. А то можно запрятать дело в долгий ящик в какой-нибудь департаментской канцелярии, где оно будет покоиться до второго лри- шествия.
История нашей администрации — длинная цепь подобных явлений. Если Александр II кое-чего добился в начале своего царствования, то только потому, что на короткое время порвал с бюрократической рутиной и обратился к общественности. Но с того момента, как царь, гонимый страхом, бросился в объятия бюрократии, он стал бессилен и пошел прямым путем к гибели. Из всех типов деспотов, которых знала история, самые бес^ помощные, безусловно, деспоты-бюрократы нашего времени.
Можно идти еще дальше. Как острозубчатый горный камень, долго перекатываясь по дну стремительной реки, превращается в гладкий, безобидный голыш, хотя и тяжелый, но не острый, так изменилось и нынешнее российское самодержавие. Прежние цари вознаграждали се¬
322


бя за свою политическую незначительность, озорничая неограниченной властью, и находили утешение — если это можно назвать утешением — в потворстве их желаниям. Но неограниченная власть приняла у наших современных царей чисто платонический характер. Появился всевидящий, всезнающий репортер, со своим визгом и смехом, своим возмущением и скандалами, и это заставляет деспота ограничиваться внутренним, придворным кругом. Нашц деды говорили: находиться возле царя то же, что находиться возле смерти. Но нынешний царь уже не приговаривает к смерти одним движением бровей, как это делали московские цари. И он не ссылает в Сибирь придворных, вызвавших его гнев, как первые императоры петербургского периода. Теперь всем вершат чиновники. Современный царь лично никого не трогает, он такой же тихий и безвредный, как любой конституционный монарх. Правда, он не отказался от своей власти, он как зверь с хищными клыками и острыми когтями, которые никогда не пускает в ход. Царь — совершенно прирученное домашнее животное, покорно несущее бремя придворного ритуала. С самоотречением, достойным лучшего применения, он служит ширмой для преступлений своих придворных, подвергая себя всем заслуженным последствиям своего кажущегося всевластия, делающего его жизнь несчастной, его существование —■ полным страха, власть — посмешищем, положение — позором.
Эволюция самодержавия и впрямь завершилась. Оно едва ли могло пасть ниже, оно едва ли могло представить более веселящее, приятное, ободряющее зрелище для своих врагов.
* * *
Но почему? Мыслимо ли, чтобы человек, не потерявший рассудок, стал вести себя подобным странным образом? Как может он терпеть такое положение и навлекать этим неисчислимые бедствия на целый народ, который, в конце концов, не сделал ему ничего дурного? Как может он отказаться росчерком пера покончить с открытыми злоупотреблениями, как может не желать изменить свою собственную жизнь, если это возможно? Значит, это невозможно. Значит, над ним довлеет какая-то тайная сила, какая-то тайная партия. Такие предположения
и*
323


всегда были обычны в России, и в различные времена они вызывали догадки о существовании чрезвычайно могущественной придворной партии, называемой то «староаристократической», то «старославянофильской». И вот эта партия якобы мешает царю создать для народа благоденственную жизнь.
Любопытно, как крайности подчас сходятся. Абсолютно та же идея и в совершенно той же форме возникает в умах русских крестьян, и их ответ примерно такой же. Только у крестьян воображение набрасывает на эти домыслы фантастические покровы. Иногда легенда принимает характер драматического представления, в котором принцип добра, воплощенный в царе, побеждается враждебной силой, воплощенной то в Сенате, причем его обычно смешивают с Синодом, то в министре, всегда в одном лице, ибо крестьянин полагает, что имеется всего один министр, как имеется один царь. Иногда в легендах роль злого гения предоставляется одному из членов императорской фамилии. В царствование Александра II эта не очень лестная роль обычно приписывалась царевичу; кто теперь его заменит, когда он сам стал царем, я не знаю. Но кто-то заменит, на сей счет мы можем быть вполне спокойны. Много страниц можно было бы заполнить рассказами о наивных и ребяческих выдумках, с помощью которых крестьяне пытаются сохранить то, что еще осталось от их веры в царя, перед лицом мрачной действительности, жестокости и несправедливости, творимой по его приказам.
Однако теперь уже одни лишь крестьяне верят в эти россказни, да и они изуверятся, как только их коснутся проблески культуры. Просвещенная Россия давно отбросила эти басни, прекрасно зная, что ничего подобного в России не существует. Сказки о старославянофильской или староаристократической партиях стоят того же, что и крестьянские легенды о мошенничествах Синода или коварстве Сената. На протяжении всей нашей истории высшие классы никогда не были способны стать могущественной политической силой. Читатель помнит, как создавалась наша так называемая аристократия и какой она была в прошлом. Такой она осталась и по сей день. В первое столетие после перевода столицы в Петербург могло показаться, что она изменилась. Петербург, возникший в отдаленном, только что завоеванном краю, был всего лишь огромным военным лагерем. Его низшие классы составляли чухонцы, высшие — военные
324


и штатские чины, большинство из них иностранного происхождения. В таком городе легче легкого было совершать преторианские перевороты, и честолюбивым чужеземцам и придворным предоставлялись все возможности всецело подчинить своему влиянию государей и государынь, и вовсе не благодаря могуществу знати, а вследствие неурядиц в стране.
Однако эти времена давно канули в Лету. Если теперь произойдет переворот, он будет направлен против самодержавия как принципа и осуществлен в расчете на поддержку передовых сил во всей стране. Насильственное изменение образа правления без изменения его принципиальных основ представляется абсолютно невозможным в России. Современному фельдмаршалу Мини- ху едва ли придет в голову совершить переворот для того, чтобы подняться по лестнице придворной иерархии. При дворе нет такой силы, которая могла бы эффективно противодействовать воле царя. Нет такой политической организации, нет аристократии, нет даже государственных деятелей в европейском смысле слова. У нас имеются только царедворцы — разновидность людей, уже забытая в Европе, ибо Россия — единственная страна, где воля одного — закон для миллионов. А что такое царедзорец? Это человек, в котором от поколения к поколению развивалась до полного совершенства и достигала высокой степени действенности одна-единственная способность навязывать свою волю государю, заставляя при этом верить в его, царедворца, покорность. Все другие способности, чувства и наклонности, как вещи бесполезные и даже сугубо вредные, подавляются и постепенно отмирают у этих низменных представителей человеческого рода.
Но, несомненно, самая неприятная и опасная помеха для усилий придворного — это то, что называется политическими убеждениями, — определенные политические взгляды. Этого днем с огнем не сыщешь при деспотическом дворе. Царедворец может принять политическое знамя, как он принимает парадный мундир, если оно представит ему лучшие возможности заискивать перед государем.
Не буду приводить больше доказательств столь очевидных вещей. Упомяну лишь о превращениях графа Дмитрия Толстого. Это скорее любопытное явление, чем иллюстрация. Казалось бы, нет человека, чьи реакционные убеждения были более непримиримыми, более
325


закоренелыми. Однако этот столп реакции в 1859 году, всего за несколько лет до своего появления в качестве министра белого террора и мракобесия, опубликовал в Брюсселе весьма занятную брошюру под названием «Голос из Германии» 1. Обсуждая в ней вопросы европейской политики того периода, автор излагает свои общие идеи и политические взгляды. Он всецело за либерализм, за конституционные гарантии, за уважение воли народа. Он выражает свое сожаление правительству Ганновера, пользующемуся только поддержкой своих чиновников, в то время как народ против него (стр. 7). То же самое, что и в России. Еще менее удовлетворяет либерального графа поведение правительства Баварии, где король целых десять лет держал у власти министра, ненавистного всей стране (стр. 6 и 7). Точно так же, как обстояло дело с Толстым в России. Он высказывает надежду, что правители различных германских государств «не последуют пагубному примеру Ганновера и не сокрушат полицейскими репрессиями законные чаяния своих подданных, потому что создавать препятствия на пути прогрессивных преобразований, когда они стали необходимостью, столь же опасно, как призывать к мятежу ; это значит поджечь дом с другого угла» (стр. 61). Он решительный противник клерикализма и клеймит «чудовищный альянс либерализма и поповщины» (стр. 12). Он сурово порицает Наполеона III, к которому не может питать доверия, потому что «он воюет за свободу чужеземцев и в то же время подавляет свободу в собственной стране» (стр. 14). И он полон благородного негодования на деспотические правительства, которые, дескать, «не сочувствуя устремлениям своих народов, кричат: «Будем воевать!», желая войны лишь для того, чтобы народ забыл о своих дурных правителях и они ценой войны могли бы спастись от его гнева» (стр. 10), то есть то же самое, на что он теперь подбивает царя.
Цитаты взяты из экземпляра брошюры, которую мне посчастливилось достать. Все это граф Толстой, нынешний министр, писал собственноручно в 1859 году. Едва он успел вернуться домой из своего заграничного путешествия, как весь его либерализм испарился. В 1859 году при дворе усилилось влияние великого князя Константина. То был период конституционных устремлений.
1 «Une Voix d’Altemagne» par le Compte Dmitry Tolstoy. Bruxelles: Muguaralt, 1859. (Примеч. Степняка-Кравчинского.) :
326


В 1863 году к власти пришли князь Гагарин и антиаболиционисты. В мгновенье ока граф Толстой изменил своим глубоким убеждениям и стал опорой самой черной реакции.
Со стороны таких людей государю нечего опасаться оппозиции. Если бы царю вздумалось изменить свою политику, ему понадобилось бы лишь знак подать, и половина его придворных немедленно окрасилась бы в нужный цвет — из ярко-красного в нежно-голубой, если только это обеспечит им лучшие посты.
$ * *
Как верно то, что не имеется никаких материальных препятствий, могущих помешать царю изменить свою политику, так же верно и то, что он никогда не изменит ее по собственной воле.
Существуют нравственные и духовные невозможности, столь же неодолимые, как неодолимы материальные препятствия. Деспоты обучены не хуже придворных, даже тщательнее, чем они. Если деспотизм, проявляемый; государем, превращает его двор в школу раболепства, то, с другой стороны, и он, и толпа царедворцев влияют друг на друга, ведь они окружают и воспитывают царя с малолетства. Одно порождает другое. Царедворец — слепок с деспота, деспот — слепок с царедворца, и оба взаимно разлагают друг друга. Если придворные испытывают непреоборимое отвращение к свободным общественным учреждениям, которые сделают ненужным их единственное дарование, то и деспот льнет к этому извечному скопищу низкопоклонства и подобострастия, цепляется за возможность одним словом повергнуть человека в прах или поднять его ввысь, ко всему этому показному всемогуществу, каким бы оно ни было призрачным. Если постоянные старания изучать и исполнять всякие капризы деспота притупляют ум царедворца, лишают его восприимчивости к более широким взглядам, то искусственная придворная жизиь и ее низменные страсти создают вокруг самодержца своего рода умственный вакуум, и он становится еще более ограниченным, чем его придворные.
Обладая властью превращать в действие каждую мысль, каждую прихоть, он строго огражден от всего,
327


что может вызывать у него мысли и прихоти. Среди ста одного миллиона царских подданных, безусловно, нет ни одного человека, за кем бы больше следили и надзирали в его повседневной жизни, чья духовная пища подверглась бы более тщательному контролю. Царь читает только извлечения из того, что, как полагают, ему надобно знать; он не встречается с теми, кого, как полагают, ему следует избегать. Имеются тысячи способов добиться этой цели без того, чтобы вызвать неудовольствие государя. И это происходит на протяжении многих лет и поколений, и не только с царем, но и со всеми членами его семьи.
Но что еще безнадежнее, чем развращенность самовластия, — это царящая при дворе полнейшая, трудновообразимая неосведомленность во всем, что касается простейших вопросов и элементарных условий жизни страны, которой правят. Стоит лишь прочитать воспоминания сенатора Соловьева и других деятелей, связанных с прошлым царствованием, или послушать университетских профессоров, удостоившихся обучать малолетних великих князей, а подчас и беседовать с ними, или просмотреть передовые статьи вкатковских «Московских ведомостей», предназначенных, можно сказать, для личного наставления императора и его фамилии, и мы создадим себе некоторое представление об этом причудливом, извращенном духовном мире, в котором живут наши правители.
Нет в мире такой нелепости относительно жизни России, которой не поверили бы в этом кругу, и самая общеизвестная, избитая истина покажется там столь странной, как будто им рассказали о Сатурне. Не было бы ничего неожиданного в том, если бы царь поверил, будто политика графа Толстого в области народного просвещения — олицетворение прогресса. Разве Катков не утверждал это в своих передовых статьях, заявляя, например, что в этой области Россия давно опередила Англию. Когда Толстой временно попал в немилость и был снят с поста министра просвещения, всю Россию охватило ликование, как будто она освободилась от всенародного бедствия. Родители служили благодарственные молебны за своих детей, освободившихся от страха, что их будущность будет искалечена и надежды разрушены. Однако император, без сомнения, полагал, что окажет стране большое благо; вернув Толстого к власти, не то вся Россия изойдет слезами. Такие грубые заблуждения наших
328


царей в порядке вещей. Надо вернуться на несколько веков назад и заменить значение времени значением социальных перемен, чтобы что-то понять в сумятице, происходящей в умах наших правителей. Ученый времен Аверроэса, воскреснув в наши дни, едва ли допустил бы такую путаницу в своих научных воззрениях, как русские цари во внутренней политике.
А что можно сказать об умышленных искажениях, воображаемых призраках и мнимых опасностях, изобретаемых царедворцами, чтобы поразить, запутать и устрашить государя, которого так легко напугать в его недосягаемой выси? По воспоминаниям сенатора Соловьева мы знаем, что Александр II серьезно боялся такой бессмысленности, как покушения на его жизнь со стороны антиаболиционистов! Как рассказывал мне один осведомленный человек, графа Лорис-Меликова одно время изображали перед нынешним императором как страшный призрак придворного революционера! Разве после этого кого-нибудь удивит, если на его место посадят военного генерала типа Комарова или Скобелева?
Только человек с исключительной твердостью характера, необычайной смелостью и прежде всего незаурядными умственными способностями сумел бы порвать все эти невидимые духовные и нравственные узы, чтобы иногда увидеть проблески правды. Но тот, кто не одарен природой, кто хоть и родился в пурпуре, но лишен силы ума, неизбежно покорится непрестанному напору толпы настойчивых и бессовестных царедворцев, которые при всей своей непригодности к настоящему делу возвели в величайшую науку умение водить своего государя за нос и вертеть им, как мячом, обращая все в свою пользу: его причуды и стремления, его хорошее или дурное настроение, слабости и упрямство, пороки и добродетели, если таковые у него имеются К
1 Читатель позволит мне рассказать в этой связи забавный анекдот, ничем не примечательный, но совершенно достоверный, который показывает, как легко при помощи маленькой хитрости одурачить императора.
Это произошло в первые годы царствования Александра III с самарским дворянином по имени К. Он хотел получить правительственную ссуду в сумме 200 тысяч рублей для постройки кожевенного завода. Многие фабриканты получают значительные суммы из государственных средств «для поощрения отечественной промышленности». Все было превосходно устроено. Всем, кому надо было, дали взятки. К. был настолько уверен в успехе, что, возвратясь в Самару, не стал
329


Нет, в наше время коронованные особы не могут принимать серьезное участие в управлении государственными делами. Они к этому органически не способны. Они не могут править, так пусть царствуют, пока люди не могут без них обойтись. Если же они пытаются сделать большее, их ждет должное наказание, и это опять-таки оборачивается проклятием для страны: они становятся марионетками, которых тянут за нити невидимые царедворцы, столь же бесчестные, сколь безответственные. Смешно было бы ожидать, что царь вдруг изменит свою политику или придворные внезапно пожертвуют своим честолюбием и собственными интересами ради блага народа.
Нет, чистое безумие надеяться на политические преобразования в России по воле самого царя. Если подобные надежды были еще простительны в начале про¬
ждать несколько недель, оставшихся до окончательного утверждения ссуды императором, а занял обещанную ему сумму у татарского купца и сразу же принялся за дело. Велико было его разочарование и отчаяние, когда он получил телеграмму с извещением, что император не утвердил ссуду. К. бросился в Петербург к своим покровителям. Как же так? Что случилось? Никто ничего не знал. Все было сделано правильно, как обещано. Но император отказал. Царская прихоть. Совершенно непостижимо. Ничего не можем сделать. К. считал себя погибшим человеком. Но в одно прекрасное утро, когда он выходил из приемной министра внутренних дел, за ним последовал столоначальник и спросил без обиняков, согласен ли он дать ему 10 тысяч, если дело устроится. К. воскликнул, что будет счастлив дать даже 20 тысяч. Чиновник уклонился от дальнейших объяснений, и они расстались. Через месяц К. получил телеграмму с вестью, что император утвердил ссуду. Полный ликования, К. снова бросился в Петербург, получил 200 тысяч, нашел своего благодетеля столоначальника и отдал ему обещанные 20 тысяч. Растроганный такой честностью и верностью слову, данному под горячую руку, чиновник сказал, что он хочет успокоить . совесть господина К.: для получения ссуды не пришлось придумывать никаких закулисных интриг, все сделано честно и добропорядочно. Он рассказал, как был применен невинный план, чтобы заставить императора изменить свое мнение. «У нас, — сказал он, — всегда имеется большое количество бумаг для представления на подпись императору, и мы заранее знаем, что ему приятно будет читать, а что неприятно. Так вот, все зависит от порядка, в каком будет лежать ваше прошение. Если сверху положим четыре-пять неприятных бумаг, император, дойдя до прошения, будет в дурном расположении духа и откажет. Если, наоборот, сверху положим одну за другой пять бумаг для него приятных, то, дойдя до вашего прошения, он будет хорошо настроен и сразу его утвердит».
Действительно, проще простого. Факт абсолютно достоверный, да и трудно было бы придумать такое. (Примеч. Степняка-Кравчинского.)
330


шлого царствования, то теперь, после тридцатилетнего горького опыта, столь запоздалый оптимизм неуместен и весьма похож на желание скрыть под ним свое малодушие.
Самодержавие будет уничтожено — в этом нет сомнения. Но только насильственным путем. Ни одному народу никогда не приходилось выдерживать такой беспощадной борьбы за политическую свободу, как русскому народу, уже не говоря о тяжелых социальных условиях в России и огромном сосредоточении власти в руках правительства. В других странах борьба за свободу окончилась некоторое время назад, когда цивилизация еще не предоставила в распоряжение правителей материальных преимуществ усовершенствованного оружия и поразительно быстрых средств сообщения. Эти преимущества всецело на стороне: правящего класса, и они обрекли на неудачу многие пламенные восстания и замечательные выступления героев свободы.
Но - нет препятствий, непреодолимых решительностью, отвагой и самоотверженностью. Русский царизм должен быть и будет уничтожен. Нельзя позволить тупому упрямству одного и бесчестному себялюбию немногих, остановить прогресс и заслонить свет от стомиллионного народа. Можно лишь пожелать, чтобы неизбежное свершилось не столь разрушительным, кровавым, а наиболее гуманным путем. Этому может содействовать и общественное мнение Европы.
* * *
Как ни странно, но это правда: на русские правящие круги большее впечатление производит европейская молва, чем вопли всей России от Белого до Черного моря.
Вся Россия слышала о злодеяниях в наших политических тюрьмах и содрогнулась. Но проходили годы, а правительство и не помышляло что-либо предпринять для изменения положения политических узников. Однако стоило нескольким французским газетам выступить в защиту несчастной Геси Гельфман и сообщить, что власти, заменив смертный приговор, убивают ее медленной пыткой в крепости, как царское правительство пошло на неслыханную уступку. Оно разрешило иностранным корреспондентам посетить заключенную в ее временной
331


камере с целью показать, что она жива и обвинение необоснованно. Тысячи жалоб и протестов от имени самых уважаемых граждан России не удостаиваются ответа, производя на дубовые уши царских властей не большее впечатление, чем жужжание надоедливой мухи. Но вот в «Таймсе» появились передовые статьи о России, и после этого петербургский корреспондент сообщил своей газете:1 «Весьма тягостное чувство возникло здесь недавно в правительственных кругах. Английскую печать обвиняют в том, что она в последнее время приобрела привычку основывать свое мнение о России на пристрастных сочинениях тайных, давно эмигрировавших нигилистов».
И чтобы дать выход чувству обиды, охватившему высшие круги, их журналисты распространяют нелепую клевету на нигилистов.
В чем же причина этой неожиданной и совершенно непонятной чувствительности? Можно без конца повторять, что влияние общественного мнения Европы на русское правительство обусловлено его сильной зависимостью от иностранных денежных рынков. Да, совершенно верно, но это не все. Внутренняя политика царизма гораздо разорительнее и приводит к большим потерям, чем любые убытки на международной бирже. Однако это его все же не пугает.
Чувствительность царской камарильи к упрекам европейской печати, несомненно, имеет какую-то причину морального порядка. В этом сказывается рабская натура новоявленных господ. Их жестокость вызвана трусостью ; беспощадные к слабым, они низки и робки перед сильными.
Но как бы то ни было, царская клика усердно старается утаить свои преступления от общественного мнения Европы, и она весьма восприимчива к толкам о ней за границей.
Однако, если влияние европейской общественности будет лишь ограничиваться досаждением русской правящей касте, обращение к нему не будет иметь серьезных последствий. Это влияние может быть употреблено с гораздо большей пользой.
Совершенно ошибочно и, смею сказать, бессмысленно утверждать, будто царское правительство держится только на штыках своих солдат и невежестве своих
1 24 декабря 1884 года. (Примеч. Степняка-Кравчинского.)
332


крестьян. Если бы все, кто в душе настроены против царизма, решились открыто это высказать, самодержавие не удержалось бы ни одного дня. Образованные классы, несмотря на свою малочисленность, — это движущая сила и нервный центр всякого общества. В своем огромном большинстве эти общественные круги в России ненавидят существующий строй. Правда, их разделяют партийные разногласия. Но помимо тех, кто вообще ничем не интересуется, а также негодяев, извлекающих для себя выгоды из анархии в царской администрации, чтобы наполнять собственные карманы, вся передовая Россия против самодержавия. И у нее имеется для этого достаточно оснований. Если бы эти классы стали действовать решительно и смело, не страшась временных репрессий, самодержавие, одряхлевшее и напуганное, ненавистное большей части собственных чиновников, не могло бы противостоять их объединенным усилиям.
Если бы печать — в то время когда в России еще существовала печать — воспользовалась паникой, охватившей правительство после первомартовского покушения, и нашла бы в себе смелость громогласно потребовать свободы и реформ, правительство, может быть, подумало бы, прежде чем повесить народовольцев. Если бы земства все вместе потребовали конституционных свобод, правительство не посмело бы их всех разогнать. Такие действия имели бы более гибельные последствия для государственных бумаг и финансов, чем война.
И на эти круги русской интеллигенции европейское общественное мнение имеет большое и благотворное влияние. Каждое решительное проявление сочувствия к нашему освободительному движению со стороны народов соседних стран — событие для России и оказывает на наш народ не менее сильное моральное воздействие, чем выступления внутренней оппозиции. Таким путем европейские народы могут содействовать усилению освободительного движения в России.
Настоящий момент как нельзя более подходящий для такого морального вмешательства. Русское революционное движение переживает важный перелом в своем развитии. Начав с террора, оно теперь вступило в период, который можно назвать повстанческим, и отказалось от таких средств борьбы, как террористические акты. Оно
333


приобрело многих приверженцев в армии, а также среди трудовых классов столицы и других крупных городов, поставив себе более широкие задачи и перспективы. Оно написало на своем знамени лозунг внезапного, но открытого наступления на самодержавие. Главная цель русских революционеров — восстание, такое же, как восстание декабристов 1825 года. Задача нелегкая и не может быть подготовлена за месяц, как покушение на царскую особу. Она требует длительной и тяжелой борьбы и много благородных жертв. Возможно, не одна безуспешная попытка будет предшествовать нашей окончательной победе. Успех восстания зависит исключительно от готовности русского общества, от его решимости и отваги в момент, когда разгорится сражение.
Начнут ли восстание против самодержавия революционеры или же более умеренные круги опередят их мирными, но решительными выступлениями, которые мы, революционеры, первые поддержим, сочувствие европейской общественности имеет великое, неоценимое значение. И в этом причина нашего обращения к ней.
Страдания нашего народа ни с чем не сравнимы даже в кровавой летописи деспотизма. Задушена не политическая партия, а порабощен стомиллионный народ, который талантом, умом и восприимчивостью к просвещению, добросердечностью своих масс, великодушием и жертвенностью своей интеллигенции, благородными порывами своей молодежи представляет лучшие гарантии длительного прогресса и счастливого будущего.
Человечность — главная причина нашего обращения к сочувствию и помощи. Но не единственная.
То был вопрос о гуманности, когда речь шла об ужа=- сах, творившихся в Болгарии. То был вопрос о гуманности, когда Гладстон выставил на публичный позор неаполитанского короля, прозванного Rex Bomba1 за его зверское обращение с политическими узниками. В России дело идет не только о гуманности, но и о всеобщей безопасности и потому имеет значение для всей Европы. Как бы плохо ни управлялась царская империя, как бы она ни была разорена, но она слишком могуча, чтобы не представлять опасности для соседних государств. Миллионная армия солдат, хоть голодная и раздетая, но хра¬
1 Король-бомба (ит.).
334


бростью на поле боя не уступит ни одной армии в мире. Такая колоссальная сила, отданная на произвол безудержной прихоти деспота или царедворца, отнюдь не будет способствовать добрым сношениям между странами. Жить в соседстве с деспотической державой так же опасно, как сидеть за столом рядом с сумасшедшим, на которого не надели смирительной рубашки; никто не может поручиться, что он сделает в следующую минуту... Война — общеизвестный способ самодержцев отделываться от жгучих проблем внутренней политики. Если на этот раз и обойдется, кто может отвечать за завтрашний день, когда необходимость отвлечь внимание народных масс окажется более настоятельной или честолюбие какого-нибудь кровожадного вояки — более необузданным?
Только со свержением самодержавия Россия станет залогом мира и Европа освободится от опасности войны.
Я позволю себе в нескольких словах коснуться еще одного вопроса, если даже он не представляет особенного интереса для англичан.
В 1547 году царь Иван IV отрядил в Германию саксонца Шлитте и повелел ему привезти в Москву на царскую службу мастеров всяких специальностей и ученых мужей. Шлитте выполнил царский приказ и через некоторое время собрал более ста человек, с которыми и хотел вернуться в Москву. Но магистр Ливонского ордена, расположившегося тогда на балтийских землях, указал императору Карлу V на опасность, могущую возникнуть для Ливонии и соседних германских государств, если Московская империя перейдет от варварства к культуре. Германский император с этим согласился, и ливонскому магистру было приказано задержать приглашенных саксонцем людей в Любеке и не дать ни одному мастеру или ученому перейти русскую границу.
То, что сделал ливонский магистр в XVI веке, Бисмарк хочет сделать теперь. Свободная Россия была бы слишком могущественна для него, и железный канцлер делает все, что в его силах, чтобы не пропустить свободу через русскую границу. Для этого ему незачем обращаться к иностранной державе. Он нашел лучшего союзника в лице графа Толстого и его единомышленников. Они действуют в своих собственных интересах, как и в его интересах. То, чего триумвирам не удается достигнуть
335


своими силами, они делают под прикрытием чрезмерного влияния, которое германский канцлер имеет на царя. Услуга за услугу. Толстой и компания распоряжаются русской казной. Бисмарк — хозяин в Европе. Царизм не более как Калибан, дикий и уродливый раб, которого прусский Просперо, с тремя волосками на голове, может использовать для любой грязной работы. И с таким рабом на цепи — на что не отважится Просперо?
До тех пор пока Россия останется под властью царей, Бисмарк будет диктатором и арбитром в Европе и никому не удастся обуздать прусский милитаризм — бич цивилизованной Европы!
Все, кто за прогресс, за мйр и человечность, должны объединиться в политическом и моральном походе против деспотизма.


ВСТУПЛЕНИЕ
нигилизм
I
Слово «нигилизм» было введено в обиход нашего языка, как известно, покойным И. С. Тургеневым, который окрестил этим именем особое умственное и нравственное течение, наметившееся среди русской интеллигенции в конце пятидесятых и начале шестидесятых годов.
Эта кличка не была ни остроумнее, ни вернее множества других, изобретенных тем же Тургеневым, не говоря уже о Щедрине. Но повезло ей, можно сказать, поистине не в пример со сверстниками. Из великого, до сих пор не вполне оцененного романа Тургенева название это быстро перешло в обыкновенную разговорную речь. Слово «нигилизм» получило право гражданства сперва как бранная кличка, а потом как гордо принятый ярлык той философской школы, которая одно время занимала самое видное место в русской интеллектуальной жизни.
Лет пятнадцать спустя, когда заправский нигилизм совершенно сошел со сцены в России и был почти забыт, эта кличка вдруг воскресла и стала жить за границей, где и засела так прочно, что, по-видимому, ее уже ничем не вытравишь.
Настоящий нигилизм, каким его знали в России, был борьбою за освобождение мысли от уз всякого рода традиции, шедшей рука об руку с борьбой за освобождение трудящихся классов от экономического рабства.
В основе этого движения лежал безусловный индивидуализм. Это было отрицание, во имя личной свободы, всяких стеснений, налагаемых на человека обществом, семьей, религией. Нигилизм был страстной и здоровой реакцией против деспотизма не политического, а нравственного, угнетающего личность в ее частной, интимной жизни.
Надо, однако, сознаться, что наши предшественники,
338


особенно в первое время, сумели внести в эту совершенно мирную борьбу тот же мятежный дух протеста и то же одушевление, которые характеризуют позднейшее движение. Период этот заслуживает, чтобы сказать о нем несколько слов, так как он является своего рода прологом в той великой драме, которая разыгралась впоследствии.
Первая битва была дана на почве религии. Но тут она не была ни продолжительна, ни упорна. Победа досталась сразу, так как нет ни одной страны в мире, где бы религия имела так мало корней в среде образованных слоев общества, как в России. Прошлое поколение держалось с грехом пополам церкви, больше из приличия, чем по убеждению. Но лишь только фаланга молодых писателей, вооруженных данными естественных наук и положительной философии, полных таланта, огня и жажды прозелитизма, двинулась на приступ, христиан* ство пало, подобно старому, полуразвалившемуся зданию, которое держится только потому, что никому не вздумалось напереть на него плечом.
Пропаганда материализма велась двумя путями, взаимно поддерживавшими и дополнявшими Друг друга, С одной стороны, переводились и писались сочинения» заключавшие в себе самые неопровержимые аргументы против всякой религии и вообще против всего сверхъестественного. Чтобы избежать придирок цензуры, мысли слишком вольные облекались в несколько неопределенную, туманную форму, которая, однако, никого не вводила в заблуждение. Внимательный читатель успел уже привыкнуть к «эзоповскому» языку, усвоенному передовыми представителями русской литературы. Рядом с этим шла устная пропаганда. Стоя на почве данных, доставляемых наукой, она делала из них окончательные выводы, уже нисколько не стесняясь цензурными соображениями, с которыми принуждены были считаться писатели. Атеизм превратился в религию своего рода, и ревнители этой новой веры разбрелись подобно проповедникам по всем путям и дорогам, разыскивая везде душу живу, чтобы спасти ее от христианския скверны. Подпольные станки и тут оказали свою услугу. Издан был литографированный перевод сочинения Бюхнера «Сила и материя», которое имело громадный успех. Книга читалась тайком, несмотря на риск, с которым это было сопряжено, и разошлась в тысячах экземпляров.
Однажды мне в руки попало письмо В. Зайцева, одно¬
339


го из сотрудников «Русского слова», бывшего главным органом старого нигилизма. В этом письме, предназначавшемся для подпольной печати, автор, говоря о своей эпохе и обвинениях, выставляемых нынешними нигилистами против нигилистов того времени, пишет: «Клянусь вам всем святым, что мы не были эгоистами, как вы нас называете. Это была ошибка, — согласен, — но мы были глубоко убеждены в том, что боремся за счастье всего человечества, и каждый из нас охотно пошел бы на эшафот и сложил свою голову за Молешотта и Дарвина». Слова эти заставили меня улыбнуться, но, несомненно, они были совершенно искренни. Если бы дело дошло до подобной крайности, то мир, чего доброго, увидел бы зрелище настолько же трагическое, насколько и смешное: людей, идущих на муки, чтоб доказать, что Дарвин был прав, а Кювье ошибался, подобно тому как двести лет тому назад протопоп Аввакум и его единомышленники всходили на плаху и на костер за право писать Иисус через одно И, а не через два, как у греков, и «двоить» аллилуйя, а не «троить», как то установлено государственной церковью. Очень характерно это свойство русской натуры — относиться со страстностью, доходящей до фанатизма, к вопросам, которые со стороны всякого европейца вызвали бы простое выражение одобрения или порицания. Но в данном случае проповедь материализма не встречала никакого серьезного сопротивления. Потрясаемые алтари богов защищать было некому. Духовенство у нас, к счастью, никогда не имело нравственного влияния на общество. Что же касается правительства, то что оно могло поделать против чисто умственного движения, не выражавшегося ни в каких внешних проявлениях?
Таким образом, сражение было выиграно почти без всяких усилий, выиграно окончательно,- бесповоротно. Материализм стал своего рода господствующей религией образованного класса, и едва ли нужно говорить о том значении, которое освобождение от всяких религиозных предрассудков имело для всего дальнейшего развития революционного движения.
Но нигилизм объявил войну не только религии, но и всему, что не было основано на чистом и положительном разуме, и это стремление, как нельзя более основательное само по себе, доводилось до абсурда нигилистами 60-х годов. Так, они совершенно отрицали искусство как одно из проявлений идеализма. Здесь отрицатели до¬
340


шли до геркулесовых столпов, провозгласивши устами одного из своих пророков знаменитое положение, что сапожник выше Рафаэля, так как он делает полезные вещи, тогда как картины Рафаэля решительно ни к че^лу не годны. В глазах правоверного нигилиста сама природа являлась лишь поставщицей матерьяла для химии и технологии. «Природа не храм, а лаборатория, и человек в ней работник», — говорил тургеневский Базаров.
и
В одном очень важном пункте нигилизм оказал большую услугу России, это — в решении женского вопроса: он, разумеется, признал полную равноправность женщины с мужчиной.
Как во всякой стране, где политической жизни не существует, гостиная является в России единственным местом, где люди могут обсуждать какие бы то ни было интересующие их вопросы. Женщина-хозяйка занимает, таким образом, соответствующее ей положение в умственной жизни образованного дома много раньше, чем возникает вопрос об ее общественном уравнении. Это обстоятельство, а также, пожалуй, еще в большей степени крайнее обеднение дворянства после освобождения крестьян дали сильный толчок вопросу об эмансипации женщины и обеспечили за нею почти полную победу.
Женщина порабощается во имя брака, любви. Понятно поэтому, что, подымая голос в защиту своих прав, она всякий раз начинает с требования свободы любви и брака. Так было в древнем мире; так было во Франции XVIII столетия и в эпоху Жорж Санд. Так же было и в России.
Но у нас женский вопрос не ограничился узким требованием «свободы любви», которая в сущности есть не что иное, как право выбирать себе господина. Скоро русские женщины поняли,-что важно завоевать самую свободу, оставляя вопрос о любви на личное благоусмотрение. А так как свобода немыслима без экономической независимости, то борьба приняла иной характер: целью ее стало обеспечить за женщиной доступ к высшему образованию и профессиям, на которые образование дает право мужчине.
Борьба эта была продолжительна и упорна, так как
341


на пути стояла наша патриархальная, допотопная семья. Русские женщины проявили в ней много доблести и героизма и придали ей тот самый страстный характер, каким были проникнуты почти все наши общественные движения последнего времени. В конце концов женщина победила, что принуждено было признать и само правительство.
Ни один отец уже не грозится обрезать косу своей непокорной дочери за то, что она хочет ехать в Петербург учиться медицине или слушать какие-нибудь «курсы». Молодая девушка не должна больше бежать ради этого из родительского дома, и ее друзьям-«нигилистам» нет надобности прибегать к «фиктивному браку», чтобы сделать ее независимой.
Нигилизм восторжествовал по всей линии, и ему не остается ничего больше, как успокоиться на лаврах. Первые две ипостаси из троицы его идеала, провозглашенного романом «Что делать?»,—свобода мысли и развитая подруга жизни — были налицо. Недоставало только третьей — «разумного труда». Но так как он человек интеллигентный, а Россия нуждается в образованных людях, то он легко может найти себе дело по вкусу.
— Ну, а что же дальше? — вопрошает юноша, полный сил и отваги, прибывший из какого-нибудь отдаленного угла России и посетивший своего прежнего учителя.
-т Что ж, я своего добился и по-своему счастлив,— отвечает тот.
— Да, — скажет юноша, — ты счастлив, я это вижу. Но как можешь ты быть счастлив, когда в твоей родной стране люди умирают от голода, когда правительство отнимает у народа последний гррш и посылает его по миру? Или, быть может, ты этого не знаешь? а если знаешь, то что ты сделал для братьев твоих? Не сам ли ты говорил когда-то, что будешь бороться за счастье всех людей?
И правоверный тургеневский нигилист будет смущен этим неумолимым взором, не признающим компромиссов, потому что вера и энтузиазм, одушевлявшие его в первые годы борьбы, исчезли после победы. Теперь он не более как умный и утонченный эпикуреец, и кровь уже медленнее обращается в его отяжелевшем теле. А юноша уйдет, исполненный тоски, задавая себе томительный вопрос: что делать?
342


Наступает 1871 год. Телеграфные проволоки и ежедневная газета дают возможность современному человеку быть как бы вездесущим. И вот перед юношей возникает картина громадного города, восставшего на защиту народных прав. С захватывающим дух волнением следит он за всеми перипетиями страшной драмы, которая разыгрывается на берегах Сены. Он видит потоки крови, он слышит предсмертные вопли женщин и детей, расстреливаемых на улидах Парижа. Но зачем эти слезы и кровь? За что умирают эти люди? Они умирают за освобождение рабочего — за великую социальную идею нашей эпохи. И в то же время до его слуха долетает песня русского крестьянина, созданная веками страданий, нищеты, угнетения. Вот он стоит перед ним, этот «сеятель и хранитель» русской земли, подавленный безысходным трудом и нуждою, вечный раб то бар, то чиновников, то своего же брата кулака. Правительство умышленно держит его в невежестве, и всякий грабит, всякий топчет его в грязь, и никто не подаст ему руки помощи. Никто? Так нет же, нет! Юноша знает теперь, что ему делать. Он протянет крестьянину свою руку. Он укажет ему путь к свободе и счастью. Его сердце переполняется любовью к этому бедному страдальцу, и с пылающим взором он произносит в глубине своей души торжественную клятву — посвятить всю свою жизнь, все свои силы, все помышления освобождению родного народа, который все терпит, чтобы только доставить ему, баловню судьбы, возможность жить в довольстве и роскоши, учиться, наслаждаться искусствами. Он сбросит с себя свой барский наряд, прикосновение которого жжет его тело, наденет грубый крестьянский армяк и лапти, и, покинув богатый дом родных, в котором ему душно, как в тюрьме, он отправится в народ, в какую-нибудь затерянную в глуши деревушку, и там, слабый и изнеженный барчонок, он будет исполнять тяжелую крестьянскую работу, будет подвергать себя всевозможным лишениям, чтобы только внести в эту несчастную среду слово утешения, евангелие наших дней — социализм. Что для него ссылка, Сибирь, смерть? Весь поглощенный своей великой идеей, лучезарной, живительной, как благодатное солнце юга, он презирает страдание и самую смерть готов встретить с улыбкой блаженства на лице.
Так родился социалист-революционер 1872—1874 годов. Так родились и его предшественники, каракозовцы, небольшая кучка отборных людей, развившихся под не¬
343


посредственным влиянием зарождавшегося тогда Интернационала.
Перед нами два типа развития общественной мысли в России. Один — принадлежащий десятилетию 1860—1870; другой — появившийся с 1871 года.
Трудно представить себе более резкую противоположность. Нигилист стремится во что бы то ни стало к собственному счастью, идеал которого — «разумная» жизнь «мыслящего реалиста». Революционер ищет счастья других, принося ему в жертву свое собственное. Его идеал — жизнь, полная страданий, и смерть мученика.
И по какому-то странному капризу судьбы первому из них, который не был и не мог быть известен нигде, кроме своей родины, Европа не дала никакого имени, тогда как второй, завоевавший себе столь грозную известность, был окрещен именем своего предшественника. Какая ирония!
ПРОПАГАНДА
I
Русское революционное движение, как о том уже упомянуто выше, было результатом западноевропейских идей и событий, сильно повлиявших на умы русской молодежи, которая, в силу особенных условий России, была предрасположена воспринять эти влияния с самым крайним увлечением. Теперь нам предстоит отметить, каждую в отдельности, истинные причины, вызвавшие такой результат, и направление, в котором происходило их воздействие. Указав источник и устье большой реки, мы должны теперь перечислить ее притоки и означить подробнее направление ее течения.
Проследить влияние Западной Европы не представляет особенного затруднения.
Идейное общение между Россией и Европой никогда не прерывалось, несмотря на все предохранительные меры цензуры. Запрещенные книги, как сочинения Прудона, Фурье, Оуэна и других социалистов старой школы, всегда доставлялись в Россию тайно, даже в эпоху азиатски жестокого и подозрительного деспотизма Николая.
Однако вследствие трудностей, с которыми было со¬
344


пряжено добывание этих драгоценных книг, и языка, делавшего их малодоступными для массы читающей публики, непосредственное влияние этих писателей не могло быть особенно сильным. Они действовали на огромные сферы читателей благодаря целой плеяде блестящих популяризаторов социалистических идей, которые заняли в описываемую эпоху самое видное место в русской литературе. Во главе их стояли некоторые из самых даровитых людей двух последних поколений: Н. Г. Чернышевский, глубокий мыслитель, ученый и едкий полемист, заплативший мученичеством за свою благородную миссию; Добролюбов, гениальный публицист, ставший по нужде критиком, который умер 26 лет от роду, успевши оставить по себе глубокий след, который не изгладился и до нынешнего времени; Михайлов, профессор и писатель, осужденный на каторжные работы за речь к студентам, — и много, много других. Герцен и Огарев, издатели первого органа свободного слова на русском языке — лондонского «Колокола», — были заграничными выразителями и толкователями нового направления. Эти-то писатели и подготовили почву для всего позднейшего движения, воспитавши в принципах социализма целое поколение 70-х годов.
С Парижской коммуной, грозный взрыв которой потряс весь цивилизованный мир, русский социализм вступил в воинствующий фазис своего развития, перейдя из кабинетов и частных собраний в деревни и мастерские.
Много было причин, способствовавших тому, что русская молодежь приняла с такой горячностью принципы революционного социализма, провозглашенные Коммуной. Ограничимся здесь лишь указанием на них.
Началом русского возрождения была, как известно, злополучная Крымская война, обнаружившая самым безжалостным образом гнилость всего русского общественного строя. Необходимость реформ сделалась очевидной для всех, вплоть до тех, кто способен был задуматься над вопросом о сохранении целости государства. Начались реформы. Но попытка обновления России, предпринятая под руководством самодержавного императора, желавшего оставить неприкосновенным все: и свои священные «права», с которых следовало начать упразднение старого порядка вещей, и прерогативы дворянства, которое он хотел иметь на своей стороне, опасаясь революции,— такая попытка по необходимости должна была оказаться половинчатой, лицемерной, полной противоре¬
345


чий, одним словом — мертворожденной. Мы не станем подвергать ее критике, тем более что в этом нет никакой нужды: в настоящее время вся «легальная» и умеренная пресса повторяет на все лады то же самое, за что сыпалось столько упреков на головы социалистов, именно, что все реформы Александра II оказались в высшей степени несовершенными и что пресловутое освобождение крестьян изменило их матерьяльное положение только к худшему, так как выкупные платежи, установленные за их жалкие наделы, значительно превышают доходность земли.
Несчастное, изо дня в день ухудшающееся положение крестьян, то есть 9/ю населения, не могло не заставить серьезно призадуматься всех, кому было дорого будущее родины. Необходимо было искать каких-нибудь путей к улучшению положения народа, и, конечно, общественная мысль обратилась бы к законным и мирным средствам, если бы по освобождении крестьян от ига помещиков Александр II освободил Россию от своего собственного ига, наделивши ее хоть малой долей политической свободы. Но именно к этому он не проявлял ни малейшей склонности. А раз самодержавие оставалось в полной силе, можно было надеяться только на добрую волю императора. Но, по мере того как проходили годы, эта надежда все более и более уменьшалась. Как реформатор Александр II выдержал испытание очень недолго..
Польское восстание, подавленное с известной всем, жестокостью, было сигналом реакции, которая день ото дня становилась ожесточеннее. Тут уже приходилось бросить всякие расчеты на мирные и легальные средства. Оставалось — или безмолвно подчиниться всему, или искать других путей для спасения родины; и естественно, что все, кто любил Россию, выбрали последнее. Таким образом, рука об руку с ожесточением реакции росло и революционное брожение, и тайные общества возникали одно за другим во всех главных городах России.
Выстрел Каракозова, бывший результатом этого возбуждения, явился грозным предостережением Александру II. Но он не захотел понять этого; мало того, с 1866 года бешенство реакции удвоилось. В несколько месяцев было уничтожено все, что еще носило на себе печать либерализма первых лет царствования. Это была истинная вакханалия реакции.
346


II
После 1866 года нужно было быть слепым или лицемером, чтобы верить еще в возможность каких-нибудь улучшений иными путями помимо насильственных. Революционное брожение явно усиливалось, и достаточно было малейшей искры, чтобы превратить скрытое пока недовольство во всеобщий взрыв. Как уже сказано, роль такой искры сыграла Парижская коммуна.
Вскоре после Коммуны, то есть к концу 1871 года, в Москве образовалось тайное общество «долгушинцев», а в 1872 году в Петербурге возник кружок «чайковцев», имевший свои разветвления в Москве, Киеве, Одессе, Орле и Таганроге. Целью обеих организаций было распространение социально-революционной пропаганды между рабочими и крестьянами. Рядом с этими более или менее обширными организациями существовало множество мелких кружков с тою же программой. Массы отдельных людей помимо всяких кружкоз двинулись тогда же «в народ» для пропаганды. Движение вспыхнуло одновременно, в разных местах и являлось просто необходимым результатом положения России, рассматриваемого сквозь призму социалистических идей, рассеянных в среде русской интеллигенции Чернышевским, Добролюбовым, Герценом и другими.
Вскоре к этим русским течениям присоединилась новая могучая волна из-за границы. Она имела своим источником «Международное общество рабочих», достигшее, как известно, своей наибольшей силы в течение нескольких лет> немедленно последовавших за Парижской коммуной. Здесь также следует различать два отдельные пути, которыми влияние Интернационала передавалось в Россию: с одной стороны, это происходило путем литературы, а с другой — путем непосредственного воздействия на отдельных личностей. Два писателя — Михаил Бакунин, оратор и агитатор, основавший анархическую или федералистическую секцию Интернационала, и Петр Лавров, выдающийся философ и публицист, — оказали своим пером большую услугу нашему делу: первый — как автор книги о революции и федерализме, в которой развиваются идеи о необходимости немедленного восстания; последний — в качестве редактора журнала «Вперед!», издание которого он выносил почти исключительно на своих плечах. Несмотря на их разногласия по некоторым вопросам, оба писателя признавали
347


крестьянскую революцию единственным средством, способным действительно видоизменить нестерпимое положение русского народа.
Но Интернационал имел также и непосредственное влияние на русское движение. Здесь необходимо вернуться немного назад, потому что в этом пункте русское революционное движение соприкасается с чисто индивидуалистическим движением так называемого «нигилизма», о котором говорилось выше. Борьба за эмансипацию женщины слилась с стремлением последней к высшему образованию. Доступ в высшие учебные заведения был закрыт для русских женщин, и вот они решили отправляться за границу, чтобы там приобретать знания, в которых им отказывала их родина. Свободная Швейцария, когда-то ни для кого не закрывавшая ни своих границ, ни своих университетов, стала излюбленной страной этих новых пилигримов, и одно время знаменитый город Цюрих был их Иерусалимом. Со всех концов России — с Волги, тихого Дона, Кавказа, из далекой Сибири — молодые девушки, чуть не девочки, с легким чемоданчиком в руках и почти без средств, одни, отправлялись за тысячи верст, сгорая жаждой знаний, которые только и могли обеспечить им желанную независимость. Но, по прибытии в страну, бывшую предметом их мечтаний, они находили там не только медицинские школы, но и рядом с этим широкое общественное движение, о котором многие из них не имели ни малейшего понятия. И здесь еще раз обнаружилась разница между прежним нигилизмом и социализмом позднейшего поколения.
«Что такое вся эта наука, — спрашивали себя молодые девушки, — как не средство к приобретению более выгодного положения в среде привилегированных классов, к которым мы уже принадлежим? Кто, кроме нас самих, воспользуется всеми предоставляемыми знанием преимуществами? а если никто, то какая же разница между нами и всей этой массой кровопийц, живущих на счет пота и слез нашего несчастного народа?»
И вместо медицинской школы девушки начинали посещать заседания Интернационала, изучать политическую экономию и сочинения Маркса, Бакунина, Прудона и других основателей европейского социализма. Вскоре Цюрих из места научных занятий превратился в один громадный клуб. Молва о нем распространилась по всей России и привлекала туда целые сотни молодежи. Тогда не в меру предусмотрительное императорское правитель¬
348


ство издало нелепый и позорный указ 1873 года, повелевавший всем русским, под угрозой объявления их вне закона, немедленно покинуть этот страшный город.
Правительство попало, что называется, пальцем в небо.
Дело в том, что в среде русских, пребывавших в Цюрихе, уже и без того возникали более или менее определенные планы возвращения на родину, с целью распространения там идей Интернационала, и указ привел только к тому, что вместо возвращения поодиночке и постепенно вернулись все почти поголовно и разом. С восторгом встреченные своими друзьями в России, они немедленно принялись со всем пылом молодости за распространение идей международного социализма.
Ill
Так, зимой 1873 года в одной из бедных лачужек, разбросанных по окраинам Петербурга, значительное число рабочих еженедельно собиралось вокруг князя Петра Кропоткина, излагавшего им принципы социализма и революции. Богатый казак Обухов, почти умиравший от чахотки, делал то же самое на берегах своего родного Дона. Поручик Леонид Шишко поступил ткачом на одну из петербургских фабрик, в видах той же пропаганды. Два других члена того же общества, Дм. Рогачев с одним из своих друзей, отправились в качестве пильщиков в Тверскую губернию для пропаганды среди крестьян. Зимой 1873 года по доносу одного местного помещика оба были арестованы, но, бежавши при помощи крестьян из рук полиции, они прибыли в Москву и занялись там пропагандой среди молодежи. Тут они столкнулись с двумя женщинами, только что приехавшими из Цюриха с тою же целью. Таким образом, эти два течения, одно — местное, другое — шедшее из-за границы, встречались на каждом шагу, и оба приводили к одному и тому же. Подпольные книги и журналы провозглашали: «Час разрушения старого буржуазного мира пробил... Новый мир, основанный на братстве всех людей, мир, в котором не будет больше ни слез, ни нищеты, готов уже возникнуть на его развалинах. К делу же! Да здравствует революция, единственное средство осуществления этого золотого идеала!» Возвратившиеся из-за границы студенты и студентки воспламеняли молодые души рас¬
349


сказами о великой борьбе, начатой западноевропейским пролетариатом: об Интернационале и его славных основателях, о Коммуне и ее мучениках, и вместе с своими новыми последователями приготовлялись идти «в народ», с целью воплощения в жизнь своих идей. С беспокойством спрашивали они тех пока еще немногих товарищей, которые успели уже побывать в деревне: что же такое эта могучая и загадочная народная среда, этот народ, к которому их отцы внушали им только ужас и который, однако, еще не зная его, они уже любили со всей пылкостью своих юных сердец? И вопрошаемые, прошедшие уже раньше через те же муки сомнений и страха, рассказывали им с восторгом, что этот страшный народ — добр, прост и доверчив, как дитя; что он встречает своих друзей не только без всякой подозрительности, но с распростертыми объятиями и открытым сердцем; что речи их выслушивались с глубочайшим сочувствием; что все, стар и млад, по окончании долгого трудового дня собирались вокруг них в какой-нибудь темной, закопченной избушке, где при слабом свете лучины они им говорили о социализме или читали какую-нибудь из захваченных с собой книжек; что деревенские сходки прекращались, лишь только пропагандист являлся в деревню, так как крестьяне покидали свои собрания и приходили слушать его. И затем, нарисовавши картину невероятных страданий этого несчастного народа, страданий; которых они сами были очевидцами, они указывали на те слабые признаки, быть может преувеличенные их воображением, которые поселяли в них уверенность в том, что этот народ не так уж забит, как думают; что в нем происходит какое-то брожение, ходят странные слухи и толки, показывающие, что терпение его истощается и что Россия переживает канун каких-то грозных событий.
Вся эта масса разнообразных и могущественных влияний, воздействуя на впечатлительные, сильно склонные к увлечению умы русской молодежи, произвела то широкое движение 1873—1874 годов, с которого началась в России новая революционная эра.
Ничего подобного не было ни раньше, ни после. Казалось, тут действовало скорей какое-то откровение, чем пропаганда. Сначала еще мы можем указывать на ту или другую книгу, ту или другую личность, под влиянием которых тот или другой человек присоединяется к движению; но потом это становится уже невозможным. Точно какой-то могучий клик, исходивший неизвестно откуда,
350


пронесся по стране, призывая всех, в ком была живая душа, на великое дело спасения родины и человечества. И все, в ком была живая душа, отзывались и шли на этот клик, исполненные тоски и негодования на свою прошлую жизнь, и, оставляя родной кров, богатство, почести, семью, отдавались движению с тем восторженным энтузиазмом, с той горячей верой, которая не знает препятствий, не меряет жертв и для которой страдания и гибель являются самым жгучим, непреодолимым стимулом к деятельности.
Мы не будем говорить о множестве молодых людей, принадлежавших даже к аристократическим семьям, которые по пятнадцать часов в сутки проводили в работе на фабриках, в мастерских, в поле. Молодости свойственна отвага и готовность на жертвы. Характерно то, что зараза распространилась даже на людей зрелых, с обеспеченным положением, на приобретение которого они затратили свои лучшие молодые силы, — судей, врачей, офицеров; и такие были не из наименее преданных делу.
Движение это едва ли можно назвать политическим. Оно было скорее каким-то крестовым походом, отличаясь. вполне заразительным и всепоглощающим характером религиозных движений. Люди стремились не только к достижению определенных практических целей, но вместе с тем к удовлетворению глубокой потребности личного нравственного очищения.
- Но это благородное движение не выдержало и не могло выдержать столкновения с грубой и суровой действительностью.
Не то чтобы русский крестьянин выказал себя равнодушным или враждебным социализму. Как народ рабочий по преимуществу, привыкший к ассоциациям для всевозможных производств и с незапамятных времен владеющий сообща главным орудием производства —. землею, русский народ способен симпатичнее и разумнее другого отнестись к социализму. Если он когда-либо совершит революцию — то во имя социалистических требований. Но революция всегда требует сильной организации, которая может создаться только путем пропаганды, социалистической или чисто революционной. Так как ее нельзя было вести открыто, то оказалось необходимым прибегнуть к тайной пропаганде, совершенно невозможной в наших деревнях.
Всякий, кто селится там, в качестве ли ремесленника,
351


сельского ли учителя или писаря, тотчас же оказывается на виду у всех, точно он сидит в фонаре. Кроме того, крестьянин совершенно не способен хранить тайну перед своими односельчанами. Как вы хотите, чтобы он не поговорил с соседом, которого он знает столько лет, о таком необычайном факте, как чтение книги, а тем более когда речь в ней идет о столь естественном, справедливом и хорошем деле, как то, о котором ему говорит социалист? Таким образом, лишь только пропагандист приходит к кому-нибудь из своих приятелей, весть об этом тотчас разлетается по всей деревне, и через каких- нибудь полчаса изба уже наполнена длиннобородыми крестьянами, которые спешат послушать незнакомца, не считая нужным предупредить об этом ни его, ни его хозяина. Если изба слишком мала для всей этой толпы, то гостя ведут в сельскую управу или же просто на улицу, где он и читает свои книжки или произносит речь под открытым небом. Понятно, что при таких нравах правительство без всякого затруднения могло узнать об агитации, которая велась среди крестьян.
Аресты быстро следовали за арестами. По заявлению правительственного циркуляра, тридцать семь губерний были «заражены» пропагандой. Никто не знает точно числа арестованных; в одном так называемом «деле 193-х», тянувшемся четыре года, оно достигало, по данным официальной статистики, тысячи четырехсот.
Но за погибшими смело выступали на арену новые ряды бойцов, пока наконец благодаря громадному числу жертв битва, по-видимому, начала затихать. То усиливаясь, то ослабевая, движение продлилось два года. Но в конце концов необходимо было признать, что лбом Г стены не прошибешь. С 1878 года характер движения переменился. Широкая пропаганда, то есть одно, что еще ! могло бы поднять крестьян на восстание, была оставле- i на, и ее место заняли так называемые «поселения» — небольшие колонии, которые устраивались уже с расчетом ! на более или менее продолжительную деятельность в ра$ : избранной местности.
Во избежание подводных скал, о которые разбилось движение прошлых лет, колонисты действовали чрезвы- чайно осторожно, стараясь не обращать ка себя внимания, не производить шума, вести свою агитацию только в среде таких крестьян, которых они лично знали за лю- f дей надежных и благоразумных. Колонии, менее подвер- i женные риску быть открытыми, держались с переменным
352


счастьем несколько лет, но не оставили никаких за- I метных следов своей деятельности.
Очевидно, однако, что они и не могли сделать особенно много, ввиду необъятности России и необходимости умышленно ограничивать круг своей работы даже в пределах избранных местностей.
IV
Процессы пропагандистов, имевшие место в 1877 и 1878 годах, знаменуют конец этого первого периода революционного движения в России, являясь в то же время его апофеозом.
Русское правительство, желая идти по стопам французской Второй империи, умевшей так хорошо играть красным призраком, решило, чтобы разбор первого большого дела — так называемого «процесса 50-ти» — происходил публично; оно надеялось, что устрашенные привилегированные классы теснее сомкнутся вокруг трона и оставят всякие завиральные идеи. Но расчет оказался ошибочным. Даже те, которые враждебно относились к революционерам, были поражены их изумительной готовностью к самопожертвованию.
«Да это святые!» — восклицали все, кому удалось присутствовать на этом памятном суде.
В следующем году громадный «процесс 193-х» только усилил это впечатление.
И действительно, все, что есть благородного и высокого в природе человека, казалось, было сосредоточено в этой горсти героической молодежи. Восторженно преданные своей великой идее, они хотели принести в жертву не только свою жизнь, будущность, положение, но и самую душу свою. Они хотели освободиться от всяких других помышлений, от всяких личных привязанностей, чтобы отдаться своему делу всецело, беззаветно. Ригоризм был возведен в догмат, и был даже период, когда молодые люди обоего пола придерживались в своих отношениях самого строгого аскетизма. *
Пропагандисты ничего не хотели для себя. Они были \ чистейшим олицетворением самоотверженности. Но это ^ были люди слишком неподходящие для предстоявшей страшной борьбы. Тип пропагандиста семидесятых годов принадлежал к тем, которые выдвигаются скорей религиозными, чем революционными движениями. Социа-
12 С. М. Степнягс-Кразчинский, т. I 353


лизм был его верой, народ — его божеством. Невзирая ка всю очевидность противного, он твердо верил, что не сегодня завтра произойдет революция, подобно тому как в средние века люди иногда верили в приближение Страшного суда. Неумолимая действительность нанесла жестокий удар этой восторженной вере, показавши ему его бога, каков он есть, а не каким он рисовался его воображению. По-прежнему он готов был на жертвы; но ему недоставало уже ни прежнего неудержимого пыла, ни прежней жажды борьбы. После первого разочарования он потерял всякую надежду на победу и если еще желал венца, то это был венец из терниев, а не из лавров. Подобно христианину первых веков, он шел на муки с ясностью во взоре и выносил их с полным спокойствием духа — даже с наслаждением, так как знал, что страдает за свою веру. Он был полон любви и ни к кому не питал ненависти, не исключая даже своих палачей.
Таков пропагандист 1872—1875 годов. В нем было слишком много идеализма, чтобы он мог устоять в предстоявшей трудной и жестокой борьбе. Он должен был измениться или исчезнуть.
И уже начал вырабатываться иной тип революционера, готовый занять его место. На горизонте обрисовывалась сумрачная фигура, озаренная точно адским пламенем, которая с гордо поднятым челом и взором, дышавшим вызовом и местью, стала пролагать свой путь среди устрашенной толпы, чтобы вступить твердым шагом на арену истории.
То был террорист.
ТЕРРОРИСТЫ
I
1876 и 1877 годы были самыми мрачными и тяжелыми для русских социалистов. Движение «в народ» обошлось страшно дорого. Целое поколение было беспощадно скошено деспотизмом в припадке овладевшего им безумного страха. Тюрьмы были переполнены заключенными. Так как старых не хватало, то строились новые. Но каковы же были результаты всех этих жертв?.. Они были подавляюще ничтожны в сравнении с громадностью затраченных усилий!
354


Чего можно было ждать от небольшого числа крестьян и рабочих, усвоивших идеи социализма? Что могли сделать рассеянные там и сям «колонии»? Прошлое было мрачно, будущее — темно и безнадежно.
Но движение не могло остановиться. Революционная молодежь, возбужденная, сгоравшая жаждой деятельности, искала только иного пути для осуществления тех же целей. ИоЛнайти его было нелегко при условиях русской жизни. Продолжительны и опасны были поиски, и много жертв пало по дороге, так как это было точно искание выхода из темной пещеры, изрытой пропастями и обвалами, где каждый шаг вперед покупается ценой нескольких жизней и только стоны павших братьев указывают путь оставшимся в живых.
Хождение «в народ» было изумительным по своему героизму опытом могущества слова. Теперь надлежало испытать противоположный путь — путь дела.
«Мы потерпели неудачу, потому что были пустыми болтунами, не способными на настоящее дело». Таков был горький упрек, который делали себе люди, пережившие великое движение, пред лицом нового революционного поколения, явившегося на смену. Призыв: «К делу !» — стал столь же всеобщим, как несколько лет тому назад был клик: «В народ!»
Но какое же дело предпринять?
Побуждаемые бескорыстным желанием делать все для народа и только для народа, революционеры прежде всего направили свои попытки на возбуждение движения среди крестьянства. Первые кружки так называемых «бунтарей», целью которых было немедленное восстание, относятся еще к 1875 году.
Но «бунты» не вызываются искусственно; они приходят сами собой. Только попытка Стефановича, удачно воспользовавшегося возбуждением умов на почве местных нужд и стремлений, имела по крайней мере хоть временный успех. Но и тут заговор был обнаружен гораздо раньше, чем дело дошло до восстания. В других случаях результаты были еще плачевнее.
В городах то же стремление вызвать бунт приняло иную форму: революционеры впервые делают попытку выйти на площадь.
Годы 1876, 1877 и первые месяцы 1878 были периодом более или менее значительных демонстраций, как похороны Чернышева и Падлевского, демонстрация на Казанской площади, имевшая такой трагический исход,
12*
355


и, наконец, одесская демонстрация в день осуждения Ковальского, бывшая настоящим сражением с убитыми и ранеными с обеих сторон и сотнями арестов на другой день. Нетрудно было понять, что по этому пути далеко не уйдешь. Силы революционеров и правительства были так страшно неравны, что подобные демонстрации не могли привести ни к чему, кроме добровольного принесения в жертву императорскому Молоху цвета русской молодежи.
В России городская революция или даже сколько-ни- будь значительное восстание представляют совершенно исключительные трудности. В наших городах сосредоточена лишь очень ничтожная доля всего населения страны, да и три четверти этих городов не более как большие села, отстоящие друг от друга на сотни верст. Города в собственном смысле этого слова, с 40 — 50 тысячами жителей, заключают в себе каких-нибудь четыре процента населения, то есть около четырех миллионов. И правительству, располагающему военными силами целого государства, нет ничего легче, как превратить пять или шесть главных городов России, где только и мыслимо какое-нибудь движение, в настоящие военные лагери, что уже и сделано в действительности.
Это соображение всегда нужно иметь в виду, чтобы понять причины всего, что произошло дальше.
Демонстрации всякого рода были оставлены: с
1878 года они окончательно исчезают.
Но уже и за этот период в типе революционера произошла значительная перемена. Он уже перестал быть тем, чем был пять лет тому назад. Он не успел еще заявить о себе каким-либо подвигом, достойным истинного бойца, но, постоянно размышляя в этом направлении, вечно твердя себе одно и то же, — что пуля действительнее слов, питая изо дня в день в своей душе кррвавые замыслы, он не мог не поддаться влиянию собственных слов и мыслей, не мог не окраситься от них, не затвердеть, не революционизироваться сам: таково свойство4 человека. А правительство делало тем временем все от него зависевшее, чтобы ускорить процесс этого превращения недавнего еще мечтателя в человека дела.
Аресты производились по малейшему подозрению. Какого-нибудь адреса, письма от приятеля, ушедшего «в народ», показания, вымученного от двенадцатилетнего мальчугана, который от испуга не знал, что отвечать на допросе, было достаточно, чтобы бросить человека
356


в тюрьму и томить его годы в ужасном одиночном заключении. Стоит только припомнить, что за время предварительного следствия по «делу 193-х», которое тянулось четыре года, число самоубийств, случаев умопомешательства и смерти между политическими заключенными достигло громадной цифры 75. Приговоры суда особого присутствия, который был послушным орудием в руках правительства, были безобразно жестоки. Люди приговаривались на десять, двенадцать, пятнадцать лет каторжных работ за несколько революционных разговоров с кучкой рабочих, за прочитанную или данную для прочтения книжку. Таким образом, то самое, что делается совершенно свободно в любом западноевропейском государстве, у нас наказывалось наравне с убийством. Но, не удовлетворяясь этими зверствами, облеченными в юридическую форму, правительство еще более увеличивало страдания политических заключенных путем подлых секретных предписаний. До чего невыносимо было их положение, можно судить по тому, что в харьковской центральной тюрьме — этом «доме ужасов» — произошло несколько «бунтов», затеянных ими исключительно с тою целью, чтобы добиться уравнения своего положения с уголовными преступниками! От времени до времени при помощи способов, которые умеют находить только заключенные, от этих заживо погребенных людей получались на волю письма, кое-как нацарапанные на клочке оберточной бумаги, сообщавшие о гнусных и бессмысленных жестокостях, которым подвергали их тюремщики, чтобы выслужиться перед начальством. И эти письма переходили из рук в руки, известия передавались из уст в уста, вызывая у всех слезы жалости и негодования и поселяя в душе людей самых мягких мысли о крови, ненависти, мести.
и
Первые кровавые дела начались за год или за два до наступления настоящего террора. То были пока отдельные факты, без всякого серьезного политического значения; но они ясно доказывали, что усилия правительства начали уже приносить свои плоды и что «млеко любви» социалистов прошлого поколения превращалось мало-помалу в желчь ненависти. Вытекая из чувства мести, нападения направлялись вначале на ближайших вра¬
357


гов — шпионов, и в разных частях России их было убито около полудюжины.
Было, однако, несомненно, что эти первые попытки необходимо должны были повести к дальнейшим. Уж если тратить время на убийство какого-нибудь шпиона, то почему же оставлять безнаказанным жандарма, поощряющего его гнусное ремесло, или прокурора, который пользуется его донесениями для арестов, или, наконец, шефа жандармов, который руководит всем? А дальше приходилось подумать и о самом царе, властью которого действует вся эта орда. Логика вещей должна была заставить революционеров пройти одну за другой все эти ступени, и они не могли не пройти их, так как русский человек может грешить недостатком чего угодно, только не мужества быть последовательным до конца.
Случилось, однако, обстоятельство первостепенной важности, давшее такой сильный толчок движению, что этот переход, на который при иных условиях потребовались бы, может быть, годы, был совершен почти сразу.
24 января 1878 года раздался памятный выстрел Веры Засулич. Через два месяца она была оправдана судом присяжных.
Нам нет нужды говорить о подробностях самого события и процесса, ни настаивать на их громадном значении. Каждый, кто пережил это время, помнит, в каком лихорадочном возбуждении было тогда все общество, вся публика без различия возраста, сословий, партий. Легко представить себе, что должно было происходить в среде революционеров.
Засулич вовсе не была террористкой. Она была ангелом мести, жертвой, которая добровольно отдавала себя на заклание, чтобы смыть с партии позорное пятно смертельной обиды. Очевидно было, что если всякий подлый поступок должен ждать своей Засулич, то совершивший его может спать спокойно и дожить до седых волос.
И, однако, событие 24 января имело огромное значение в развитии терроризма. Оно озарило его своим ореолом самопожертвования и дало ему санкцию общественного признания.
Оправдание Засулич было торжественным осуждением всей системы произвола, которая заставила эту девушку поднять на палача свою мстительную руку. Печать и общество единодушно приветствовали приговор присяжных.
358


Как же отнеслось правительство к этому гласу народа?
Александр II лично посетил Трепова, заклейменного всеобщим презрением, и перевернул вверх дном весь город, разыскивая оправданную Засулич, чтобы снова заключить ее в тюрьму.
Трудно было выказать более наглым образом свое презрение к правосудию и общественному мнению.
Недовольство усилилось. К жгучему чувству обиды вскоре присоединилась еще горечь разочарования.
Здесь следовало бы дать очерк чисто либерального движения, возникшего в начале прошлого царствования в среде образованных слоев русского общества. Но так как сделать этого в немногих словах нельзя, то я замечу только, что событием, придавшим ему особенную силу, была Турецкая война, которая, подобно Крымской, обнажила все язвы нашего общественного строя и пробудила надежды на новые преобразования, особенно после конституции, данной Александром II Болгарии.
Возвращение императора в столицу после кампании совпало с процессом Засулич.
Иллюзии либералов рассеялись, как дым; и тогда-то они обратили свои взоры на единственную партию, которая боролась против деспотизма, — социалистическую. Первые их попытки к сближению с революционерами с целью образования союза относятся к 1878 году.
ш
Однако правительство решилось, по-видимому, раздразнить до крайности не только либералов, но и революционеров. Из низкого чувства мести оно удвоило жестокости по отношению к тем из них, которые находились в его власти. Александр II дошел даже до того, что отменил приговор собственного сената, который под видом ходатайства о помиловании оправдал большую часть подсудимых по «делу 193-х».
Но что же это за правительство, которое так нагло издевается над законами страны, которое не опирается и не желает опираться ни на народ, ни на общество, ни на какой-нибудь отдельный класс, ни даже на им самим созданные законы? Что представляет оно, как не воплощение грубой силы?
Против подобного правительства все дозволительно.
359


Оно уже является не выразителем воли большинства, а организованным произволом. На уважение оно может претендовать не больше, чем шайка придорожных разбойников, которые бьют, грабят и режут, пока на их стороне сила.
Но как избавиться от этой банды, укрывшейся за лесом штыков? Как освободить от нее родину?
Нечего было и думать о взятии приступом твердыни царизма, как то делалось в других, более счастливых, странах. Нужно было обойти врага с тылу, схватиться с ним лицом к лицу позади его неприступных позиций, где не помогли бы ему все его легионы.
Так возник терроризм.
Родившись из ненависти, вскормленный любовью к родине и уверенностью в близкой победе, он вырос и окреп в электрической атмосфере энтузиазма, вызванного геройским поступком.
Шестнадцатого августа 1878 года, то есть через пять месяцев после оправдания Засулич, терроризм фактом убийства генерала Мезенцова, шефа жандармов и главы всей шайки, смело бросил вызов в лицо самодержавию. С этого дня он, не переставая, шел гигантским шагом вперед, все усиливаясь и завоевывая почву, пока наконец не достиг своего апогея в страшном поединке с человеком, который был олицетворением деспотизма.
Я не буду излагать его подвигов; они уже вписаны огненными буквами на страницах истории. Три раза противники сходились лицом к лицу; три раза, волею судьбы, террорист оставался побежденным. Но после каждого поражения он подымался снова, более грозный и могущественный, чем прежде. За покушением Соловьева последовало покушение Гартмана, за ним — страшный взрыв в Зимнем дворце, который, казалось, превзошел все, что воображение могло придумать самого невероятного. Но вот пришло 1-е марта. Снова очутились враги лицом к лицу, и в этот раз всемогущий император пал умирающий к ногам своего противника.
Террорист победил наконец в этом роковом поединке, унесшем столько жертв.
Среди коленопреклоненной толпы он один высоко держит свою гордую голову, изъязвленную столькими молниями, но не склонявшуюся никогда перед врагом. Он прекрасен, грозен, неотразимо обаятелен, так как
360


соединяет в себе оба высочайшие тина человеческого величия: мученика и героя.
Он мученик. С того дня, когда в глубине своей души он поклялся освободить родину, он знает, что обрек себя на смерть. Он перекидывается с ней взглядом на своем бурном пути. Бесстрашно он идет ей навстречу, когда нужно, и умеет умереть не дрогнув, но уже не как христианин древнего мира, а как воин, привыкший смотреть смерти прямо в лицо.
В нем не осталось ни тени религиозного подвижничества. Это боец, весь из мускулов и сухожилий, ничем не напоминающий мечтательного идеалиста предыдущей эпохи. Он человек зрелый, и неосуществимые грезы его молодости исчезли с годами. Глубоко убежденный социалист, он знает тем не менее, что социальная революция требует долгой подготовительной работы, которая не может иметь места в стране рабства. И потому, скромный и решительный, он уступает необходимости и ограничивает на время свои требования, чтобы снова расширить их, когда придет пора. Пока же у него только одна цель: уничтожить ненавистный деспотизм издавши своей родине то, что давно уже имеют все цивилизованные народы мира, — политическую свободу, предоставить ей возможность твердым шагом двинуться дальше по пути к всестороннему освобождению. Ту силу души, ту неукротимую энергию, тот дух самопожертвования, которые его предшественник почерпал в красоте своего идеала, он находит теперь в величии предстоящей задачи, в могучих страстях, которые подымает в его груди эта неслыханная, опьяняющая, дух захватывающая борьба.
Какое зрелище! Было ли когда видано что-либо подобное? Одинокий, без имени, без средств, он взял на себя защиту оскорбленного, униженного народа. Он вызвал на смертный бой могущественнейшего императора в мире и целые годы выдерживал натиск всех его громадных сил.
Гордый, как сатана, возмутившийся против своего бога, он противопоставил собственную волю — воле человека, который один среди народа рабов присвоил себе право за всех все решать. Но какая же разница между этим земным богом и ветхозаветным Иеговой Моисея! Как он корчится под смелыми ударами террориста! Как он прячется, как дрожит! Правда, он еще держится, и хотя бросаемые его дрожащей рукой молнии часто не до¬
361


стигают цели, зато, поражая, они бьют насмерть. Но что за беда? Гибнут люди, но идея бессмертна.
И эта-то всепоглощающая борьба, это величие задачи, эта уверенность в конечной победе дают ему тот холодный, расчетливый энтузиазм, ту почти нечеловеческую энергию, которые поражают мир. Если он родился смельчаком — в этой борьбе он станет героем; если ему не отказано было в энергии — здесь он станет богатырем; если ему выпал на долю твердый характер — здесь он станет железным.
Это человек с сильной, полной индивидуальностью. Он не имеет да и не ищет того благоухания нравственной красоты, которое превращало пропагандиста как бы в существо не от мира сего. Его взор не обращен в глубь себя самого; он устремлен на врага, которого он ненавидит всеми силами своей души. Это представитель гордой, непреклонной личной воли. Он борется не только за угнетенный народ, не только за общество, задыхающееся в атмосфере рабства, но и за себя самого, за дорогих ему людей, которых он любит до обожания, за друзей, томящихся в мрачных казематах центральных тюрем и простирающих к нему оттуда свои изможденные руки. Он борется за себя самого. Он поклялся быть свободным и будет свободен во что бы то ни стало. Ни перед каким кумиром не преклоняет он колена. Он посвятил свои сильные руки делу народа, но уже не боготворит его. И если народ в своем заблуждении скажет ему: «Будь рабом!» —он с негодованием воскликнет: «Никогда!» — и пойдет своей дорогой, презирая его злобу и проклятья, с твердой уверенностью, что на его могиле люди оценят его по заслугам.


РЕВОЛЮЦИОННЫЕ
ПРОФИЛИ
Изложив вкратце историю революционного движения за десятилетний период с 1871 по 1881 год, я попытаюсь теперь ввести читателя во внутреннюю жизнь подпольной России, познакомить его хоть с несколькими из этих грозных людей, которые столько раз приводили в трепет того, перед кем все дрожит.
Постараюсь показать их такими, каковы они на самом деле, не преувеличивая, но и не умаляя их достоинств. Конечно, чтобы обрисовать такие фигуры, как Софья Перовская, Вера Засулич, Дмитрий Лизогуб, нужно перо не моему чета. Говорю это не из условной скромности, а из чувства безграничного удивления и восторга, которое внушают мне эти люди и которое они внушили бы всякому, кто знал бы их так хорошо, как я. Пусть же читатель постарается сам исправить недостатки моих очерков, дополняя живыми красками начертанные мной бледные, сухие профили. Что касается до меня, то гарантирую только одно: верность истине. Должен поэтому предупредить любителей сенсационных подробностей, что они рискуют быть сильно разочарованными, так как в действительной жизни все происходит гораздо проще и скромнее, чем люди себе воображают. Едва ли нужно говорить, что ничего, могущего кого бы то ни было компрометировать, нет в моей книге. Читатель может быть совершенно спокоен на этот счет. Я умышленно ограничивался фактами и лицами, о которых можно говорить свободно.
Что касается выбора сюжетов и группировки лиц, то я имел в виду единственно возможно лучшее выяснение общего характера движения. Ввиду того же я придал своему рассказу форму, пожалуй, несколько легкомысленную для сюжета — форму личных воспоминаний, как наиболее удобную для сохранения некоторых подробно¬
363


стей и мелочей, которые, как бы они ни были маловажны сами по себе, взятые вместе, дают более рельефное и полное представление об особенностях жизни революционной России.
ЯКОВ СТЕФАНОВИЧ I
Летом 1877 года необыкновенное смятение царило в среде представителей власти Чигиринского уезда.
Жандармы сновали по всем направлениям, точно сумасшедшие. Становые и исправник совсем сбились с ног и не имели покоя ни днем, ни ночью. Сам губернатор посетил уезд.
Что случилось?
Дело в том, что полиция через священников, которые, нарушая тайну исповеди, превратились в доносчиков, проведала, что среди крестьян составился опасный заговор, во главе которого стоят «нигилисты», народ отчаянный и способный на все.
Однако не было никакой возможности узнать подробности заговора, так как крестьяне, узнавши, что попы выдают, перестали ходить на исповедь. А между тем нельзя было терять времени: заговор разрастался не по дням, а по часам. На это указывало много тревожных признаков. Так, из опасения выдать себя в пьяном виде, заговорщики совершенно отказывались от употребления водки, а в деревнях, где они составляли большинство, решено было даже позакрывать кабаки. Это служило видимым доказательством того, что движение усиливалось. Но как проникнуть в его тайну и положить предел дальнейшему его распространению? Ни наугад произведенные обыски, ни сотни арестов не привели ни к чему.
От крестьян нельзя было добиться ни слова; даже розгами не удавалось заставить их говорить. Вооружен-' ное восстание казалось неизбежным. Ходили слухи, что заговорщики, подобно парижским санкюлотам, тайно заготовляли пики и покупали топоры и ножи. Исправник отправил на ярмарку своих людей под видом торговцев железным товаром, надеясь таким образом проследить, кто будет покупать оружие. Но заговорщики угадали его намерение, и ни один из них не дал поймать себя на эту удочку.
364


Полиция была в отчаянии и решительно не знала, что предпринять. Но вот раз поздним вечером к исправнику является содержатель одного из кабаков, некий Коно- грай, с сообщением, что к нему заходил крестьянин по имени Приходько. От голода и усталости он еле держался на ногах и, сильно охмелевши от выпитого стакана водки, начал кричать, что скоро все будет «по-иному», что он уже «присягал», что он сам видел «бумагу». Очевидно, он был одним из привлеченных к заговору, и Ко- нограю пришла в голову мысль через него и самому проникнуть туда. Но так как для этого требовалась, очевидно, какая-то присяга, то он и пришел к исправнику за разрешением дать ее. Исправник был вне себя от восторга. Он благословил его обеими руками и не только позволил присягать кому и в чем угодно, но обещал ему для поощрения и денег и земли. Конограй разыскал Приходька, разговорился, притворился сочувствующим и был допущен к присяге. После этого Приходько показал ему «бумагу», которая была не что иное, как устав тайного общества. Прочитав, Конограй обратился к Приходьку и сказал ему без всяких околичностей: «Слушай, я вижу, ты знаешь все. Теперь выбирай: или пойдем вместе к исправнику с этими бумагами, и тогда тебя простят и еще дадут сколько хочешь денег; или же тебе будет худо, потому что ведь бумаги не больно тяжелы и я могу снести их и сам».
Поставленный, таким образом, между двух огней, несчастный, вместо того чтобы убить Конограя, сделался предателем. Сам он знал не очень-то много, но и этого немногого было достаточно, чтобы постепенно добраться до остального. В самом непродолжительном времени полиция уже держала в руках все нити заговора и знала имена заговорщиков. Дело было нешуточное. Число посвященных достигало трех тысяч, и заговор, поставленный на военную ногу, распространялся на несколько губерний; сигнал к восстанию предполагалось дать в день одного из ближайших праздников.
Вся эта замечательная организация была создана в “какие-нибудь восемь месяцев усилиями только одного человека, именно Якова Стефановича.
Он задумал план, поразительный по соединению смелости с бесстыдством, грандиозности и практичности — с полной беспринципностью. План этот состоял в том, чтоб поднять народ на весь существующий порядок и на самого царя — во имя царя же. Стефанович сочинил
365


и сам себе вручил тайный царский манифест, призывающий народ к всеобщему восстанию, ввиду полного бессилия самого царя и его полного порабощения дворянством и чиновниками. Это была старая «самозванщика», облеченная в новую канцелярскую форму. Такой бессовестной мистификации и вместе такого могущественного орудия для того, чтобы волновать умы русской крестьянской массы, не придумала ни одна забубенная воровская головушка из разинской или пугачевской ватаги.
Принцип стефановичевского плана — обман народа, хотя бы для его же блага, и поддержание гнусной царской легенды, хотя бы с революционными целями, — был безусловно отвергнут партией и не имел ни одного подражателя. Но энергия имеет непреодолимую обаятельность, в особенности для русских, среди которых людей с энергией так мало. Кроме того, план Стефановича имел еще одно преимущество, не зависевшее от потакания монархическим предрассудкам: это была первая и пока единственная попытка создать народную организацию на почве не общих теорий, а местных стремлений, какими были в Чигиринском уезде борьба общинников против индивидуалистов-«душевиков».
Как бы то ни было, одно время Стефанович был едва ли не самым популярным человеком в партии. Его речь на суде была большой неожиданностью как для его друзей, так и для посторонних. Страсть ходить обходами сыграла с ним плохую шутку. Проведя мужиков для блага революции в Чигиринском деле, он на процессе пожелал провести правительство для блага свободы, напустив на себя личину монархизма. Он осекся и был одурачен правительством, и последняя вещь оказалась ему горше первыя.
В описываемое время Стефанович был в апогее своей славы. Его Чигиринское дело не удалось. Правительство, имея в руках все документы, арестовало более тысячи человек, в том числе почти всех вожаков. Немногим удалось скрыться. Вскоре и Стефанович был арестован при помощи засады, устроенной на пути в то время, как он вместе со своим приятелем Львом Дейчем отправлялся на какое-то свидание с несколькими уцелевшими участниками заговора. Иван Бохановский, печатавший все документы и прокламации, относившиеся к заговору, был задержан несколькими днями раньше. Арестованные были заключены в киевскую тюрьму, где их содержали
366


с величайшими предосторожностями. Суда над ними ждали летом 1878 года, и никто не сомневался, что главным виновникам не избежать смертной казни.
и
Это лето я проводил в Петербурге. Здесь мне часто приходилось бывать у Александры Малиновской!, талантливой художницы, бывшей одним из самых преданных членов нашей партии. Впрочем, никаких деловых сношений у меня с ней не было, так как она, хотя и оказывала важные услуги организации, работала не в той группе, к которой я принадлежал. Но невозможно было устоять против чарующего обаяния этой артистически изящной натуры и ее увлекательной беседы, полной остроумия и блеска. И я был не один среди нашего брата нелегальных, позволявший себе это маленькое нарушение правил конспирации.
Итак, я часто к ней захаживал. Однажды, придя немного раньше обыкновенного, я не застал хозяйки и решил ждать ее возвращения. Несколько минут спустя в комнату вошла Маша Коленкина, бывшая большой приятельницей киевских «бунтарей» и Малиновской.
Мы разговорились. Полчаса прошло незаметно. Вдруг в передней раздался громкий звонок. Это не могла быть Малиновская, так как я знал ее звонок; не мог быть также никто из «наших», потому что «наши» так не звонят. Так позвонить мог только человек, власть имеющий. Это оказался попросту рассыльный с телеграммой. Телеграмма была адресована на имя хозяйки, но Коленкина вскрыла ее, не дожидаясь прихода своей приятельницы, что меня нимало не удивило, так как я знал, что они были очень дружны. Но я не мог не изумиться, когда увидел, что Маша, всегда сдержанная, взглянувши на телеграмму, вдруг вскочила с места, захлопала в ладоши, стала прыгать и бесноваться в припадке неистовой радости.
— Что такое? — с удивлением спросил я ее.
— Смотрите! смотрите! — воскликнула она, подавая мне телеграмму.
1 Арестована зимой 1879 г. Умерла в казанском доме умалишенных. (Примеч. Степняка-Кравчинского.)
367


Я прочел ее; адрес, затем всего три слова: «Родился мальчик, радуйтесь»,—затем подпись, и ничего больше.
— Чего же вы так ликуете, — спросил я, — или уж так вы мальчиков любите?
-- Какой тут мальчик! —воскликнула Маша, махая руками.—Да они бежали из тюрьмы!
— Кто они? где? как?
— Стефанович, Дейч и Бохановский! Из Киева.
— Все трое?
— Все, все!
Тут уж и я не мог удержаться на месте.
Через несколько дней получилось письмо, извещавшее о скором прибытии Стефановича и Дейча в Петербург.
С большим нетерпением ждал я встречи с ними, особенно с Стефановичем, с которым несколько лет тому назад у меня были деловые сношений.
Я попросил приятеля, имевшего встретить его на вокзале, привести его ко мне, если возможно, тотчас по приезде.
Я жил тогда по паспорту одной высокопоставленной особы, имел в своем распоряжении комнату с отдельным входом и был на самом лучшем счету у дворника и хозяйки.
В назначенный день я сидел дома в ожидании Стефановича, который должен был приехать с десятичасовым поездом. Но я знал, что, прежде чем направиться ко мне, ему нужно где-нибудь переодеться и «очиститься», то есть отделаться от шпионов, в случае если бы они последовали за ним со станции. Таким образом, он вряд ли мог быть у меня раньше полуночи. Но уже с 11 часов мною начало овладевать сильное нетерпение, и я ежеминутно посматривал на часы.
Время тянулось страшно медленно. Дом, где я жил, выходил на длинную-предлинную улицу, по которой должны были подойти мои гости. Я вышел посмотреть, не идут ли они. '
Была одна из тех волшебных петербургских ночей, которые принадлежат к числу величайших красот нашей столицы. Вечерняя и утренняя заря, казалось, целовались в бледном, беззвездном небе, с которого струились потоки нежного, розоватого, фантастического света; а легкие, золотистые облака медленно плавали в атмосфере поразительной прозрачности. Как любил я прежде эти белые ночи, когда, бывало, один в маленькой душегубке, с дву-
368


перым веслом в руках, скользишь посредине величавой Невы, точно вися в пространстве между необъятным сводом неба и бездонной глубиной другого свода, отражавшегося в черной поверхности реки. Зато как же возненавидел я потом эти предательские, жандармские ночи!
Невозможно было оставаться на улице, так как я мог привлечь к себе внимание какого-нибудь случайного шпиона или околоточного, обходящего свой участок,— перспектива не особенно приятная в подобную ночь. Я вернулся домой.
Нетерпение мое росло с минуты на минуту. Но когда наконец пробило двенадцать часов и все еще никого не было, я качал испытывать настоящую пытку, известную только русскому революционеру, который, отпуская даже на самое короткое время друга, брата, жену, не может быть уверен, что не расстался с ними навсегда. Воображение начало уже рисовать мне самые мрачные картины, как вдруг, спустя минут десять после полуночи, раздался стук отпираемой калитки, за которым послышались шаги на моей лестнице. Я отворил дверь. Это были они. Я тотчас узнал Стефановича. При аресте с него был снят портрет, как это делается со всеми политическими заключенными. После побега его карточки были розданы агентам полиции, которым было поручено искать его, и понятно, что некоторые из них попали в наши руки. Без всяких слов я бросился к нему на шею и сжал его в своих объятиях. Затем, горячо поблагодарив приятеля, я ввел Стефановича в комнату, не спуская с него любящего взгляда. Я едва верил своим глазам. Мы считали его безвозвратно погибшим. Петля палача была уже накинута ему на шею. И вдруг этот человек стоит тут как ни в чем не бывало, жив, бодр, снова готовый к борьбе и деятельности.
Вышло как-то само собой, что мы сразу стали говорить друг с другом на «ты», как старинные приятели. Мы вспомнили о наших прежних сношениях. Он не рассчитывал встретиться со мной в Петербурге, так как в провинции ему передавали, что я был еще в Женеве. Знакомый уже с подробностями его побега, я спросил его, каким образом ему удалось благополучно пробраться сквозь стаи шпионов, переполнявших все станции.
Он улыбнулся и тотчас стал рассказывать. А я все смотрел на него, на этого страшного человека, который, не смущаясь ничем и только благодаря своей несокрушимой энергии, сумел сделаться безусловным властели¬
369


ном целых тысяч этих упорных, подозрительных крестьян и легко мог бы очутиться во главе грозного восстания.
Он был среднего роста, худой, с впалой грудью и узкими плечами; физически он, должно быть, был очень слаб. Мне не приходилось встречать человека более некрасивого; но это некрасивое лицо было привлекательно. В его серых глазах сверкал ум, а в улыбке было что-то лукавое и тонко насмешливое, как и в характере украинского народа, к которому он принадлежит.
Рассказывая о какой-нибудь удачной хитрости, придуманной с целью сбить с толку полицию, он смеялся от всей души, обнаруживая при этом два ряда прекрасных зубов, белых, как слоновая кость. Вся его наружность, с этим морщинистым лбом и холодным, твердым взглядом, выражала решимость и непоколебимое самообладание. Я заметил, что в разговоре он вовсе не прибегал к жестикуляции.
Мы говорили об общих друзьях, которых он посетил по дороге, о проектах, с которыми он прибыл в Петербург, и о многом другом.
«Che il tacer ё bello, si com’era il parlar cola dov’era»1.
Нельзя было не изумляться трезвости его суждений по разным вопросам, которые он рассматривал всегда с очень оригинальной и практической точки зрения, в особенности же — его знанью людей: достаточно было ему нескольких дней знакомства, чтобы определить человека; хотя надо сказать, что в его характеристиках всегда была склонность к пессимизму. Заря давно уже занялась, когда мы прекратили наконец нашу беседу и устроились кое-как на ночлег.
ill
Стефанович пробыл в Петербурге целый месяц. Мы часто видались друг с другом, и я имел полную возможность хорошо познакомиться с ним; а узнать его — значило полюбить. Это натура оригинальная и чрезвычайно сложная. Он, несомненно, человек большого природного ума и редкой силы характера. При благоприятных обстоятельствах такие люди делаются творцами истории. Он обладает в высшей степени редкой способностью
1 Молчать хорошо, как и говорить, когда это нужно (ит.).
370


управлять массами, что обнаружилось в Чигиринском деле. Но он не из тех, которые неуклонно* идут к цели, подобно пушечному ядру, опрокидывая и сокрушая все на пути. Нет, он предпочитает действовать скрытно, он уступает, когда это нужно, но с тем, чтоб при первом удобном случае наверстать свое. Некоторые считают Стефановича коварным. Это едва ли справедливо. Он хитрит только в «политике». В личных отношениях, с друзьями он прост, искрен и прямодушен. Вообще это человек чрезвычайно сдержанный, вполне замкнутый в себе самом. Говорит он мало, на собраниях — никогда. Слушает обыкновенно с низко опущенной, точно во сне, головой. В теоретические препирательства он никогда не вступает, относясь к ним с величайшим презрением, и если ему приходится присутствовать при чтении какой-нибудь «программы» или «объяснительной записки», то он нередко буквально засыпает, о чем свидетельствует его громкий храп. Это исключительно человек дела, но не дела в узком смысле этого слова, подобно людям, которые ни минуты не могут оставаться без какой-нибудь работы. Он умеет ждать. Это человек широких планов, лучший тип организатора, какого я когда-либо встречал. Его ясный и необычайно практичный ум, твердый и осторожный характер, знание людей и уменье обращаться с ними делают его особенно пригодным для этой трудной роли.
Большой скептик по отношению к людям, он в то же время способен на дружбу, граничащую с обожанием. Самым близким его приятелем был J1. Они всегда жили неразлучно, исключая моментов, когда этому мешали «дела». В таких случаях они ежедневно обменивались длинными письмами, которые они сохраняли, ревниво оберегая их от всякого постороннего взора и тем давая повод к постоянным шуткам на свой счет со стороны товарищей.
Несмотря на все превратности жизни, Стефанович никогда не порывал связей со своим отцом, старым деревенским священником, что было довольно опасно в положении человека, из-за которого целые города переворачивались вверх дном, если только полиция подозревала там его присутствие. Он очень любит и почитает своего отца и часто говорит о нем, с особенным удовольствием сообщая анекдоты из его жизни и цитируя отрывки из его писем, обнаруживающих его твердый, непосредственный ум и честное, прямое сердце.
371


ДМИТРИЙ КЛЕМЕНЦ
I
Клеменц — один из самых старых чайковцев; теперь ему лет под пятьдесят. Арестованный в марте 1879 года и сосланный в Сибирь, он с тех пор живет там постоянно.
В нем нет ничего конспираторского. Он человек простой, душа нараспашку, веселый собеседник и бесподобный рассказчик. Его вольная, богатая речь, пересыпанная образами и сравнениями, блещет всеми сокровищами русского народного языка, которым он владеет с изумительным, крыловским мастерством.
. Он едва ли не лучший из наших народных пропагандистов. Манера говорить и вести пропаганду у него своеобразная, совершенно неподражаемая. Это не страстная, вдохновенная проповедь Брешковской, не сократический, неотразимый метод Михаила Куприянова, гениального юноши, умершего в тюрьме 19 лет от роду. Клеменц ведет свою пропаганду всю в шутках. Он смеется и заставляет хвататься за животы слушающих его мужиков, старых и малых, несмотря на всю их обычную невозмутимость. Однако он всегда ухитрится вложить в свою шутку какую-нибудь серьезную мысль, которая так и засядет гвоздем им в головы. Редко кому удавалось вербовать столько приверженцев из среды крестьян и городских рабочих.
Речи, которые ему случалось произносить иногда в каком-нибудь кабачке, выходили настоящими перлами искусства. Помню, как, отправляясь, бывало, с ним в поход по деревням, я часто по целым часам не решался вмешаться и прервать неисчерпаемый поток его блестящих импровизаций и, забыв про пропаганду, отдавался весь эстетическому наслаждению слушателя.
Красавцем Клеменца никак нельзя назвать. Скорей наоборот. Но лицо его одно их тех, на которые достаточно взглянуть раз, чтобы око навсегда осталось в памяти. Верхняя его часть с широким лбом философа, с живыми карими глазами, мягкими и вдумчивыми, в которых вспыхивают по временам искры сдержанного смеха, изобличает в нем европейца в полном смысле этого слова. Но по нижней части лица его можно принять за калмыка, киргиза, башкира, за кого угодно, только не
372


представителя кавказской расы. Не то чтобы в нем было что-нибудь дикое и безобразное, нет: его рот, с тонкими, точно выточенными губами, очень красив, а в улыбке его есть что-то невыразимо нежное и привлекательное. Что поражает в нем с первого взгляда и придает такой странный характер всей его физиономии — это нос, не поддающийся никакому описанию: широкий, слегка вздернутый на кончике и до такой степени плоский, что в профиль он едва заметен, — истинная шутка природы.
★ * *
Если бы кто вздумал искать двух людей, которые представляли бы полнейшую противоположность друг другу, то ему можно бы указать Якова Стефановича и Дмитрия Клеменца.
Один — это тип искусного организатора; другой — ни разу в своей жизни не создал и не пытался создать ни одного кружка. Один — вечно деятельный, вечно поглощенный широкими планами — был неразборчив в средствах и не прочь бы был побрататься с самим сатаною, если бы только это было ему полезно; другой —полный спокойной, ничем не омрачаемой преданности делу социализма — не признавал компромиссов и никогда не уклонялся от прямого пути ввиду соображений непосредственной выгоды. Первый был способен повести за собою не только отдельных личностей, но и целые массы на дело, задуманное и решенное им одним; другой никогда не пытался и не желал насиловать чужой воли. Это было ему просто противно, и если кто-нибудь сам лез к нему под ярмо, то такой человек становился ему невыносим.
Несмотря на это, я не знаю никого, кто имел бы такое влияние на окружающих, как Клеменц.
Часто одно его слово полагало конец самым ожесточенным спорам, улаживало разногласия, казавшиеся непримиримыми. Это влияние, которого он никогда не искал, которое рождалось, так сказать, само собой везде, куда бы он ни появлялся, особенно обнаруживалось в личных отношениях. Я не встречал человека, который возбуждал бы к себе такую страстную привязанность, доходившую до обожания, как Клеменц. Мне случалось перечитывать несколько писем к нему от разных лиц. Не знай я, от кого они были и кому предназначались,
373


я принял бы их за любовные послания. И эта привязанность была вовсе не мимолетным увлечением, какое способны внушать к себе некоторые блестящие натуры. Такого человека, как он, нельзя забыть. Кто раз его полюбил, того не охладит уже ни расстояние, ни время.
В чем же тайна его единственной в своем роде власти покорять человеческие сердца? Тайна эта в глубине и широте его собственного любвеобильного сердца.
Нельзя сказать, чтобы он легко дружился с людьми; напротив, подобно всем глубоко чувствующим натурам, он туг на сближение и очень неохотно открывает свою душу перед посторонним. Он даже считает себя холодным, черствым, и чувства преданности, которые он возбуждает против своей воли, смущают, угнетают его; он считает себя не способным отвечать на них, и потому они ему кажутся точно чем-то украденным, на что он не имеет никакого права. Однако ни один из его многочисленных друзей не сделал бы ему подобного упрека.
Привязанность к нему самому ничуть не влияет на его отношение к людям. Это человек поистине неподкупный. Зато он не пропустит ни одной симпатичной черты в другом человеке и даже со свойственным его натуре великодушием скорей преувеличит ее цену. Он не имеет привычки смотреть на людей с точки зрения пользы, какую они могут принести партии. Среди своих то- варищей-конспираторов он остался человеком. Если он с кем-нибудь сходится, то никогда не делает этого с задней мыслью, подобно большинству заговорщиков, которые принуждены рассматривать людей как возможные полезности для дела. Поэтому каждый чувствует себя с ним легко и свободно; каждый готов отдать ему всю свою душу и слепо идти по первому его слову, уверенный, что Клеменц всегда будет настороже и первый предупредит в случае малейшей опасности.
И вздумай он послать кого-нибудь на самое опасное дело, всякий готов будет идти без минуты колебания, так как раз это сказал Клеменц, то нет никакого сомнения, * что дело стоит риска; иначе он не послал бы. Но в действительности Клеменц никогда не пользовался этой властью. Сам он охотно шел на всякий риск, но никогда не посылал в опасность другого. Даже в тех маловажных случаях, когда «нелегальный», в сущности, обязан обращаться к помощи посторонних, так как он сам рискует головою, тогда как для человека легального вся опасность ограничивается несколькими днями ареста, даже
374


тут он брал все на себя, не допуская, чтобы другой рисковал из-за него хоть одним волосом с своей головы. Ни замечания, ни даже упреки самых близких друзей не могли поколебать этой щепетильности и заставить его не играть так легко жизнью, столь дорогой для дела. Вот именно последнего Клеменц ни за что не хотел признать. Он — воплощенная скромность, хотя вы не найдете в нем ни тени того униженного христианского смирения, завещанного нам веками рабства и лицемерия, за которым часто скрывается самое необузданное самомнение. Клеменц, напротив, человек независимый, гордый своим человеческим достоинством и не способный ни перед кем гнуть голову. В нем скромность является сама собой. Он искренне и решительно не признает за собой ни одного из тех замечательных свойств, которые приобрели ему столько поклонников. Благодаря какой-то оптической иллюзии, еще не нашедшей себе объяснения в науке, он видит все эти достоинства не в себе, а в своих друзьях.
II
Дмитрий Клеменц родился на берегах Волги, где его отец был управляющим одного имения, и все свое детство провел среди первобытного пастушеского населения этих необъятных степей, так прекрасно описанных им в одной из своих юношеских поэм.
Эта привольная жизнь на лоне дикой и величественной природы придала его характеру тот поэтический колорит и выработала в нем ту любовь к опасности и приключениям, которые остались у него и в зрелом возрасте. Впрочем, и его мужество носит тот же оригинальный отпечаток, как и приемы пропаганды. Он любит опасность не как воин, находящий в ней источник сильных ощущений, но скорее как артист, который спокойно наслаждается ею, особенно смешными ее сторонами. По-видимому, природа одарила его сердцем, физически не способным испытывать страх. Среди величайшей опасности Клеменц никогда не теряет самообладания. Он остается совершенно хладнокровным, смеется и шутит как ни в чем не бывало. Этим объясняется его необычайное присутствие духа. Из самых трудных положений он выпутывается с изумительной находчивостью и подчас с таким юмором, который ясно показывает, что он все время нимало не думал об опасности, а только за-
375


бавлялся некоторыми смешными положениями и моментами. Не раз ему случалось совершать большие неосторожности — не из тщеславия, которого в нем нет и следа, а просто из любви к шутке.
Так, один раз, в начале своей революционной карьеры, скрываясь уже от полиции, хотя и не перейдя еще на «нелегальное положение», он лично отправился к прокурору хлопотать об освобождении на поруки Анатолия Сердюкова. К счастью, прокурор, недавно назначенный на место, ничего не знал о нем, а Клеменц говорил так убедительно, что ему обещали исполнить его просьбу. И если бы не какая-то перемена в ходе следствия по делу Сердюкова, то мы имели бы забавный случай освобождения политического заключенного под поручительство человека, который сам скрывается от полиции.
Подчас он придавал своим затеям характер настоящей комической эпопеи, разрабатывая все мельчайшие подробности с тщательностью истинного артиста. Для примера приведу одну из них: освобождение некоего Тельсиева, слегка замешанного в Нечаевском деле и сосланного административным порядком в Петрозаводск.
Клеменц отправился туда с подложными документами одного инженера, капитана Штурма, которому будто бы поручено произвести какие-то геологические исследования в Финляндии. Тотчас по приезде он явился с визитом к губернатору, исправнику и прочим властям под предлогом наведения необходимых справок и, конечно, очаровал их всех до единого. Целую неделю он. прожил в Петрозаводске, выделывая, на удивление горожан, всевозможные ученые штуки. Он стал притчею во языцех и любимцем местных обывателей, которые наперерыв друг перед другом устраивали ему обеды и вечера. Спокойно подготовивши между тем все для побега, он уехал вместе с Тельсиевым, чтобы не подвергать его неудобствам путешествия в одиночку. Совпадение было более чем странное. И, несмотря на это, никому в Петрозавод-у ске и в голову не пришло, чтобы Клеменц был при чем- нибудь в этой истории: так превосходно разыграл он свою роль. Когда год спустя один из его приятелей проезжал через город, исправник, между прочим, обратился к нему с вопросом, не знает ли он некоего капитана Штурма, и, рассказавши множество самых удивительных подробностей, относившихся к пребыванию этого последнего в Петрозаводске, прибавил:
376


— Прекрасный человек. Он обещал заехать к нам на обратном пути из Финляндии, да что-то не видно его. Очень жаль. Вероятно, он предпочел вернуться морем.
Что бы он запел, если бы знал, кто такой был этот капитан Штурм?
Клеменц — один из самых сильных умов, бывших в рядах русской революционной партии.
Несмотря на деятельное участие в движении и на все превратности нелегальной жизни, он всегда держался на уровне интеллектуального прогресса Западной Европы и, хотя питал особенную склонность к экономическим наукам, никогда не закапывался в них исключительно. Обладая ненасытной жаждой знаний, он изучал все, не заботясь о том, сможет ли он извлечь из этого непосредственную пользу, или нет.
Я помню, как увлекался он лекциями Гельмгольца, которые посещал в 1875 году в бытность свою в Берлине. Мне стоило больших усилий отделаться от его отчетов о них, которыми он наполнял все свои письма ко мне в Петербург.
Широта его взглядов нисколько не уступает жажде познаний.
Клеменц вовсе не человек партии. Глубоко убежденный социалист, он отдал народному делу все, что мог: и свои знания, и свой светлый, проницательный ум. Но он решительно не годен для узких рамок тайного общества. Партия, к которой он принадлежал, никогда не могла стать для него родиной, семьей — одним словом, всем. Он постоянно жил особняком. В нем нет ни тени партийного самолюбия, которое является одним из самых могущественных стимулов, руководящих конспиратором. Он любит весь мир и не упускает ни одного случая принять участие в его жизни. Так, он писал не только для подпольной прессы, но гораздо больше — для «легальных» петербургских журналов, в которых он сотрудничал под разными псевдонимами, и делал это не только из желания быть более независимым и жить собственным трудом, но еще и потому, что нуждался в более обширной аудитории, чем та, которую могла доставить ему подпольная литература.
Он всегда держался в стороне от «программных» раздоров, так часто разделявших революционную партию на непримиримо враждебные лагери. Полный веры
377


в принципы социализма вообще, он относился в высшей степени скептически к различным средствам, на которые революционеры смотрели в разное время как на универсальные панацеи. Этот скептицизм парализовал, конечно, его силу в подпольной борьбе, где вследствие незначительности поля действия не может быть особенного разнообразия в средствах; и действительно, как конспиратор Клеменц не имел, собственно, никакого значения. Благодаря своей неотразимой личной обаятельности он привлекал массу приверженцев социалистической партии из среды всех классов общества, особенно же из молодежи. Но сам он был совершенно не способен вести им привлеченных людей к какой-либо определенной цели; это уже приходилось делать другим. Не скажу, чтоб у него недоставало силы характера, которая делает человека властелином воли других. Одно уже магнетическое обаяние его личности представляло неоспоримое доказательство присутствия в нем этой силы. Умел он также и настоять на своем, когда это бьдло необходимо. Будучи свободен от всякого самолюбия и тщеславия, он обладает редким мужеством выступать против общепризнанных взглядов, когда они кажутся ему неосновательными. В деле Стефановича, которым одно время так увлекались даже в Петербурге, он стоял один в оппозиции с мнением целой партии. Но у него нет ни той исключительности, ни той душевной черствости, вытекающих из страстной веры, которые так необходимы, когда приходится вести людей почти на верную гибель.
Таким образом, в революционном движении Клеменц не сделал и сотой доли того, что мог бы сделать по своим природным дарованиям.
Это блестящий образчик мыслителя, со всеми его достоинствами и недостатками.
ВАЛЕРИАН ОСИНСКИЙ
I
Осинского мне довелось видеть немного, потому что, непоседливый, как богатыри наших былин, он носился по всей России, особенно — по югу, где находились главные революционные организации, с которыми он был связан; я же безвыездно жил в Петербурге. Здесь-то
378


мне и случилось встретиться с ним, когда он приехал сюда однажды на несколько дней, чтобы вскоре затем исчезнуть, подобно метеору, и в этот раз — уж навсегда...
Время было не особенно благоприятное для знакомства. Только что был убит среди белого дня на одной из главных площадей столицы генерал Мезенцов, и убийцы скрылись бесследно. Будучи первым фактом подобного рода, это событие произвело очень сильное впечатление как на общество, так и на правительство. Полиция перевернула вверх дном весь город. Обыскам не было конца, и на улицах людей хватали по малейшему подозрению. Ходили слухи, быть может и преувеличенные, будто в течение первых двух дней арестовано было до тысячи человек. Нашему брату, «нелегальному», было опасно показываться на улицу, и потому я принужден был подвергнуть себя «карантину» — одной из несноснейших вещей, какие только приходится претерпевать русскому революционеру. Поселившись у одного из наших испытанных друзей, который занимал положение, ставившее его вне всяких подозрений, я должен был все время сидеть в четырех стенах, не показывая носа на улицу даже по вечерам. Скука была смертная. Я писал одну маленькую вещицу, а когда писать становилось невмоготу, читал французские романы, чтобы хоть как-нибудь убить время. Изредка меня навещали кое-какие приятели, тронутые моей печальной участью.
Однажды заходит Ольга Натансон и сообщает мне, что Валериан Осинский в Петербурге. Я не знал его лично, но много слышал о нем. Понятно, что мне захотелось повидаться с ним, тем более что это было для меня прекрасным предлогом нарушить мой домашний арест.
В сумерки я вышел из дому. Улицы были почти пусты, так как мой приятель жил на окраине города. Тем не менее нельзя было пренебрегать никакими предосторожностями, и потому я направился сначала в сторону, противоположную той, куда мне нужно было идти. Покруживши немало, я вышел наконец на одну из наиболее оживленных улиц. Первое, что мне там бросилось в глаза, были отряды конных казаков, вооруженных пиками, и целые стаи шпионов, попадавшихся буквально на каждом шагу. Они то стояли на месте, то прохаживались взад и вперед. Узнать их было чрезвычайно легко. Их натянутый вид, наглые и вместе испуганные взгляды, которые они устремляли в лицо каждому прохожему, — все
379


это были безошибочные признаки для всякого опытного глаза. Но это еще были профессиональные шпионы. Шпионы «временно исполняющие» выглядели гораздо комичнее. Это были, очевидно, просто переодетые солдаты. Они прогуливались небольшими партиями и, как люди, привыкшие к строю, никак не могли ни стоять, ни ходить врассыпную: нет-нет да и выстроятся в полувзво- дики. Одеты они были очень забавно. Так как трудно было впопыхах добыть для них различные костюмы, то целые отряды были в одинаковых шапках, одинаковых пальто и брюках. Иные понапяливали себе на нос огромные синие очки, надеясь таким образом придать себе вид студентов. Все это представляло зрелище до такой степени уморительное, что трудно было удержаться от смеха.
Вдосталь налюбовавшись ими, я направился к конспиративной квартире нашего кружка. Проходя по соседней улице, я поднял глаза, чтобы удостовериться, выставлен ли в известном окне дамский зонтик — знак, что все обстоит благополучно, так как при малейшей тревоге его должны были убрать. Зонтик оказался на месте. Однако, зная, что жандармы, прослышавши об употреблении революционерами сигналов, нередко подвергали тщательному осмотру окна и после ареста ставили все, что там было, на прежнее место, я не удовлетворился этим и пошел дальше. Опять покруживши немного, я добрался до одного местечка, где был уверен найти точные указания, над которыми полицйя была не властна, если б даже и пронюхала про наши хитрости. Место, куда я вошел, было то, куда, по народному выражению, сам царь пешком ходит. Там, в заранее условленном уголке, должен был находиться едва приметный значок, менявшийся каждое утро, а в особенно тревожное время и два раза в день. Значок был на месте и гласил, что опасности никакой нет. Всякое сомнение у меня исчезло.
Однако, так как «справочное бюро», как мы шутя называли этот пункт, было в версте расстояния от конспиративной квартиры и, идя оттуда, можно было как-нибудь попасться на глаза шпиону, я решил удостовериться по пути, что за мной не следят. Навстречу мне шла незнакомая очень красивая дама. Когда она поравнялась сб мной, я стал пристально оглядывать ее, а когда она прошла, повернулся и посмотрел ей вслед. За мной не было ни души.
В это время я находился всего в двух шагах от цели
380


своего путешествия. Спокойно поднявшись по лестнице, я позвонил особенным образом. Мне отворили немедленно.
Комната была полна народу. На простом деревянном столе стояло несколько бутылок пива и две тарелки: одна — с ветчиной, другая — с копченой рыбой. Значит, я попал кстати. Это была одна из маленьких пирушек, которые «нигилисты» позволяют себе изредка в виде отдыха от нервного напряжения, в котором они принуждены жить постоянно.
На этот раз праздник был устроен по случаю приезда Осинского. Его самого, однако, там еще не было.
Компания была в превосходном настроении, и меня встретили самым дружелюбным образом, несмотря на мое самовольное нарушение «карантина». Я всегда очень любил эти «пирушки», веселее и оживленнее которых трудно себе что-нибудь представить. Все собравшиеся здесь были люди нелегальные, за которыми числилось немало всяких «грехов». Каждый имел на поясе кинжал и заряженный револьвер и был готов, в случае внезапного нападения, защищаться до последней капли крови.
Но, привыкши жить постоянно под дамокловым мечом, они в конце концов переставали думать об опасности. А быть может, что эта опасность именно и придавала их веселью такой бесшабашно-удалой характер. Всюду слышался смех, громкий говор, шутки. А по углам расположились пары, тихо беседовавшие между собой: то были приятели, предававшиеся душевным излияниям, — другая неизбежная принадлежность этих пирушек. От времени до времени можно было видеть традиционную церемонию немецкого брудершафта. Эта потребность дать волю чувству, столь естественная среди людей, связанных общностью стремлений, идей и опасностей теснее, чем узами крови, придавала этим редким собраниям необыкновенно поэтический и задушевный характер.
и
Я спросил об Осинском. Мне сказали, что он забежал к одному приятелю, но скоро должен возвратиться.
Действительно, спустя около получаса он вошел в комнату, держа в руке, обтянутой в элегантную черную
381


перчатку, форменную межевую фуражку, которую носил для вящей внушительности.
Я подошел, пожал ему руку и долго держал ее в своей, не будучи в состоянии оторвать от него глаз.
Он был прекрасен, как солнце: стройный, пропорционально сложенный, крепкий и гибкий, как дамасский клинок. Его белокурая, несколько откинутая назад голова грациозно держалась на изящной, нервной шее. Высокий мраморный лоб с тонкими голубоватыми жилками был слегка сжат на висках. Правильный, точно изваянный резцом скульптора нос придавал его красоте тот классический характер, который так редко встречается в России. Небольшие светло-русые усы и бородка оттеняли красивый, выразительный, страстный рот. И это чудное лицо освещалось парой больших голубых глаз, полных огня и юношеской отваги.
Осинский приехал из Киева, города, в который он был положительно влюблен, но проездом успел побывать во всех главных городах Южной России и повидаться с представителями местных организаций. Таким образом, он привез нам самые свежие новости обо всем, что там делалось.
Он был в восторге от громадных успехов терроризма за последнее время и, увлекаемый своим пылким воображением, предсказывал неисчислимые последствия такого оборота дел. Я не вполне разделял его оптимизм, но, когда он говорил, нельзя было не поддаваться чарующему влиянию его красноречия.
Он не был оратором в обычном смысле этого слова, но речь его обладала той силой убедительности, которая является результатом глубокой веры. Он весь был проникнут тем энтузиазмом, который невольно заражает и сообщается слушателям. Тон его голоса, выражение лица покоряли вас не менее, чем самые слова. Он владел- великим даром обращать своих слушателей из противников в союзников, которые сами старались убедить себя в верности его доводов, чтобы только иметь возмож*- ность согласиться с ним.
Слушая его, я понял, сколько правды было в рассказах, ходивших на его счет.
На следующий день Осинский зашел ко мне. Три или четыре дня спустя я снова покинул свое логовище и отправился на нашу конспиративную квартиру, но нашел там только прощальную записку от Осинского, уехавшего накануне вечером в Одессу.
382


Больше я его не видел.
Весною 1879 он был арестован в Киеве, ц 5 мая того же года уже происходил суд. Осинский был приговорен к смерти, хотя обвинение не могло выставить против него ничего мало-мальски серьезного, и он был осужден только за то, что во время ареста прикоснулся к своему револьверу, не успевши даже вынуть его из кобуры. Но правительство знало хорошо, что оно держит в руках одного из самых влиятельных членов террористической партии, и этого было вполне достаточно, чтобы продиктовать суду вышеозначенный приговор.
Осинский выслушал его не дрогнув, как подобает истинному бойцу.
В течение всех десяти дней, которые протекли между судом и казнью, он оставался совершенно спокойным, даже веселым. Он ободрял своих друзей и ни на миг не изменил себе. Когда к нему на свидание пришли мать с сестрой, он, зная, что приговор уже утвержден, сказал им, что смертная казнь отменена; но тут же шепотом сообщил сестре, шестнадцатилетней девушке, что, вероятно, завтра ему предстоит умереть, и просил ее приготовить мать к этой тяжелой вести. Накануне казни он написал друзьям длинное письмо, которое можно назвать его политическим завещанием. Он мало распространяется в нем о себе и своих чувствах. Поглощенный делом партии, он рассуждает о приемах борьбы, которые, по его мнению, следовало бы усвоить, и предостерегает от повторения старых ошибок.
Утром 14 мая его повели на казнь вместе с двумя товарищами, Антоновым и Брантнером. Из утонченной жестокости ему не завязали глаз, и он принужден был смотреть на предсмертные судороги своих друзей на виселице, на которую через несколько мгновений ему предстояло самому взойти. Это ужасное зрелище произвело такое потрясающее впечатление на его физическую природу, над которой воля человека бессильна, что голова Валериана в пять минут побелела, как снег. Но его душевная сила осталась непоколебленной. Подлые жандармы подбежали к нему в этот момент, спрашивая, не хочет ли он просить о помиловании. Валериан прогнал их с негодованием и, отказавшись от помощи палача, твердым шагом поднялся по ступеням эшафота. К нему подошел священник с распятием. Энергическим жестом Осинский дал понять, что так же мало признает небесно¬
383


го царя, как и царей земных. По приказанию начальства военный оркестр заиграл «Камаринскую».
Через несколько мгновений Валериана Осинского не стало.
ill
Осинский был богато одарен всеми качествами, которые дают человеку власть управлять событиями. Он не был организатором. Темперамент его был слишком пылким для мелочной, кропотливой работы этого рода. Все силы его ума были сконцентрированы в каждую данную минуту на одном каком-нибудь пункте, который ему указывался его почти безошибочным революционным инстинктом. Он всегда был в числе провозвестников тех течений, которые проявлялись в полной силе иногда только годы спустя. Так, в 1878 году, когда терроризм был еще в зародыше, Осинский был уже сторонником цареубийства и введения в революционную программу определенного и ясно выраженного требования политических реформ.
Он был в полном смысле слова человеком дела. Пока продолжалось пропагандистское движение, он держался в стороне. Только с зимы 1877 года, когда слова начали уступать место револьверу и кинжалу, примкнул он к движению, отдавшись ему всецело, до конца. Он обладал одной из величайших сил, какими природа наделяет человека, — верой, той верой, которая, по евангельскому изречению, двигает горами.
И эту веру он умел вселить в каждого, кто с ним сталкивался. Поэтому он естественно становился душой всех предприятий, в которых принимал участие. А при его необычайной энергии едва ли было хоть одно мало-, мальски серьезное революционное дело на юге России, к которому бы он не примкнул. Никто не падал духом» когда Осинский был с ним, так как он воодушевлял каж-. дого своей восторженной, непоколебимой верой и собственным примером. Он всегда первым бросался в самый пыл борьбы, беря на. себя наиболее опасные роли. Его храбрость доходила до безумия.
Раз как-то, будучи еще только одиннадцатилетним мальчиком, он услыхал, что в дом их соседа ворвалась шайка известных разбойников; никого из его родных не было; тогда, не долго думая, он схватил со стены отцов¬
384


ское ружье и бросился на помощь к соседу. К счастью, слух оказался неверным, и мальчик благополучно вернулся домой. Этот маленький эпизод дает некоторое представление о мужестве будущего террориста. Чтобы составить себе понятие о его рыцарском характере, достаточно прибавить, что вышеупомянутый сосед был смертельным врагом всего семейства Осин- ских.
Как доказательство неотразимой обаятельности его слова я приведу только один факт, хоть и не из особенно крупных, тем не менее довольно характерный: Осинский славился уменьем собирать деньги. Революционная партия, особенно после того как терроризм вошел в систему, стала нуждаться в больших средствах, и находить их всегда было в высшей степени трудно. И вот тут-то немногие могли соперничать с Валерианом Осинским. Его подвиги на этом поприще сделались предметом общих толков: так они были поразительны. Какой-нибудь богач с инстинктами кулака или старая барыня-скряга, у которой денег куры не клюют, готовы изливаться перед вами сколько угодно в выражениях своего сочувствия революционерам. Но чуть только дело коснется их кошелька — картина немедленно меняется, и тут они способны привести в отчаяние каждого, кто попытался бы заставить их проявить более существенным образом свои великодушные чувства. Самым умелым людям не удавалось получить от подобных господ больше каких-нибудь десяти или двадцати рублей, да и то еще слава богу.
Но раз на сцену появлялся Валериан Осинский, то и наш кулак и старая скряга со вздохом открывали свои кошельки и, вытащив оттуда пять, десять тысяч рублей, а иногда и больше, — вручали их этому очаровательному молодому человеку, которого доводы так убедительны, внешность так привлекательна и манеры так обворожительны и изящны.
В Осинском не было и следа чего-нибудь педантического, напоминающего моралиста или проповедника. Это был воин с мужественным сердцем и сильной рукой. Он любил опасность, так как чувствовал себя там в своей стихии. Борьба воспламеняла его своим лихорадочным возбуждением.
Он любил славу. Он любил женщин — и был любим ими.
13 С. М. Степняк-Кравчинский, т. 1 385


ПЕТР КРОПОТКИН
I
В заграничной печати Кропоткина до сих пор продолжают иногда называть главою и руководителем русского революционного движения. Одно время такое представление было всеобщим. Обыкновенная публика, черпающая свои понятия о заговорах из лубочных романов, не может вообразить себе заговорщического движения без подпольного диктатора и, не зная никого из людей, действующих в России, естественно хватается за первое выдающееся имя — конечно, среди эмигрантов.
Русским читателям едва ли нужно объяснять, что все это бабьи сказки и что ни один из эмигрантов не был и не может быть руководителем русского движения.
Все, что эмиграция может сделать для России, это создать заграничную литературу. Одно время эта роль была выполняема, можно сказать, блистательно. Будем надеяться, что и в будущем эмиграция окажется в силах быть снова полезной в этом направлении.
Что же касается до практического руководительства, то об этом не может быть и речи. Оставляя в стороне все прочие соображения, достаточно вспомнить, что нужна по меньшей мере неделя, чтобы обменяться письмом с Петербургом из тех немногих стран, куда раболепие и низкое своекорыстие не закрыло доступа русскому политическому изгнаннику.
Предположим на минуту, что какой-нибудь генерал пожелал бы управлять военными действиями, происходящими в Турции, оставаясь сам в Петербурге. Что бы подумал о нем каждый здравомыслящий человек? А ведь наш генерал имел бы в данном случае громадное преимущество, так как в его распоряжении телеграф, тогда как революционеру приходится довольствоваться невыносимо медленной почтой, да и то не своей, а правительственной, рискуя каждый раз, что письмо попадется и провалит если не все дело, то по меньшей мере адресата.
Какие же распоряжения можно делать при подобных условиях? У кого хватит для этого самоуверенности? Кто будет настолько легкомыслен, чтобы обращаться за такими распоряжениями? Заграница для эмигранта — это место отдохновения, дальний островок, куда устремляет-
386


ся тот, чья лодчонка разбита или помята разбушевавшимися волнами. Пока он не наладит ее снова и не направит к родным берегам, практическое дело для него немыслимо. Ему не остается ничего, как стоять с скрещенными на груди руками, с тоской устремляя свои взоры вдаль, к стране, где его товарищи борются и умирают, между тем как он, печальный и одинокий, задыхается в своем невольном бездействии, вечный гость на пиру кипящей вокруг, но чуждой ему жизни.
II
Кропоткин — одцн из старейших эмигрантов, так как он покинул Россию в 1876 году и больше туда не возвращался.
Но его участие в первых пропагандистских кружках оставило сильный след в их программах, и его личность всегда была одной из наиболее ярких и выдающихся в нашей партии.
Он принадлежит к высшей русской аристократии. Фамилия князей Кропоткиных одна из немногих, происходящих по прямой линии от Рюриковичей, и потому в кружке чайковцев, которого Кропоткин был членом, ему говаривали, бывало, шутя, что он имеет больше прав на российский престол, чем нынешние Романовы, которые, в сущности, чистокровные немцы.
Воспитание свое Кропоткин получил в пажеском корпусе, куда принимаются только дети придворной аристократии. В 1861 году он с отличием окончил курс; но, движимый любовью к науке, не остался при дворе, а отправился в Сибирь с целью геологических исследований. Там он пробыл несколько лет, принимая участие в разных научных экспедициях, где и приобрел тот обширный запас сведений, которыми потом воспользовался при своих работах в сотрудничестве с Элизе Реклю. Побывал он также и в Китае. По возвращении в Петербург он был избран членом, а потом — секретарем Географического общества, написал несколько сочинений, высоко оцененных людьми науки, и наконец начал большую работу о финляндских ледниках, которую, по ходатайству Географического общества, ему позволено было окончить в крепости. Не имея возможности совершенно избегнуть службы при дворе, он был зачислен камер-пажем императрицы и получил несколько орденов.
13*
387


В 1871 или начале 1872 года Кропоткин отправился за границу. Он посетил Бельгию и Швейцарию, где Интернационал достиг в то время высшей степени своего могущества. Тут его мировоззрение, бывшее всегда очень радикальным, получило окончательную формулировку. Он примкнул к Интернационалу, принявши идеи его крайней, так называемой анархической, фракции, горячим защитником которых он остался навсегда.
По возвращении на родину Кропоткин вошел в сношения с кружком чайковцев, проникнутым теми же идеями, и в 1872 году был предложен и принят единодушно в его члены. Ему было поручено выработать программу партии и план организации. Документы эти найдены были впоследствии между его бумагами. Зимой 1872 года он начал читать, разумеется тайным образом, лекции по истории Интернационала, бывшие просто развитием принципов революционного социализма на основании народных движений новейшего времени. Эти лекции соединяли с серьезной мыслью необыкновенную ясность и простоту изложения. Рабочие Александро-Невской части слушали их с величайшим интересом. Понятно, об этих лекциях пошли разговоры по соседним мастерским. Вскоре слухи о них достигли и до полиции, которая решила во что бы то ни стало разыскать пресловутого Бородина (под этой фамилией Кропоткин был известен своим слушателям). Однако долгое время все ее старания оказывались тщетными. Лекции были кончены, и Кропоткин вовсе не показывался в доме, за которым следили, готовясь отправиться «в народ» под видом странствующего «богомаза», то есть иконописца.
Жандармам удалось, однако, подкупить одного из рабочих, который стал шататься день за днем по всем главным улицам Петербурга, надеясь рано или поздно столкнуться где-нибудь с Бородиным. Действительно, через несколько месяцев он повстречал Кропоткина в Гостином дворе и указал на него полиции. Кропоткин был арестован. Вначале он отказывался сообщить свое настоящее имя, но долго скрывать его оказалось невозможным. Через несколько дней хозяйка дома, в котором он нанимал комнату, заявила полиции, что один из ее жильцов, князь Петр Кропоткин, в такой-то день исчез. На очной ставке с Бородиным она признала в нем своего жильца, и Кропоткину ничего не оставалось, как подтвердить ее показание.
Велик был переполох, произведенный при дворе изве¬
388


стием об аресте такой важной особы. Сам царь долго не мог забыть об этом. Год или два спустя, при проезде через Харьков, где губернаторствовал двоюродный брат Петра — Алексей Кропоткин (убитый в 1879 году), он обошелся с ним чрезвычайно холодно и наконец грубо спросил: правда ли, что Петр его родственник?
Целых три года Кропоткин просидел в казематах Петропавловской крепости. В начале 1876 года по распоряжению доктора он был переведен в Николаевский госпиталь, так как тюрьма настолько подорвала его здоровье, что он не мог ни есть, ни двигаться. В несколько месяцев, однако, он совершенно поправился, но делал все, что мог, чтобы скрыть это. Он еле передвигал ногами, говорил глухим голосом, точно вот-вот отдаст богу душу. Дело в том, что из письма, переданного ему друзьями, Кропоткин узнал, что готовилась попытка устроить ему побег, а так как надзор в госпитале был гораздо слабее, чем в крепости, то для него было очень важно остаться там по возможности дольше.
В июле 1876 года побег был удачно совершен по плану, придуманному самим Кропоткиным. Но об этом предприятии, представляющем такое замечательное соединение самой тонкой расчетливости с необычайной смелостью, я расскажу отдельно в одном из следующих очерков.
ш
Несколько недель спустя Кропоткин был уже за границей.
С этой поры начинается для него настоящая революционная деятельность. Хотя она не связана, собственно, с русским движением, будучи посвящена исключительно западноевропейскому социализму, тем не менее является, быть может, единственной почвой, на которой могли обнаружиться в настоящем свете его замечательные политические дарования. Кропоткин рожден для деятельности на широком поприще, а не в подпольных сферах тайных обществ. У него нет той гибкости и уменья приспособляться к условиям момента и требованиям практической жизни, которые так необходимы заговорщику. Он страстный искатель истины, умственный вождь, а не человек действия. Он стремится к торжеству известных идей, а не к достижению какой-нибудь практической це¬
389


ли, пользуясь тем, что имеется под рукою. В убеждениях своих он непреклонен и исключителен.
Он не допускает ни малейшего уклонения от ультра- анархической программы и потому никогда не находил возможным сотрудничать в каком бы то ни было русском революционном журнале, как из издававшихся в тайных русских типографиях, так и заграничных. Всегда отыскивался какой-нибудь пункт, с которым он не мог согласиться. Люди с таким преобладанием теории редко становятся вожаками партий, деятельность которых основана на заговоре. Заговор в широком революционном движении — это то же, что партизанство в обыкновенной войне. Людей немного, и потому нужно уметь извлекать из них все возможное; почва для деятельности ограничена, а потому необходимо уметь приспособляться к ней; и хороший партизан всегда должен уметь пользоваться и людьми и минутными обстоятельствами. Для Кропоткина же естественной стихией является война настоящая, большая, а не мелкая, партизанская. Это один из тех людей, которые при благоприятных условиях становятся основателями широких общественных движений.
Он замечательный агитатор. Одаренный от природы пылкой, убедительной речью, он весь превращается в страсть, лишь только всходит на трибуну. Подобно всем истинным ораторам, он возбуждается при виде слушающей его толпы. Тут он совершенно преображается. Он весь дрожит от волнения; голос его звучит тоном глубокого, искреннего убеждения человека, который вкладывает всю свою душу в то, что говорит. Речи его производят громадное впечатление благодаря именно силе его воодушевления, которое сообщается другим и электризует слушателей. Когда по окончании речи, бледный и взволнованный, Кропоткин сходит с трибуны, вся зала гремит рукоплесканиями.
Он блестящий спорщик, и тягаться с ним тут очень трудно. Будучи прекрасно знаком с историей, особенно со всем, что касается народных движений, он искусно пользуется богатым запасом знаний для подкрепления своих мыслей оригинальными и неожиданными примерами и аналогиями, что сильно способствует убедительности и ясности его доводов.
За исключением своих научных трудов, он не написал ни одного значительного сочинения. Две прекрасные книги по социальному вопросу, изданные им в последние
390


годы, не более как сборники отдельных статей. Он превосходный публицист, горячий, остроумный, задорный. Даже в своих сочинениях он остается агитатором.
Кропоткин — один из самых искренних и прямодушных людей, которых мне когда-либо приходилось встречать. Он всегда говорит правду в глаза, — со всей деликатностью доброго и мягкого человека, но без малейшего снисхождения к мелкому самолюбию слушателя. Это безусловное прямодушие — самая разительная и симпатичная черта его характера. Вы смело можете полагаться на каждое его слово. Искренность его такова, что, когда в пылу спора ему приходит вдруг в голову какое-нибудь совершенно новое соображение, заставляющее его призадуматься, он немедленно умолкает, остается несколько мгновений погруженным в себя, затем начинает думать вслух, как бы становясь на точку зрения противника. В других случаях он мысленно перебирает все приведенные во время спора аргументы и после нескольких минут молчания, обращаясь к своему изумленному собеседнику, произносит с улыбкой: «Да, вы правы».
ДМИТРИЙ ЛИЗОГУБ
I
Однажды, в декабре 1876 года, мне пришлось присутствовать на одной из студенческих сходок, которые никогда не переводятся в Петербурге.
Сходка была не из многолюдных и не отличалась особенной живостью. Дебатировался так часто возникающий и всегда ни к чему не приводящий проект о соединении всех кружков, существовавших в среде молодежи, в одну общую организацию. Дело было явно неосуществимо ввиду разношерстности этих кружков, и проект можно было считать с самого начала мертворожденным. По-видимому, и сами инициаторы сходки наполовину понимали это, и потому споры велись вяло, скучно, точно через силу.
Но среди присутствующих был один, которому удавалось и оживить сонное собрание, и привлечь его внима¬
391


ние каждый раз, как ок вставлял в однообразные дебаты какое-нибудь свое маленькое замечание, почти всегда меткое и слегка шутливое. Это был блондин, высокого роста, бледный и несколько худощавый. Длинная борода придавала ему вид апостола. Лицо его не было в строгом смысле красивым, но трудно себе представить что- нибудь приятнее выражения его добрых голубых глаз, отененных длинными ресницами, и нежнее его детской улыбки. Его ровный, протяжный голос ласкал слух, подобно низким симпатичным нотам песни, и проникал в самую душу.
Он был очень бедно одет. Хотя на дворе стояла настоящая русская зима, на нем был парусинковый пиджак с большими деревянными пуговицами, который от частой мойки успел уже превратиться в тряпку. Поношенный черный жилет закрывал его грудь до самой шеи; и всякий раз, когда он подымался, чтобы произнести свои несколько слов, можно было заметить, что панталоны его не по сезону светлы.
Когда по окончании собрания публика стала расходиться, удаляясь группами по три-четыре человека, из предосторожности, как это всегда делается в России в подобных случаях, мне с одним приятелем пришлось выйти в одно время с нашим незнакомцем. Тут я увидел, что весь его верхний костюм состоял из легкого пальто, старого красного шарфа и кожаной фуражки. Он не носил даже столь обычного у нигилистов пледа, несмотря на то что в этот вечер мороз доходил до двадцати градусов. Распрощавшись с моим приятелем, с которым был, по-видимому, немного знаком, он быстро пошел, почти побежал по улице, чтобы немного согреться скорой ходьбой. Через несколько мгновений он скрылся из виду.
— Кто это такой? — спросил я своего спутника.
— Дмитрий Лизогуб,—был ответ.
— Лизогуб? черниговский?
— Да, черниговский.
Невольно я посмотрел еще раз по направлению, в котором исчез этот человек.
Дмитрий Лизогуб был миллионер, владелец громадного имения, состоявшего из усадьбы, земель, лесов, в одной из лучших губерний России. Несмотря на это, он жил беднее последнего из своих приказчиков, потому что все, что у него было, он отдавал на рево-. люцию.
392


II
Года через два мы встретились снова в Петербурге уже как члены одной организации, в которых люди сходятся и узнают друг друга так же хорошо, как если бы они были членами одной семьи.
Было бы слишком мало назвать Лизогуба чистейшим из людей, каких я когда-либо встречал. Скажу смело, что во всей партии не было и не могло быть человека, равного ему по совершенно идеальной нравственной красоте.
Отречение от громадного состояния на пользу дела было далеко не высшим из проявлений его подвижничества. Многие из революционеров отдавали свое имущество на дело, но другого Дмитрия Лизогуба между ними не было. Под внешностью спокойной и ясной, как безоблачное небо, в нем скрывалась душа, полная огня и энтузиазма. Для него убеждения были религией, которой он посвящал не только всю свою жизнь, но, что гораздо труднее, каждое свое помышление: он ни о чем не думал, кроме служения делу. Семьи у него не было. Ни разу в жизни он не испытал любви к женщине. Его бережливость доходила до того, что друзья принуждены бывали заботиться, как бы он не заболел от чрезмерных лишений. На все их замечания по этому поводу он отвечал обыкновенно, как бы предчувствуя свою преждевременную кончину: «Мне все равно недолго жить».
И он не ошибся.
Его решимость не тратить ни копейки из денег, которые могли пригодиться на дело, доходила до того, что он никогда не позволял себе проехаться на конке, не говоря уже об извозчике. Помню, как однажды он показал нам два предмета, составлявшие принадлежность его парадного костюма, — складной цилиндр и церчатки. Он приобрел их во время оно, когда благодаря своему положению должен был сделать визит черниговскому губернатору или кому-то в этом роде. Перчатки были нежного пепельного цвета и казались новешенькими. Он сообщил нам, однако, что они у него уже три года, и, улыбаясь, объяснил маленькую хитрость, к которой он прибегал, чтобы сохранять их в таком виде: он надевал их только на пороге приемных зал или кабинетов, куда ему нужно было изредка являться. Что касается цилиндра, то тут дело было сложнее, так как уже с год тому назад пружина поломалась, а он все не мог собраться отдать ее
393


в починку. Всякий раз он находил, что необходимый на это двугривенный можно употребить производительнее. Однако для поддержания своего достоинства он всегда входил в гостиную не иначе как с этой самой шляпой под мышкой, между тем как у него в кармане покоился неизменный кожаный картузик, который он носил лето и зиму. Выходя на улицу по окончании визита, он обыкновенно делал несколько шагов с обнаженной головой, приглаживая для виду волосы, и затем, отойдя на некоторое расстояние, извлекал из кармана свой пресловутый кожаный картузик.
И, однако, деньги, которые Лизогуб берег с ревнивой заботливостью Плюшкина, были его злейшим врагом, источником нескончаемых мучений, каким-то вечным проклятием, тяготевшим над ним. При своей впечатлительной, крайне отзывчивой натуре, он безгранично страдал, будучи вынужден сидеть со сложенными руками, безучастным зрителем борьбы и мученичества своих лучших друзей. Находясь под строжайшим надзором, так как на него был сделан донос в принадлежности к революционной партии родственниками, которые надеялись в случае его осуждения получить его состояние, он не мог ничего делать: при первом же шаге с его стороны имение было бы конфисковано и партия лишилась бы столь важной поддержки. Таким образом, богатство было для него чем-то вроде ядра, прикованного к ноге каторжника, чтобы мешать ему ходить свободно.
Вынужденная бездеятельность тяжело должна была угнетать человека, подобного Лизогубу, который соединял в себе отважность бойца с пламенным энтузиазмом пророка. Но Лизогуб ухитрялся превратить для себя эту бездеятельность в источник самых глубоких нравственных страданий. Со скромностью истинно великой души он не видел ни малейшей заслуги в том, что ему казалось естественнейшей вещью в мире, — в отречении от своего богатства и жизни, полной лишений.
Беспощадный по отношению к себе, как суровый судья, который не хочет слушать никаких объяснений и ничего не видит, кроме голого факта преступления, он смотрел на свою поистине самоотверженную бездеятельность, как на нечто позорное. И этот человек, который ценой такой громадной жертвы поддерживал целых полтора года почта все русское революционное движение; человек, нравственные достоинства которого внушали к нему безграничное уважение со стороны всех, кто его'
394


знал; человек, одно присутствие которого в рядах партии увеличивало ее силу и авторитет, — этот человек смотрел на себя как на последнего из последних.
Отсюда та глубокая грусть, которая никогда не покидала его и сказывалась в каждом его слове, несмотря на легкий, шутливый тон, усвоенный им, чтобы скрыть это.
И он нес терпеливо свой порой невыносимо тяжелый крест всю свою жизнь, с печальной покорностью судьбе.
Этот человек был глубоко несчастен.
Он был арестован в Одессе, осенью 1878 года, по доносу своего управляющего Дриго, бывшего его другом и поверенным и потом продавшего себя правительству за обещанные ему остатки от состояния Лизогуба, составлявшие около 40000 рублей.
Хотя арест Лизогуба произошел в самый разгар белого террора и в Одессе, где его должны были судить, свирепствовал герой Севастополя и Плевны, взяточник и заплечных дел мастер граф Тотлебен, никто не ожидал для Лизогуба особенно сурового приговора. Ссылка на поселение или, в худшем случае, несколько лет каторжных работ — вот все, к чему его могли приговорить. Обвинение не могло выставить против него ничего, кроме факта растраты неизвестно куда большей части своего состояния. Но показания Дриго не оставляли на этот счет места сомнению у жрецов русского правосудия.
Среди всеобщего оцепенения Лизогуб был приговорен к смерти. Очевидцы передают, что, выслушавши этот приговор, он просто открыл рот от изумления.
На сделанное ему предложение спасти жизнь просьбой о помиловании он ответил презрительным отказом. 8 августа 1879 года его повезли на казнь вместе с двумя товарищами, Чубаровым и Давиденко.
Те, кто видели его во время переезда от тюрьмы к эшафоту, говорят, что не только он был невозмутимо спокоен всю дорогу, но даже кроткая улыбка играла на его лице, когда он обращался к друзьям со словами ободрения. Наконец исполнялось его горячее желание — принести себя в жертву делу революции. Быть может, это была счастливейшая минута в его тяжелой жизни.
В нашей партии Стефанович был организатор; Клеменц — мыслитель; Осинский — воин; Кропоткин — агитатор; Дмитрий же Лизогуб был святой.
395


ГЕСЯ ГЕЛЬФМАН
Есть безвестные героини, есть скромные труженицы, которые приносят все на алтарь дела, не требуя ничего взамен. Они берут на себя самые неблагодарные роли; жертвуют собой из-за пустяков — из-за адреса для переписки, из-за укрывания часто совершенно неизвестного им человека, из-за отправки посылки, содержание которой для них тайна. Поэт не посвятит им вдохновенного стиха; история не впишет их имени на свои страницы; потомство не вспомнит о них с благодарностью.
И, однако, без их работы партия не могла бы существовать и всякая борьба стала бы немыслимой.
Но вот волна истории выхватывает одну из таких скромных тружениц из тихого уединения, в котором та надеялась прожить всю свою жизнь, и возносит ее на своем сверкающем хребте на вершину всемирной известности. И все смотрят на эту скромную фигуру и с удивлением различают в ней черты такой нравственной силы, такого самоотречения и мужества, которые свойственны только героиням.
Такова именно судьба Геси Гельфман.
Я не знал ее лично. Но если в данном случае я отступаю от своего правила — говорить только о личных знакомых, то побуждает меня к этому не слава, которую приобрело ее имя, а нравственная высота ее личности. Простая, глубоко симпатичная фигура Геси, быть может, лучше характеризует описываемую мною партию, чем иные блестящие типы, поражающие силой, энергией и разнообразием деятельности. Так скромный полевой цветок часто дает более верное понятие о флоре местности, чем какое-нибудь удивительное и редкое растение.
Геся Гельфман принадлежала к фанатической еврейской семье, которая с ужасом смотрела на все, что исходило от христиан, в особенности же на их науку, проповедующую своим последователям презрение к религии отцов. Затронутая новыми идеями и не будучи в силах терпеть долее тяжесть семейного ига, Геся бежала из дома родных, унося оттуда как единственное наследие проклятие родителей, которые предпочли бы скорее видеть свою дочь в могиле, чем братающейся с «гоями».
396


Добравшись до Киева, она поступила там работницей в швейную мастерскую.
Настал 1874 год. Революционное движение широким потоком разлилось по всей России, и влияние его достигло даже уединенного жилища молоденькой швеи-ев- рейки.
Она познакомилась с некоторыми из девушек, только что вернувшихся из Цюриха, фигурировавшими впоследствии в знаменитом «процессе 50-ти». Они-то и привлекли ее к движению. Впрочем, ее участие в нем было вначале очень скромным. Она дала свой адрес для революционной переписки. Когда, однако, ее «преступление» было открыто, ей пришлось поплатиться за него ни больше ни меньше как двумя годами предварительного заключения и еще в придачу двумя годами заключения в Литовском замке по приговору суда. Там, находясь вместе с четырьмя или пятью товарками, осужденными за прикосновенность к тому же делу, Геся впервые познакомилась как следует с принципами социализма и отдалась ему всем сердцем и душой. Но ей не скоро удалось начать применение новых идей к жизни, так как по отбытии наказания, вместо того чтобы выйти на свободу, она была сослана административным порядком в одну из северных губерний, где оставалась до осени 1879 года. Наконец, воспользовавшись как-то беспечностью своих стражей, она бежала оттуда и вскоре прибыла в Петербург. Здесь она с жаром бросилась в борьбу, сгорая жаждой дать полное удовлетворение той потребности работать для дела, которая у нее превратилась в страсть тем более жгучую, что пришлось так долго сдерживать ее.
Всегда деятельная и неизменно веселая, она довольствовалась самым малым, лишь бы это было полезно для дела. Она охотно выполняла всякие роли: почтальона, рассыльного, часового; и часто работа была настолько утомительной, что изнуряла силы даже этой здоровой девушки, вышедшей из рабочей среды. Сколько раз, бывало, она возвращалась домой поздно ночью, измученная до изнеможения, после четырнадцати часов беспрерывной беготни по городу. Но на следующий день она подымалась снова бодрая и опять принималась за работу.
Она всегда была готова оказать услугу всякому, не думая вовсе о беспокойстве, которое это могло причинить ей. Она никогда не думала о себе.
.397


Чтобы дать понятие о нравственной силе и безграничной преданности этой простой, малообразованной женщины, достаточно припомнить последние месяцы ее революционной деятельности. Муж ее, Николай Колотке- вич, один из известнейших и весьма уважаемых членов террористической партии, был арестован в феврале. Над его головой висел смертный приговор. Но Геся продолжала оставаться в рядах борющихся, скрывая от всех свое страшное горе. Будучи уже на четвертом месяце беременности, она взяла на себя чрезвычайно опасную роль — хозяйки конспиративной квартиры, где приготовлялись бомбы Кибальчича, и пробыла там все время до дня своего вторичного ареста, который произошел вскоре после 1 марта.
В день приговора она стояла веселая и улыбающаяся перед судьями, которые должны были послать ее на эшафот. Но ее судьба оказалась еще ужаснее: целых четыре месяца ей пришлось ждать казни! И эту нескончаемую нравственную пытку она выносила все время, ни на минуту не упавши духом, несмотря на все усилия правительства, которое, побоявшись возбудить негодование Европы повешеньем беременной женщины, старалось по крайней мере воспользоваться ее положением, чтобы исторгнуть у нее какие-нибудь признания. Оно тянуло эту нравственную пытку до тех пор, пока самая жизнь Геси не оказалась в опасности, и только почти накануне родов ей было объявлено о замене смертной казни вечной каторгой.
Она умерла в тюрьме вскоре после рождения ребенка, который был немедленно отнят у нее.
ВЕРА ЗАСУЛИЧ
Перелистывая великую книгу истории, трудно и, быть может, невозможно найти имя, которое достигло бы с такой быстротой известности до такой степени широкой, неоспоримой, единодушной.
Совершенно неизвестное накануне, это имя в течение многих месяцев было у всех на устах, воспламеняя великодушные сердца обоих полушарий, и превратилось как бы в синоним героизма и самоотвержения.
Однако девушка, ставшая предметом такого энтузиазма, упорно скрывалась от своей славы. Она уклоня¬
398


лась от оваций, и, хотя весьма скоро сделалось известным, что она находится за границей, где могла появляться открыто без всякой опасности, — она по- прежнему оставалась в толпе, не желая нарушить своего инкогнито.
Тогда, за недостатком положительных сведений, вступило в дело воображение, и ее многочисленные поклонники стали рисовать ее себе сообразно собственному характеру.
Натуры романтические и сентиментальные представляли ее себе девушкой поэтической и нежной, экзальтированной, как христианская мученица, олицетворением самоотвержения и любви.
Те же, которые склонялись больше к радикализму, воображали ее себе новой немезидой, с револьвером в одной руке, красным знаменем в другой и трескучими фразами на устах, гордою и грозною, как олицетворенная революция.
Ошибались и те и другие.
Засулич решительно не похожа ни на героиню псевдо- радикальной трагедии, ни на воздушную и экзальтированную христианскую деву.
Это женщина сильная, крепкая, и хотя ростом она не выше среднего, на первый взгляд кажется высокою. Ее симпатичное, умное лицо нельзя назвать красивым. Хороши только большие, прекрасно очерченные серые глаза, обрамленные длинными ресницами, темнеющие, когда она возбуждена. Задумчивые и несколько грустные в обыкновенном состоянии, эти глаза зажигаются каким- то лучистым светом, когда она одушевляется, что бывает нередко, и мечут искры, когда она шутит, — что случается очень часто. Малейшее движение души отражается в этих выразительных глазах. Остальные черты лица не представляют ничего необыкновенного: продолговатый нос, тонкие губы, большая голова, обрамленная почти черными волосами.
Собой она решительно не занимается. Она слишком рассеянна, слишком погружена в свои думы, чтобы заботиться об этих мелочах, вовсе ее не интересующих.
Есть в ней, однако, нечто противоречащее еще более, чем ее внешность, представлению об эфирной деве.
Это ее голос. Вначале она говорит с вами как и все люди, но это обыкновенно продолжается очень недолго. Лишь только разговор оживляется, она возвышает голос и говорит так громко, точно ее собеседник наполовину
399


глух или стоит от нее по меньшей мере шагах во ста. И никакими силами не может она отделаться от этой привычки. Она так рассеянна, что тотчас забывает и шутки приятелей, и свое собственное желание не бросаться в глаза и говорить как все. В доме ли, на улице, лишь только речь коснется какого-нибудь интересного предмета, она тотчас же начинает кричать, сопровождая свои слова любимым, всегда неизменным жестом правой руки, которой она энергично рассекает воздух, точно секирой.
Однако под этой простой, мало поэтической внешностью скрывается душа, полная высочайшей поэзии, глубокая и могучая, богатая любовью и негодованием.
Это натура очень сдержанная и сосредоточенная, хотя на первый взгляд ее можно принять за человека открытого, потому что говорит она много и охотно. В свою интимность она допускает лишь немногих. Говорю не о товарищеской интимности, вытекающей из взаимного доверия и уважения, а о другой, настоящей интимности, состоящей в обмене мыслей, иногда самых сокровенных.
Она не способна к внезапной дружбе молодых и неопытных душ. Сближаясь с человеком, она подвигается медленно и осторожно, не стараясь никогда дополнить воображением недостаток положительных наблюдений. У нее мало друзей, да и те принадлежат почти исключительно к ее старым знакомым; но в них ее мир, отделенный от прочих людей почти непереходимой границей.
Вообще она очень много живет внутренней жизнью и сильно подвержена специально русской болезни, состоящей в терзании собственной души, в погружении в ее сокровенные глубины, в безжалостном анатомировании ее, в выискивании пятнышек и недостатков, часто воображаемых и всегда преувеличенных.
Отсюда происходят те припадки черной хандры, которые овладевают ею от времени до времени, как царем Саулом, и держат ее в своей власти дни за днями; и ничто не может разогнать их. Тогда она становится рассеянной, избегает всякого общества и по целым часам ходит взад и вперед по комнатке, вся погруженная в свои думы, или убегает из дому, ища успокоения в единственном, что может дать его ей, — в природе, бесстрастной и величественной, которую она любит и понимает, как только могут любить и понимать люди с истинно поэтической душой. Не раз по целым ночам, часто до солнеч¬
400


ного восхода, ей случалось бродить одной-одинешенькой по диким горам Швейцарии или по берегам ее огромных озер.
Она переполнена тем вечным чувством внутренней неудовлетворенности, источником великих дел, которое в ней — прямой результат безграничного идеализма, составляющего основу ее характера. Преданность ее делу народного освобождения, которому она посвятила себя с самой ранней молодости, окристаллизовалась в ее душе в воззрения на собственные обязанности и нравственные требования до такой степени высокие, что жизнь решительно не может удовлетворить им. Все кажется ей недостаточным.
Ее великий подвиг вовсе ее не удовлетворил. Александра Малиновская, женщина очень наблюдательная и умная и большая приятельница Засулич, видя ее в припадке черной хандры и недовольства всего через несколько недель после ее оправдания, говорила:
— Вере хотелось бы стрелять в Треповых каждый день или по крайней мере раз в неделю. А так как этого нельзя, так вот она и мучится.
И Малиновская принималась доказывать Засулич, что нет возможности приносить себя на заклание в жертву каждое воскресенье, как наш спаситель Иисус Христос; что нужно помириться со своей участью и делать то же, что и все.
И Вера делала то же, что и все, но это не помогало. Ее вечное недовольство не имеет решительно ничего общего с самолюбием людей, жаждущих стоять выше других и отличаться от прочих во всем. Не только до, но и после того, как имя ее приобрело такую известность, то есть в свою последнюю поездку в Россию, она брала на себя роли самые скромные и обыкновенные: наборщицы в типографии, горничной и т. под., и все свои обязанности исполняла всегда с безукоризненной добросовестностью и усердием. Но это не давало ей мира душевного,—и ничего против этого она не могла поделать.
Помню, однажды, рассказывая мне о том, что она почувствовала, услыхав из уст председателя суда о своем оправдании, она сказала, что то была не радость, а необыкновенное удивление, за которым тотчас же последовало чувство грусти.
— Я не могла объяснить себе тогда этого чувства,—
401


прибавила она, — но я поняла его потом. Если бы я была осуждена, то, по силе вещей, не могла бы ничего делать и была бы спокойна, потому что сознание, что я сделала для дела все, что только могла, было бы мне удовлетворением. Но теперь, раз я свободна, нужно снова искать, а найти так трудно.
Этот маленький разговор, который врезался в моей памяти, бросает необыкновенно яркий свет на весь ее характер.
Скромность поистине беспримерная, единственная в своем роде, составляет лишь другую форму проявления того же безграничного идеализма. Это печать избранных натур, в которых героизм — вещь естественная и логичная, почему и проявляется у них в такой дивной простоте.
Среди всеобщего восторженного удивления, среди настоящего апофеоза Засулич сохранила всю ту простоту, всю младенческую чистоту души, которую она имела прежде, чем чело ее окружил ореол бессмертной славы. Эта слава, от которой закружилась бы голова у самого твердого из стоиков, оставила ее совершенно безучастной и равнодушной, точно дело ее вовсе не касалось.
Это едва ли не единственный в своем роде факт в истории человеческого сердца, и он один достаточен, чтобы показать глубину этого характера, черпающего все в себе самом, не имея надобности и даже возможности получать извне поддержку или стимул.
Совершив свое великое дело под влиянием внутреннего убеждения, без малейшей тени честолюбия, Засулич упорно избегала каких бы то ни было выражений восторга, вызванного ее поступком в других. Вот почему она всегда отказывалась являться перед публикой.
Это в ней вовсе не робость молоденькой девушки, а благородная нравственная застенчивость, запрещающая ей принимать дань благоговения за то, что, в высоте своих идеальных фантазий, она сама отказывается признать героическим поступком. Вот почему та же Вера, которая так любит общество, которая разговаривает так охотно, которая никогда не задумается вступить в ожесточеннейший спор с кем бы то ни было, если ей покажется, что он не прав,—эта самая Вера, лишь только входит в какое-нибудь собрание, где знает, что на нее смотрят уже не как на Веру, а как на Засулич, — тотчас
402


же меняется самым поразительным образом: она становится робкой, стыдливой, застенчивой, — точь-в-точь как девочка, только что вышедшая из пансиона. Даже ее оглушающий голос претерпевает удивительную перемену : он становится нежным, мягким, сладким — одним словом, «ангельским», как говорят в шутку ее приятели, или «птичьим», как называет его она сама.
Но и этот «птичий» голос услышать довольно трудно, потому что на общественных собраниях Вера обыкновенно молчит, точно воды в рот набрала. Вопрос должен очень близко задеть ее, чтобы она встала и сказала несколько слов.
Оценить все достоинства ее светлого ума и всю прелесть ее разговора можно только дома, в кружке приятелей. Только здесь дает она полную волю своему живому и блестящему остроумию.
Она создала себе свой собственный язык, богатый, колоритный, соединяющий народный юмор с какой-то детской наивностью. Некоторые ее выражения и словечки — настоящие перлы, каких не найдешь в витринах ювелиров.
Характерная черта ее ума — оригинальность. Одаренная редкой силой мысли, она обогатила ее серьезным и разносторонним чтением во время долгих годов ссылки по разным городам России. Она обладает столь редкой особенностью всегда думать самостоятельно как в вещах крупных, так и мелких и органически не способна идти по проторенным дорожкам только потому, что по ним идут другие. Она проверяет и подвергает критике все, не принимая ничего на веру. Вот почему она умеет придать свою окраску даже избитым истинам, которые обыкновенно признаются и повторяются всеми по рутине. От этого-тб ее беседа приобретает такую очаровательную свежесть и живость.
Оригинальность и независимость мысли в соединении с совокупностью ее нравственного характера производят другую, быть может драгоценнейшую, особенность этой натуры. Я говорю о свойственном ей почти безошибочном нравственном инстинкте, о способности угадать в вопросах самых сложных и запутанных, что можно, чего нельзя, что хорошо, что дурно, — хотя иногда она сама не в состоянии ясно мотивировать своего мнения. Этот инстинкт обнаружила она в высокой степени как
403


своим поведением перед судом в день своего достопамятного процесса, так и во многих случаях внутренней жизни партии.
Каждый ее совет или мнение, даже не мотивированные, всегда заслуживают внимания, потому что очень редко бывают ошибочны.
Таким образом, Засулич обладает всем, чтобы сделаться, если можно так выразиться, совестью кружка, организации, партии. Но, великая по своему нравственному влиянию, Засулич не может быть рассматриваема как тип влияния политического. Она слишком сосредоточена в себе самой^ чтобы влиять на других. Тот, кто хочет получить от нее какой-нибудь совет, должен сам пойти к ней за ним. По собственной инициативе она никогда не вмешивается в чужую жизнь, чтобы переделать ее по-своему, как старается делать всякий организатор или агитатор. Она исполняет собственный долг, как то предписывает ей ее совесть, не стараясь увлечь своим примером других.
Самый ее идеализм, столь высокий и плодотворный, заставляющий ее всегда жаждать чего-нибудь великого, мешает ей посвятить себя всей душой повседневной работе, всегда мелкой и незначительной.
Это женщина великих решений и великих моментов.
Тип борца неутомимого и могучего представляет нам другая женщина, грандиозную фигуру которой я попытаюсь по мере сил нарисовать в следующей главе.
СОФЬЯ ПЕРОВСКАЯ
Она была хороша собой, хотя наружность ее принадлежала к тем, которые не ослепляют с первого взгляда, но тем больше нравятся, чем больше в них всматриваешься.
Белокурая головка с парой голубых глаз, серьезных и проницательных, под широким выпуклым лбом; мелкие, тонкие черты лица; розовые полные губы, обнаруживавшие, когда она улыбалась, два ряда прелестных белых зубов; необыкновенно чистая и нежная линия подбородка.
Впрочем, очаровывали не столько отдельные черты, сколько вся совокупность ее физиономии. Было что-то резвое, бойкое и вместе с тем наивное в ее кругленьком личике. Это была олицетворенная юность. При своей
404


удивительной моложавости Соня в двадцать шесть лет выглядела восемнадцатилетней девушкой. Маленькая фигурка, стройная и грациозная, и свежий, звонкий, как колокольчик, голос увеличивали эту иллюзию, становившуюся почти непреодолимой, когда она начинала смеяться, что случалось очень часто. Она была очень смешлива и смеялась с таким увлечением, с такой беззаветной и неудержимой веселостью, что в эти минуты ее можно было принять за пятнадцатилетнюю девочку-хо- хотушку.
Своей наружностью она решительно не занималась. Одевалась она с величайшей простотой и, может быть, не знала даже, что значит быть одетой к лицу или не к лицу, но любила чистоту до страсти и в этом отношении была требовательна и педантична, как швейцарская девушка.
Соня очень любила детей и была отличной школьной учительницей. Была, однако, другая роль, которую она выполняла еще лучше,—это роль сиделки. Если какая- нибудь из ее приятельниц заболевала — она первая являлась предложить себя на эту тяжелую должность и умела ухаживать за больными с такой заботливостью и таким терпением, которые навсегда завоевывали ей сердца ее пациентов.
Величайшей привязанностью ее жизни была мать, Варвара Сергеевна, которую она любила со всей трогательной и наивной нежностью, какая бывает только у дочерей. Не раз рисковала она собою, чтобы иметь свидат ние с нею. Среди тревог и забот своей бурной жизни она сохранила в сердце укромный уголок, где теплилось это доброе чувство. Никогда не забывала она о тех беспрерывных муках, которые должна была испытывать из- за нее мать, и пользовалась малейшим случаем, чтобы дать ей о себе весточку. Не раз, даже в последний период своей жизни, она оставляла на минуту суровые конспира- ционные работы, чтобы составить ей посылочку из любимых ее гостинцев и сластей.
И вот эта-то девушка, с такой скромной и невинной внешностью, с таким кротким и нежным характером, была одним из наиболее грозных членов грозной революционной партии. Ей-то было поручено руководство делом 1-го марта. На клочке конверта она рисовала карандашом план местности, распределяя заговорщикам их места, и в роковое утро, стоя на поле битвы, она получала от часовых известия о движении императора
405


и указывала заговорщикам платком, куда они должны направляться. Она же в мрачный день 2-го апреля потрясла друзей и врагов своей истинно геройской кончиной.
Попробуем же очертить, насколько позволят нам наши силы, эту личность, совмещавшую в себе столько чисто женской нежности, столько мощи бойца и столько самоотверженной преданности мученика.
I
Софья Перовская, подобно Кропоткину, происходит из высшей аристократии. Перовские — младшая ветвь фамилии известного Разумовского, морганатического мужа императрицы Елизаветы Петровны (1709 — 1762). Дед ее, Лев Алексеевич Перовский, был министром просвещения; отец долго занимал пост петербургского генерал-губернатора; родной дядя ее отца, знаменитый граф Василий Алексеевич Перовский, завоевал императору Николаю несколько провинций в Центральной Азии.
Такова семья, откуда вышла женщина, нанесшая такой жестокий удар царизму.
Софья родилась в 1854 году. Печально было ее детство между отцом, деспотом и самодуром, какие встречаются еще только в России, и вечно унижаемой и оскорбляемой матерью, женщиной высокой нравственности, переносившей все, что только может быть горького в жизни жены русского самодура, лишь бы не оставить в жертву ему беззащитных детей. Таким образом, уже в недрах семьи научилась Перовская ненависти к угнетению и той великодушной любви ко всем слабым и обиженным, которая составляет одну из наиболее трогательных черт ее характера.
История жизни С. Перовской представляет собою вернейшее отражение истории русской молодежи, а также и революционной партии.
Подобно всем женщинам своего поколения, С. Перовская начала с простого желания учиться. Когда ей минуло пятнадцать лет, движение в пользу эмансипации женщин находилось в полном разгаре и увлекло даже ее старшую сестру Марию. Соня начинает учиться, посещать курсы, читать. Но что дает ей литература того времени? Самую резкую критику всего нашего общественного строя, указывая на социализм как на конечную
406


цель и единственное лекарство от всех общественных недугов. Ее учителя — Чернышевский и Добролюбов, на которых воспитывалось и все современное молодое поколение. При таких учителях жажда знания весьма скоро должна была превратиться у нее в жажду деятельности соответственно идеям, почерпнутым в этом чтении. Аналогичное стремление возникает совершенно самостоятельно во многих других девушках, находящихся в таком же положении. Общность идей развивает между ними чувство горячей дружбы, а сознание, что они не одиноки, порождает желание и надежду что-нибудь сделать на пользу своих идеалов. Вот вам в зародыше тайное общество, потому что в России все, что имеет целью благо народа, а не императора, должно делаться тайно.
Бегство из родительского дома, к которому вынудило Соню вмешательство в ее жизнь отца, оторвав ее от семьи, заставило еще теснее сблизиться с кружком подруг и товарищей. Перовская очень близко сошлась с несчастным семейством сестер Корниловых, составлявшим зерно, из которого два года спустя развился кружок чай- ковцев, имевший такое важное значение в первый период движения.
Перовская вместе с несколькими молодыми студентами, в том числе Николаем Чайковским, оставившим свое имя будущей организации, была одним из первых членов этого кружка, имевшего, впрочем, вначале скорее характер братства, чем политического общества.
Кружок, задававшийся сперва исключительно пропагандой среди молодежи, был невелик. Выбор новых членов производился с разбором и всегда единодушно. Устава никакого не существовало, да и не было в нем надобности, потому что все решения принимались не иначе как единогласно. И правило это, столь мало практичное, ни разу не повлекло за собою ни столкновений, ни даже неудобств, потому что любовь и уважение, соединявшие членов кружка, б^лли таковы, что в нем достигалось то, что гений Ж.-Ж. Руссо провидел как идеал общественных отношений: меньшинство уступало большинству не по необходимости или принуждению, а добровольно, под влиянием внутреннего убеждения, что правда должна быть на его стороне.
Отношения между членами были самые братские. Искренность и безусловная прямота составляли их первое основание. Все знали друг друга, как члены одной и той же семьи, если не больше, и никто не хотел скрывать от
407


других ни одного своего шага не только в общественной, но даже и в частной жизни. Таким образом, малейшая слабость, малейшее проявление эгоизма или недостаточной преданности делу замечались, указывались, иногда вызывали порицание, но не менторское, а братское, внушаемое любовью и искренним огорчением и потому действующее на душу.
Эти идеальные отношения, невозможные при обширной организации, обнимающей собою массу людей, соединенных лишь общностью цели, действительно исчезают вместе с расширением политической деятельности упомянутого кружка. Но они были как нельзя более способны влиять на нравственное развитие личностей. Они- то создали таких людей с сердцами из золота и стали, как Куприянов, Чарушин, Сердюков и столько других, которые во всякой другой стране были бы гордостью, украшением нации. А у нас где они, где?..
Одни переморены в тюрьмах, другие сами наложили на себя руки; те погребены в тундрах и рудниках Сибири или раздавлены под бременем безграничного горя о потере всего, всего, что было для них дороже жизни...
В этой-то суровой и вместе нежной среде, проникнутой почти монашеским ригоризмом, но согретой дыханием энтузиазма и самоотвержения, провела Софья Перовская четыре года первой молодости, когда чистая, нетронутая душа принимает так жадно всякое хорошее впечатление, когда горячее сердце так отзывчиво ко всему великому и благородному.
Не подлежит никакому сомнению, что в числе влияний, создавших этот характер, одно из первых мест принадлежит кружку чайковцев. И действительно, всматриваясь в нравственную физиономию С. Перовской, мы легко заметим, что до конца жизни в ней отражаются все хорошие стороны этого кружка, хотя благодаря своим личным особенностям она сумела отбросить его излишнюю семейственность и сентиментальность.
В кружке Перовская пользовалась большим уважением и влиянием за свою стоическую строгость к самой себе, за неутомимую энергию и в особенности за свой обширный ум. Ясный и проницательный, он обладал столь редкой у женщин философской складкой, проявляющейся в умении не только прекрасно понять данный вопрос, но и разобрать его всегда в соотношении со всеми от него проистекающими вопросами. Отсюда происходила у Перовской, с одной стороны, редкая твер¬
408


дость убеждений, которых не могли поколебать ни софизмы, ни преходящие впечатления дня, — что при лихорадочной быстроте нашей политической жизни давало повод обвинять ее даже в некотором консерватизме, — с другой, необыкновенное искусство в спорах, как теоретических, так и практических. Трудно было встретить более стойкого и искусного диалектика, чем Перовская. Рассматривая свой предмет всегда со всех точек зрения, она имела большое преимущество перед своими противниками, потому что обыкновенно каждый рассматривает его с одной какой-нибудь стороны, указываемой личными склонностями и симпатиями.
Другим проявлением той же широты и разносторонности являлась чрезвычайная трезвость ее ума. Она видела все вещи в настоящем свете и в настоящую величину и своей логикой без всякой пощады разбивала иллюзии своих более восторженных товарищей. Черпая в чувстве долга ту твердость и постоянство, которые людям более слабым даются фиктивными надеждами, она никогда не преувеличивала ничего и не придавала деятельности своей или своих товарищей большего значения, чем она имела на самом деле. Поэтому она всегда стремилась расширить ее, отыскивая новые пути и способы действия, вследствие чего бывала всегда одним из наиболее деятельных инициаторов во всех организациях, в которых состояла членом. Так, переход от пропаганды среди молодежи к пропаганде среди рабочих, совершенный кружком чайковцев в 1871 — 1872 годах, был в значительной степени результатом ее настойчивости. Когда же этот переход был осуществлен и дело пропаганды на столичных фабриках приняло необыкновенно широкие для того времени размеры и увлекло весь кружок, она была из первых, настаивавших на необходимости следующего шага — перехода из городов в деревни, так как понимала, что в России может иметь будущность лишь такая партия, которая сумеет сблизиться с крестьянством. И потом, будучи уже членом организации «Народной воли», она всегда стояла за расширение революционной пропаганды не только в среде городских рабочих, что в значительной степени выполнялось организацией, но и за распространение ее и на деревенское население.
Однако это вечное недовольство, вечное искание чего- нибудь нового, лучшего было в ней исключительно результатом сильной критической мысли, а не чересчур пламенного воображения, делающего человека не спо¬
409


собным удовлетвориться какой бы то ни было реальностью, как это бывает у романтических натур. Этого романтизма, способного побудить иных людей на великие подвиги, но обыкновенно заставляющего тратить жизнь в бесплодных грезах, у Перовской не было и следа. Она была человек слишком положительный, чтобы жить в мире химер, и слишком энергичный, чтобы стоять скрестивши руки. Она брала жизнь такою, какова она есть, стараясь сделать наибольшее возможное в данный момент. Бездеятельность была для нее величайшим мучением.
Однако, когда было нужно, она умела выносить годы бездеятельности.
и
Двадцать пятого ноября 1873 года Перовская была арестована вместе с группой рабочих, среди которых вела пропаганду за Александро-Невской заставой. Ее посадили в Петропавловскую крепость, но за отсутствием улик после нескольких месяцев заключения она была выпущена на поруки к отцу, который и отправил ее с матерью в Крым, где находилось их имение.
Целых три года пришлось Перовской ждать процесса, и все это время она вследствие установленного за нею строгого надзора должна была почти совершенно отказаться от революционной деятельности — кроме разве пропаганды среди молодежи, по самой своей сущности весьма мало доступной полицейскому контролю. Скрыться же и начать нелегальное существование она не могла, потому что этим компрометировала бы всех, кто, подобно ей, был выпущен на поруки.
Перовская делала, что могла, чтобы и из этого мертвого времени извлечь возможно большую пользу. Желая подготовить себя к пропаганде среди крестьянства, к которой всегда чувствовала особенное влечение, она решилась изучить фельдшерство. С этою целью она отправилась в Тверскую губернию к одному знакомому врачу, у которого и пробыла на практике несколько месяцев. Вскоре, однако, она вернулась в Симферополь, убедившись в необходимости прослушать правильный теоретический курс фельдшерства, прежде чем приступить к практическому изучению его. Вообще Перовская ничего не могла делать на скорую руку, как-нибудь.
410


Взявшись за самое маленькое дело, она исполняла его наилучшим образом. В фельдшерской школе своим усердием и добросовестностью ей удалось приобрести такое доверие врачей-руководителей, что они часто предоставляли ей практику, несмотря на то что она еще не кончила курса. Она была любимицей больных. Рассказывают, что в числе ее пациенток находилась одна страдавшая раком на груди старушка еврейка, к которой Перовская в течение нескольких месяцев ходила на перевязку. Своими заботами об этой больной, своей постоянно доброй улыбкой она внушила ей такую любовь к себе, что та уверяла, будто при одном ее виде ей делается уже гораздо лучше.
Зимою 1877 года начался, наконец, так давно ожидаемый «процесс 193-х», в котором вместе с Перовской были замешаны почти все члены кружка чайковцев.
Не излишне, быть может, отметить здесь некоторые подробности этого первого появления ее перед публикою, так как они прекрасно характеризуют Перовскую.
Не желая быть игрушкой в руках правительства, которое составляло приговоры еще до начала судебного разбирательства, все почти обвиняемые по этому делу согласились между собой протестовать против такой судебной комедии отказом принимать какое бы то ни было участие в ней. После этого-то общего протеста правительство и решило, во-первых, изгнать публику, поддерживавшую своим присутствием подсудимых, и, во- вторых, разбить последних на семнадцать групп, которые вводились бы по очереди, в надежде, отчасти оправдавшейся, ослабить таким образом силу их сопротивления.
Перовская попала в первую группу и, как единственный член ее, находящийся на свободе, на другой день утром была введена в залу заседания первою. Она не успела, разумеется, снестись с товарищами и не имела никакого понятия, находят ли они нужным, целесообразным и, главное, возможным даже в одиночку продолжать протест в той же форме, как было решено накануне. Ей приходилось, стало быть, начинать дело на свой страх, рискуя, если протест ее окажется единичным, навлечь на себя очень тяжкую кару, между тем как теперь, в качестве выпущенной на поруки до суда, она не могла ожидать для себя ничего серьезного.
Положение Перовской было очень затруднительно, но чувство товарищества подсказало выход: видя себя
411


совершенно одинокой, после первых минут замешательства она заявила, что не желает принимать какого бы то ни было участия в судебном разбирательстве, так как не видит в зале тех, с которыми она разделяет все убеждения и с которыми желает разделить и участь.
Перовская была оправдана. Но, зная очень хорошо, какую цену имеют у нас подобные оправдания, она заблагорассудила скрыться, и с этого времени начинается ее нелегальное существование.
Впрочем, с лишком год она по-прежнему остается совершенно в стороне от кипучего революционного потока, потому что вся сосредоточивается на одном деле: попытке освободить своих товарищей, осужденных на заключение в центральной тюрьме. Для нее эти люди были не только представителями дорогих ей идей — это были друзья, в которых она вкладывала лучшую часть себя самой, друзья, какие бывают только в революционных кружках, поглощающих человека целиком, со всеми его чувствами и симпатиями, страстями и помышлениями, где чувство дружбы, являясь живым воплощением не только нежности сердца, но и высших идейных начал, достигает такой силы и глубины, что далеко оставляет за собою узы самого близкого родства.
Не удивительна поэтому та страстность, с какой Перовская, человек кружка по преимуществу, отдалась делу освобождения так называемых «централочных».
Сперва выбор ее, как и всех друзей, останавливается на Мышкине, могучем ораторе и герое «процесса 193-х». Устраивается наблюдение за крепостью и дорогой; организуются отряды с целью отбить его на пути. Но потому ли, что полиция проведала о задуманном деле, или, вернее, потому, что догадалась о нем, так как толки о необходимости освобождения Мышкина после его речи сами собой возникали повсюду,—как бы то ни было, правительство приняло некоторые предосторожности, произвело несколько фальшивых маневров, и революционеры дали себя обмануть. Они просмотрели отправку Мышкина и узнали о ней только тогда, когда он был уже в центральной тюрьме.
Трудно описать, что сделалось с Соней после этой неудачи. Попавшегося ей на глаза в этот день участника она ни за что разругала (самым несправедливым образом и, успокоившись, просто застыла на мысли — непременно, во что бы то ни стало освободить других. Ходила она злая-презлая и только за своей больной (у нее на по¬
412


печении была беременная г-жа С., страшно слабая и едва не умершая) ухаживала так же ласково и внимательно, как всегда.
Решено было освободить кого-нибудь из четырех других «централочных» во время следования на почтовых из Харькова до тюрьмы: Рогачева, Ковалика, Войнараль- ского или Муравского — кого удастся проследить. Первый и второй были пропущены. Войнаральского удалось захватить. Повозка с арестантом, сопровождаемым двумя жандармами, была остановлена Б —м, переодетым офицером, едущим из Харькова в собственной кибитке. Двое его спутников-верховых подъехали к перекладной. Неожиданный выстрел из револьвера положил одного из жандармов; но в ту же минуту испуганные пальбою кони понеслись во весь опор. Верховые поскакали за ними, продолжая стрелять на ходу в оставшегося жандарма и лошадей /’Бричка мчалась следом. Но ни один из девяти выстрелов не попал в жандарма, и хотя несколько пуль засело в теле лошадей, но они только бешенее неслись вперед. Почти до самой станции гнались наши, презирая опасность, и остановились, только когда все заряды револьверов были выпущены и их дрянные клячи окончательно выбились из сил.
Жандарм с арестантом ускакали. Причина неудачи заключалась в том, что стрельбу начали, не вырвав у ямщика вожжей или не подрезав постромок. Но ошибку эту, не предусмотренную к тому же раньше, исполнители этого дела искупили своей последующей храбростью, чуть не стоившей им головы. Несколько минут спустя со станции выехала повозка с шестью жандармами, возвращавшимися из белгородской тюрьмы после доставки туда предыдущих арестантов. Погонись наши еще полверсты, они погибли бы все неминуемо.
Но Перовская была беспощадна: она осыпала жестокими упреками своих и без того убитых товарищей, называя это дело «постыдным и позорным для революции». Никаких оправданий не хотела она признать: «Зачем давали промахи?.. Зачем не гнались дальше?»
Однако нужно было уезжать из Харькова как можно скорей, потому что благодаря возвращавшейся повозке с жандармами полиция проследила наших по горячим следам. Не имея возможности сняться разом в тот же день, заговорщики уехали двумя партиями. Первая, большая, оставила город без всяких задержек; но когда, два или три дня спустя, на вокзал явилась вторая, со¬
413


стоявшая из трех человек, все входы были уже заняты разными служителями с постоялого двора и брошенных ими квартир. По указанию одного из них был арестован Фомин. Двум другим, оставшимся неузнанными, удалось уехать благополучно. Что же касается Перовской, то, невзирая на жестокие полицейские розыски, она решилась не уезжать вовсе, уверяя, что ничего опасного нет и что надо продолжать дело.
Вообще следует сказать, что в делах Перовская решительно не берегла себя. Эта маленькая, грациозная, вечно смеющаяся девушка удивляла своим бесстрашием самых смелых мужчин. Природа, казалось, лишила ее способности чувствовать страх, и потому она просто не замечала опасности там, где ее видели другие. Чтобы показать, до какой степени она бывала неосторожна, достаточно сказать, что, например, после московского взрыва, желая поскорее узнать о его результатах, oto замешалась в толпу железнодорожных рабочих, теснившихся вокруг мины, находившейся, как известно, у самого Сухо- руковского дома. Впрочем, Перовская никогда не признавала себя неосторожной, К счастью, необыкновенная находчивость выручала ее из самых, по-видимому, отчаянных положений. Особенно хороша она была в подобных случаях в ролях простых женщин — баб, мещанок, горничных, которые очень любила и в которых доходила до виртуозности.
Примеров ее чрезвычайной ловкости можно насчитать множество. Мы приводим два из них, забегая, однако, немного вперед. Они относятся к интересному периоду ее участия в московском подкопе и не вошли в печатавшиеся об этом деле отчеты.
Однажды купец-сосед зашел к Сухорукову по делу о закладе дома. Хозяина не оказалось на ту пору. Перовской очень не хотелось допустить нежданного посетителя до осмотра дома, и во всяком случае нужно было оттянуть время, чтобы дать товарищам возможность убрать все подозрительное.
Она внимательно выслушала купца и переспросила. Тот повторил. Перовская с самым наивным видом опять переспрашивает. Купец старается объяснить как можно вразумительнее, но бестолковая хозяйка с недоумением отвечает:
— Уж и не знаю! Ужо как скажет Михайло Иваныч.
Купец опять силится объяснить. А Перовская все твердит:
414


— Да вот Михайло Иваныч придет. Я уж не знаю!
Долго шли у них эти объяснения. Несколько товарищей, спрятанных в каморке за тонкой перегородкой и смотревших сквозь щели на всю эту сцену, просто душились от подавленного смеха: до такой степени естественно играла она роль дуры мещанки. Даже ручки на животике сложила по-мещански.
Купец махнул наконец рукой:
— Нет уж, матушка, я уж лучше после зайду!
Он действительно махнул рукой и ушел, к великому удовольствию Перовской.
В другой раз где-то в двух шагах случился пожар. Сбежались соседи выносить вещи. Разумеется, войди они в дом, все бы погибло. А между тем какая возможность не пустить? Однако Перовская нашлась: она схватила икону, выбежала на двор и со словами: «Не трогайте, не трогайте, божья воля!» — стала против огня и простояла, пока не был потушен пожар, не впустив никого в дом под предлогом, что от божьей кары следует защищаться молитвой.
Недели три после неудачной попытки к освобождению Войнаральского случилось маленькое приключение, оторвавшее на минуту Перовскую от дорогого ей дела. Полагаясь на оправдательный приговор или — скорее — на нерасторопность полиции, она заехала в Крым, в Приморское, повидаться с матерью; но почти тотчас она была арестована и отправлена административным порядком в Повенец в сопровождении двух жандармов. Но теперь ее не стесняло уже никакое нравственное обязательство, как было перед процессом, и потому она решилась бежать, воспользовавшись первым удобным случаем, и действительно бежала, сама, без всякой посторонней помощи, не предупредив даже никого из своих. И, прежде чем распространилась весть о ее побеге, она как ни в чем не бывало явилась в Петербург, рассказывая со смехом подробности этой своей проделки — простой, невинной и почти грациозной, составляющей такой же контраст с трагическими событиями ее жизни, как веселенький горный цветок среди диких и угрюмых утесов швейцарского Diableret. Она попросту воспользовалась избытком предосторожностей, употребляемых сторожившими ее жандармами, которые, не спуская с нее глаз днем, ночью легли спать в одной с ней комнате,
415


один — у окна, другой — у двери. В своем рвении они не обратили, однако, внимания, что дверь отворяется не вовнутрь, а наружу, так что, когда жандармы захрапели, Перовская тихонько отворила дверь, не обеспокоив своего цербера, и, спокойно перешагнув через него, незаметно выскользнула из вокзала. Прождав несколько времени в роще, она села в первый ночной поезд, не взяв билета, чтобы жандармы не могли справиться о ней у кассира. Притворившись бестолковой деревенской бабой, не знающей никаких порядков, она, не возбудив ни малейшего подозрения, получила от кондуктора билет и преспокойно доехала до Петербурга, тем временем как в Чудове проснувшиеся жандармы метались как угорелые, отыскивая ее повсюду.
Как интересную для характеристики С. Перовской подробность упомянем, что, несмотря на твердое решение бежать, она долго не приводила своего намерения в исполнение, пропуская очень удобные случаи, потому что во всю дорогу от самого Симферополя ей, как нарочно, попадались жандармы, что называется, «добрые», предоставлявшие ей всякую свободу, и она не хотела их «подводить». Только под самым почти Петербургом, к счастью для русской революции, ей попались чистокровные церберы.
В Петербурге Перовская пробыла, однако, очень недолго. Все предыдущие неудачи не только не сломили, но, казалось, даже усилили в ней жажду осуществить свой заветный план освобождения. Она едет снова в Харьков и, несмотря на опасность своего положения в этом городе, приступает к самой деятельной работе. Теперь она замышляет уже произвести массовое освобождение — если не всех, то по крайней мере значительной части заключенных. Дело было неимоверно трудное и затруднялось для нее еще ее нелегальным положением. Перовская преодолела, однако, первые препятствия и подготовила очень многое: ей удалось подыскать людей, устроить наблюдение за центральной тюрьмой и завести сношения с заключенными. Относящиеся к этому периоду письма, которые она писала в Петербург, дышат верой в возможность осуществления ее плана. Она просила только поддержки — людьми и деньгами. Деньги посылались в достаточном количестве, но в людях почти всегда приходилось отказывать по множеству других дел. Таким образом, главную массу работы Перовской приходилось нести на своих плечах. Сверх разнообразных
416


конспирационных работ по своему предприятию она взяла на себя столь хлопотливое дело снабжения заключенных провизией, книгами, платьем и исполняла это с обычной своей добросовестностью и усердием: одна ее приятельница рассказывает, как по нескольку дней расхаживала она по магазинам, прежде чем купить ту или другую вещь для «централочных», объясняя, что, мол, те чулки или фуфайки кажутся ей недостаточно прочными или теплыми. Все эти занятия не помешали ей поступить под фальшивым паспортом на акушерские курсы, пройти их в 8 месяцев до конца, отлично выдержать экзамен и получить диплом — все с целью устроиться когда-нибудь в деревне для пропаганды среди крестьянства. При всем том у нее хватало еще времени на обширную пропаганду среди молодежи, где она имела массу знакомств и организовала местный кружок, просуществовавший более двух лет.
Возможность такой необыкновенной разносторонности объясняется самым характером С. Перовской: в революционную деятельность она вносила ту же серьезную деловитость, которую вносит в свои дела английский банкир, создавший поговорку «time is money» (время — деньги). Она не была дилетантом или артистом революции, а именно ее работником, дельцом. Вскормленная и вспоенная, можно сказать, на лоне «дела», она прониклась им вся, вполне, и потому всему прочему почти не отдавала ни мыслей, ни времени. Редкая минута пропадала у нее даром. Если она приходила к кому-нибудь, то не иначе как по какому-нибудь делу или в виду будущего дела. Посидев сколько нужно, она уходила, не тратя никогда часов и вечеров для одного только удовольствия быть в обществе приятных людей. Впрочем, деловитость никогда не переходила у Перовской в деревянность, в казенную сухость в ее отношениях к людям. Напротив, она очень любила и людей и общество, но только «дело» она любила еще больше. Приятельская болтовня, после некоторой весьма умеренной дозы, становилась ей скучной, и без малейшей тени рахметовской угловатости, с такой же простотой и естественностью, с какой болтала и шутила сама, она уходила и мчалась куда-нибудь на другой конец города своей быстрой ровной походкой неутомимого скорохода, засунув руки в рукава пальто или маленькую муфточку, наклонив немного вперед свою гладко причесанную русую головку и не поднимая глаз с земли, серьезная, сосредоточенная и слегка насупленная,
14 С. М. Степняк-Кравчинский, т. 1 417


точно и дорогою она продолжала думать о «делах», чтобы не тратить понапрасну времени. И подобный образ жизни она могла вести без малейшего утомления месяц за месяцем, год за годом, потому что она следовала влечению собственной натуры, не насилуя себя ни в ту, ни в другую сторону.
Однако, даже при ее энергии, ее способностях и упрямстве, не было никакой возможности довести до конца колоссального дела, задуманного ею. Мало-помалу организация «Земли и воли» совершенно перестала поддерживать ее. Борьба с правительством, разгоравшаяся все более и. более, поглощала все наличные силы. Перовская делала все возможное и невозможное, чтобы привлечь кое-кого к своему предприятию. Но месяца два спустя после Мезенцовского дела общество «Земля и воля» должно было вынести жесточайший погром: наиболее деятельные из членов были арестованы, связи подорваны, а с ними сокращены и денежные средства. Оставшимся на свободе приходилось работать за четверых, чтобы только сохранить целость организации- При таких условиях нечего было и думать о попытке освободить «централочных». Перовская поняла это. На вид спокойная и даже не особенно грустная, по ночам она рыдала, уткнувшись головой в подушки: ей приходилось бросать на произвол судьбы своих несчастных товарищей и друзей, которых она так безгранично любила, бросать навсегда, безвозвратно, потому что она видела ясно, что невозможное теперь сделается потом еще более невозможным.
ill
В конце 1878 года Перовская приехала в Петербург, и только с этого времени начинается ее деятельное участие в движении. Но когда после такого долгого отсутствия она снова явилась на поле битвы, все здесь переменилось: люди, тенденции, способы действия. Без нее, без ее ведома назрело новое направление, оформившееся впоследствии окончательно в «Народной воле». Политическая революция, признаваемая бесплодной и бесполезной старым революционным поколением, была провозглашена теперь необходимой ступенью к революции социальной.
Долго колебалась Перовская, прежде чем примкнуть
418


к этому направлению, отодвигавшему на второй план чисто социалистическую деятельность. Народовольцам, желавшим, разумеется, привлечь на свою сторону такую силу, пришлось сломать немало копий в диспутах с ней.
— Ничего с этой бабой не поделаешь! — не раз восклицал Желябов.
Но нет ничего беспощаднее факта, и ни пред чем не склонявшаяся Перовская должна была положить оружие. Она примкнула наконец к новому направлению, так как действительно оно было единственное фактически возможное при условиях, созданных правительством. А раз примкнувши, она отдалась ему всецело, без оглядки, как все цельные натуры, и именно в могучей борьбе с самодержавием и обнаружила во всем блеске свои дарования и энергию.
Не станем излагать истории деятельности Перовской за последние два года ее жизни: при ее уменье работать это доступно лишь для обширной биографии, а не для краткого очерка.
Она принимает деятельное участие почти во всех выплывших наружу покушениях и во многих других, оставшихся неизвестными, и она была самым полезным человеком во всех организационных работах, потому что при своем холодном, проницательном уме умела предвидеть, оценить и взвесить самые ничтожные мелочи, от которых часто зависит успех или неуспех предприятий наиболее грандиозных. Она же была членом кружка, руководившего с редким у нас успехом рабочим делом в Петербурге. Не довольствуясь собственной кипучей деятельностью, она организовала вспомогательные группы для частных функций. Она заводила обширные связи с молодежью и после своих чисто конспира- ционных работ наибольшую часть времени посвящала деятельности именно в этой среде, откуда революция до сих пор черпает свои главные силы.
Перовская горячо любила эту среду; и едва ли можно указать в нашей партии человека, деятельность которого здесь была бы до такой степени плодотворна. Она завоевывала себе все симпатии молодежи своей простотой, отсутствием какого бы то ни было желания рисоваться и импонировать своим прошлым; она очаровывала ее своим умом, покоряла непреодолимо убедительной речью и, главное, умела одушевить, увлечь собственной заразительной преданностью делу, сквозившею из всего ее существа. Любовь и энтузиазм к ней во всех кружках, где
14*
419


ей приходилось действовать достаточно долго, — в Харькове, Петербурге, Симферополе, — переходили в настоящий культ. Влияние ее на молодые души было неизгладимо именно потому, что она своей личностью действовал^ на самые глубокие нравственные стороны человеческой натуры.
Вследствие такой долгой жизни в революционном мире она научилась отлично узнавать и выбирать людей и умела управлять ими, как немногие. Вообще мало кто ввел в революционную партию такую массу свежих, здоровых и надежных сил, как С. Перовская.
Однако этими частными трудами не исчерпываются услуги, оказанные Перовской революционному делу. Рядом с ними следует поставить массу мелких, неуловимых, ежедневных, можно сказать ежечасных, услуг, которые ускользают и от историка и от биографа.
По натуре своей она принадлежала к числу тех людей, приобретение которых всего драгоценнее для каких бы то ни было организаций, и .Желябов, знавший толк в людях, недаром был в «необычайной радости», когда сообщал своим противникам — чернопередельцам — о том, что Софья Львовна формально присоединилась наконец к организации «Народной воли».
Различны и многообразны типы людей, которых должна иметь в своих недрах живая, воинствующая революционная партия, чтобы быстро и неуклонно шествовать по своему тернистому пути. Ей нужны мыслители, которые умели бы угадать потребности минуты, понять негодность старых путей и вовремя указать новые; ей нужны поэты и пророки, которые в трудные годины испытаний и сомнений сумели бы влить в души товарищей свою вдохновенную веру в будущее партии и в самих себя; ей нужны воины, которые рвались бы к бою из любви к бою, нейтрализуя влияние скептиков и медлителей; ей нужны агитаторы, ораторы, финансисты.
Но все это частные функции, которые могут быть соединены в гармоническое целое только под условием присутствия в организации людей совершенно особого типа, которых можно назвать людьми революционного долга, организационной дисциплины и исполнительности. Благодаря им-то ведется хорошо, правильно и аккуратно скучная повседневная революционная работа, от которой, в сущности, зависит успех исключительных, блестящих деяний, подобно тому как от темных физиологических процессов зависят факты высшего проявления
420


человеческого духа или от ничтожных, чисто матерь- яльных вопросов продовольствия и экипировки армии —. участь великих сражений. Эти-то суровые, сварливые цензоры блюдут за хранением революционной тайны, составляющей две трети успеха в конспирационных делах; топча без всякой пощады самые нежные сердечные струны своих товарищей, они-то не дают организации расплыться в окружающем революционном мире, сохраняя ее цельным, резко обособленным, крепким и живым организмом, способным развить до максимальной величины и свою силу нападения, и силу сопротивления ударам врагов. Отнимите этих людей, и самая лучшая организация распадется, превратится в груду развалин, в бесформенную массу, как здание, в котором вода внезапно растворила весь цемент, или как тело, из которого вдруг вынут весь костный остов.
Не удивительны поэтому примеры, что люди такого типа приобретают в организациях огромное значение и влияние, не будучи даже одарены ни особенными талантами, ни выдающимся умом. Если же природа наделила их тем и другим, то из них-то выходят основатели кружков и организаций, нравственные диктаторы, имена которых передаются от одного революционного поколения к другому много лет спустя после того, как и они сами, и основанные ими организации сошли с исторической сцены.
Софья Перовская принадлежала к числу наиболее цельных и ярких представителей этого типа революционных деятелей. Трудно было найти человека более дисциплинированного, но вместе с тем более строгого. Во всем касающемся дела она была требовательна до жестокости, и о ней говорили недаром, что она способна довести человека до самоубийства за малейший промах. Но, строгая к другим, она была еще строже к себе самой. Чувство долга было самой выдающейся чертой ее характера. Она культивировала в себе эту суровую добродетель, точно желая вытеснить ею все прочие стороны своей натуры, казавшиеся ей вылитыми из слишком непрочного металла. И действительно, при своей железной воле она сумела выработать из себя истинного стоика, способного выносить, не согнувшись, самые ужасные удары судьбы. Никогда никто не слыхал от нее ни одной жалобы, ни одного стона. Она все умела таить в себе, подавляя нравственную боль, презирая физические страдания. Больная, едва держащаяся на ногах,
421


с адом в душе, потому что накануне погиб человек, бывший ее великой, первой и единственной любовью, она твердо берет в свои руки руководство делом 1 Марта и без минуты слабости ведет его до конца. Узнав о близкой, неминучей, ничем не отвратимой казни дорогого человека, она ни на мгновение не оставляет строя: она рыскает по городу, имея по семи свиданий в день; спокойная и бодрая, она ведет по-прежнему дела, и никому из видевших ее в эти ужасные дни не приходит в голову, какая бесконечная мука таится в ее груди.
И, однако, под стоически спокойной внешностью в этой героической натуре скрывалась другая сторона, которая лишь изредка, как молния на темном грозовом небе, прорывалась сквозь одевавшее ее спокойствие, но которая одна давала такую мощь ее слову и такую силу ее руке.
Дух ее был настолько же могуч, как и ум. Ужасная работа непрерывной конспирации при русских условиях, эта работа, истощающая, сожигающая, как на адском огне, самые сильные темпераменты, потому что беспощадный бог Революции требует в жертву не жизнь, не кровь своих служителей — о, если бы он требовал только этого! — а лучший сок их нервов и мозга, душу их души: энтузиазм, веру — иначе он отвергает, отталкивает их презрительно, безжалостно, — эта ужасная работа не могла надломить душу Софьи Перовской.
В течение одиннадцати лет стоит она на бреши, присутствуя при огромных потерях и огромных разочарованиях, и все-таки вновь и вновь бросается она в самую жестокую сечу. Она сумела сохранить в груди нетронутою искру божественного огня. Ее стоицизм и суровый культ долга были лишь мантией, делавшей ее похожей на античных героев, а не мрачным и унылым саваном, под которым благородные и несчастные души хоронят свои разбитые верования и надежды. Несмотря на весь свой стоицизм, несмотря на видимую холодность, в глубине души она остается вдохновенной жрицей, потому что под ее сверкающей стальной броней все же билось сердце женщины. А женщины, должно сознаться в этом, много-много богаче мужчин этим божественным даром. Вот почему им прежде всего обязано русское революционное движение своим почти религиозным пылом; вот почему, пока в нем останутся женщины, оно будет непобедимым.
422


Софья Перовская была не только руководителем и организатором; она первая шла в огонь, жаждая наиболее опасных постов. Это-то и давало ей, быть может, такую власть над сердцами. Когда, устремив на человека свой пытливый взгляд, проникавший, казалось, в самую глубину души, она говорила со своим серьезным видом: «Пойдем!» — кто мог ответить ей: «Не пойду»?.. Она сама шла с увлечением, с энтузиазмом крестоносца, идущего на завоевание гроба господня. С бою отнимает она место хозяйки дома в московском подкопе у другой женщины-бойца, Якимовой, требовавшей, чтобы оно было дано ей. Лишь после долгого сопротивления соглашается она уступить место хозяйки сыроварни в подкопе на Садовой. Когда в московском покушении участники решают оставить ее в доме, чтобы следить за прибытием императорского поезда и дать сигнал к взрыву, прощаясь со своими товарищами по работе, покидавшими роковой дом, она говорит наедине одному из них, что «счастлива, очень счастлива», что это поручение выпало на ее долю.
Что же касается до решительности и хладнокровия в исполнении, то трудно, а может быть, и невозможно найти слова достаточно сильные, чтобы выразить их. Довольно вспомнить, что в московском покушении все шесть или восемь мужчин-рабочих, которые, конечно, не были первыми встречными, поручили именно Перовской воспламенить выстрелом из револьвера бутылку с нитроглицерином, чтобы взорвать все и всех, в случае если бы полиция явилась их арестовывать.
Не будем говорить о ее роли в деле 1 Марта, потому что это значило бы повторять то, что всем известно.
Приведем, однако, одну подробность, о которой не могли знать газеты. Решения Исполнительного комитета относительно предстоящего покушения должны были по необходимости ограничиться самыми общими чертами. Следует при этом заметить, что, ввиду недостаточного исследования недавно изобретенных бомб Кибальчича, метальщиков решено было употребить лишь в виде резерва на случай неудачи взрыва на Садовой — и только в крайнем случае отдельно.
Подробности применения этого плана были предоставлены Перовской, и когда, стоя на своем посту, она узнала, что царь направился новой дорогой, она поняла, что этот крайний случай наступил, и уже по собственной инициативе, как опытный полководец, по глазомеру
423


переменила перед лицом неприятеля фронт, выбрала новую позицию и быстро заняла ее своим резервом — метальщиками. Этому-то решительному маневру и обязаны революционеры своей грозной победой.
Императорский прокурор, желая показать бессилие Исполнительного комитета, сказал, что лучшим доказательством тому может служить поручение руководства предприятием такой важности слабой руке женщины. Исполнительный комитет, очевидно, понимал лучше, с кем имеет дело, и Перовская доказала, что он не ошибся.
Она была арестована неделю спустя после дела на Екатерининском канале, потому что ни за что не хотела покинуть столицу...
Спокойная и серьезная, без малейшей тени рисовки, предстала она пред судом, не думая ни об оправдании, ни о самовосхвалении, — простая и скромная, как жила, возбудив удивление даже врагов.
В краткой речи она просила только не отделять ее как женщину от прочих ее товарищей по делу; и просьба эта была исполнена...
Шесть бесконечных дней казнь все откладывалась и откладывалась, хотя законный срок для кассации и просьб о помиловании назначен всего в три дня.
Какова была причина этого непонятного промедления? Что делалось в это время с осужденными?
Никому не известно.
Слухи самые зловещие упорно носились по городу. Уверяли, что по азиатски хитрому совету Лорис-Мели- кова осужденные были подвергнуты пытке с целью вырвать у них признания — не до суда, а после него, потому что тогда никто уже больше не мог услышать их голоса.
Были ли то пустые выдумки или чьи-нибудь нескромные разоблачения?
Никому не известно.
Не имея прямых и положительных свидетельств, мы не хотим возводить подобных обвинений даже против наших врагов. Есть, однако, один несомненный факт, значительно усиливающий правдоподобность этих упорных слухов: голос осужденных действительно никем более услышан не был.
Посещения родных, которые по исконному гуманному обычаю дозволяются всем ожидающим смерти, упорно запрещались осужденным, неизвестно, по какой при¬
424


чине и с какою целью. Правительство не постыдилось даже прибегнуть к недостойным уловкам, чтобы избавиться от докучливых просителей.
Мать Софьи Перовской, обожавшая дочь, примчалась из Крыма по первому известию об ее аресте. Она видит ее в последний раз в день приговора. Все остальные пять дней под тем или другим предлогом ее каждый раз отсылали из Дома предварительного заключения. Наконец ей сказали, что она может видеть дочь утром 2 апреля.
Она пришла; но в ту минуту, когда она подходила к тюрьме, ворота распахнулись, и она действительно увидела дочь,—но уже на роковой колеснице...
То был мрачный поезд осужденных к месту казни.
Не стану описывать отвратительных подробностей этой бойни...
«Я присутствовал, — говорит корреспондент Kolnische Zeitungl, — на дюжине казней на Востоке, но никогда не видал подобной живодерни (Schinderei)».
Все осужденные умерли мужественно.
«Кибальчич и Желябов очень спокойны. Тимофей Михайлов бледен, но тверд. Лицо Рысакова мертвенно- бледно. Софья Перовская выказывает поразительную силу духа. Щеки ее сохраняют даже розовый цвет, а лицо ее, неизменно серьезное, без малейшего следа чего-нибудь напускного, полно истинного мужества и безграничного самоотвержения. Взгляд ее ясен и спокоен; в нем нет и тени рисовки...»
Все это говорит не революционер, даже не радикал, а корреспондент той же Kolnische Zeitung (16 апреля 1881 г.), которого никак нельзя заподозрить в избытке симпатий к русским «нигилистам».
В девять часов с четвертью Софья Перовская была уже трупом...
Прилагаем как драгоценный документ единственное дошедшее до нас письмо С. Перовской к матери, писанное накануне приговора с целью приготовить ее по возможности к ужасному удару.
Вся Перовская со своей чистой и великой душой отражается в нем. Не будем же портить его комментариями.
«Дорогая моя, неоцененная мамуля! Меня все давит и мучает мысль, что с тобой. Дорогая моя, умоляю тебя,
1 Кельнская газета (нем,),
425


успокойся, не мучь себя из-за меня, побереги себя ради всех окружающих тебя и ради меня также. Я о своей участи нисколько не горюю, совершенно спокойно встречаю ее, так как давно знала и ожидала, что рано или поздно, а так будет. И право же, милая моя мамуля, она вовсе не такая мрачная. Я жила так, как подсказывали мне мои убеждения; поступать же против них я была не в состоянии; поэтому со спокойной совестью ожидаю все, предстоящее мне. И единственно, что тяжелым гнетом лежит на мне, это твое горе, моя неоцененная; это одно меня терзает, и я не знаю, что бы я дала, чтобы облегчить его. Голубонька моя, мамочка, вспомни, что около тебя есть еще громадная семья, и малые и большие, для которых для всех ты нужна, как великая своей нравственной силой. Я всегда от души сожалела, что не могу дойти до той нравственной высоты, на которой ты стоишь; но во всякие минуты колебания твой образ меня всегда поддерживал. В своей глубокой привязанности к тебе я не стану уверять, так как ты знаешь, что с самого детства ты была всегда моею самой постоянной и высокой любовью. Беспокойство о тебе было для меня всегда самым большим горем. Я надеюсь, родная моя, что ты успокоишься, простишь хоть частью все то горе, что я тебе причиняю, и не станешь меня сильно бранить: твой упрек единственно для меня тягостный.
Мысленно крепко и крепко целую твои ручки и на коленях умоляю не сердиться на меня. Мой горячий привет всем родным. Вот и просьба к тебе есть, дорогая мамуля : купи мне воротничок и рукавчики с пуговками, потому запонок не позволяют носить, и воротничок поуже, а то нужно для суда хоть несколько поправить свой костюм: тут он очень расстроился. До свидания же, моя дорогая, опять повторяю свою просьбу: не терзай и не мучай себя из-за меня; моя участь вовсе не такая плачевная, и тебе из-за меня горевать не стоит.
Твоя Соня.
22 марта 1881 г.»


ОЧЕРКИ ИЗ ЖИЗНИ РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ
МОСКОВСКИЙ подкоп
I
ОТШЕЛЬНИКИ
На одной из окраин первопрестольной русской столицы, там, где этот полуазиатский город, не уступающий по величине древнему Вавилону или Ниневии, побежденный наконец пространством, сливается с огородами, садами и пустырями, которые со всех сторон облегают Москву, — в этой почти уже сельской части города стоит или, по крайней мере, когда-то стоял ветхий одноэтажный домик с мезонином, почерневший от времени и полуразрушенный. Однако, хотя мы и в столице, это убогое обиталище не поражает контрастом с окружающими строениями. Большинство соседних домов имеют такой же жалкий и дряхлый вид, и весь этот квартал похож скорее на деревушку, затерявшуюся где-нибудь среди безбрежных русских полей, чем на предместье одной из обширнейших столиц Европы. Летом трава растет на его широких улицах, похожих скорее на площади, где свободно могли бы маневрировать целые эскадроны кавалерии, а осенью, во время дождей, эти улицы превращаются сплошь в болота и озера, в которых мирно плещутся стаи домашних гусей и уток.
Тишина здесь мертвая. Движения никакого. Редкоредко по дощатому тротуару раздаются шаги одинокого пешехода, и, если он не принадлежит к местным обывателям, кучка ребятишек непременно повылезает из подворотен и долго будет глазеть ему вслед. Если же в конто веки сюда случится заехать какому-нибудь захудалому «ваньке», то все эти зеленые, голубые, красные рамы поспешно открываются и из окон высовываются головы любопытных баб и девушек, которые никак не могут пропустить такого необыкновенного зрелища.
Все обитатели этого укромного уголка знают друг друга, ибо все они тут родились, тут же и выросли. Народ они простой, патриархальный, ничего не знающий
427


и не ведающий о современной культуре. Почти все это староверы — потомки тех, которые двести лет тому назад восстали против Никоновых новшеств и терпели и кнут, и дыбу, и костры, и Сибирь за двуперстный крест и сугубое аллилуйя.
Но, невзирая на страшные преследования, раскол разт лился, как известно, широким потоком по всей России и прочно засел в первопрестольной. Преображенская и Рогожская части, получившие свое название от двух раскольничьих «кладбищ», могут быть названы столицами староверов, где тайно проживают их священники и епископы и собираются их «вселенские» соборы.
Правда, суета мирская начинает проникать даже в эти последние убежища древнего благочестия. В праздники по вечерам, когда стар и мал высыпает на улицу и старики располагаются, по восточному обычаю, на завалинках своих домиков поболтать час-другой с соседями, теперь уже не редкость встретить молодого щеголя фабричного с гармоникой вместо стародедовской балалайки в руках и в жакетке с блестящими пуговицами, сменившей старинный длиннополый кафтан, не говоря о сапогах с высокими каблуками, строго запрещенными правоверным, как немецкие выдумки.
Ходят даже слухи, что некоторые из них покуривают тайком, не страшась, таким образом, уподобиться самому дьяволу, который всегда изображается в житиях святых с клубами дыма, выходящими из его нечистого рта. Старики печально покачивают головами, вздыхают и говорят, что приближается конец мира, ибо оскудело древнее благочестие.
Впрочем, хозяева домика с мезонином, о котором мы упомянули выше, не принадлежат к коренным обитателям этого патриархального уголка. Они поселились здесь очень недавно, но уже успели приобрести расположение соседей, как люди добрые, простые, богобоязненные.
Семья состоит пока только из мужа с женой, но они ожидают со дня на день приезда стариков родных.
Жена еще очень молодая женщина, но она прекрасная, домовитая хозяйка; муж, саратовский мещанин лет тридцати двух-трех, тоже человек хороший и для своего возраста очень основательный. По-видимому, он также раскольник: табаку не курит, не бреется, знает грамоту. Правда, он носит сапоги с каблуками и сюртук немецкого покроя. Но это, быть может, только «страха ради
428


иудейска» или, пожалуй, потому, что он принадлежит к какой-нибудь секте, допускающей подобные вольности.
Было одно обстоятельство, превращавшее это приятельское подозрение в совершенную уверенность.
Семья, как уже сказано, состояла всего из двух человек. Между тем не могло быть ни малейшего сомнения, что в доме жило много народу: провизия закупалась в таком количестве, что, как бы ни были ненасытны утробы богобоязненных супругов, сами они никоим образом не могли потреблять всего. К тому же старухам соседкам случалось в бессонницу слышать скрип ворот и стук подъезжавших к загадочному домику извозчиков, привозивших, видно, кого-то издалека. Кто бы это мог быть? Наверное, «братья», таинственно сообщали друг другу старожилы. Никто из них, конечно, не обмолвится об этом словом в присутствии городового, стоящего на углу: он общий враг околотка, от которого все должно быть шито и крыто.
И благочестивые рогожане не ошибались, предполагая, что тут дело неспроста.
Дом действительно был занят целой компанией отшельников — минеров по профессии. Извозчики, подъезжавшие сюда по ночам, привозили с вокзала рабочих, динамит и орудия, необходимые для взрыва.
Из этого домика велся московский подкоп.
и подкоп
Подкоп под полотно Московско-Курской железной дороги для взрыва царского поезда, начатый около половины сентября 1879 года и оконченный в течение двух месяцев, был лишь частью обширного плана пятерного покушения, который предполагалось осуществить во время обратного путешествия Александра II из Крыма в Петербург (считая только предприятия, где употреблялся динамит).
Железная дорога на пути следования царя была минирована в трех пунктах — около Москвы, Александров- ска и около Одессы. Предполагалось, что царю на этот раз не ускользнуть. Однако он ускользнул благодаря стечению непредвиденных случайностей. Оба одесские подкопа — один под железной дорогой, другой в самом городе, на Итальянской улице, по которой царь должен
429


был ехать в экипаже, пришлось бросить, так как он в Одессу вовсе не поехал. Около Александровска, где покушение было организовано под руководством Желябова и Складского, взрыв не последовал вследствие каких-то недостатков в системе запалов. Хотя цепь была сомкнута в надлежащий момент, императорский поезд прошел благополучно над пропастью, на дно которой он неминуемо должен был скатиться при малейшем толчке. Два других покушения также потерпели неудачу. Попытка взорвать Каменный мост в Петербурге, организованная тем же Желябовым и Тетеркой, не удалась, потому что последний не вовремя явился на место; что же касается попытки взорвать императорскую яхту в Николаеве, предпринятой Логовенко, то она была открыта полицией заранее вследствие случайного обыска в той самой квартире, откуда была проведена проволока гальванической батареи, соединенной с миной.
Только в Москве удалось по крайней мере совершить покушение, хотя, казалось, здесь было всего меньше вероятия что-нибудь сделать.
Домишко, который удалось купить, отстоял от железнодорожной насыпи так далеко, что земляные работы были поистине египетские. Требовалась масса людей, которых скрывать было невероятно трудно ввиду усиленного полицейского надзора.
Не стану рассказывать подробностей предприятия: их можно найти в журналах и газетах того времени. Укажу лишь на две особенности, весьма характерные не только для данного случая, но и вообще для деятельности русских революционеров.
Многие думают, что русские революционеры располагают громадными денежными средствами. Это большая ошибка, и московское покушение служит тому лучшим доказательством. Террористическая борьба обходится так дорого, что нигилисты принуждены бегать высунув язык за каждой сторублевой бумажкой. Поэтому им приходится быть крайне экономными во всех своих предприятиях, хотя бы и на счет собственной безопасности.
Вся колоссальная работа по прорытию московского подкопа вместе с двумя другими железнодорожными покушениями, подготовлявшимися к тому же ноябрю, обошлась всего от 30000 до 40000 рублей, включая сюда и разъезды. Другие, менее крупные, предприятия стоили еще дешевле. Попытка освобождения Войнаральского,
430


одного из осужденных по «процессу 193-х», во время его препровождения из Петербурга в Харьковскую централку, была нелегким делом. Пришлось купить пять лоща- дей, телегу, оружие; нужно было содержать множество людей в Петербурге, Москве, Курске и Харькове, чтоб следить за движениями полиции. Тем не менее это предприятие, на основании точнейших отчетов, доставленных организации лицами, которым оно было поручено, обошлось в 4500 рублей с чем-то. Стараясь сокращать по возможности расходы, террористы часто должны затыкать, так сказать, собственной шкурой трещины и прорехи, являющиеся результатом излишней экономии. Так, в Москве к концу работ не хватило денег, и потому пришлось делать заем под залог того самого дома, из которого рылся подкоп. Но при закладе недвижимости всегда происходит осмотр и оценка закладываемого имущества, причем неизменно присутствуют чины полиции. Предоставляем каждому судить об опасности подобной финансовой операции.
В расходах по производству работ экономия доводилась до последней крайности. Сверлильную машину, например, приобрели только в самое последнее время, когда уже люди дошли до полного изнеможения. Вначале же все делалось простыми лопатами. А между тем вследствие непрерывных дождей минная галерея была всегда наполовину залита водой, которая просачивалась через верх и собиралась на дне. Приходилось копать, стоя на коленях в воде, а иногда лежа в пронизывающей до костей ледяной грязи. При этом ни у кого из рабочих не было непромокаемого водолазного костюма, который предохранил бы их от стольких страданий.
Для того чтобы вести подкоп в надлежащем направлении, употреблялись приборы и инструменты, с которыми не стал бы работать ни один сапер. Не было ни астролябии, ни компаса с квадрантом. Приходилось довольствоваться обыкновенным путевым компасом, употребляющимся для военных съемок.
При помощи этого-то примитивного инструмента удалось более или менее точно наметить главное направление подкопа, которое передавалось вовнутрь галереи при помощи простых самодельных отвесов.
Несмотря на все это, когда после взрыва подкоп был исследован инженерами, оказалось, что он был сделан очень хорошо. Люди брали усердием там, где не хватало
431


орудий для работы; а бодрое настроение духа поддерживало силы.
Глубоко ошибется тот, кто станет воображать себе это страшное сборище таким, какими обыкновенно рисуют заговорщиков на сцене. Все собрания нигилистов отличаются необычайной простотой и полнейшим отсутствием той помпы, которая так не свойственна русскому характеру вообще, а нигилистам в особенности.
Даже в тех случаях, когда людям приходится рисковать головою или прямо нести ее на плаху, все у нас делается просто, без малейшей тени риторики. Никаких одушевляющих речей. К чему? Они вызвали бы разве что улыбку, как вещь совершенно неуместная. Публики при наших заседаниях нет. Рисоваться не перед кем. Собираются люди все свои, знающие друг друга вдоль и поперек. К чему же упражняться в красноречии? К чему тратить время на разглагольствования о том, что ясно как божий день? Изредка только какое-нибудь слово прозвучит горячим, страстным тоном или искра энтузиазма блеснет в чьем-нибудь взоре.
Не в меру красноречивые, ходульные герои, какими любят изображать «нигилистов» иностранные романисты, вызвали бы у нас не энтузиазм, как это им приписывается, а подозрение в своей искренности и серьезности : известно, что раз собака залает — она уже не укусит. Если бы на какой-нибудь из подобных сходок, где речь идет подчас о предприятиях самых ужасных, пришлось присутствовать человеку, не понимающему по- русски, он легко мог бы принять ее за мирное собрание, на котором люди спокойно и просто беседуют о безобиднейших вещах в мире.
Возвращаясь к московскому подкопу, вряд ли можно преувеличить опасность, грозившую обитателям рокового дома. По русским законам в случае покушения на жизнь царя все соучастники без различия степеней, вплоть до тех, кто только знал об этом и не донес, приговариваются к смертной казни. Смерть висела над головами всех, работавших в подкопе, и по временам они уже чувствовали ее холодное дыхание и видели, как она вот-вот готова настигнуть их. Всего за несколько дней до приезда императора полиция по какому-то ничтожному поводу посетила дом. Землекопов успели спрятать в подполье, так что околоточный нашел только хозяев; все оказалось в порядке и не вызвало никакого подозрения. А ведь достаточно было малейшего замешательства,
432


одной дрожащей нотки в голосе, чтобы возбудить подозрение и повести к более тщательному обыску, который открыл бы все.
В других случаях, как это видно из отчета о «процессе 16-ти», приходилось отклонять любопытство богомольных соседей, что так искусно умела делать Перовская.
Все участники подкопа прекрасно знали, какая участь ждет их в случае открытия: в одном углу стояла бутылка с нитроглицерином, которая должна была быть взорвана в ту минуту, как полиция станет ломиться в двери.
Однако, невзирая на все опасности, самая искренняя веселость царила в страшном домике. За обедом, когда все сходились вместе, болтали и шутили как ни в чем не бывало. Чаще всех раздавался серебристый смех Софьи Перовской, хотя у нее-то в кармане лежал заряженный револьвер, которым она в случае необходимости должна была взорвать все и всех на воздух. Один из работников сочинил даже что-то вроде комической поэмы, в которой описываются в шутливом тоне все превратности и злоключения жизни в подкопе.
ДВА ПОБЕГА
I
Однажды вечером, в половине января 1880 года — точного дня не помню — несколько живших в Женеве русских эмигрантов собрались за стаканом чая у своего товарища Г.
Собрание было довольно многолюдно — человек в семь или восемь — и довольно веселое, что редко в эмигрантских собраниях. Красавица Ревекка Г., наша хозяйка, села за фортепьяно, на котором играла очень мило и выразительно, и спела несколько украинских песен. Все были возбуждены музыкой. Шутили, смеялись. Главным предметом разговоров было бегство из Сибири одного нашего товарища, о котором мы узнали как раз в этот день.
Когда были пересказаны все дошедшие до нас подробности этого побега и истощены все замечания, комментарии, догадки и предположения, наступила минута того мертвого, тупого молчания, когда в России гово-
433


рят: «Дурак народился» или «Тихий ангел пролетел»,— смотря по вкусам.
Тогда под влиянием разговоров о бегстве нашего товарища мне пришла в голову мысль предложить присутствующим, в числе которых были Кропоткин и Боханов- ский, рассказать друг другу собственные бегства. Почти у каждого были свои приключения, так что вечер обещал быть интересным. Мое предложение было принято с шумным одобрением.
Кропоткин долго отговаривался, утверждая, что ему уже столько раз приходилось рассказывать про свое бегство, что оно надоело ему пуще горькой редьки. Но мы так пристали к нему, что он наконец должен был уступить.
«Твердое намерение бежать во что бы то ни стало,— начал он, — не покидало меня с первого дня моего ареста. Но если есть на свете что-нибудь невозможное, так это бегство из Петропавловской крепости. Я строил планы или, лучше, воздушные замки, так как не мог не сознавать сам, до какой степени они фантастичны. Три года прошло таким образом. Тюрьма настолько расстроила мое здоровье, которое было всегда довольно слабым, что я не мог почти ничего есть и едва держался на ногах. Но, к счастью, в начале 1876 года меня перевели в Николаевский госпиталь. В несколько месяцев я там значительно поправился, но употреблял все силы, чтобы казаться умирающим. Я еле передвигал ноги, говорил чуть слышным шепотом, как будто мне было трудно пошевельнуть языком. Дело в том, что мысль о побеге проснулась во мне с новой силой, а так как в госпитале надзор несравненно слабее, чем в крепости, то нужно было сделать все, чтобы остаться там как можно дольше.
Доктор предписал мне ежедневные прогулки, и каждый день в час пополудни меня выводили на большой госпитальный двор. Часовой с ружьем ни на минуту не оставлял меня. Я начал внимательно наблюдать за всем окружающим, имея в виду все ту же неотступную мысль о побеге.
Двор был велик. Ворота, обыкновенно запертые, были на этот раз открыты, потому что в эту пору (дело происходило в июле) госпиталь запасался на зиму дровами. Но так как возка должна была кончиться в неделю- две, то у ворот часового не поставили. Это было большое счастье.
Я гулял в глубине двора как раз насупротив ворот.
434


Часовой постоянно торчал возле, держась между мною и воротами. Но так как я ходил медленнее, черепахи, что, как известно, утомляет здорового человека больше самой быстрой ходьбы, то солдат прибегал к следующей уловке: он ходил по линии, параллельной моей, но шагов на пять ближе к воротам. Таким образом, он мог удлинить свой путь на десять шагов против моего, без всякой опасности для охраны, так как, находясь на каждом из концов своей линии, он оставался на таком же расстоянии от ворот, как и я. Этот расчет, который часовой, очевидно, делал на глаз, был совершенно верен теоретически. Но я соображал, что, когда мы оба бросимся бежать, солдат инстинктивно захочет схватить меня как можно скорей и потому бросится на меня, вместо того чтобы бежать прямо к воротам и перерезать мне дорогу. Таким образом, он сделает две стороны треугольника, я же только одну.
Итак, здесь преимущество было на моей стороне. Я мог рассчитывать добежать до ворот раньше часового при равной быстроте бега. Правду сказать, я надеялся бежать быстрее, но не был в этом уверен, так как все еще был очень слаб.
«Если, — думал я, — у ворот будет ждать меня экипаж, в который было бы легко вскочить, то, может быть, и убегу».
Когда я собирался послать друзьям письмо с первым абрисом плана, я получил от них записку, где говорилось, что и они задумывают нечто подобное же.
Началась переписка. Не стану рассказывать планы и проекты, которые предлагались и отбрасывались: их была такая масса! Предстояло разрешить несколько вопросов: войдет ли кто-нибудь из наших во двор, как предлагали некоторые, чтобы остановить так или иначе часового? Где будет стоять экипаж: у ворот или у угла госпиталя, где не будет так бросаться в глаза? Будет ли там сидеть кто-нибудь из своих, кроме кучера?
Я предложил план самый простой и естественный, который и был наконец принят. Во двор никто входить не будет. Экипаж будет ждать меня у самых ворот, так как я чувствовал себя слишком слабым, чтобы бежать до угла. Один из моих близких друзей, покойный Орест Веймар, предложил сидеть там за барина, чтобы, если понадобится, помочь мне влезть скорее, а главное, чтобы одеть меня, лишь только я вскочу, потому что бежать мне приходилось в одном белье.
435


В госпитале нам ничего не давали, кроме длинного больничного халата. Это был неуклюжий балахон, широкий, неудобный и до такой степени длинный, что, гуляя, я должен был носить на руке свой собственный хвост. Бежать в таком наряде нечего было и думать. Необходимо было скинуть его, прежде чем броситься к воротам, но нужно было сделать это с быстротой молнии, потому что одна секунда могла погубить все. В течение многих дней упражнялся я в своей камере, изучая наилучший способ исполнить эту операцию.
Я нашел, что для того, чтобы совершить ее с наибольшей быстротой, необходимо разделить ее на три элементарные движения, как это делают солдаты при ружейных приемах: раз, два, три.
Оставалось самое трудное — выбор момента.. Это, очевидно, зависело от состояния улиц, по которым нам нужно было проезжать. Обоз с дровами, полицейский патруль, верховой казак — все это могло погубить дело, тем более что улицы, по которым приходилось проезжать, были очень узки и извилисты. Итак, следовало внимательно наблюдать за всей линией пути, уведомив меня, когда она свободна от всяких препятствий. С этою целью в четырех различных пунктах были поставлены часовые. Пятый часовой, получая сигналы от четырех предыдущих, должен был дать решительный сигнал мне. Для последнего сигнала выбрали красный воздушный шар, какие покупаются для детей. Он должен был взлететь на воздух из-за высокой госпитальной стены, за которой стоял часовой.
С своей стороны, я предложил поставить немного подальше шестого часового у наружного конца одного из маленьких переулков, потому что, по моим расчетам, этот узкий переулок был такой длины, что воз, въехавший в него в момент, когда наш экипаж тронется, неминуемо загородил бы нам дорогу: он не успел бы добраться до конца переулка, пока мы проезжали бы наш путь от ворот госпиталя до головы того же переулка. Но так как людей было мало, то этот шестой часовой поставлен не был.
В назначенный день я отправился на гулянье сильно возбужденный и полный надежд. Но смотрю, смотрю на то место стены, откуда должен был взлететь красный шар, — ничего! Прогулка моя близится уже к концу — ничего! Вот она кончилась, а с нею кончились и все мои надежды. При той впечатлительности, какая свойственна
436


всем заключенным, я строил предположения одно мрачнее другого и не сомневался ни минуты, чтр все погибло безвозвратно.
На самом же деле оказалось, что это был сущий вздор. По какой-то странной случайности наши не могли найти красного воздушного шара ни в гостином дворе, ни в одной из игрушечных лавок, которые обегали за это утро. Всюду оказывались только шары белые и синие, которых наши брать не хотели, и совершенно справедливо, потому что при сигналах не следует ни в каком случае допускать изменений, хотя бы и самых ничтожных. Они побежали второпях в гуттаперчевый магазин, купили красный резиновый пузырь и наполнили его газом собственного приготовления. Но сделанный таким образом воздушный шар оказался до такой степени скверным, что, когда часовой выпустил шнурок, шар, вместо того чтобы взвиться к облакам, поднялся всего на несколько аршин и упал на землю, не достигнув королька госпитальной стены. Часовой в бешенстве схватил шар и попробовал бросить его вверх прямо рукою. Но это удалось ему еще менее.
Этой-то случайности обязан я столькими часами мучений и вместе с тем своим спасением, потому что как раз в ту самую минуту, когда выпущен был шар, обоз с дровами въезжал в тот длинный переулок, гДе не было поставлено часового. Он загородил бы нам дорогу, и все погибло бы, без малейшего сомнения.
Произошел перерыв для переписки о необходимых изменениях. Новый часовой был, разумеется, поставлен у наружного конца длинного переулка. Но это потребовало видоизменения всего плана, потому что не было возможности видеть сигналы всех пятерых часовых, стоя за стеной, откуда следовало дать мне окончательный сигнал. Приходилось либо ввести прибавочных часовых для простой передачи сигналов, либо изменить окончательный сигнал.
Было выбрано последнее.
Один из наших нанял комнату в третьем этаже насупротив госпиталя. Из ее окон можно было видеть не только всех пятерых часовых, но и двор, на котором я гулял. Для подачи сигналов должна была служить скрипка, на которой наш товарищ должен был играть, когда все сигналы были благоприятны, прекращая музыку каждый раз, когда один из них становился неблагоприятным. Этот способ представлял еще ту выгоду, что
437


указывал целиком все время, удобное для бегства, предоставляя затем мне самому выбор наиболее благоприятного момента.
В первый день, когда все было готово и экипаж ждал меня у ворот, уже я сам заставил друзей провести несколько скверных минут: болезнь моя усилилась, и я чувствовал себя до такой степени слабым, что не решался на окончательную попытку. Поэтому я вовсе не вышел гулять, и наши думали, что полиция что-нибудь открыла и потому меня не вывели во двор.
Два дня спустя я оправился и решился воспользоваться этим промежутком в моей болезни.
Я приготовил все: подвязал башмаки, подрезал кое- где халат, чтобы легче его сбросить, одним словом — все.
Меня повели гулять. Лишь только я вышел во двор, тотчас же слышу скрипку. Музыка продолжалась минут пять, но я не хотел воспользоваться этим первым удобным временем, потому что инстинктивно вначале надзор всегда немного внимательнее. Но вот скрипка замолкает: минуты две спустя несколько повозок с дровами въезжает во двор. Скрипка заиграла снова.
На этот раз я решил воспользоваться минутой. Я взглянул на часового: он шел по своей обычной линии в пяти шагах расстояния между мной и воротами. Взглянул я и на его ружье. Оно было заряжено, я это знал. Выстрелит или нет? Вероятно, нет, потому что, будучи на таком малом расстоянии, он будет все надеяться поймать меня. Штык был опаснее в случае, если в этом отчаянном беге силы изменят мне. Но расчет мой был сделан и на этот случай. Если я останусь в тюрьме, то ведь умру наверное. «Теперь или никогда!» —проговорил я про себя. Хватаю халат: раз!..
Но вдруг скрипка замолкла.
Я опустил руки и почувствовал такую усталость, точно поднял большую тяжесть.
По одному из переулков прошел полицейский обход. Но через минуту скрипка заиграла снова.
Ну, теперь уж пора!
Часовой дошел до конца своей линии. Я за халат: раз, два, три. Халата как не бывало, и я стрелой к воротам... Крик, гиканье часового раздается за моей спиной. Он кинулся хватать меня, как я предвидел, вместо того чтобы бежать к воротам наперерез, и дал мне, таким образом, шага два вперед. Но я был так слаб, что наши,
438


с замиранием сердца смотревшие сверху на эту бешеную гонку, говорили, что часовой был в трех шагах расстояния от меня и что штык, который он совал вперед, чуть- чуть не касался меня. Ничего этого я не видел. Я слышал только его дикие крики и также крики погонщиков, складывавших дрова в глубине двора.
Подбежав к воротам, я увидел дрожки, но в первую минуту меня взяло сомнение — наши ли это, потому что я не мог узнать моего приятеля в офицере, сидевшем в них. Чтобы заставить его обернуться, я хлопнул в ладоши, к большому удивлению наших, следивших за всей этой сценой и принявших это за выражение радости! Офицер оборачивается, я узнаю его, и в ту же секунду я уже в дрожках. Лошадь понеслась с быстротой ветра, и я чувствую на своих плечах военную николаевскую шинель, которую мой приятель держал наготове вместе с офицерской фуражкой.
В госпитале, как я узнал потом, произошел невообразимый переполох. Караульный офицер со всем караулом выбежал на крик часового и, узнав, в чем дело, потерял окончательно голову, рвал на себе волосы, повторяя:
— Я пропал, я пропал! Бегите, ловите его, ловите!
Но он был не способен отдать ни малейшего приказания. Один из наших, сигнальщик, тот самый, который играл на скрипке, поспешно сбежал вниз и, подойдя к офицеру, стал сокрушаться с ним вместе об его участи, спрашивая: что случилось? кто бежал? как? когда? куда? и т. п., и офицер, вне себя от отчаяния, отвечал ему, теряя таким образом драгоценное время.
Одна старуха дала было ужасный совет:
— Да что! — сказала она, — покружат, покружат да и выедут на Невский. Это уж наверняка. Отпрягите лошадей вон от конки (у госпиталя как раз стояла конка) и скачите им наперерез. Чего же проще!
И мы действительно так именно ехали. К счастью, совету проницательной ведьмы никто не последовал».
II
Когда Кропоткин кончил свой рассказ, наступил черед Ивана Бохановского, прозванного казаком, потому что, будучи родом из Украины, он действительно походил на старинных казаков этой земли по своей храбро¬
439


сти, ничем не нарушимому хладнокровию, а также и по своей молчаливости.
Все обратились к нему. Он вынул изо рта свою маленькую деревянную трубку.
— Да, право же, мне нечего рассказывать, — воскликнул он. — Михайло пришел, взял нас и вывел, вот и все.
— Нет, нет, — накинулись на него мы,—рассказывай все по порядку.
Казак, видя, что ему никак не увернуться, медленно набил свою трубку с видом человека, собирающегося в дальний путь, зажег ее, попробовал, хорошо ли тянет, и начал свой рассказ, содержавший в себе, быть может, больше слов, чем он их произносил за полгода.
«Михайло, — сказал он, — поступил в тюрьму месяца за два до нашего бегства. Нелегкое было дело ввести его туда. Но наконец ему удалось поступить на службу в тюремный замок с фальшивым паспортом Фоменко сперва чернорабочим, потом — сторожем.
Здесь своим усердием в исполнении обязанностей и безупречным поведением ему удалось заслужить такое расположение всего начальства, что через месяц он уже был произведен в ключники в коридоре уголовных.
Чтобы дать смотрителю блестящее доказательство своих прекрасных душевных качеств, Михайло, по совету Стефановича, отправился однажды к нему с доносом, тем временем как Стефанович у себя в клетке нарочно писал какую-то пустую записку.
— Ваше благородие, — сказал Михайло, — у нас неблагополучно.
— Что такое? — испугался смотритель.
— Политические пишут.
— Кто да кто? —спросил смотритель.
— Стефанович.
— Ну и пускай себе пишет, — сказал смотритель, махнув рукою.
Следует сказать, что в то время в киевской тюрьме положение политических арестантов было совсем особое. Террор, поражавший в первое время низших чиновников, наполнил Киев таким паническим страхом, что все, начиная с прокурора и кончая тюремным смотрителем, плясали перед нами на задних лапках, потому что боялись быть убитыми по первому нашему знаку. Вот почему, узнав, что пишущий не кто иной, как Стефанович, которого боялись больше всех, смотритель не хотел де¬
440


лать у него обыска. Но с этого дня Михайло покорил себе сердце своего начальника.
Нам, политическим, чтобы по возможности не раздражать нас, смотритель назначил в ключники некоего Никиту, отличного человека, доброго как ягненок. Однако нужно было отделаться от него во что бы то ни стало, потому что на его место почти наверное попал бы Михайло.
Но добиться смены Никиты было дело нелегкое. Этот добряк никогда не делал нам ни малейшей обиды. Тогда мы принялись нахально взводить на него всякую напраслину, жаловались на него смотрителю, который бранил его, угрожал, хотя тот не был виноват ни душой ни телом. Но наш Никита, вместо того чтобы обозлиться на нас и совершить какую-нибудь неосторожность, как мы надеялись, переносил все с кротостью, повторяя:
— Христос терпел, буду терпеть и я.
Мы были просто в отчаянии. Наконец Валериан Осинский, организовывавший наше бегство извне, догадался пойти в трактир, куда ходил Никита, и, как будто случайно познакомившись с ним, сказал, что ищет конторщика для сахарной фабрики в деревне. Условия были выгодные, и Никита попался на удочку. Получив деньги на дорогу и месяц платы вперед, он оставил службу в тюремном замке, потому что нужно было ехать тотчас же. Но тут случилась какая-то задержка, потом другая, третья, пока не совершилось наше бегство, и тогда ему вернули его паспорт с запиской, что, мол, теперь от него больше ничего не нужно. Почему — он, конечно, сам догадался.
Когда его место освободилось, смотритель пришел к Стефановичу и Дейчу поговорить с ними по-дружески относительно его заместителя.
— Не правда ли, Фоменко (Михайло) человек для этого подходящий?
Стефанович сделал гримасу и пробормотал сквозь зубы:
— Шпион, как кажется.
— Что вы! Он отличный человек, — защищал его смотритель.
Михайло был назначен ключником в коридоре политических.
Самое важное было сделано, но еще не все. Михайло мог отворить нам двери наших клеток, но как выйти вчетвером из тюрьмы, окруженной военным караулом?
441


Однако нельзя было терять ни минуты времени. Положение Михайлы было в высшей степени опасно. Тюрьма была битком набита политическими всех сортов и категорий, начиная с молодых людей, взятых по легкому подозрению, и кончая революционерами, серьезно скомпрометированными. Народ был самый разнообразный, и многие узнали Михайлу, так как сталкивались с ним раньше. Прямого доноса бояться было, конечно, нечего, потому что Михайло, будучи уже много лет нелегальным, вращался только в среде своих. Но кто мог гарантировать против незлонамеренной болтовни, особенно в таком пикантном случае.
Мы сидели как на угольях.
Нужно было воспользоваться поскорее выгодным положением, которым мы были обязаны Михайле, и потому, лишь только он освоился со своей новой должностью, мы назначили ночь для побега.
Выйти из тюрьмы всего проще было, переодевшись часовыми, которые уходят со смены. Михайло достал для двух из нас солдатские костюмы, но два других должны были идти в чем были. На всех четырех была всего одна шашка, но мы решились не откладывать дольше.
Вечером назначенного дня Михайло принес нам солдатские костюмы. Мы переоделись, поделав из оставляемого платья чучела, и положили их в постели, чтобы утром, взглянув в окошечко, сторожа подумали, будто мы спим.
В полночь Михайло пришел за нами. Но тут случилось неожиданное препятствие. Дежурный сторож, обязанный не спать всю ночь, пришел как раз в наш коридор, не показывая ни малейшего желания уходить.
Тогда Стефанович выронил, как будто нечаянно, расшитую книгу в сад. Упавши, она рассыпалась по земле, и Стефанович обратился к Михайле с просьбой тотчас же принести ее. Михайло отправил за ней сторожа, и, пока тот собирал листы, мы без шума вышли из клеток и направились к выходу.
Когда мы проходили по нижнему коридору, случилась ужасная вещь: там висела веревка колокола, в который звонили тревогу. Проходя у самой стены в глубокой темноте, я нечаянно споткнулся. Вытягиваю инстинктивно руки вперед, чувствую, что что-то кйсается моих пальцев, хватаюсь, чтобы не упасть, и вдруг громкий
442


звон оглашает всю тюрьму. Это была веревка сигнального колокола!.. Ужас, позор, комизм нашего несчастия как молния мелькнули перед моими глазами. Мы были уверены, что все погибло. Уже слцшен был в коридоре шум часовых, торопливо встававших солдат. Но Михайло не растерялся. Он велел нам попрятаться кто куда может, а сам побежал в кордегардию сказать, что веревку нечаянно зацепил он. Понемногу все стихло. Но тут случилась новая беда: так как мы попрятались куда попало, то, выходя, чуть-чуть не заблудились в темноте. Михайло должен был довольно долго бегать из конца в конец, чтобы собрать нас снова в кучу.
Наконец мы опять выстроились в два ряда и пошли дальше. Оставалось, однако, самое трудное: пройти сквозь тюремные ворота мимо сторожа и часового. Но это удалось нам как нельзя лучше. На крик Михаилы сторож подал нам ключи от калитки, а часовой, стоявший в будке, не обратил внимания ни на наш странный костюм, ни на неурочный час нашего выхода, так как новая смена еще не входила.
Не успели мы сделать несколько шагов, как вдруг точно из-под земли вырастает перед нами черная фигура в офицерской шапке. Но шинель распахнулась, и мы увидели прекрасную голову Валериана Осинского, который, весь сияя, протягивал нам обе руки. Он ждал нас с повозкой, которая отвезла нас к берегу Днепра; там колыхалась лодка, приготовленная к долгому путешествию и наполненная всевозможными припасами.
Минуту спустя мы плыли посредине широкой реки, направляясь к югу. Это водное путешествие продолжалось с неделю. На ночь мы вытягивали лодку в кусты; растущие по берегам, и ложились отдохнуть на несколько часов. Днем мы гребли что есть мочи и, если случалось завидеть на горизонте дым парохода, прятались в высокие камыши, окаймляющие Днепр.
Прибыв в Кременчуг, мы застали там Валериана Осинского, приехавшего по железной дороге с паспортами и всем нужным.
От него мы узнали, что в Киеве все перевернули вверх дном, отыскивая нас, так как полиция была уверена, что мы прячемся в городе.
Что же касается тюрьмы, то там наше бегство былег замечено только поздно утром. Видя, что с нами вместе пропал и Михайло, никто не догадался, в чем дело. До-
443


верие, которое он сумел внушить к себе, было таково, что смотритель и все служащие были уверены, что мы убили его, чтобы иметь возможность бежать, и повсюду напрасно искали его труп.
Только когда стали проверять его паспорт и оказалось, что он фальшивый, все поняли непонятную до тех пор тайну нашего исчезновения.
Смотритель несколько дней ходил как сумасшедший и только и твердил: «А ларчик просто открывался!..»
Так кончил свою речь казак. Другие говорили после него, но так как их приключения мало интересны, а места у нас немного, то передавать их рассказов не будем.
УКРЫВАТЕЛИ
Мы снова в Петербурге. Время было трудное. Полиция преследовала меня по пятам. Уже два раза мне пришлось переменить квартиру и паспорт.
Но я не мог уехать куда-нибудь в провинцию, так как у меня на руках было дело, которого некому было передать. К тому же мне жаль было покинуть этот чудный город, с его нервной, кипучей жизнью под спокойною, холодною внешностью.
Я надеялся, что травля, которой периодически подвергается почти каждый нелегальный, постепенно прекратится и что мне можно будет переждать бурю и отсидеться, не прибегая к помощи «укрывателей».
Но что такое «укрыватели»?
Это обширный класс людей всевозможных положений, от аристократов и всякого рода тузов до мелких чиновников, включая сюда и служащих в полиции, которые, сочувствуя революционным идеям, не принимают по разным причинам активного участия в борьбе, но пользуются своим общественным положением, чтобы скрывать у себя в случае надобности как опасных людей, так и опасные бумаги. Потребовалась бы целая книга, чтобы описать подробно этот оригинальный в своем роде мирок, довольно многочисленный и, пожалуй, гораздо более пестрый, чем мир настоящих революционеров. Расскажу кое-что о тех из укрывателей, с которыми мне пришлось столкнуться в описываемые дни.
444


I
Я сидел за утренним чаем, когда ко мне в комнату вошел «Дворник», не настоящий дворник, а один из милейших и наиболее деятельных членов нашего кружка и мой большой приятель, Александр Михайлов, получивший в шутку кличку Дворника за то, что усердно блюл за исполнением нами всех правил предосторожности, предписанных нашим уставом.
— Что случилось? — спросил я, предлагая ему чашку чаю. Я знал прекрасно, что Дворник не явился бы ко мне без дела.
— За тобой сильно следят, — ответил он. — Необходимо положить этому конец. Я пришел препроводить тебя в безопасное место.
Я так и думал. Но, так как всякому хочется остаться по возможности дольше на свободе, я сдался не сразу и попросил у своего гостя объяснений.
Прихлебывая чай, он стал излагать результаты своих наблюдений. От времени до времени я задавал ему маленькие вопросы, чтобы составить себе надлежащее понятие о степени угрожавшей мне опасности. Жизнь революционера так переполнена ею, что если обращать внимание на всякую мелочь, то уж лучше сразу покончить с собой. Собственно говоря, ничего особенного не было и в данном случае. За мной, правда, следили, но все еще могло обойтись благополучно, и, явись ко мне вместо Дворника кто-нибудь другой, я бы запротестовал и, вероятно, остался бы на своей квартире еще несколько времени. Но Дворник шутить не любил, и после нескольких тщетных попыток сопротивления я принужден был сдаться.
— Куда же ты меня поведешь? — спросил я.
— К «Буцефалу».
Этого только недоставало. Я тяжело вздохнул при мысли о предстоявшей мне горькой участи. Буцефал был некий коллежский советник Тараканов *, служивший по министерству внутренних дел. Он был прозван Буцефалом потому, что, подобно коню Александра Македонского, пугался своей собственной тени.
Он был труслив, как заяц, и боялся решительно всего. Он боялся подойти к открытому окну, опасаясь сквозня-
1 Имена и некоторые подробности в этом рассказе изменены по понятным причинам. (Примеч. Степняка-Кравчинского.)
445


ка; не ездил на пароходе, боясь утонуть; не ел никогда рыбы, боясь подавиться; не женился из страха иЗхмены.
Но, будучи горячим поклонником Чернышевского, он всей душой сочувствовал революционному движению и, зная лично многих из революционеров, охотно брал на себя роль «укрывателя», и, надо сказать, был одним из надежнейших. Его общественное положение, а еще больше его всем известная робость, устранявшая малейшее подозрение в склонности к потрясению основ, делала его квартиру совершенно безопасной.
Тараканов знал отлично, что ему ничто не.угрожает, но тем не менее считал необходимым всегда принимать строжайшие меры предосторожности и всюду видел шпионов. Легко вообразить себе, насколько приятна была участь тех, кто попадал под опеку подобного аргуса.
Я заметил Дворнику, что, пожалуй, лучше было бы обождать вечера, когда шпионы, которых он видел возле моей квартиры, поуходят. Но он ответил лаконическим «нет», присовокупивши, что за шпионов он отвечает.
Делать было нечего. По окончании чаепития мы приступили к «очистке» квартиры, то есть к уничтожению всего, чем так или иначе жандармы могли бы воспользоваться. Затем я вызвал хозяйку и сказал, что отправляюсь на короткое время в деревню, что напишу ей в случае, если мне там придется остаться. Мы вышли.
Едва успели мы сделать несколько шагов, как я увидел у окна одного магазина двух молодцов, пристально разглядывавших выставленные в витрине товары. Дворник мотнул головой в их сторону: они, мол; затем дернул вперед подбородком, что означало, что нам не мешает прибавить шагу.
Началась гонка — явление мало интересное, чтобы его стоило описывать, и слишком обычное в жизни революционера, чтобы смущаться им, — в особенности в компании с таким опытным охотником, как мой спутник.
Дворник, как говорится, собаку съел по части всего, что относилось к войне с полицией и шпионами. В этой области он обладал обширными сведениями, добытыми путем продолжительного и неутомимого изучения. Нанявши раз квартиру напротив дома начальника тайной полиции, он долгое время посвящал целые дни наблюдениям над всеми входящими и выходящими оттуда и потому знал в лицо изрядное количество петербургских шпионов. Он тщательно изучил их ухватки и распределил их по характеру, манере следить и т. п. и мог порас¬
446


сказать обо всем этом немало интересного. Шпиона он умел распознать с первого взгляда, часто по признакам, по-видимому, совершенно неуловимым, напоминая собою куперовских краснокожих в борьбе с враждебным племенем. Вдобавок он знал Петербург как свои пять пальцев и помнил наперечет все проходные дворы, которые в течение некоторого времени были предметом его специального изучения.
Пересекши несколько таких дворов и сделав несколько крюков, где пешком, где на извозчике, мы через какие-нибудь полчаса «замели наш след», то есть окончательно отделались от шпионов. Тогда только мы направились к Тараканову взаправду. С массой всевозможных предосторожностей, знаков и сигналов, к которым Дворник питал слабость, мы вошли наконец в его квартиру.
Тараканов, мужчина лет под 35, невысокого роста, толстенький и круглолицый, уже поджидал нас, так как его заранее уведомили о нашем приходе.
Он сам открыл дверь и немедленно ввел нас в одну из задних комнат. Это была излишняя предосторожность, та[к как он был совершенно один в своей маленькой квартире; но Тараканов не мог обойтись без предосторожностей.
Мы были уже раньше немного знакомы друг с другом, и потому в представлении не оказалось надобности. Тараканов прежде всего спросил, не видел ли нас кто-нибудь, когда мы всходили по лестнице.
— Вы знаете, — прибавил он многозначительно, — там внизу живет девица, смуглянка с такими глазищами, что страсть, — цветочница или модистка, бог ее знает. Всегда смотрит на меня, когда я прохожу мимо. Я уверен, что она шпионка.
Наш отрицательный ответ, по-видимому, успокоил его; тем не менее, повернувшись в мою сторону, он сказал .с серьезным выражением лица:
— Во всяком случае, вам не следует выходить. Днем вы можете попасться на глаза этой девице, вечером — швейцару, а этот уж наверное на службе у полиции. Тут очень опасно. Все, что вам понадобится, я буду приносить сам.
Я покорно кивнул головою, тем более что чувствовал на себе строгий взгляд Дворника.
Когда последний удалился, Тардканов проводил меня в предназначенную мне комнату, где я нашел маленький
447


письменный столик, несколько книг по политической экономии и диван, который должен был служить мне кррватью.
Тараканов рассчитал свою кухарку несколько дней тому назад: шутники говорили, будто бы он и ее заподозрил в шпионстве. Но Тараканов отрицал это, утверждая, что все это вздор и что он удалил ее просто потому, что она его обворовывала. Однако он и не пытался искать другой прислуги и получал обед из соседнего ресторана. Верный раз заведенному порядку, мой хозяин вскоре ушел из дому, обещая к вечеру вернуться. Но на улицах позажигали уже фонари, а его все еще не было. Я уже начал беспокоиться, как вдруг дверь отворилась и он предстал предо мной, здрав и невредим.
Я приветствовал его с чувством живейшей радости и сообщил о своих опасениях.
— Видите ли, я никогда не возвращаюсь домой прямо,— ответил он, — боюсь, как бы не проследили, и потому всегда делаю маленький крюк. Ну а сегодня для такого случая, понятно, я сделал крюк побольше.
Я не мог не улыбнуться, слушая признанье этого почтенного чудака. В своей предусмотрительности он походил ка доктора, который пичкал бы себя собственными микстурами, чтобы вылечить своего пациента.
Весь вечер мы провели вместе, беседуя о разных разностях. При всяком малейшем шорохе Тараканов пугался и настораживал уши. Я пытался было успокоить его, говоря, что опасаться решительно нечего.
— Знаю, батенька, — ответил он простодушно, — иначе я бы вас не пригласил к себе; но что же поделаешь? Боюсь.
Часов около двенадцати мы разошлись. Все время, пока я не заснул, я слышал шаги своего хозяина, ходившего взад и вперед по комнате.
На следующий день, когда он после чаю ушел на службу, явился Дворник с поручением для меня — написать маленький листок по поводу одного недавнего события, и принес необходимые матерьялы, газеты и книги. Я от души поблагодарил его как за посещение, так и за доставленную мне работу и просил прийти снова, если можно, завтра же или послезавтра, обещая окончить к этому времени свою работу.
Весь вечер и добрую часть ночи я усердно писал и слышал от времени до времени, как Тараканов переворачивался с боку на бок в своей постели.
448


Пробило два часа, три, четыре — он все еще не спал. Что за оказия? Не мог же я беспокоить его шумом, так как нарочно надел его туфли. Не мог мешать ему также и свет, потому что дверь моей комнаты была плотно заперта. Уж не захворал ли он? Я вспомнил, что накануне он выглядел довольно плохо, но тогда я не обратил на это внимания.
Утром меня разбудил звон посуды, которую хозяин приготовлял для чая. Я поспешил одеться и вышел в столовую.
Вид у бедняги действительно был неказистый: он весь осунулся, побледнел, даже пожелтел; глаза впали, выражение лица было самое унылое.
— Что с вами? — спросил я его.
— Ничего.
— Как ничего? Да вы посмотрите на себя в зеркало: краше в гроб кладут. Да и не спали вы до четырех часов.
— Скажите лучше — не спал всю ночь.
— Ну так, значит, вы больны.
— Нет. Я просто не могу спать, когда кто-нибудь есть у меня.
Тут я все понял.
— Я вам сердечно благодарен, — сказал я, крепко пожимая ему руку, — но не хочу больше причинять вам столько беспокойства и немедленно же ухожу от вас.
— Что вы? Что вы? Нет, пожалуйста, не делайте этого. Знай я, что вы так это примете, я не сказал бы вам ни слова. Вы должны оставаться у меня. Все это пустяки.
— Но ведь вы можете серьезно заболеть.
— Не беспокойтесь. Во-первых, я могу спать днем, а, наконец, еще лучше принять что-нибудь на ночь.
Потом мне сообщили, что в подобных случаях он действительно принимал хлорал, когда уж ему становилось невмоготу.
Разговор на этом прекратился.
Я смотрел на Тараканова со смешанным чувством изумления и глубокого уважения. Этот человек был забавен своей трусостью, но как поразительно было зато его самоотвержение.
Мне было известно, что дверь его дома всегда была открыта для всех, находившихся в моем положении, и некоторых из наших он удерживал по целым неделям. Сколько нравственного мужества должен был иметь этот человек, чтобы добровольно идти навстречу этой пытке страха?
15 С. М. Стедвяк-Кравчинский, т. 1 449


Когда на следующий день Дворник пришел за рукописью, я заявил ему, что ни за что не хочу оставаться здесь больше, и попросил отыскать мне поскорее другое убежище.
К моему большому изумлению, Дворник согласился на это без особенных возражений.
— Сегодня я видел Серова, — сказал он, — он про тебя спрашивал. Если хочешь, я переговорю с ним.
Ничего лучше этого нельзя было придумать. Дело было вскоре улажено, и дня через два я уже получил утвердительный ответ от Серова.
Тараканову я сказал, что должен ла время уехать по делам из Петербурга, и распрощался с ним самым дружеским образом.
— До свиданья! До свиданья! — повторял он на прощание.— Счастливого пути. Жду вас по возвращенки. Не забывайте, я всегда к вашим услугам.
Под покровом ночной темноты я покинул его жилище. На этот раз меня никто не сопровождал, так как я знал адрес Серова, с которым издавна мы были большие приятели.
и
В залитой ярким светом комнате, вокруг большого стола, на котором сверкал кипящий самовар, сидело несколько человек — вся семья Серова и два-три близких приятеля. При моем появлении хозяин дома встал мне навстречу и радушно протянул мне обе руки.
Борис Серов был человек уже пожилой. Его длинные густые волосы были почти совершенно белы. Но не годы посеребрили эту львиную голову, так как Серову едва перевалило за пятый десяток. Он был замешан еще в движении первых лет царствования Александра И. Около 1861 года, занимая пост военного врача в Казани, он принял деятельное участие в военном заговоре Иваницкого и Черняка — этом замечательном эпизоде русского революционного движения, к сожалению почти позабытом нынешним поколением. Серову, который только каким-то чудом спасся сам, суждено было видеть собственными глазами беспощадную расправу правительства над всеми его товарищами. Вскоре после этого он переехал в Петербург. Однако с тех пор он навсегда остался на примете у полиции, которая почти ежегодно являлась к нему с обыском. Раз десять его арестовывали
450


и сажали в крепость, но арест всегда ограничивался несколькими днями. Серов был травленый волк, и жандармам никогда не удавалось найти каких-нибудь улик против него. Правда, он больше не принимал активного участия в движении, так как годы постоянных попыток, оканчивавшихся неудачами, погасили в нем то, что составляет душу всякой революционной деятельности, — веру. От пылкого энтузиазма юных лет он перешел к тому разъедающему скептицизму, который является язвой образованных людей в России, где поэтому так мало зрелых людей, а все — либо юноши, либо старики. Но никакой скептицизм не мог вытравить из сердца Бориса Серова горячей любви и своего рода культа к тем, кому посчастливилось удержаться в рядах борцов. Это чувство, при его рыцарской, безгранично отважной натуре, заставляло его оказывать всякого рода услуги революционерам. Благодаря долголетнему опыту он прекрасно овладел всей техникой конспирации. Он умел превосходно организовать корреспонденцию, отыскивал места для хранения запрещенных изданий, собирал пожертвования, подписки и месячные взносы. Но в чем ему не было равных, это — в трудной и важной роли «укрывателя». Он подвизался в ней много лет и раз даже устроил маленькую пирушку, чтобы отпраздновать десятилетний юбилей своего благополучного пристанодержательства. Будучи человеком в полном смысле слова бесстрашным, он ничего не преувеличивал, никогда не принимал созданные чьим-нибудь живым воображением миражи за действительную опасность. Но где опасность существовала, там уж он ее не просмотрит. Он издали чуял приближение жандармов и даже, подобно хорошей охотничьей собаке, обнаруживал следы их пребывания, когда их самих уже не было на месте.
По осанке стоявшего на углу городового он угадывал, было ли ему приказано следить за его домом или нет. По некоторым едва уловимым интонациям в голосе дворника, по тому виду, с каким он снимал шапку при встрече с ним, Серов решал безошибочно, был ли у того разговор с полицией и в каком смысле, На основании каких-то таинственных признаков он мог определить, грозит ли дому обыск или нет.
Тот, кого он брал под свое покровительство, был поэтому как у Христа за пазухой. Чтобы дать понятие о его репутации как «укрывателя», достаточно сказать, что именно у него поместили Веру Засулич после суда,
15*
451


в то время как жандармы рыскали по всему городу, разыскивая ее, и когда для партии было в некотором роде вопросом чести не дать ее им в руки.
Софья Пербвская, большая приятельница Серова, говаривала, что раз она видит в окне его квартиры сигнал безопасности, она входит туда с гораздо большей уверенностью, чем император — в свой дворец.
Таков был человек, на попечение которого я переходил теперь.
Присоединившись к компании, сидевшей вокруг стола, я очень весело провел вечер, как и все остальное время, которое пробыл там. Это было не только самое безопасное, но и самое приятное из убежищ. Серов никогда не налагал на человека излишних стеснений, которые бывают столь тягостны, а иногда просто невыносимы. Днем я обыкновенно работал в одной из задних комнат, чтоб не попасться на глаза кому-нибудь из случайных посетителей или пациентов Серова; по вечерам мне разрешалось даже выходить из дому. Но чаще я проводил вечера дома, среди его семьи, которой украшением были две милые девушки, его дочери; с ними у меня очень скоро завязалась самая тесная дружба, явление столь обычное у нас в России и столь естественное в данном случае, принимая во внимание наши относительные роли — покровительствуемого и покровительниц. Однако мое пребывание здесь продлилось не больше недели.
Раз как-то, вернувшись домой к обеду, Серов обратился ко мне и, улыбаясь, произнес с легким кивком головы свое обычное:
— Что-то пахнет!
— Что такое? что такое? — воскликнули в один голос дамы.
— Пока еще ничего особенного, но — что-то пахнет.
— Ждете обыска или что? — спросил я.
— Как бы вам сказать, — ответил Серов задумчиво, точно взвешивая что-то про себя. — Немедленного обыска я не жду, а на днях, вероятно, заглянут. Во всяком случае, вам следовало бы перекочевать отсюда.
Возражать было нечего: Серов знал, что говорит.
После обеда он отправился предупредить наших, и в тот же вечер я с огорчением распрощался с его радушной семьей и в сопровождении одного приятеля снова пошел колесить по городу.
Через несколько дней я узнал, что у Серова действи¬
452


тельно был обыск — «санитарный визит», как он называл эти периодические нашествия полиции; но, ничего не найдя, жандармы принуждены были убраться, как всегда несолоно хлебавши.
ill
Оттилия Густавовна Горн была старуха лет семидесяти. Она была датчанка родом и даже плохо говорила по- русски. Во всяком случае, ей не было никакого дела до наших «проклятых» вопросов. И тем не менее это была «нигилистка», мало того — ярая террористка.
История ее обращения в нигилизм настолько оригинальна, что заслуживает того, чтобы рассказать о ней.
Еще молодой женщиной Оттилия Густавовна перебралась с первым мужем в Ригу, где вскоре осталась вдовою. Спустя некоторое время она сочеталась законным браком с одним русским и переехала в Петербург, где ее новый супруг получил какое-то местечко при полиции. Без сомнения, она мирно дожила бы здесь свои дни, ни разу даже не задумавшись о нигилизме, терроризме и т. под., если бы судьбе не было угодно сделать датскую принцессу Дагмару женой наследника русского престола.
Как это ни странно, именно это обстоятельство толкнуло Оттилию Густавовну в ряды недовольных. Вот как это случилось.
Как датчанка и женщина довольно фантастическая, она задалась честолюбивой мечтою доставить своему благоверному одну из многочисленных придворных должностей в штате цесаревны. Для приведения в исполнение своего проекта Оттилия Густавовна отправилась лично к датскому посланнику, прося его употребить свое влияние в пользу ее мужа на том основании, что ее первый супруг с полстолетия тому назад был не то поставщиком чего-то, не то маленьким чиновником при копенгагенском дворе.
Как и следовало ожидать, посланник попросту выпроводил ее. Но Оттилия Густавовна не так-то скоро расставалась с однажды засевшей ей в голову мыслью. Через некоторое время она снова явилась в посольство с теми же приставаниями. На этот раз посланнцк оказался настолько неучтивым, что расхохотался ей прямо в лицо.
Такая кровная обида возбудила в пылком сердце От-.
453


тилии Густавовны чувство неумолимой ненависти к злополучному дипломату.
Но как отплатить ему за оскорбление? К сожалению, ничего не оставалось, как хранить в глубочайших тайниках души свои планы мести без малейшей надежды когда-либо осуществить их. Так прошли годы.
Между тем началось революционное движение, и первые террористические акты как громом поразили умы благополучных россиян.
Тогда блестящая мысль внезапно осенила голову пылкой старухи.
«Вот, вот что нужно», — повторяла она себе изо дня в день и кончила тем, что воспылала безграничным энтузиазмом к нигилистам. Быть может, она надеялась, что, начавши с Трепова, Мезенцова и Кропоткина, они доберутся наконец и до ее смертельного врага и уж наверное величайшего негодяя в мире, датского посланника; а может быть, и попросту ненависть к одному из представителей высших сословий мало-помалу распространилась на всех ему равных по положению. Трудно разгадать психологию взбалмошной семидесятилетней старухи. Одно только не подлежало сомнению: Оттилия Густавовна стала ярой террористкой.
Она держала меблированные комнаты, занимаемые преимущественно студентами, которые все почти были более или менее «сочувствующими», если не прямо членами партии. Сначала они посмеивались над несколько запоздалым политическим пылом своей хозяйки. Но понемногу они стали относиться к ней серьезнее. Во время обысков, которых не избегает ни одна почти студенческая квартира, Оттилия Густавовна обнаруживала редкую смелость и находчивость. Она уносила из-под самого носа жандармов разные компрометирующие бумаги, письма, книги, пользуясь тем, что ее преклонный возраст ставил ее вне всяких подозрений. А на допросах всегда держала себя с тактом и осторожностью, достойными всяческой похвалы.
Студенты познакомили ее с некоторыми из членов организации, и, таким образом, она начала свою революционную карьеру хранением у себя запрещенных изданий, конспиративной переписки и т. д., пока наконец не сделалась одной из лучших укрывательниц нелегального люда. Доверять ей можно было безусловно, так как она была воплощением честности и осторожности, что доказала не раз.
454


Все эти черты из ее биографии и характеристики мне сообщил мой спутник, пока мы шагали с ним по улицам столицы, направляясь к маленькому домику на Каменноостровском проспекте, принадлежавшему Оттилии Густавовне.
Хозяйка уже поджидала нас. Это была высокая, крепко сложенная женщина, с энергической, почти воинственной осанкой; на вид вы бы дали ей не больше 55 — 60 лет.
Хотя мы виделись в первый раз, она приняла меня с распростертыми объятиями, как родственника, возвратившегося после долгого отсутствия.
Тотчас появился на столе самовар с целым подносом всевозможных булочек и печений. Она показала мне мою комнату, где я нашел решительно все, что мне могло понадобиться для моего удобства и комфорта.
За чаем Оттилия с живостью осведомилась о двухтрех из моих приятелей, которым пришлось пользоваться ее гостеприимством. Очевидно, познакомившись лично с террористами, которыми вначале она восторгалась только издали, она полюбила их с материнской нежностью. Кстати же сказать, она была бездетна. Но вся сила ее привязанности сосредоточивалась на тех, кто находился в данную минуту на ее попечении. Мне стоило большого труда уговорить ее не тормошиться из-за меня без всякой нужды. Но с мужем она решила познакомить меня во что бы то ни стало.
Старик уже разделся и лежал в постели, но Оттилия Густавовна приказала ему встать, и через несколько минут он со смущенным видом вошел в мою комнату, наскоро натянув на сухие плечи изорванный халат и шаркая истоптанными туфлями.
С виноватой, кроткой улыбкой на беззубом рте он протянул мне руку, кивая своей лысой головкой.
Почтенный старик был в полном послушании у грозной супруги.
— Если нужно, — сказала Оттилия, сверкнув очами, — я пошлю его завтра в полицию навести кой-какие справки.
. Старичок, улыбаясь, продолжал кивать головой.
Энергическая Оттилия и его совратила в нигилизм.
У этой-то доброй женщины провел я все время, пока не прошла гроза и полиция, погнавшись за другими, не
455


позабыла наконец обо мне, после чего я мог снова вынырнуть на волю под другим именем и в другой части города.
ТАЙНАЯ ТИПОГРАФИЯ
Устроить тайную типографию, дать свободной мысли, борющейся против деспотизма, такое могучее орудие, как печатный станок, — это было страстным желанием всех организаций, лишь только они чувствовали себя в силах предпринимать что-нибудь серьезное.
Еще с 1860 года, когда стали появляться первые тайные общества, имевшие целью вызвать крестьянскую революцию, как «Земля и воля», «Молодая Россия», мы встречаем у них в зачаточной форме нечто вроде типографий, которые держались, однако, всего лишь по нескольку недель.
Ясно, что вольная пресса, существовавшая в ту пору за границей, даже с таким писателем во главе, как Герцен, уже не удовлетворяла партии действия в России.
За последние десять или пятнадцать лет, когда движение приобрело небывалые дотоле размеры и силу, недостаточность вольных станков, работавших в Швейцарии и Лондоне, день ото дня становилась очевиднее, и потребность в местной подпольной печати, которая бы могла немедленно отвечать на всякие злобы дня, делалась все более и более настоятельной.
Вот почему все быстро сменявшие друг друга революционные организации старались иметь свои типографии.
Но, казалось, какой-то злой рок тяготел над попытками этого рода: все они оказывались крайне недолговечными. Полиция открывала типографии, лишь только они успевали чем-нибудь заявить о своем существовании.
Так, типография каракозовцев продержалась всего лишь несколько месяцев. Нечаевцы также завели свой печатный станок, но должны были держать его все время закопанным где-то, и только полиция после разгрома организации вынесла его на свет божий. Типография долгу- шинцев была захвачена немедленно после выпуска двух первых и единственных листков. Чайковцы тоже не раз пытались устроить типографию и уже приобрели шрифт и превосходный станок. Но приступить к работе им не
456


удалось, и пять лет все типографские принадлежности валялись без употребления где-то на чердаке.
Действительно, трудности, с которыми сопряжено устройство тайной типографии в стране, где следят за каждым шагом, казались непреоборимыми, потому что они связаны с самим характером типографской работы. Можно прятать книги, газеты, людей; но как скрыть печатный станок, когда он сам дает о себе знать, во- первых, шумливой и сложной работой, требующей довольно большого количества людей, и затем постоянной привозкой и увозкой массы бумаги — то чистой, то печатной.
После многочисленных попыток, терпевших одна за другой жестокую неудачу, устройство тайной типографии всеми было признано делом не только трудным, но прямо невозможным, праздной мечтой, ведущей лишь к бесцельной трате денег и гибели лучших сил. Мысль о тайной типографии была отброшена окончательно. Люди «серьезные» просто не хотели больше об этом слушать.
Нашелся, однако, мечтатель, фантазер, который ни за что не соглашался признать непреложность общепринятого мнения и с жаром доказывал, что даже в самом Петербурге можно устроить типографию и что он ее устроит, если только его снабдят необходимыми средствами.
Мечтателя этого звали Ароном Зунделевичем; он был виленский уроженец, сын одного мелкого лавочника- еврея.
В организации, к которой он принадлежал (принявшей впоследствии имя «Земли и воли»), над планами Зунделевича посмеивались, как над фантазиями неисправимого оптимиста.
Но вода точит и камень. После многих усилий Зунде- левичу удалось побороть недоверие товарищей и получить на свою затею около 4000 рублей. С этими деньгами он отправился за границу, закупил там и доставил в Петербург все необходимое, и наконец, выучившись набирать сам и преподав это искусство еще четырем из своих друзей, он устроил с ними в 1877 году в Петербурге тайную типографию, первую, которая была достойна этого имени, так как она правильно работала и выпускала в свет довольно порядочные брошюрки, а впоследствии и газетку.
План Зунделевича был так прост, естествен и умен,
457


что целых четыре года, несмотря на упорнейшие розыски, полиция не могла напасть на след типографии, которая была открыта благодаря глупой случайности: смешав фамилии, полиция явилась по ошибке в ту именно квартиру, где помещались народовольческие станки.
Типография погибла, но за провалом первой возникали другие, устраиваемые по тому же образцу и работавшие без перерыва.
И вот с тех пор из каких-то неведомых тайников раздавался по временам могучий голос, который разносился от моря до моря по всему лицу русской земли, покрывая робкий лепет лицемеров и дикие завывания льстецов. И радостно трепещут, заслышав его, сердца борцов, и дрожит деспот за стенами своего неприступного дворца, потому что чует он, что ополчилась на него великая сила, пред которой рассеются его легионы и падут его твердыни: сила вольной мысли, сила любви и бескорыстной преданности народному благу.
Эта сила, вооружившись огнем и динамитом, ринулась в смертный бой, который окончится лишь с гибелью деспотизма. И в этом славном бою тайная типография была тем знаменем, вокруг которого кипела самая жаркая сеча и на которое устремлялись тревожные взоры бойцов. Пока развевалось это знамя, пока никакие усилия врагов не могли вырвать его из рук его защитников, никто не унывал и не отчаивался в судьбе партии, даже после самых жестоких разгромов.
Но как объяснить изумительный факт существования тайных типографий почти под самым носом полиции в стране, подобной России? — Это объясняется исключительно преданностью своему делу со стороны тех, кому в них приходилось работать, и той чрезвычайной заботливостью, с какой принимались малейшие предосторожности, чтобы оберечь типографию от всяких опасностей.
Никто не ходил туда; никто, кроме тех, кому это было необходимо, не знал даже, где она помещалась. Осторожность доходила до того, что не только члены организации, которой типография принадлежала, но даже редакторы и сотрудники печатавшегося там органа не знали, где она находилась. Обыкновенно только один из них посвящался в тайну, и затем уже он вел все сношения, избегая по возможности личных посещений.
Во время моего участия в редакции «Земли и води» эта роль выпала на мою долю. Сношения наши с типографией устраивались в нейтральных пунктах, из самых
458


надежных. Там я сдавал рукописи, получал корректуры и назначал время и место следующего свидания. В случае чего-нибудь непредвиденного или когда личные сообщения почему-нибудь прерывались, я посылал обыкновенно открытку, назначая условным способом срок следующего свидания.
Один только раз мне пришлось побывать самому в типографии, и вот по какому случаю.
Это было 30 ноября, в тот самый день, когда должен был выйти первый номер нашей газеты. Утром ко мне пришел Александр Михайлов и рассказал, что, зайдя по делу в дом Трощанского, он едва не угодил в ловушку, устроенную там жандармами, и спасся только благодаря своей находчивости и ловкости. В то время как целая своря полицейских с криком гналась за ним по пятам, он сам стал кричать, показывая рукой вперед: «Держи! держи !» — и тем сбил с толку и толпу и полицейских, мимо которых ему приходилось бежать.
Мне очень хотелось поместить это известие в номере, главным образом чтоб подразнить Зурова, тогдашнего градоначальника, который клялся, что типография не могла быть в Петербурге, так как в подобном случае он непременно бы открыл ее.
Этим-то поводом я и воспользовался, чтобы самому посмотреть нашу типографию и познакомиться с наборщиками, которые давно меня звали в свою берлогу.
Типография помещалась на Николаевской улице, в двух шагах от Невского. Со всевозможными предосторожностями я добрался до квартиры и позвонил условным образом. Мне отворила Мария Крылова, и я вошел с чувством благоговения, какое должен испытывать правоверный, переступая порог храма.
В типографии работало четыре человека: двое мужчин и две женщины.
Мария Крылова, хозяйка квартиры, женщина лет 45, была одним из старейших и наиболее заслуженных членов партии. Она привлекалась еще по делу Каракозова и была сослана на житье в одну из северных губерний. В 1874 году ей удалось бежать из ссылки. С тех пор она была «нелегальной», не переставая работать для революции всеми возможными способами вплоть до 1880 года, когда она была арестована в типографии «Черного передела», как солдат на своем посту. Таким образом, в продолжение шестнадцати лет она оставалась в рядах революционеров, работая без устали в самых скромных и
459


в то же время опасных ролях. Она перебывала во всех типографиях, начиная с первой, и была одной из лучших наборщиц, несмотря на то что от развившейся у нее прогрессивной близорукости она почти ничего не видела.
Василий Бух, сын генерала и племянник сенатора, жил у Крыловой в качестве квартиранта. У него был паспорт чиновника какого-то министерства, и он ежедневно выходил из дому в определенное время с гигантским портфелем под мышкой, в котором он уносил номера газеты и приносил бумагу для печатания. Это был молодой человек лет 26—27, бледный, с изящной аристократической наружностью и до такой степени молчаливый, что иногда по целым дням решительно не открывал рта. Он-то и служил посредником между типографией и внешним миром.
Фамилия третьего из обитателей квартиры так и осталась тайной. Уже больше трех лет он находился в рядах партии и пользовался всеобщей любовью и уважением; но его настоящего имени никто не знал, потому что тот, кто ввел его в организацию, умер, а все остальные звали его не иначе как «Птицей» — прозвище, данное ему за голос. Когда после отчаянного четырехчасового сопротивления типография «Народной воли», где он работал, принуждена была сдаться и солдаты ворвались в дом, он покончил с собой выстрелом из револьвера. Так безыменным он жил, безыменным и сошел в могилу.
Его положение в типографии было едва ли не самым тяжелым. Дело в том, что в видах осторожности он вовсе не прописывался в полиции, так как каждый предъявленный паспорт, хотя бы самый лучший, все же лишняя опасность. Поэтому ему приходилось постоянно скрываться и по целым месяцам не показывать носа за порог квартиры, чтобы не попасться на глаза дворнику. Вообще все работавшие в тайных типографиях порывали почти всякие сношения с внешним миром и вели жизнь отшельников. Но бедной Птице пришлось обречь себя на положение настоящего узника, замурованного навсегда в четырех стенах. Это был совсем еще молодой человек лет 22 — 23, высокий, тонкий, с худощавым лицом, обрамленным прядями длинных иссиня-черных волос, оттенявших еще больше его мертвенную бледность — результат долгого лишения свежего воздуха и света и постоянного пребывания в атмосфере, наполненной ядовитой пылью свинца. Живыми оставались только
460


глаза, большие и черные, как у газели, лучистые и бесконечно добрые и грустные. У него была чахотка, и он знал это, но все-таки не хотел покинуть свой пост, потому что был опытным наборщиком и заменить его было некем.
Четвертым наборщиком была девушка, жившая под видом служанки Крыловой. Я забыл ее фамилию. Это была миловидная блондинка 18 или 19 лет, с голубыми глазами, которую можно было бы назвать очень красивой, если бы не тяжелое, угнетающее нервное напряжение, никогда не сходившее с ее бледного лица. Она казалась живым воплощением тех непрерывных мук, которых стоит людям долгая жизнь в этом роковом месте, под угрозой ежечасной, ежеминутной гибели.
После обычных приветствий я объяснил цель своего посещения и спросил, можно ли будет поместить в номере заметку о забавном утреннем происшествии с Михайловым. Мне ответили, что можно, и всем мое предложение очень понравилось. Мы тотчас принялись за работу. Номер был уже сверстан, и нужно было выбросить что- нибудь, чтобы очистить место для моей заметки, которую я тут же и набросал на клочке бумаги. Меня провели по всем комнатам и объяснили, как происходит работа. Самая типография была крайне несложной: несколько касс с разными шрифтами, маленький цилиндр, только что отлитый из какой-то темно-бурой упругой массы, очень похожей на столярный клей и сладковатой на язык; большой, тяжелый цилиндр, покрытый сукном и служивший в качестве пресса; несколько пропитанных чернилами щеток и губок в корзинке; две-три банки типографских чернил. Все было расположено таким образом, что в четверть часа могло быть убрано в большой шкаф, стоявший тут же в углу.
Мне объяснили технику работы и рассказали о некоторых маленьких уловках, к которым прибегали, чтобы отвратить подозрения со стороны дворника, приносившего ежедневно в квартиру воду, дрова и пр. Основным правилом было не прятаться, насколько возможно, а, напротив, показывать всю квартиру как можно чаще. Наборщики пользовались всяким поводом, чтобы пустить дворника во внутренние комнаты, конечно предварительно убрав оттуда все подозрительное. Когда повода не было, его сочиняли. Так, долго не могли придумать, под каким бы предлогом залучить его в одну из задних комнат. Наконец Крылова пошла раз к дворнику и сказала,
461


что туда забежала крыса, которую нужно убить. Дворник явился; понятно, ничего не нашел, но дело было сделано: теперь он побывал во всех комнатах и мог засвидетельствовать, что нигде не видел ничего подозрительного. Раз в месяц в квартиру обязательно являлись полотеры.
Наборщики весело шутили и смеялись, припоминая все свои хитрости. Но мне было не до смеха.
Глубокая грусть овладела мною при виде этих людей. Невольно я сравнил их ужасную жизнь с нашей, и мне стало стыдно. Вся наша деятельность при дневном свете, среди возбуждающей обстановки борьбы, в кругу товарищей и друзей, разве не была она праздником по сравнению с поистине каторжным существованием, на которое эти люди обрекали себя в своей унылой, темной норе.
Мы распрощались. Я медленно спустился по лестнице и вышел на улицу возбужденный, взволнованный. Мысли самые противоположные теснились в моей голове. Я думал об этих людях, о революционной борьбе, ради которой они так беззаветно жертвовали собой, думал о нашей партии.
Вдруг меня озарила мысль, объяснившая мне мое волнение. Не они ли, эти высоко самоотверженные люди,—истинные представители нашей партии? Эта типография, не есть ли она живое олицетворение всей революционной борьбы в России? Чувство, противоположное тому, которое до сих пор давило меня, зажглось в моей груди. Нет, мы непобедимы, думалось мне, пока еще не иссяк родник этого скромного, анонимного героизма, величайшего из всех героизмов; мы непобедимы, пока у нас будут такие люди.
ПОЕЗДКА В ПЕТЕРБУРГ
ВСТУПЛЕНИЕ
Громкий и продолжительный стук в дверь заставил меня вскочить с постели.
Что бы такое могло быть? Будь я в России, первою моей мыслью было бы, что явились жандармы. Но дело происходило в Швейцарии, и, следовательно, с этой стороны опасаться было нечего.
462


— Qui est la?1 — спросил я по-французски.
— Я,—отвечал на русском языке хорошо знакомый голос. — Отпирайте скорей.
Я зажег свечу, так как было еще темно, и стал поспешно одеваться. Сердце у меня сжалось недобрым предчувствием.
Недели две перед тем один из самых близких моих друзей2, серьезно замешанный в последнем покушении на царя, после непродолжительного пребывания за границей отправился обратно в Россию, и вот уже несколько дней мы ждали с беспокойством известия о его переходе через границу.
Страшное подозрение, которого я не решался формулировать даже самому себе, мелькнуло у меня в голове. Я наскоро накинул платье и отворил дверь. В комнату стремительно вошел Андрей, не снимая шляпы, даже не здороваясь.
— Николай арестован, — сказал он вдруг надломленным голосом и упал на стул.
Николай был наш общий друг. Несколько мгновений я смотрел на него упорным, неподвижным взглядом, точно не понимая, что он говорит. Затем я повторил про себя эти ужасные два слова, сначала механически, едва слышно, точно эхо, а потом — с страшной, раздирающей душу отчетливостью.
Мы оба молчали. Казалось, что-то холодное, неумолимое, роковое надвинулось на нас со всех сторон, заполнило всю комнату, все пространство и проникло в самую глубь нашего существа, леденя кровь и парализуя мысль.
То был призрак смерти.
Однако отчаянием делу не поможешь. Прежде всего следовало удостовериться, точно ли все погибло, или еще можно предпринять что-нибудь.
Я стал расспрашивать подробности. Оказалось, что Николай арестован на границе и, что всего хуже, со времени его ареста прошло уже четыре дня: вместо того чтобы уведомить нас о случившемся телеграммой, контрабандист послал ради экономии простое письмо.
— Где же письмо? — спросил я Андрея.
1 Кто там? (фр.)
2 Николай Морозов, по слухам умерший в Шлиссельбургской крепости. (Примеч. Степняка-Кравчинского.)
463


— У Владимира 1. Он только что приехал и ждет вас у меня. Идем.
Мы вышли.
Заря только что занялась на востоке и бледным светом заливала пустынные улицы спящего города. Молча, понурив голову, двигались мы вперед, погруженные каждый в свои мрачные думы. Владимир поджидал нас. Мы были с ним приятели и давно уже не видались. Но не весела была наша встреча. Ни дружеского приветствия, ни вопроса, ни улыбки. Молчаливо и грустно пожали мы друг другу руку. Так встречаются люди в доме, где есть покойник.
Владимир прочел вслух письмо контрабандиста. Николай был арестован на прусской границе, около Верж- болова, и заключен пока в местную тюрьму. Что произошло дальше, никто не знал, так как контрабандист со страху немедленно перебрался в Германию и сообщаемые им дальнейшие известия были в высшей степени сбивчивы: сначала думали, что Николай взят как дезертир, но потом прошел слух, что в дело вмешались жандармы: это уж пахло политикой.
Что касается самого ареста, то ясно было только одно: контрабандист тут был совершенно ни при чем. Он всячески оправдывался в письме и, выразив свое душевное огорчение по поводу случившегося, просил прислать немедля следуемые ему деньги. Арест, очевидно, произошел благодаря неосторожности самого Николая: просидев целый день где-то на чердаке, он не вытерпел наконец и вышел прогуляться. Это была непростительная, ребяческая оплошность.
— И что за глупость, что за мальчишество,—воскликнул я. — Вылезать на улицу в маленькой деревушке, где всякого нового человека тотчас же заметят. Забавляться в такую минуту! Всякий дурак теперь границу переходит. Так вот же нет, ему нарочно нужно было совать голову в петлю. В тридцать лет, несмысленочек! Ну и поделом, поделом ему... Будет знать теперь, как куражиться!
Меня душило бешенство, и вместе с тем я до крови кусал себе губы, чтобы удержаться от рыданий.
Андрей, точно раздавленный горем, сидел подле стола, перевалившись всем телом на правый локоть, почти лежа на столе. Его долговязая фигура, освещенная
1 Иохельсона. (Примеч. Степняка-Кравчинского.)
464


тусклым, мерцающим пламенем свечи, казалась точно безжизненной.
Я остановился перед ним.
— Ну так что же теперь делать? — вдруг спросил он меня.
Я только что хотел сам задать ему этот вопрос. Ничего не отвечая, я быстро повернулся от него и снова зашагал взад и вперед по комнате.
«Что же теперь делать? — спрашивал я себя.—Что делать в таком безнадежном положении? Принимая в расчет путешествие Владимира, со времени ареста должно было пройти дней пять. Добраться отсюда до русской границы — возьмет еще дня три. А в течение семи дней жандармы сто раз смогут открыть настоящее имя Николая и под сильным конвоем препроводить его в Петербург. Положение безвыходное! Но почем знать? Может быть, они оставили его в Вержболове или где-нибудь по соседству. Он так глупо попался, что, чего доброго, они примут его за невинного подлетка. Но нет, не может быть. До нас дошли слухи, что жандармы поджидали ко- го-то из-за границы. Положение безнадежное! Но что- нибудь нужно же предпринять».
— Надо послать Рину, — сказал я наконец со вздохом. — Если еще можно сделать что-нибудь, то сделает только она.
— Да, да, пошлемте Рину, — воскликнул Андрей, и луч надежды, казалось, оживил его мертвенно-бледное лицо.
— Да, надо послать Рину, — с жаром подхватил Владимир.— Если еще не все потеряно, она наверное что-нибудь сделает.
Рина была полька, дочь одного из многочисленных мучеников за свободу своей несчастной родины. Детство свое она провела в маленьком пограничном городке, главный и почти единственный промысел которого составляла контрабанда. Отправившись в Петербург учиться, она познакомилась там с идеями социализма, примкнула к революционному движению, которое тогда только что началось, и вскоре заняла специальный пост в организации: она, как тогда выражались, «держала границу», то есть заведовала сообщением между Россией и заграницей, где в то время печаталась почти вся русская революционная литература.
Происхождение ее и та практическая жилка, которой отличаются польские женщины, в соединении с свой¬
465


ственным ей тонким чутьем и ловкостью, делали ее не только в высшей степени подходящей для сношений с контрабандистами, но даже создали ей среди них своего рода популярность. Она говаривала иногда полусерьезно, полушутя, что на границе она может сделать больше самого губернатора; и это была правда, потому что там можно купить все и всех, начиная с солдата пограничной стражи и таможенного чиновника и кончая представителями городской магистратуры и администрации. Нужно только знать, как к ним подступиться.
С концом периода пропаганды и наступлением кровавой эпохи террора Рина перестала принимать участие в движении, не веря в возможность успеха при таких средствах борьбы. Она уехала за границу, училась в Париже, а потом, ввиду расстроенного здоровья, поселилась в Швейцарии.
Я отправился к ней, попросивши своих приятелей подождать моего возвращения.
На мой звонок немедленно вышла служанка, так как день уже наступил, а в Швейцарии народ встает рано.
— Барышня спит, — сказала она.
— Да, я знаю, но дело в том, что приехал ее родственник, которого она рада будет увидеть поскорее,— ответил я по русскому обычаю скрывать от посторонних всякие «конспирации».
Подойдя к двери ее комнаты, я громко постучался.
— Мне необходимо немедленно переговорить с вами,—сказал я по-русски.
— Сейчас, сейчас, — послышался несколько встревоженный голос Рины.
Минут через пять она вышла ко мне, не успевши даже привести в порядок свои прекрасные длинные косы, черные как воронье крыло.
— В чем дело ? —спросила она, с беспокойством устремляя на меня свои большие серые глаза.
В двух словах я рассказал ей о том, что случилось.
Несмотря на смуглый цвет ее кожи, видно было, как она побледнела при этой роковой вести. Не произнеся ни слова в ответ, она склонила голову. Вся ее маленькая, почти детская фигурка выражала в эту минуту одну безграничную скорбь.
Я не решался нарушить ее безмолвия и ждал, пока она сама заговорит.
— Если бы мы узнали об этом вовремя, — начала она
466


наконец тихо, точно говоря сама с собой,—все бы еще можно было, пожалуй, уладить, но теперь...
— Кто знает, — возразил я.—Быть может, они еще держат его на границе.
Она с сомнением покачала головой.
— Во всяком случае, — настаивал я, — необходимо попытаться. Я пришел просить вас съездить туда.
Рина продолжала стоять молча и неподвижно, точно не слышала моих слов или они не к ней относились. Она не подняла даже своих длинных ресниц, совершенно закрывавших ее глаза, и взгляд ее был устремлен вниз.
— О, что до меня, — проговорила она наконец вполголоса,—то я, конечно, поеду, но...
Она встряхнулась и стала разбирать вопрос с практической точки зрения. Приходилось согласиться, что с этой стороны дело обстояло очень плохо. Но тем не менее она тоже признала, что попытаться нужно. В пять минут все было улажено.
Несколько часов спустя Рина, снабженная несколькими стами франков, наскоро собранными между товарищами, мчалась уже с курьерским поездом к русской границе, унося с собой все наши надежды.
Как она и предвидела, дело не выгорело. По приезде на границу она принуждена была потерять два дня на розыски контрабандиста, от которого только и можно было получить точные сведения. Тот прятался, оттягивал и в заключение удрал в Америку, забрав с собой деньги, которые мы послали ему на случай каких-либо непредвиденных расходов.
Узнав об этом, Рина сама перебралась через границу, без всякого определенного плана и подвергая себя очень серьезной опасности, лишь бы только не терять ни минуты времени. К несчастью, за несколько дней перед тем Николай был уже увезен из Вержболова. Его узнали и перевезли сначала в губернский город, а потом в Петербург.
Тогда Рина поехала в Петербург, частью ради того, чтобы пытаться предпринять еще что-нибудь для освобождения Николая, но больше — из простого желания посетить этот город и повидаться с старыми друзьями, раз ей пришлось быть так близко от них.
Приехала она туда за несколько дней до 1 Марта и провела три недели в том аде кромешном, какой представлял из себя Петербург после убийства Александра И.
Когда я задумал свои очерки, мне пришло в голову,
467


что небезынтересно было бы присоединить к ним и ее воспоминания об этих днях. Я написал ей об этом, и в результате получился следующий рассказ.
I
«По приезде в Петербург, — так начинает Рина свое повествование, — я тотчас принялась за поиски одной своей землячки и старой подруги, Дубровиной. Я знала, что она не принимает активного участия в движении; но у нее было нечто вроде революционного салона, и потому я надеялась получить от нее все нужные мне сведения и разыскать Ольгу, жену Николая, которая была тогда в Петербурге. Надеждам моим не суждено было, однако, осуществиться. Дубровина сказала мне, что действительно изредка ее посещают некоторые из террористов, но что об Ольге она решительно ничего не знает.
Оставивши давно уже Петербург, я воображала, что в последнее время жизнь революционеров должна быть ужасна. Дубровина, напротив, уверяла, что хотя действительно после каждого нового покушения становится на некоторое время трудновато, но буря проносится, и все вступает скова в обычную колею. «Теперь,—заключила она,—у нас совершенное затишье».
Вопросом далеко не последней важности являлось для меня также отсутствие паспорта. Но Дубровина утверждала, что это пустяки и что я прекрасно обойдусь без него.
Между тем надо было разыскивать Ольгу — задача не особенно легкая, так как революционеры тщательно скрывают свои адреса. Мне рассказывали, например, что некто Д. был принужден, для того чтобы найти приятеля, жившего так же, как и он сам, в Петербурге, отправиться в Киев исключительно затем, чтобы узнать там его адрес.
Немало мне пришлось пошататься по Петербургу, наведываясь к разным лицам, от которых я предполагала узнать что-нибудь об Ольге. Но все оказывалось напрасно.
Так прошло два дня. Я решительно не знала, что мне делать. Но Дубровина, хорошо знавшая нравы и обычаи радикальского мира, советовала не приходить в отчаяние и положиться на волю божью.
Дело в том, что все новости, даже самые незначи¬
468


тельные, распространяются среди революционеров с поразительной быстротой. Поэтому Дубровина была уверена, что весть о моем приезде из Швейцарии немедленно разнесется повсюду и что, услышав об этом, Ольга догадается, от кого я приехала, и сама постарается найти меня.
Так и случилось.
На третий день моего приезда, после обеда, мы весело болтали о чем-то с Дубровиной и одной ее приятельницей, как вдруг дверь отворилась и на пороге показался «Факир» — тот самый, который из любознательности четыре раза чуть не отравился разными ядами, делая над собой опыты, — и таинственно произнес, обращаясь ко мне:
— Мне нужно с вами пройтись. Не доставите ли вы мне удовольствие быть вашим кавалером?
Произнесено это было с такой торжественной миной, что все мы покатились со смеху. Он же, преисполненный самой невозмутимой серьезности, спокойно застегивал свои перчатки. Его высокая, сухощавая фигура торчала прямо, как столб.
Сопровождаемая всеобщим хохотом, я поднялась с места и взяла его под руку, показывая, как я буду изображать из себя светскую даму, идя с ним по улице. Факир даже не улыбнулся. По-прежнему важный, с своей лысой головой, откинутой немного назад, с безбровым лбом бронзового цвета и крайне худощавой физиономией, он напоминал не то рыцаря Печального Образа, не то какого-нибудь индийского идола.
Не было никакой надобности сообщать мне, куда мы идем. Я знала, что Факир приятель Ольги и Николая, который любил его за решительный характер, хотя немало подтрунивал над его пристрастием ко всякого рода конспирациям. Пройдя шагов около двухсот под руку, мы взяли извозчика на Пески. Путь предстоял неблизкий. К тому же лошаденка везла нас кое-как, и мне казалось, что мы никогда не доедем.
— Как это далеко, однако,—обратилась я к своему спутнику.
— Да, — согласился он, — и притом заметьте, что теперь мы двигаемся в направлении, противоположном цели нашей поездки.
Я возмутилась не на шутку против такой траты времени, заявляя, что хочу ехать прямо к Ольге; но мой путеводитель был неумолим.
469


Приехав на Пески, мы снова прошлись немного пешком, после чего взяли другого извозчика, который повез нас к Технологическому институту.
Едва успели мы сойти, как нашего извозчика взял ка- кой-то офицер,—обстоятельство, сильно обеспокоившее моего кавалера. На тротуаре стояло двое детей-нищих, мальчик и девочка, лет восьми. Ребятишки были такие хорошенькие, что я невольно остановилась перед ними.
— Дай копеечку, барыня, — воскликнули дети, протягивая руки. Я потрепала их по щеке и дала каждому по копейке.
— Ну, к чему вы это делаете, — проговорил Факир встревоженным голосом, когда мы отошли от них. — Разве вы не знаете, кто это? Полиция держит на службе сотни таких оборванцев. Они только притворяются нищими, а в сущности занимаются шпионством.
Я улыбнулась. Возражать ему было бесполезно. Мы продолжали наше путешествие еще с добрый час, так что на улицах стали уже зажигать фонари, когда мы добрались наконец до дома, где меня ждала Ольга.
Вид у бедной женщины был самый ужасный. С трудом я могла узнать ее: так она побледнела, похудела и вообще изменилась. Мне хотелось заговорить с ней о Николае, но мы были не одни. Понемногу комната, где мы сидели, стала наполняться народом. Большинство приходивших были в блузах и неизменных студенческих пледах. Вскоре вошла хозяйка, молодая красивая брюнетка, и, уведя Ольгу в сторону, сообщила ей, что комната нынешний вечер занята для студенческой сходки.
Она приглашала нас оставаться, но нам было не до сходки. Однако я не удержалась, чтобы не выразить своего удивления и в то же время удовольствия, что после целого ряда покушений в Петербурге живется сравнительно так свободно.
— Да,—ответила Ольга.—Народ распустился, и это очень плохо; но ведь вы знаете: гром не грянет — мужик не перекрестится.
Нам предложили сойти вниз, где были свободные комнаты. Там мы и провели остальную часть вечера, толкуя о своих делах. Я рассказала Ольге о своих попытках и приключениях на границе. Она же сообщила мне обо всем, что успела сделать в Петербурге. Сделано бы¬
470


ло, в сущности, очень немного, и, на мой взгляд, положение было безнадежным. Но Ольга не соглашалась со мной; она все еще продолжала надеяться.
и
На следующий день я в первый раз встретилась у Дубровиной с Гесей Гельфман. Что меня больше всего поразило в бе лице, это выражение безграничного страдания вокруг рта и в глазах. Но, лишь только нас познакомили друг с другом, она с увлечением принялась рассказывать мне о «делах», о направлении разных революционных групп, о «Красном кресте» и пр.
Я много раз видала ее потом, и она произвела на меня впечатление самой искренней, простой и скромйой женщины, до глубины души преданной делу, но лишенной всякой инициативы.
Муж ее, Колоткевич, был арестован за несколько дней до моего приезда. Несмотря на угнетавшее ее страшное горе, которое сказывалось против воли в выражении ее лица, глаз, голоса, она все время занималась делами партии, исполняя поручения всякого, кто обращался к ней за чем бы то ни было. Дубровина и все, кто ее знал, говорили, что доброта ее безгранична.
Казалось, у нее не было ни одной минуты, чтобы подумать о себе и своем несчастье.
Я помню, как однажды она передала Дубровиной записку для Скрипачевой, которая вела правильные сношения с жандармом, тайно передававшим письма заключенным в Петропавловской крепости. Какой безграничной скорбью звучал ее голос, несмотря на все ее старания побороть свое волнение, когда она просила Дубровину передать эту записку Колоткевичу, сидевшему также в крепости!
К несчастью, сношения с крепостью прекратились и записка не могла дойти по назначению.
Геся Гельфман часто бывала у Дубровиной, и все в доме до бабушки-старухи любили ее, как родную. Она была чрезвычайно застенчива. Сколько раз ее ни приглашали обедать или хоть что-нибудь перекусить, она всегда отказывалась. Редко когда она соглашалась выпить чашку чаю, хотя, я уверена, не раз она приходила к нам очень голодной, так как, по горло заваленная «делами»,
471


она часто не имела времени забежать домой, чтобы поесть.
В моих беспрерывных скитаниях в поисках ночлега мне пришлось перебывать в очень многих домах. Геею знали всюду, а молодежь отзывалась о ней с большим уважением. Все ее очень любили и встречали всегда с живейшей радостью. Она постоянно была au courant1 всех новостей в революционном мире, которыми так интересуется общество, особенно молодежь. Ее карманы и большая кожаная сумка, с которой она никогда не расставалась, всегда были наполнены прокламациями Исполнительного комитета, номерами «Народной воли», билетами на балы, концерты, спектакли, лотереи — в пользу ссыльных, заключенных или на издание подпольной литературы. Геся была ходячим адрес-календарем и могла устроить вам свидание с любым из выдающихся террористов.
Она-то сообщила мне однажды от имени Софьи Перовской, которую я знавала несколько лет тому назад, ее желание повидаться со мной. Она думала зайти ко мне сама, но болезнь помешала этому.
ill
Перовскую я увидела в первый раз у Оленина, моего старого приятеля, служившего чиновником в одном департаменте. Бледная как полотно, она едва волочила ноги и лишь только вошла в комнату, тотчас же легла на кушетку. Она пришла за месячным сбором, который Оленин делал среди своих товарищей: сумма была очень скромная — всего каких-нибудь сто рублей в месяц. К несчастью, деньги еще не были внесены, так что Оленин ничего не мог дать ей. У меня было в кармане сто рублей, данные мне для передачи одной особе, которая должна была на днях приехать в Петербург. Я предложила их Перовской взаймы на два дня, не сомневаясь, что при таком состоянии здоровья да еще в такую пору — было уже около одиннадцати часов ночи — никто не явится за деньгами без самой крайней нужды.
Но Перовская не приняла моего предложения, говоря, что не уверена в возможности отдать мне деньги в такой короткий срок. Тем временем она рассказала нам, что истратила все до копейки, потому что за ней гнался шпион и ей пришлось несколько раз менять извозчика.
* в курсе /фр.).
472


Она прибавила, что не вполне уверена, удалось ли ей замести свои следы и что ежеминутно полиция может явиться за ней к Оленину.
Необходимо было выпроводить ее как можно скорее. Мы высыпали все, что у нас было в кошельках, в ее портмоне. Что касается Оленина, то он был старый волк и квартира его была всегда совершенно «чиста», но у меня была в кармане пачка последнего номера «Народной воли». Чтобы не бросать ее в печку, Перовская взяла ее с собою, сказавши, что, если ее арестуют со всем этим, ей от того ни тепло ни холодно.
Она торопливо вышла, но перед уходом сказала, что желала бы иметь со мной свидание, если будет «жива».
Мы назначили место и час; но она не явилась, и я страшно испугалась, потому что мне тотчас пришло в голову, что она арестована. На другой день меня, однако, успокоили: Перовская была «жива», но не могла выходить из дому по причине тяжкой болезни.
Все это происходило за два или три дня до Первого (тринадцатого) марта. Как я узнала впоследствии, накануне нашей встречи у Оленина был арестован Желябов...
Утром Первого марта — это было воскресенье — я отправилась к одной приятельнице в Гатчину, бывшую в то время одним из самых тихих городков богоспасаемой матушки России,—не то что теперь.
Первое известие о петербургских событиях мы получили в понедельник утром от горничной. Около часу дня зашел к нам местный батюшка и сообщил, что он также слыхал кое-что об этом от мужиков, возвращавшихся из Петербурга. Однако никаких официальных подтверждений пока еще не было. Но к вечеру приехала старшая сестра Нади и привезла целую кучу газет.
Нет нужды описывать, что мы тогда перечувствовали. Надя даже слегла.
Затем наступили поистине ужасные дни, дни мучительных сомнений, подозрительности, страха. Казалось, наступило светопреставление. Каждый номер газеты приносил известия о новых открытиях полиции и новых строгостях. Мы узнали о страшном деле на Тележной улице, о самоубийстве неизвестного человека. И аресты каждый день, аресты без конца, то в одиночку, то целыми массами.
Как сунуться в этот ад? Как оставаться в Гатчине в муках неизвестности? В конце концов я не выдержала и отправилась в Петербург. Это было в четверг.
473


Город, весь в трауре, производил невыразимо тяжелое, гнетущее впечатление. Дома, балконы, окна, фонари на улицах — все было задрапировано черным и белым. Я прямо направилась к Дубровиной.
Вся семья была в сборе, и на всех лицах написан был один панический страх. Дубровина, увидевши меня, вскрикнула от испуга. Вид остальных был не лучше.
— И принесла же вас нелегкая! Чего вам не сиделось в Гатчине? Зачем вы сюда пришли? Разве вы не знаете, что за мной следят? Куда я дену вас теперь?
Все это Дубровина говорила прерывающимся от волнения голосом, бегая из угла в угол по комнате и только изредка останавливаясь передо мной.
«Зачем я не осталась в Гатчине? Зачем явилась сюда? Вот поди ж ты!» — думала я про себя.
Через несколько дней моя приятельница подобрела, и в течение следующих трех недель я не раз по-прежнему ночевала в ее доме. Но в этот день она была безжалостна. Гнев ее против меня был в самом разгаре, когда вдруг в комнату вошла какая-то незнакомая дама, очень прилично одетая, и заявила, что желает сказать г-же Дубровиной несколько слов наедине.
Во мгновенье ока в комнате воцарилась мертвая тишина. Мы с испугом переглянулись. Семья была уже в тревоге, так как младшая сестра Дубровиной ушла из дому с утра и до сих пор не возвращалась. Никто не знал, где она, и первой нашей мыслью было, что с ней приключилось что-нибудь недоброе.
Вскоре, однако, Дубровина вернулась и, отведя меня в сторону, сказала, что дама эта пришла ко мне от Софьи Перовской.
Я чуть не подпрыгнула от радости. Соня была «жива» и, очевидно, собиралась ехать за границу. Мне и в голову не приходило, что я могу быть нужна ей для чего-нибудь другого, так как переправа через границу составляла мою давнишнюю и единственную специальность.
С такими розовыми мыслями вошла я в комнату/ где меня ожидала Перовская. Она встала мне навстречу. Я начала с того, как я рада, что она наконец решилась ехать за границу.
Она вытаращила на меня глаза, точно я сказала величайшую нелепость.
Поняв свою ошибку, я начала просить, умолять ее оставить Петербург, где ее так сильно искали. Я не подо¬
474


зревала даже в то время о том, какую роль она играла в деле Первого марта, но ее участие в московском покушении было уже рассказано Гольденбергом, как о том печатали все газеты, и этого, по-моему, было за глаза довольно, чтобы оставить Петербург в такое время.
Но на все мои доводы и просьбы она отвечала категорическим отказом.
— Нельзя оставить город в такую важную минуту. Теперь здесь столько работы; нужно видеть такое множество народу.
Она была в большом энтузиазме от грозной победы партии, верила в будущее и видела все в розовом свете.
Чтобы положить конец моим просьбам, она объявила, зачем позвала меня.
Ей хотелось узнать что-нибудь о процессе цареубийц. Дело шло о том, чтобы сходить к одной высокопоставленной особе, «генералу», человеку, служившему в высшей полиции, который, без сомнения, мог дать нам сведения о процессе, хотя следствие по нем; велось в величайшей тайне. Этот человек не состоял в правильных сношениях с революционерами. Но случайно я была с ним знакома несколько лет тому назад. Вот почему Перовская подумала обо мне. Вопрос касался ее очень близко. Человек, которого она любила, находился в числе обвиняемых. Хотя страшно скомпрометированный, он случайно не принимал прямого участия в деле Первого марта. И она надеялась.
Я сказала ей, что пойду охотно не только к своему «генералу», но, если она находит это нужным, даже к своему «жандарму», с которым несколько лет тому назад я вела сношения по переписке с заключенными. Но на последнее Перовская не согласилась, говоря, что мой жандарм прервал всякие сношения с революционерами и, наверное, выдаст меня полиции или же, если побоится моих разоблачений, выпустит за мною следить целую свору шпионов. Во всяком случае, ничего не скажет, да, может быть, и сам ничего не знает. С «генералом» же, напротив, бояться было нечего, потому что лично он был не способен на подлость и в глубине души сочувствовал, до известной степени, революционерам. Было решено, что завтра в десять часов я пойду к генералу. Перовская хотела иметь ответ как можно скорее. Но, несмотря на все старания, никак не "могла назначить свидание раньше шести часов вечера. Когда же я выразила свое удивление, она рассказала мне распределение своего
475


времени: оказалось, что на завтра у нее семь свиданий и все в противоположных концах города.
По окончании наших переговоров Перовская позвала молодого человека, члена семейства, где было наше свидание, и послала его в адресный стол взять адрес моего генерала. Девушка, приятельница хозяйки, была послана Перовскою искать мне ночлег, так как я сказала ей, что у меня его нет.
Мы опять остались одни, и я снова принялась упрашивать ее уехать за границу. Предлагала ей, если она находит невозможным оставить Россию надолго, уехать в какой-нибудь из маленьких пограничных городков, где мы можем прожить с ней две-три недели. Она ничего не хотела слышать и смеялась над моей трусостью, но добродушно. Затем она переменила разговор. Она сказала мне, кто был молодой человек, убитый взрывом бомбы, брошенной к ногам царя. Сказала также, что застрелившийся на Тележной улице был Николай Саблин, которого я когда-то знавала. Мороз пробежал у меня по коже при этом известии.
Когда вернулась барышня, посланная искать мне ночлег, мы расстались. Перовская спросила, не нужно ли мне денег, чтобы одеться приличней, прежде чем идти к генералу.
На этот раз денег у нее были полные карманы, но я сказала ей, что мне ничего не нужно, потому что со мной было довольно приличное платье.
На другой день я отправилась к генералу, который принял меня гораздо лучше, чем я ожидала, и сообщил самые точные и подробные сведения о деле. Но как они были печальны! Участь Желябова, как и всех прочих подсудимых, была бесповоротно решена. Процесс должен был совершаться только pro forma, для публики.
С такими-то сведениями пришла я к шести часам на свидание. Перовская явилась только в девять. Я вздохнула свободно, завидевши ее в дверях. Лица у нас обеих были нельзя сказать чтобы особенно хорошие: у меня от мучения, причиненного мне ее поздним приходом, у нее, как она говорила, от большой усталости, а быть может, и от чего-нибудь другого. Нам принесли самовар и оставили одних. Без всяких предисловий я передала ей, что знала. Я не видела ее лица, потому что смотрела в землю. Когда я подняла глаза, то увидела, что она дрожит всем телом. Потом она схватила меня за руки, стала нагибаться ниже и ниже и упала ничком, уткнувшись ли¬
476


цом в мои колени. Так оставалась она несколько минут. Она не плакала* а вся дрожала. Потом она поднялась и села, стараясь оправиться, но снова судорожным движением схватила меня за руки и стала сжимать их до боли...
Помню, что я предложила съездить в Одессу, чтобы вызвать кого-нибудь из родных Желябова для свидания. Но она отвечала, что не знает их точного адреса и к тому же слишком поздно, чтобы поспеть к процессу. Генерал удивлялся, зачем Желябов объявил себя организатором покушения. Когда я передала это Перовской, она отвечала мне следующими точными словами:
— Иначе нельзя было. Процесс против одного Рыса- кова вышел бы слишком бледным.
Генерал сообщил мне многие подробности относительно гордого и благородного поведения Желябова.
Когда я рассказывала это Перовской, то заметила, что глаза ее загорелись и краска вернулась на ее щеки. Очевидно, это доставляло ей большое удовольствие. Генерал сказал мне также, что все обвиняемые знают об ожидающей их участи и выслушали известие о близкой смерти с поразительным спокойствием и хладнокровием.
Услыхав это, она вздохнула; она мучилась ужасно; ей хотелось плакать, но она сдерживалась. Однако была минута, когда глаза ее подернулись слезой.
В эти Дни по городу ходили уже упорные слухи, что Рысаков выдает. Но генерал отрицал это, не знаю почему. Помню, что я обратила ее внимание на это противоречие, чтобы вывести заключение, что, быть может, генерал и сам не знает всего. Мне попросту хотелось успокоить ее так или иначе, но она отвечала мне:
— Нет, я уверена, что все это так, потому что и тут он, должно быть, прав. Я знаю Рысакова и убеждена, что он ничего не скажет. Михайлов тоже.
И она рассказала мне, кто был этот Михайлов, сколько других Михайловых среди террористов, и поручила мне передать одному из моих друзей то, что один из них показал про него.
Мы оставались вдвоем почти до полуночи. Она хотела уйти раньше, но была так утомлена, что едва держалась на ногах. На этот раз она говорила мало, кратко и отрывисто.
Перовская обещала прийти завтра в тот же дом между двумя и тремя часами; я пришла в половине третьего. Она была, но ушла, не дождавшись меня, по¬
477


тому что ей было очень некогда. Так мы больше и не увидались.
Два дня спустя она была арестована.
IV
Потянулись печальные дни. Мое неопределенное положение — не то «легальной», не то «нелегальной» — было для меня источником множества неприятностей. Будучи посторонним движению человеком, я не хотела брать подложного паспорта; не имея же документов, принуждена была постоянно искать убежища и ночлега, что было очень трудно. Я не могла пользоваться квартирами террористов, тем более что в это ужасное время они сами крайне нуждались в них. Приходилось самой заботиться о себе. Но куда обращаться? Личные мои друзья, которые только и могли что-нибудь для меня сделать, были все, подобно Дубровиной, «на подозрении», и заходить к ним можно было только изредка.
Волей-неволей пришлось прибегнуть, так сказать, к общественной благотворительности и скитаться по чужим. Но зато это дало мне возможность присмотреться к промежуточным, более или менее нейтральным слоям общества, представители которых или вовсе не принимают участия в политике и думают только о собственной шкуре, либо, как значительная доля студенчества, сочувствуют революции вообще, не примкнув еще ни к какой организации. Об этих двух категориях я только и могу говорить, потому что только с ними я и путалась.
Что касается первых — шкуролюбцев, — то об них говорить, собственно, нечего, да, признаться, и неохота. Это в высшей степени неблагодарная тема. Вообще я заметила следующее: в России человек трусит тем больше, чем меньше у него к тому оснований 1.
1 В связи с этим совершенно верным замечанием мне припоминается один случай из моего личного опыта.
Некто П — в, человек лет под сорок, собственник какого-то промышленного учреждения, дворянин и, если не ошибаюсь, член какого- то административного совета, словом — человек с прекрасным положением, вздумал как-то сделать денежное пожертвование партии. Но, будучи в высшей степени подозрительным, он не решался передать деньги через третье лицо, а хотел вручить их непосредственно кому- нибудь из членов партии. После долгих колебаний он собрался наконец с духом и сообщил о своем намерении некоему Н. Тот вполне одобрил его решение и сказал, что легко может устроить ему свидание со мной, так как мы с Н. были в большой дружбе. Сумма была не бог весть как велика, однако и не маленькая: около пятисот рублей. Брезговать такими деньгами нельзя было. В назначенный день и час мы с Н. отправились к П — ву, который жил в собственном доме. Ради
478


Приведу только один факт.
Случайно я узнала, что одна из моих старинных приятельниц, Эмилия ***, с которой мы когда-то жили ду-
предосторожности он поусылал и дворника и лакея. Семья его была где-то на водах за границей, так что он остался во всем доме один- одинешенек. На наш звонок он немедленно сошел вниз со свечой в руке (был уже вечер), но, лишь только увидел нас, мгновенно загасил свечку — из предосторожности. В глубочайшем мраке мы поднялись по лестнице. Хозяин ввел нас в одну из самых уединенных комнат во втором этаже абсолютно пустого дома и тут только снова зажег свечу. Затем между нами начался разговор, который с его стороны велся все время довольно странным образом. П — в ни за что не хотел обращаться ко мне прямо и беспрестанно повторял: «Помните, я никого не видел; никто, кроме Н., не был в моем доме». И он продолжал в этом духе, обращаясь исключительно к последнему, словно бы меня вовсе не было в комнате. Я поступал точно так же. Когда после некоторых предварительных объяснений на сцену появился вопрос о деньгах, П — в изумил меня странным требованием, обращенным ко мне опять-таки в третьем лице, — чтобы я подписал, конечно не настоящим своим именем, вексель на сумму, которую он имел передать мне. «Я охотно готов исполнить просьбу почтенного господина П — ва,— сказал я, обращаясь к Н.,— но не спросите ли вы его о том, какой смысл имеет эта формальность, так как я решительно не в состоянии постигнуть этого». Тогда П — в объяснил Н., что цель, которую он имеет в виду, следующая: если полиция пронюхает как-нибудь о его поступке и явится к нему в контору проверять книги, то в кассе обнаружится ничем не объяснимый недочет. Вот почему ему важно было иметь мой вексель. Выслушавши это объяснение, я заявил себя совершенно удовлетворенным. Но Н. от себя посоветовал изобретательному жертвователю не брать с меня никакого векселя, так как мой почерк может быть известен жандармам, и предложил ему вместо моей свою подпись. Не знаю, на чем они в конце концов порешили. Когда наше дело было улажено, П —в расхрабрился настолько, что стал обращаться прямо ко мне. Припоминается мне, между прочим, его заявление, что он не верит в возможность революции в России. «Русские — трусы,— говорил он, поясняя.— Я прекрасно знаю это, потому что я сам русский». Но при всем том он восторгался смелостью революционеров и потому-то решил наконец «после долгих размышлений» внести и свою лепту на дело. Рассказал он мне также, что от времени до времени к нему попадали наши прокламации, но он всегда держал их ни более ни менее как в отхожем месте и читал по странице зараз, чтобы долгим сиденьем «не возбудить подозрения у прислуги». Хранил он их подвешенными на тонкой ниточке, приспособленной таким образом, что, если бы кому вздумалось неосторожно поднять крышку, нитка оборвалась бы и вся эта опасная коллекция попала бы в такое место, куда, он надеялся, полиция не полезла бы с обыском. «Что вы на это скажете, а?» — прибавил он с торжествующим видом. Я был несколько обижен таким непочтительным обращением с нашими прокламациями, однако не мог не похвалить его за изобретательность. Забыл добавить, что в течение всего нашего визита П — в каждые пять минут схватывался с своего места и подбегал к дверям удостовериться, не притаился ли за ними кто-нибудь, хотя знал, что в доме не было ни души, кроме нас, и входная дверь была заперта на ключ. (Примеч. Степняка-Кравчинского.)
419


ша в душу, как родные сестры, приехала в Петербург. Я решила повидаться с нею. Так как она только что прибыла, то адрес ее не мог еще попасть в адресный стол, и мне пришлось обратиться за помощью в этом деле к профессору Бойко, также земляку и другу нашего дома, Полдня провела я в поисках, находясь все время в каком-то почти лихорадочном возбуждении. Бойко советовал мне не идти, говоря, что Эмилия, наверное, слыхала, что я бежала за границу, и потому мой визит может, чего доброго, испугать ее. Но я до такой степени была уверена в своей подруге, что не обратила никакого внимания на его слова.
Лишь только добыт был адрес, мы с Бойко поехали к Эмилии.
— Дома ли? — с волнением спрашиваю я у швейцара.
— Дома.
Едва переводя дух, я взбежала вверх по лестнице, далеко оставив за собою моего степенного спутника.
Было воскресенье. Прислуга, по всей вероятности, была отпущена гулять, и потому Эмилия сама отворила нам.
Последовавшая затем сцена превосходит всякое описание.
Увидевши меня, Эмилия вдруг задрожала всем телом. Я бросилась вперед, протягивая к ней руки, но она неожиданно попятилась назад, и только после нескольких тщетных попыток удалось мне обнять ее ускользавшую, как тень, фигуру и покрыть поцелуями это бледное от страха лицо.
Когда мы наконец вошли в гостиную, глазам моим представилось следующее: муж и брат Эмилии — оба тоже друзья моего детства — сидели за раскрытым карточным столом.
При нашем появлении ни тот, ни другой не двинулся с места, ни тот, ни другой не обратился ко мне с словом приветствия; оба точно окаменели.
Некоторое время тянулось чрезвычайно напряженное, гнетущее молчание.
— Не могут оторваться от игры! — сказала я наконец, чтобы только вывести Эмилию из неловкого положения.
Она попробовала улыбнуться, но улыбка эта вышла похожей скорей на гримасу. Я начала рассказывать о себе; сказала, что не принимала никакого участия в движе¬
480


нии последних лет, что я человек почти легальный, что, не случись 1 Марта, я бы даже попыталась, выхлопотать себе паспорт; словом, что они не подвергались ни малейшему риску, принимая меня у себя, а в противном случае я сама не пошла бы к ним.
. Эмилия знала прекрасно, что я не способна обманывать, и потому я надеялась, что слова мои успокоят ее. Но где там! они были гласом вопиющего в пустыне, так как мои приятели находились под влиянием того безотчетного, панического страха, над которым люди не властны и который не поддается никаким убеждениям.
Эмилия, по-прежнему бледная как полотно, могла только пробормотать, что она страшно перепугалась, увидевши меня в такое время.
Наконец поднялись с своих мест и мужчины и поздоровались со мной. Охвативший их вначале столбняк, казалось, стал проходить понемногу.
Просидели мы там очень недолго. Провожая нас в переднюю, Эмилия, точно в оправдание, беспрестанно повторяла: «Я так испугалась, так испугалась». Это были чуть ли не единственные слова, которые я от нее услышала. Лишь только мы очутились на улице, Бойко начал подтрунивать надо мной.
— Ну что, ведь говорил вам, что нечего было идти? А вы все свое — скорей да скорей! — И он насмешливо передразнивал мой голос.
Я ответила, признаюсь не без смущения, что все это пустяки, что я все же довольна, что видела Эмилию, тогда как на душе у меня, как говорится, кошки скребли.
Между тем предо мной возникал в высшей степени важный вопрос о ночлеге. Было уже поздно, а потому найти что-нибудь подходящее представлялось делом далеко не легким.
Обыкновенно, едва продравши глаза, я уже начинала думать о том, где бы мне переночевать, и затем целый день проводила з поисках. Но в этот раз, ввиду предстоявшего свидания с Эмилией, я об этом позабыла.
— Придется провести ночь на улице, — сказала я.
Бойко не хотел этого допустить и стал придумывать,
куда бы отвести меня на нынешнюю ночь. Но сколько он ни ломал головы — ничего не мог придумать.
Будучи, что до политики, чистым, как младенец от купели, он и знакомства водил с людьми столь же не-
16 С. М. Степняк-Кравчинский, т 1 481


винными и потому чрезвычайно трусливыми. Никто из них не пустил бы меня на порог.
— Ну, так вот что, — сказал он наконец,— Идемте ко мне.
Я знала его с детства и любила, как брата. Но не скажу, чтоб мне особенно улыбалась перспектива провести ночь в его квартире, тем более что она состояла всего из одной комнаты. Я заговорила о неудобствах его предложения — о дворнике, хозяйке, служанке.
— О, это ничего, — возразил Бойко. — Хозяйка и знать ничего не будет до завтрашнего утра, служанка тоже. Это — пустяки.
— Как пустяки! Дворник — пустяки? Впустить-то он нас впустит, но сейчас же пойдет за полицией.
— Ну вот еще! — воскликнул Бойко.— С какой стати дворнику идти за полицией? Он только подумает, что я подцепил себе...
— Молчите, молчите! — сказала я со смехом.— Ничего подобного дворник не подумает.
— Ну, тем лучше. Значит, идем.
«Как мне, в самом деле, быть?» — думала я про себя. Оставаться всю ночь на улице было не только неприятно, но даже крайне опасно. Приходилось согласиться на предложение моего спутника.
Мимо дворника мы действительно прошли совершенно благополучно. Он не только не остановил нас, но даже снял перед нами шапку. Хозяйка с служанкой уже спали, и мы вошли незамеченными. Я вздохнула свободнее, но все-таки не могла успокоиться.
— Ну, так что ж, что мы прошли благополучно,— сказала я, — это ничего не значит; дворник, наверное, пошел за полицией
Бойко твердил свое и, чтобы развеселить меня, рассказал, как несколько времени тому назад, работая иногда до поздней ночи с каким-то из своих коллег, он несколько раз оставлял его ночевать у себя. Все шло хорошо, но вот в один прекрасный день главный дворник пристал к нему с замечанием, что он скрывает у себя беспаспортных.
— Да,—сказал ему Бойко,—и даже не одного, а целую кучу, и буду тебе очень благодарен, если ты их выведешь из моей квартиры.
Дворник вытаращил глаза, ничего не понимая. Тогда Бойко показал ему в углу целую кучу тараканов:
482


— Вот они, бродяги-беспаспортные. Смотри, сколько их. А приятель-то мой — таракан оседлый и с паспортом.
Дворник расхохотался и больше уж не лез.
Мы охотно бы проболтали всю ночь, но нужно было гасить свечу, так как окно выходило во двор и свет мог навести дворника на мысль, что тут происходит нечто подозрительное.
Бойко уступил мне свою постель; сам же растянулся на полу, скинув только сюртук. Я улеглась совсем одетая, не снимая даже воротничка и рукавчиков, а так как подушка сильно отдавала табаком, то я с головой укуталась в свой черный платок.
«Если жандармы явятся ночью, — думала я себе, — недолго им придется меня ждать».
К счастью, никто не явился, и все обошлось как нельзя более благополучно.
v
Теперь скажу несколько слов о другом слое русского общества, с которым во время моих скитаний по ночлегам мне приходилось много сталкиваться, — о молодежи, о студенчестве.
Если бы мне не пришлось видеть этого собственными глазами, я с трудом поверила бы, что в одном и том же городе и, можно сказать, бок о бок могут существовать такие разительные контрасты, как между студенчеством и только что описанными мирными российскими обывателями.
Вот пример гражданского мужества, о котором долго говорил весь Петербург.
Одному из студентов Медицинской академии, «князьку», принадлежавшему к числу щедринских «напомаженных душ», пришло в голову устроить подписку для возложения венка на гроб Александра II. Предложение было выслушано среди гробового молчания. По окончании речи князек положил в шляпу пятирублевую бумажку и начал обходить студентов. Никто, однако, не дал ему ни копейки.
— Но, господа, что же теперь будет? — воскликнул переконфуженный князек.
— Лекция профессора Мержеевского,—раздался насмешливый голос из толпы.
Но князек все не унимался и продолжал обходить
16*
483


студентов, приставая ко всем и каждому. Наконец ему удалось найти одного, который положил еще два рубля в его шляпу. По окончании лекции Мержеевского князек принялся опять за свое, но не получил больше ни гроша.
— Но, господа, — в отчаянье воскликнул он, — что же теперь будет?
— Лекция такого-то (не помню, кто был назван),— опять раздалось из толпы.
Прошла и следующая лекция. Тут уж князек решил припереть студентов к стенке и, бросивши деньги на стол, воскликнул:
— Что же мне делать с этими деньгами?
— Отдать на заключенных, — ответил ему кто-то, и это предложение было встречено всеобщим одобрением. Князек со своим приятелем выбежали из аудитории. Тогда поднялся один из студентов, взял лежавшие на столе деньги для передачи кому следует. Тут же студенты собрали для заключенных еще пятьдесят рублей.
Происходило это всего лишь через несколько дней после 1 Марта, когда почти все население столицы было объято паникой.
Нужно было жить в то время в России, чтобы понять, сколько мужества требовалось для того, чтобы поступить, как поступили студенты Медицинской академии. И факт этот не единственный в своем роде.
Что поражает в жизни всего русского студенчества вообще, это полнейшее пренебрежение к вопросам личным, карьерным и даже ко всем тем удовольствиям, которые, по общепринятому мнению, «украшают зарю жизни». Можно подумать, что для них нет других интересов, кроме " интеллектуальных.
Безграничная, всеобщая симпатия к революции — это нечто почти неотделимое от самого понятия о русских студентах.
Они готовы отдавать последнюю копейку на «Народную волю» или «Красный крест», то есть в пользу заключенных и ссыльных.
Студентами держатся все «благотворительные» концерты- и балы, устраиваемые, чтобы собрать несколько лишних десятков рублей на революцию. Многие буквально голодают и холодают, лишь бы внести и свою лепту на «дело». Я знала целые «коммуны», по месяцам жившие на хлебе и воде, чтобы все сбережения отдавать ка революцию. Можно сказать, что революция является для студенчества главным и всепоглощающим интере¬
484


сом. Во время больших арестов, судов, казней бросаются занятия, экзамены — все. Молодые люди сходятся маленькими кучками в комнатке у кого-нибудь из товарищей и там за самоваром толкуют о злобе дня, делясь друг с другом взглядами, чувствами негодования, ужаса или восторга и укрепляя таким образом свой революционный пыл и отзывчивость. И нужно видеть их лица в эти минуты: такие они серьезные, вдумчивые.
На всякую новость из революционного мира студенчество накидывается с жадностью. Быстрота, с которой каждая мелочь подобного рода распространяется по городу, просто невероятна. Даже телеграф не в состоянии конкурировать с изумительным проворством студенческих ног.
Кого-нибудь арестовали — назавтра эта печальная весть успела уже облететь весь Петербург. Кто-нибудь приехал; кто-нибудь оговаривает или, напротив, обнаруживает на допросах стойкость и мужество — все это немедленно становится известным повсюду.
Студенты всегда готовы оказать всевозможные услуги революционерам, совершенно не думая об опасности, которой подвергают самих себя. И с каким жаром, с каким восторгом берутся они за это!
Но довольно о молодежи вообще: это предмет, далеко превосходящий мои силы.
Возвращаюсь к моим скитаниям.
После того как Дубровина и прочие друзья не могли больше укрывать меня, все почти ночлеги я получала на студенческих квартирах. Но тут я не могу умолчать об одной вещи.
Обыкновенно, лишь только я приходила к людям, выразившим желание дать мне ночлег, я неизменно начинала одну и ту же старую песню, что я с конспирациями ничего общего не имею, что я даже не «нелегальная», а попросту беспаспортная. Никто не тянул меня за язык, никто не расспрашивал, кто я и откуда, — это было бы противно ненарушимым правилам революционного гостеприимства. Но мне не хотелось рядиться в чужие перья и выдавать себя за то, чем я не была. Кроме того, сознаюсь, что у меня была тайная надежда, что мне удастся таким образом успокоить своих хозяев на мой счет и обеспечить себе еще одно приглашение.
Но, к удивлению, моя хитрая дипломатия приводила совсем не к тем результатам, каких я ожидала. При всей своей близорукости я не могла не заметить на лицах слу¬
485


шателей выражения некоторого разочарования, как будто говорившего: только-то и всего?
И никто не приглашал меня вторично. Вначале это сильно огорчало меня, но потом стало забавлять, и я помирилась со своей участью — целые дни проводить в поисках ночлега. Вообще я заметила, что чем опаснее революционер, чем упорнее преследует его полиция, тем радушнее встречается он всюду, тем охотнее дают ему убежище и делают все для него. Оно и понятно. Во- первых, человек, принадлежащий к организации, всегда может рассказать что-нибудь интересное; кроме того, укрывательство такого человека именно вследствие риска есть некоторым образом «служение делу»; наконец, это, как хотите, своего рода честь.
Один студент, принадлежавший к богатой купеческой семье, сказал мне как-то:
— Знаете, у нас есть кресла и диван, на которых сидели Желябов и Перовская. Мы ни за что не расстанемся с этими вещами,—прибавил он,—это ведь теперь все историческое.
VI
Но пора оставить эту мирную область и вернуться снова в жгучую атмосферу революции.
Помню, это было во вторник. Ровно в четыре часа, несмотря на проливной дождь, я пошла на станцию встречать Варю, которая должна была приехать специально для свидания с Татьяной Лебедевой.
Спросят, быть может, зачем же мне было идти на вокзал в такую погоду, раз человек вовсе не ко мне приехал?
Дело в том, что первое затруднение, с которым сталкивается всякий революционер, приезжая в Петербург, это вопрос — куда идти? кто из товарищей жив, кто схвачен? куда можно направить свои стопы без риска попасть в засаду? Поэтому-то всякому приятно, чтобы кто- нибудь встретил его на вокзале.
Я хотела сделать Варе это удовольствие. К сожалению, она не приехала. На этот случай у нас было условлено, что я сама увижусь с Таней. Ей нужно было передать предназначенные для нее двести рублей, которые хранились у Дубровиной. Я пошла туда и, получив деньги, отправилась в назначенное для свидания место в на¬
486


дежде, что с такой суммой Таня сможет уехать в провинцию или даже за границу.
Не успела я войти в комнату, как Таня и Слободана, у которой происходило наше свидание, вскрикнули в один голос:
— А где же Варя?
Известие, что она не приехала, сильно обеспокоило Таню. Она даже побледнела и несколько минут не могла вымолвить ни слова.
Не теряя времени, я тотчас передала ей двести рублей. Но она заявила, что нужно еще восемьдесят; в противном случае о поездке нечего и думать, так как эти двести рублей имели совсем другое назначение.
В этот день был арестован на улице Михайло 1 по дороге на какое-то свидание.
Потом я узнала, что деньги эти предполагалось отправить матери Михайлы, жившей на Кавказе, чтобы дать ей возможность приехать в Петербург.
Я сказала, что дело уладить нетрудно. У Дубровиной всегда хранились какие-нибудь маленькие суммы на революцию, и я обещала похлопотать.
— Да, сделайте одолжение, — согласилась Таня.— Впрочем, — сказала она, подумавши, — пусть лучше пойдет Слободина. Мне нужно кое-что сообщить вам. А пока скажите, уверены ли вы, что вас не проследили?
И обе приятельницы стали расспрашивать меня, не заметила ли я чего-нибудь подозрительного на улице, при входе в квартиру или на лестнице. Я ответила, что не видела ничего; но прибавила, что по близорукости могла и не заметить.
— Держу пари, что были шпионы, а вы ничего не заметили,—воскликнула Таня с живостью и затем рассказала следующее:
— Только что я вышла сегодня из дому, как за мной, откуда ни возьмись, шпион. Я взяла первого попавшегося навстречу лихача. Шпион принужден был довольствоваться простым «ванькой» и на время потерял меня из виду. Но на углу Бассейной нас задержала конка, что дало ему возможность снова нагнать меня. Когда мой лихач наконец двинулся дальше, шпион дал свисток, и к нему на дрожки вскочил другой субъект. Я велела извозчику ехать на Лиговку, потом на Пески, потом в Коломну к Архангелу Михаилу, словом, почти целый
1 Фроленко. (Примеч. Степняка-Кравчинского.)
487


час я кружила по городу. Удостоверившись, что шпионы окончательно потеряли меня, я остановила извозчика около одной табачной лавки и зашла разменять деньги. Когда я вышла, на улице дикого не было, кроме моего извозчика. Тогда я рассчиталась с ним и пришла домой пешком. Но я все-таки не уверена, что за мной не проследили.
Потом она сообщила все, что*знала об аресте Ми- хайлы. Они жили вместе, и потому она сама удивлялась, что и ее не арестовали.
Выслушавши ее рассказ и зная хорошо ее прошлое, я уговаривала ее убедительнейшим образом немедленно уезжать из Петербурга.
С минуту она колебалась.
— Нет, -невозможно, — проговорила она задумчиво, как бы разговаривая сама с собой.— Мне надо очистить квартиру.
— Но отчего бы вам этого мне не поручить? Я бы могла это сделать за вас.
Таня молча покачала головою. Тогда я заметила ей, что если она не полагается на мою скромность, то это совершенно напрасно; что я ничего не буду читать, даже смотреть не стану на какие бы то ни было бумаги, письма и т. под. Мы сильно заспорили, чуть не поссорились. Признаться, я сильно боялась идти к террористам в их ужасные берлоги; но еще больше боялась пустить туда Таню, которой, в случае ареста, угрожала петля. Это-то и придавало мне храбрости, и я снова и снова повторяла свои настояния.
— Ну, так пойдем вместе, — сказала я наконец. — Вдвоем мы быстро очистим комнату, и затем вы можете сегодня же уехать из Петербурга.
— Нет, это невозможно, тем более что я должна ночевать дома.
При этих словах волосы у меня стали дыбом. Я умоляла ее образумиться. Для меня было несомненно, что ее арестуют, и я думала даже, что с отчаяния она умышленно идет на гибель.
Была минута, когда мне показалось, что она начинает сдаваться. Она задумалась, и это возбудило надежду во мне. Я стала приставать снова.
— Нет, невозможно, — решила она наконец. — Если я не буду ночевать дома, то дворник, который каждое утро в семь часов приносит воду, найдя квартиру пустою, сейчас пойдет в полицию. На всех станциях пона¬
488


ставят шпионов, и меня схватят наверняка. А уехать сегодня ночью мне нельзя: нужно повидать своих. Будь что будет, а я должна ночевать дома.
Отчаянию моему не было границ. Я предложила ей пойти туда и переночевать вместо нее.
— Когда придет дворник, — сказала я, — я отопру ему, скажу, что я сиделка и что хозяйка лежит больная. Не пойдет же он в спальню удостоверяться, правда ли это.
Но Таня, не знаю почему, отказалась и от такого плана. Однако она согласилась принять мою помощь в очистке квартиры на следующий день. Мы подробно условились, и свидание было назначено в десять часов на Могилевской.
Таня решила ехать в Москву, и так как предупредить об этом своих было нельзя, то ей приходилось остановиться в гостинице. Для этого ей нужен был чемодан, кулек с едою, белье и проч., чтобы не возбудить подозрения в прислуге.
Я должна была закупить все нужное и доставить на квартиру Слободиной. Таня упрашивала меня тратить как можно меньше, отказываясь даже от новых перчаток и шляпки, хотя старая была порядочно поношена.
— Черная траурная вуаль скроет это,—сказала она.
Когда все было улажено, возник вопрос о том, как ей
теперь выбраться из дому. Таня была того мнения, что нам лучше всего выйти на улицу вместе, так как шпионы высматривают одну даму и, увидавши двух, могут, пожалуй, сбиться.
Мы вышли вдвоем. Едва мы успели сделать несколько шагов, как к нам подъехал извозчик и начал настойчиво предлагать свои услуги.
— Это шпиощ — прошептала Таня, — я его знаю; увидите, как трудно нам будет отделаться от него.—Действительно, в продолжение минут десяти он не отставал от нас.
Пройдя несколько кварталов, мы нашли наконец на одном из перекрестков дрожки, на которых дремал извозчик. Таня взяла его и уехала.
Когда мы расстались, было уже не рано, и я поспешила к месту своего ночлега, так как приходить туда слишком поздно не дозволялось. Я тоже взяла извозчика и прямо поехала к назначенному дому, который должна была узнать по данным мне раньше приметам. У ворот, понятно, заседал дворник. Но ни спрашивать о чем бы то ни было, ни присматриваться к номеру не позволя¬
489


лось. Таково было правило. Я решительным шагом вошла, хотя благодаря близорукости далеко не была уверена, что попала как следует. Поднявшись на второй этаж, я очутилась перед тремя запертыми дверьми. В темноте я почти ничего не различала и с бьющимся от волнения сердцем позвонила наугад. Можете себе вообразить мою радость, когда на мой вопрос, теперь неизбежный, здесь ли живет такой-то, из глубины квартиры раздался удивительно симпатичный женский голос: «Да, да, здесь, пожалуйте».
На следующее утро в назначенный час я отправилась на свидание. Еще не дойдя до условленного пункта, я увидела Таню с корзиной, полной зелени, в руках и в черном платочке, какие носят обыкновенно хозяйки, отправляясь на рынок.
Мы пошли к ней. Но не доходя до дому, она дала мне ключ от квартиры и отправила меня вперед одну, чтобы дворник не видел нас входящими вместе.
Квартира Тани состояла всего из двух комнат с кухней. Меня поразил удивительный порядок. Кухонька, маленькая гостиная, где стоял письменный столик, — все было так мило и уютно. Настоящее гнездышко счастливой парочки.
Вскоре после меня пришла и Таня, нагруженная провизией для обеда, и зажгла огонь. Вся эта церемония проделывалась исключительно для дворника. Затем мы упаковали вещи в дорогу. Таня увозила с собой только то, что не было на виду, чтобы не возбудить подозрения у дворника, в случае если бы тот вошел в квартиру во время ее отсутствия при помощи двойного ключа, который всегда у них имеется.
Прежде чем мне уйти, Таня выглянула в окно посмотреть, что делают дворники. Те рубили дрова. Таня научила меня, как пройти через двор незаметно для дворников: нужно было улучить минуту, когда они понесут дрова кому-нибудь из верхних жильцов.
Я так и сделала и вышла от нее незамеченной, с порядочным узлом в руках. На улице я взяла извозчика и поехала к Слободиной. Там мы уложили вещи в чемодан, й я повезла их на вокзал.
Нужно было взять билет, сдать багаж и вообще сделать все, чтобы Тане пришлось показываться на станции по возможности меньше. Предполагалось, что она приедет туда минут за пять до отхода поезда и прямо пройдет в вагон. На беду, поезд был переполнен пассажира¬
490


ми. Не оставалось ни одного свободного места, так что стали прицеплять еще один вагон. Мы прождали на платформе пять лишних минут, показавшихся нам целой вечностью. Наконец вагон прицепили. Таня заняла место, и вскоре купе было битком набито народом. Но публика все была малоинтересная. Таня пожалела, что не захватила с собой какой-нибудь книги. Я передала ей бывшую у меня в кармане газету, прибавив, что на первой большой станции она может купить себе какую-нибудь книжку; потом указала ей на пакет с апельсинами, которые я нарочно положила ей в корзинку, потому что она их очень любила, и посоветовала ей на ухо не курить в дороге.
Она улыбнулась, поблагодарила за апельсины, а насчет курения сказала, что не обещает.
Выходя из вагона уже перед третьим звонком, я с платформы начала молоть, сама не знаю почему, всякий вздор:
— Кланяйтесь дяденьке! Поцелуйте детей! — и тому подобное.
Поезд тронулся, и вздох облегчения вырвался из моей груди. Таня уехала. Однако в Москве она пробыла недолго. Я читала одно из писем, написанных ею оттуда. Она писала, что в Москве ей нечего делать, что ей скучно и что она хочет вернуться в Петербург.
Действительно, она вскоре вернулась, но меня уже там не было. По приглашению одного приятеля, у которого было имение на Волге, я отправилась туда погостить. Едва ли нужно объяснять, как я была рада этой поездке.
Месяца через четыре после 1 Марта, когда все немного поуспокоилось, мне удалось через мужа одной своей подруги получить настоящий паспорт, чем и заканчивается моя «нелегальная» одиссея».


ЗАКЛЮЧЕНИЕ
I
Двенадцать лет прошло со времени первого появления предыдущих очерков на итальянском языке; двенадцать лет — целая вечность в быстро сменяющемся калейдоскопе русской жизни!
«Тот век прошел, и люди те прошли; сменили их другие».
Что период этот один из наиболее замечательных в русской жизни и что титаническая борьба, которая его наполняет, является чем-то в своем роде единственным в летописях истории, об этом теперь уже не приходится спорить. И чем дальше мы будем удаляться от этого времени, тем оно будет казаться нам величественнее и тем грандиознее будут возвышаться богатырские фигуры людей, которые вынесли на своих плечах эту борьбу.
Мне мало где пришлось касаться в русском издании того, что относится к характеристике людей тогдашнего времени: последующие годы мало внесли поправок и дополнений, даже в смысле биографических материалов.
Но жизнь дала много нового в смысле освещения всей этой эпохи как целого, выяснив многие ошибки, разбив многие иллюзии, но указав зато на действительные заслуги и шансы партии, которых не подозревали сами участники борьбы. В дыму и огне сражения плохо видно поле битвы и трудно, подчас невозможно определить, когда, где и как решилась ее участь.
Эпоха и деятели, описанные здесь, отошли уже в область истории. Взглянем же на этот бурный период без пристрастия и партиозности, как подобает историку, желающему извлечь из прошлого опыта полезный урок для настоящего.
Никто не пытался, да никто и не смог бы составить хотя бы приблизительной статистики революционной
492


партии того времени как таковой, то есть людей, разделявших взгляды и стремления революционеров.
Несомненно только, что силы эти были очень велики. Учащаяся молодежь, студенчество почти в полном своем составе, тысячи рабочих в столицах и больших городах и огромная масса интеллигентных людей, рассыпанных повсюду, — все это составляло тот контингент, на поддержку которого воинствующая организация могла рассчитывать и откуда она черпала новые силы и средства.
Но непосредственного участия в борьбе вся эта масса людей не принимала, да и не могла принимать. Заговор, тайное общество — вот единственная форма, в которой могла воплотиться в России деятельная оппозиция. А тайные общества не могут охватывать собою сколько- нибудь значительного числа людей. Заговор — это сетка, которая обладает большой растяжимостью, но неминуемо лопается, высыпая почти все содержимое, будучи переполнена далее известного, ограниченного предела. Никакие предосторожности не могут этому пособить. Абсолютной безопасности в революционной деятельности нет: безопасен только тот, кто сидит сложа руки. Рано или поздно всякое тайное общество должно быть открыто. Чем быстрее оно растет и чем энергичнее действует,- тем роковая минута должна наступить скорее. Это математический закон, кровавый и неумолимый, который руководит судьбами всех коиспирационных движений и которому неизвестны исключения.
В течение описываемого периода воинствующая организация всегда оставалась незначительной горстью людей, и возможность их борьбы и успехов объясняется лишь тем, что правительство было изолировано, как орда чужеземцев в завоеванной стране.
Вот несколько характерных фактов из революционной жизни того времени, которые жаль было бы опустить.
Следует заметить, что русские, вообще говоря, всегда были плохими конспираторами. Люди, подобные Софье Перовской и Александру Михайлову, составляют у нас редкое исключение. Широкая русская натура, привычка делать все «миром», тесность личных отношений и, нужно сознаться, славянская распущенность — все это трудно мирится с основным конспирационным правилом: говорить о деле только с тем, с кем должно говорить об этом, и никогда не с тем, с кем можно об этом говорить, хотя бы с полной видимой безопасностью.
Поэтому революционные тайны обыкновенно хранят¬
493


ся не очень строго, и, раз выскользнув из тесного кружка организации, они распространялись с удивительной быстротой по всему радикальскому миру. Тем не менее правительство никогда ничего не знало.
Так, например, до появления «Земли и воли», редактировавшейся людьми нелегальными, в Петербурге выходила довольно слабая подпольная газетка «Начало», которая издавалась маленьким независимым кружком под редакцией четырех или пятерых «легальных» людей. Весь Петербург знал их и называл по имени. Полиция же не знала решительно ничего, хотя газетка стояла у нее бельмом в глазу и все жандармские ищейки лезли из кожи, чтобы напасть на след таинственных издателей. Никто из редакции арестован не был, и те, кто не попался в других делах, здравствует и по сю пору.
Продажа «Народной воли» производилась в Петербурге и в провинции почти открыто. Во всех высших учебных заведениях и во всех обособленных группах — у адвокатов, литераторов, подчас чиновников — были известные всем люди, которые вели это дело, получая регулярно определенное число экземпляров газеты и продавая ее всем желающим по двадцать пять копеек номер в Петербурге и Москве и по тридцать пять в провинции.
Еще один факт, стоящий многих.
Громадный динамитный заговор, организованный Исполнительным комитетом в 1879 году в ожидании царского возвращения из Крыма, был едва ли не самым грандиозным делом, когда-либо предпринятым и доведенным до конца путем заговора. Наличных сил организации далеко не хватало на его выполнение, и поэтому приходилось по необходимости пользоваться в обширных размерах услугами посторонних людей, набранных из того многолюдного мира сочувствующих, который всегда окружает такую популярную организацию, как та, которой руководил в то время Исполнительный комитет. Не удивительно поэтому, что при такой массе участников слухи о предстоящих покушениях распространились очень скоро буквально по всей России. Конечно, публика не знала, где именно имеет быть взрыв. Но все студенты, адвокаты, литераторы, за исключением состоящих на откупу у полиции, знали, что царский поезд взлетит на воздух во время следования из Крыма в Петербург. Об этом разговаривали, как говорится, повсюду. В Одессе один довольно известный литератор собирал почти открыто подписку на взрыв, и по¬
494


лученные таким путем полторы тысячи рублей были целостью доставлены комитету. Полиция же ничего не знала.
Из всех пяти готовившихся покушений только одно — Логовенковское — было открыто заранее по чистой случайности. Арест Гольденберга в Елисаветграде с грузом динамита, происшедший тоже совершенно случайно, впервые возбудил подозрение полиции, что где-то замышляется взрыв, чем и объясняются все хитрости при отправке царского поезда.
Этот и подобные факты, которых можно бы привести множество, дают представление о взаимном положении борющихся сторон.
Революционеры имели дело не с правительством в европейском смысле слова, — при таких условиях борьба, по безграничному неравенству сил, была бы немыслима, — а с обособленной бандой, которая была ненавистна всей мыслящей России. Единственными союзниками правительства были шпионы и жандармы.
Начав в 1870—1873 годах с проповеди анархической теории невмешательства в политическую борьбу, как дело чисто буржуазное, не имеющее никакого интереса для рабочего класса, русские социалисты очень скоро узнали на собственной шкуре, что есть некоторая разница между русскими и швейцарскими или английскими порядками. Логика жизни неумолима. После того как тысячи дорогих товарищей погибли бесплодно на первых же шагах в первых попытках пропаганды, социалисты не могли не признать, что политическая свобода не только полезна, но необходима для них, как и для всех, у кого есть какие- нибудь идеи или убеждения, которые им дороги и которые им хотелось бы распространить между своими согражданами.
С 1879 года, как известно, русские революционеры выставляют политическую программу.
Стремления социалистов и всего русского общества сошлись, и революционеры провозглашали громко среди грохота взрывов и треска бомб то, что все думали про себя или лепетали робким голосом со всякими оговорками и недомолвками.
Чтобы в этом убедиться, достаточно прочесть многочисленные земские адреса, подаваемые в ответ на мольбы правительства о помощи, и просмотреть тогдашнюю печать.
То, что говорилось с глазу на глаз в частных собра-
495


пиях, когда страх административных мероприятий и цензуры не связывал языка и пера, было, конечно, гораздо решительнее и резче этих открытых, довольно, впрочем, недвусмысленных заявлений.
Сильные этой поддержкой, одушевленные верой в народ, революционеры в течение нескольких лет не только выдерживали отчаянно неравную борьбу, но и достигли результатов, которые, принимая во внимание все обстоятельства, нельзя назвать иначе, как баснословными.
Покушениями горсти людей Александр II был доведен до того, что фактически сложил свои полномочия в руки человека, все преимущества которого заключались в уменье заигрывать с «общественным мнением».
Лорис-Меликов целый год ничего не делал и имел даже глупость заявить (в известном разговоре с представителями прессы), что не имеет в виду предпринять чего-нибудь серьезного.
Результатом была катастрофа 1 Марта. Правительство было окончательно подавлено и расстроено — гораздо больше, чем после взрыва в Зимнем дворце. Оно неминуемо должно было бы серьезно обратиться за помощью и защитой к обществу и народу, продержись террор неослабно еще с год или два.
Все этого ожидали.
Испытав силу своего могучего оружия, Исполнительный комитет не намерен был бросать его на другой день после страшнейшего из своих ударов. В известном письме к Александру III говорится без обиняков, как о вещи роковой, о которой не может быть и речи, что в случае упорства правительства «террор примет более резкие формы».
Одно время Александр III сильно колебался и готов был на уступки. Но потом он как-то нечаянно попал в полное распоряжение реакции. Произошел крутой поворот в политике. Самодержавие окрепло и оправилось и теперь перестало и думать об уступках. А террор между ем не только не принял более резких форм, какие сулил Александру III Исполнительный комитет, а даже вовсе прекратился; а затем замерло и самое движение. Революцию, казалось, ветром сдуло. Все грозное пятилетие можно было принять за большой динамитный взрыв, который промахнулся.
Посмотрим, как и почему все это случилось.
496


II
Post hoc, ergo propter hoc. — После этого, значит, по причине этого,—такова людская логика.
Наблюдая чисто внешнюю сторону русской жизни, некоторые из людей, даже сочувствующих революции и террору, отвечают на вопрос, которым мы закончили предыдущую главу, очень просто: причиной неудачи движения 1879 — 1881 годов было Первое марта. Революционеры зарвались. Они должны были удовлетвориться скромными, но реальными результатами, которых они добивались, то есть возведением «либерала» Лорис-Меликова в диктаторы. Александр II с Лорис-Меликовым задумывали ряд преобразований, которые через несколько лет привели бы к конституции. Убийство же Александра II положило всему конец и отбросило Россию назад к чистой николаевщине.
Ввиду земских начальников, универсальной порки, уничтожения земства и городового положения, ввиду истребления печати, закрытия школ, еврейских гонений и всех безобразий нынешнего времени, такие фантазии извинительны и понятны, особенно в людях мечтательного маниловского типа.
Но присмотримся ближе к действительному, а не воображаемому положению дел в России накануне трагедии 1 Марта.
Мы можем сделать это в настоящее время на основании точных и несомненных данных. Перед нами брошюрка, «Конституция графа Лорис-Меликова», дающая несколько драгоценных указаний относительно состояния умов и истинных намерений правительства.
Отсылаем читателя за подробностями к самой брошюре. Из нее он узнает, что правительство было просто подавлено страхом революции, но вовсе не считало свою песенку спетой, вовсе не думало отказываться от малейшей доли своих прерогатив.
Так называемая «конституция» сводилась к созыву совещательных комиссий в две инстанции, из коих первая (предварительная комиссия) имела быть назначенной целиком самим правительством, а во вторую (общая комиссия) допускался некоторый процент представителей, назначаемых земскими собраниями под охраной губернаторов. Эти комиссии не имели ни права почина в выработке законов, ни выбора предметов обсуждения, ни да¬
497


же самостоятельного исследования. Все это предоставлялось теперешним министерствам на старых началах. Роль комиссии сводилась к разработке представленных министрами проектов, которые теперь обсуждаются в министерских канцеляриях. Затем эти проекты с министерским «заключением» поступали обычным порядком в Государственный совет, который оставался в своем теперешнем составе и удерживал не особенно великое право представлять свои разглагольствования и умозаключения на усмотрение государя. Последний сохранял безусловное право вязать и разрешать, соглашаться с большинством, или с меньшинством, или с «особыми мнениями» любого из им самим выбранных советников.
Легко видеть, что эти комиссии ничем существенным не отличались от какой-нибудь Кахановской комиссии или от комиссий сведущих людей, которыми впоследствии граф Игнатьев забавлял Россию. Тех же щей, да пожиже влей.
Самодержавие оставалось в полной силе, — царь имел возможность во всякое время придать какой ему угодно ход событиям, направить куда ему угодно работы комиссии, сузить или расширить их область, продлить или вовсе их уничтожить — как ему заблагорассудится.
Лорис-Меликову удалось склонить Александра II на сторону своего проекта, только доказав ему, как дважды два четыре, что это не etats generaux1 и что его «суверенитет» остается в полной неприкосновенности. И это было, несомненно, так. Но лиха беда начать. Несомненно также и то, что в общей комиссии заключался зародыш «etats generaux». При тогдашнем настроении общества и печати комиссия могла под предлогом обсуждения того или другого хотя бы из министерских проектов выступить с планом коренных реформ по государственному управлению; могла потребовать постоянной палаты выборных, ответственности министров, урегулирования того же «суверенитета».
Как отнеслось бы правительство к подобному «проекту»? Дало ли бы оно ему ход или преспокойно разослало депутатов по Вяткам и Вологдам, а то и подальше?
1 генеральные штаты (фр.).
498


Это зависело целиком, безусловно и исключительно от одного: от силы революционной партии в данную минуту.
Вышеупомянутая брошюрка дает тому несомненные доказательства. Из нее ясно как день, что двигательной силой во всем кризисе был страх повторения новых покушений. Правительство не боялось ни земств, которые высказывались, однако, довольно ясно, ни общества. Призрак, заставлявший шевелиться перья всех либеральных прожектеров и мозги сановников, развязывавший языки всевозможной тле, туземной и заграничной, был призрак растущего терроризма.
Конечно, все сколько-нибудь здравомыслящие люди, даже из сановников, понимали, а иные даже повторяли, что терроризм только симптом общего недовольства. Но исчезни этот симптом, и исчезло бы действие коренной причины. Так копье, с которого сбито железное острие, из смертоносного оружия становится простой палкой, не особенно страшной для людей со скотининскими лбами.
Вся история нашей внутренней политики за последние двадцать лет, начиная с 1873 года и кончая нынешним временем, служит подтверждением этой зависимости между революционным движением и либеральной оппозицией. Можно сожалеть о таком сужении политического понимания и политической жизни великого народа, но факт отрицать нельзя.
Таким образом, вопрос о том, чем бы мог кончиться лорис-меликовский период, упрощается и сводится к следующему вопросу: какова была бы участь революционного движения, руководимого Исполнительным комитетом, если бы дело Первого марта не состоялось?
На этот вопрос нельзя ни минуты колебаться ответом.
При Александре III дотоле неодолимое движение было подавлено и организации разбиты, потому что по внутренним причинам, о которых ниже, Исполнительный комитет парализовал собственную деятельность. Революция застыла в бездействии. Для революции же политика выжиданий — смерть. Это то же, что для штурмующей колонны остановиться у самого рва неприятельской крепости и начать маневрировать под перекрестным огнем.
Что при Александре III было результатом собствен¬
499


ной ошибки, то стало бы роковой необходимостью, останься на престоле Александр II и начнись в Петербурге хотя бы пустейшая комедия лорис-меликовских комиссий.
Терроризм, систематические попытки — оружие очень ограниченного действия по существу. Оно годится только в периоды безусловной безнадежности. Если бы Ло- рис-Меликов был менее куртизаном и более государственным человеком, а Александр II обладал некоторой долей гражданского мужества и твердости, а не был капризным и самолюбивым деспотом; если бы в своем вышеупомянутом разговоре с представителями печати Ло- рис-Меликов, вместо того чтобы повторить варшавское «Не захлебывайтесь!» (Pas d’illusions!) своего патрона, изложил своим гостям план хотя бы своей несчастной «конституции», — катастрофа Первого марта была бы невозможной.
Но для Александра II мишура всемогущества была дороже самой власти; а для Лорис-Меликова польстить слабости своего патрона казалось важнее, чем привлечь на свою сторону общественное мнение всей России. Общими стараниями диктатор и его патрон сделали Первое марта неизбежным.
Окончись эта попытка новой неудачей: промахнись Гриневицкий, уедь Александр II после рысаковской бомбы, — ни царь, ни его подручный не стали бы после этого дальновиднее. Лорис-Меликов по-прежнему рассчитывал бы исключительно на свое уменье водить за нос своего барина; он продолжал бы в доказательство своей благонамеренности душить свою собственную партию в печати и в земствах и революционеров, с которыми ему справиться было бы гораздо легче после неудачи, чем после кровавой победы.
А раз революционная сила была бы надломлена, все либеральное движение погибло бы само собою, перестало бы тревожить высшие сферы, которые понимают солидарность между обеими фракциями русской оппозиции лучше, чем, к сожалению, сами члены этой оппозиции.
Надобность в хитроумных затеях графа миновала бы, и он слетел бы и был бы сдан в архив несколькими месяцами раньше, чем это случилось на самом деле. Вот вся перемена, которую неудача Первого марта повлекла бы за собою.
500


Ill
Рассматривая в настоящее время старые народовольческие программы, нельзя не заметить их промахов и недостатков. Но, помня те условия, при которых эти программы писались, приходится удивляться не этим промахам, а тому здравому политическому смыслу и тому пониманию трудных и сложных задач русской демократии, которое в них обнаруживается. Общая постановка социалистического вопроса в России, то есть выделение аграрного переворота—передача земли народу—как реформы возможной и необходимой немедленно из общего плана экономического переустройства; признание необходимости постепенного эволюционного пути при переустройстве на социалистических началах фабричного производства; широкое место, отведенное местному и областному самоуправлению, установляющее бесспорно, что, несмотря на свои централизаторские стремления, эти люди понимали, что для России как государства единственная возможная форма политического устройства есть федерализм,—вот великие принципы, завещанные «Народной волей» и установление которых останется прочной заслугой этой партии. К ним мы должны причислить и стремление расширить революцию и превратить ее из дела кружка, организации — в общенародное, государственное дело, перенеся ее из конспирационного подполья на улицу и на площадь. Одно время все заставляло думать, что это удастся.
Годы 1881 — 1883 вплоть до дегаевщины были апогеем силы революционного движения. Это факт, не подлежащий спору и сомнению. До Первого марта Исполнительный комитет не имел и четверти тех сил, какие вступили в его полное распоряжение после его грозной победы. Особенно важно то, что «Народная воля» приобрела множество приверженцев в войске, среди офицеров. Со времени декабристов революция не видела ничего, подобного народовольческой военной организации.
Исполнительный комитет доказал, — и ' в этом его великая историческая заслуга, — что, несмотря на сравнительную незначительность наших городов, несмотря на огромную концентрацию правительственных сил, и у нас мыслимо городское восстание, которое наверстало бы на войске то, что ему не хватает в гражданских силах.
501


Большинство членов военного заговора были, конечно, субалтерн-офицеры, молодежь до капитанского чина и ротного командира включительно. Но было немало и высших чинов, командиров батальонов и батарей и отдельных флотских частей и два полковника, из коих один, наиболее решительный (Ю. И. Ашенбреннер), был, впрочем, на юге, подобно Пестелю.
Значительная доля этих сил была сосредоточена в Петербурге и окрестностях. В одном из гвардейских батальонов и в двух кронштадтских батареях все офицеры, кроме командира, были членами военной организации.
Параллельно с вербовкой офицеров шла пропаганда между солдатами их частей при помощи своих рабочих, при потворстве офицеров и их указаниях, и шла весьма успешно. Такие части были, конечно, без сравнения надежнее, чем те, где своими были одни офицеры.
На одной из кронштадтских броненосных лодок случилось, что многие из офицеров и солдат были «спропагандированы» самостоятельно, первые — народовольцами, вторые — чернопередельцами, и потому ничего не знали друг о друге. И вот раз, зайдя неожиданно в казарму, один из офицеров вдруг застал своих солдат за чтением какой-то газетки, которая быстро исчезла под столом с его появлением. Он поинтересовался узнать, что это такое, — оказался свежий номер «Черного передела».
Он ушел, ничего не сказавши, и захватил с собою номер, чтоб показать товарищам свою находку.
Солдаты считали себя погибшими. Велика была их радость и удивление, когда через несколько дней они узнали от своих чернопередельцев, с которыми «Народная воля» успела снестись, что им бояться нечего и что их офицеры пристали к тому же делу, как и они.
В тот же день они отправили к своим офицерам депутацию с поклоном и заявлением, что «если в Петербурге что-нибудь начнется и им прикажут плыть туда и палить по Аничкову дворцу, то они рады слушаться. Наведут прицелы в наилучшем виде и в десять минут превратят дворец в кучу мусору». Так это заявление и было передано комитету.
Не считая рядовых, о которых у нас не имеется данных, к военной организации примкнуло за это время
502


около трехсот человек офицеров разных частей и родов оружия.
Эти силы были очень разбросаны и по сравнению с силами правительства ничтожны. Но революция не иноземная война, которую нельзя начинать, не сравнявши сколько-нибудь свои силы с неприятельскими. Армия революции — это невидимая масса недовольных, не имеющих никакого касательства к заговору, но готовых схватиться за оружие при первом выстреле.
Если этой армии, этого энергичного, страстного, самоотверженного недовольства нет в стране, то устраивать заговоры — глупость и преступление, если не пред совестью, то пред историей. Если же она есть, то заговор должен составить лишь передовой отряд восстания, который смог бы продержаться ровно столько часов и минут, сколько нужно, чтобы собрать под его знамя эту невидимую армию.
Лучше ошибиться в сторону излишней дерзости, чем в сторону излишней осторожности, потому что решительность и энергия могут заменить недостаток сил, тогда как медлить с целью их увеличения — значит идти навстречу провалу и бесславной гибели.
Несомненно, что в 1881 — 1883 годах Исполнительный комитет имел в своем распоряжении силы, достаточные, чтобы рискнуть на открытое нападение, которое при большой, пожалуй, беспощадной энергии могло бы парализовать центральное военное и гражданское управление, ошеломить правительство и дать вспыхнуть восстанию в столице. Запас горючего материала был очень велик.
Молодежь, студенчество, вся столичная интеллигенция были возбуждены до энтузиазма, до исступления и рвались к делу. Но терроризм дела им не давал.
«Без восстания что могли сделать взволнованные террором мирные обыватели-либералы? Что могла сделать доведенная до белого каления масса студенчества?
Террор и все вызванное им настроение было сильной бурей, но в закрытом пространстве. Волны поднимались высоко, но волнение не могло распространиться. Оно только исчерпывало, истощало нравственные силы интеллигенции...» (Вера Засулич, «Социал-демократ», № 1).
Они ждали восстания, мечтали, упивались мыслью о нем.
503


Тысячи человек молодежи, мужчины и женщины, бросились бы в уличную борьбу с беззаветным восторгом и дали бы ей порыв, увлечение, пример, каких, быть может, не видало ни одно восстание в мире.
В Петербурге массы фабричных и заводских рабочих. Ими «Народная воля», по справедливому замечанию наших социал-демократов, мало занималась, посвящая им лишь весьма незначительную часть сил. Но как люди более развитые, как горожане и столичные жители, непосредственно сталкивавшиеся с полицией и с высшим городским начальством, они сочувствовали революции. Та небольшая доля пропаганды, которая производилась среди них, имела необыкновенный успех и оставила прочный след. Они читали газеты. Террористическая борьба, совершавшаяся на их глазах, волновала и возбуждала их. При некоторых усилиях легко было организовать среди них кадры, которые в минуту восстания могли бы поднять их и двинуть на улицы.
Столичная революция — застрельщик общего движения, как заговорщицкое восстание — застрельщик столичной революции.
Без немедленного отклика в провинции всякое движение в Петербурге неминуемо было бы задушено в несколько дней.
И у нас есть класс, способный мгновенно разнести революцию по разным концам России. Этот класс после крестьян сильнейший в государстве, и он пропитан глубоким и сознательным недовольством. Он имеет крепкие корни в почве, и его не нужно организовывать, потому что он организован самостоятельно и довольно тесно путем общественной службы и постоянного интеллектуального общения. Мне не нужно называть его. Этот класс известен в радикальском мире под кличкой «либералов», причем он предполагается однородным по убеждениям ц отождествляется с чисто буржуазными либеральными партиями, какие нам известны за границей.
Может быть, он и станет таковым со временем, как предсказывает наш «Социал-демократ». Об этом нам пока нечего беспокоиться. Важно, что теперь он совсем не такой. Даже г. Тихомиров заявляет, что наши «либералы» соответствуют французским радикалам. На самом деле они более крайние. Значительная доля, если не большинство, наших «либералов» — сторонники передачи
504


земли крестьянству, а крайние их фракции — чистые социалисты. Их настоящее отличие от «радикалов» в том, что они имеют оседлость и не занимаются конспирациями. «Радикал», который приобретет такую оседлость и отстанет от конспирации, будет окрещен именем «либерала», хотя бы он ни на волос не изменил своих социалистических убеждений. А либерал, хотя бы и более умеренных взглядов, вступивший в конспирацию и бросивший оседлость, станет тотчас же «радикалом».
В 1881 — 1883 годах эти «либералы» как класс были во всех своих подразделениях возбуждены революционным движением в небывалых размерах, и их симпатии революции уступали лишь энтузиазму студенчества. Наиболее крайние, несомненно, входили в состав той невидимой армии, на поддержку которой могло рассчитывать восстание.
IV
Но почему же Исполнительный комитет не дал этим силам случая проявиться? Почему он не поднес горящей головни к им же заготовленным горючим ма- терьялам?
Не помню, кто из военных писателей, чуть ли не сам Наполеон, сказал, что хороший полководец должен быть, безусловно, лишен воображения, потому что оно ежеминутно сбивало бы его с толку; взамен этого он должен обладать сухой, точной, математической догадливостью, которая делала бы его всевидящим. Это сочетание качеств очень редко в человеческом мозгу: поэто- му-то так мало великих полководцев. Еще труднее встретить его в революционных вождях, потому что самое участие в революции предполагает присутствие увлечения, энтузиазма, веры — качеств, органически связанных с развитием воображения.
Исполнительный комитет не воспользовался теми силами, которые были у него под руками, и, несомненно, обнаружил много воображения при смете сил, на которые он рассчитывал.
Пренебрегши городскими рабочими под влиянием остатков «народничества», сидевшего в партии гораздо крепче социализма, и «либералами» под влиянием запад¬
505


нических предрассудков, «Народная воля» осталась без надлежащей точки опоры на твердой почве.
Правда, Исполнительный комитет выступает как представитель народа, крестьянства, и действует его именем и во имя его интересов. Теоретически он был прав.
Но какую практическую поддержку могло дать крестьянство революции, направленной прежде всего против политического деспотизма, против царя? Русское да и всякое крестьянство к политике индифферентно, и монархизм свойствен деревенским массам всех наций, как поклонение идолам свойственно первобытным народам. Крестьянство — огромная стихийная сила, которой принадлежит будущее. Но стихийные причины недовольства в описываемую эпоху не успели еще произвести своего действия. Не произвели они его даже и теперь. А к идейной пропаганде крестьянство осталось глухо. Все революционное движение прошло мимо него, поверх его голов. «Народная воля» это сознавала и рассчитывала в сущности не на какую-нибудь поддержку крестьянства до или во время революции, а на его санкцию революции уже совершившейся. Совершить же революцию народовольцы предполагали, так сказать, на собственный счет при помощи тех сил, которые будут ими сорганизованы, признают их программу, подчинятся верховенству их Исполнительного комитета.
Вера в безграничную силу и расширяемость революционной организации заменила собою все.
Тут-то и возникла своеобразная идея народовольческой революции: государственный заговор, захват власти, учреждение временного правительства, созвание всенародного земского собора и затем передача временным революционным правительством власти земскому собору.
Этим обещанием сложить с себя революционную диктатуру, лишь только будет обеспечен законный порядок, народовольцы хотели успокоить общество, показав ему, что революционеры хотят служить народу, а не повелевать им; хотят развязать руки всем желающим работать на пользу народа, а не заменить самодержавную палку революционной. Что эти заявления были вполне искренни, в этом не может быть сомнения.
Когда они появились в другой форме — в письме к Александру III,—вся оппозиционная часть общества,
506


«либералы», третируемые так свысока народовольцами, поверили им, потому что не было основания не верить. Письмо было предложением мирных условий, которые обе стороны могли добросовестно принять и соблюсти. «Дайте нам законный порядок, и мы будем действовать законными средствами», — говорили революционеры. Это было и разумно и естественно. И Александр III мог, если бы захотел, установить законный порядок тем путем, о каком говорилось в письме, потому что другого нет.
Но что возможно и естественно для правительства, установившегося и признанного массой, то было сущей фантазией в применении к революции. При всем желании общество не могло поверить народовольческой программе.
Ведь для того, чтобы прочно засесть в Петербурге и просидеть там два-три месяца, мирно наблюдая за правильностью выборов, Исполнительный комитет должен был бы «спропагандировать» и привлечь на свою сторону по меньшей мере сто или двести тысяч лучшего войска, которое стало бы под революционное знамя по первому звуку труб и оставалось верно ему без всяких дальнейших хлопот и усилий, «по долгу присяги», как обыкновенные солдаты.
Таких нелепых надежд Исполнительный комитет, очевидно, не мог питать.
Ошибка его заключалась в том, что он рассчитывал поднять Россию, или по крайней мере значительную ее часть, во имя отвлеченного конституционного принципа, который народной массе непонятен и неинтересен; во имя надежды на будущий земский собор, который величина совершенно неизвестная; во имя доверия к себе и своему бескорыстию и благородству.
Приобретя, и совершенно законно, безусловный авторитет у себя дома, в тесной революционной семье, Исполнительный комитет совершенно упустил из виду, что никакая подпольная организация, состоящая по самому существу из людей, стране абсолютно неизвестных, не может претендовать на доверие сколько-нибудь значительной массы своих сограждан.
С несколькими батальонами, вооруженными динамитными бомбами, можно прогнать дворцовый караул и овладеть дворцом. Нескольких сотен людей достаточно, чтобы овладеть главными правительственными учре¬
507


ждениями. Но захватить кипу министерских бланков еще не значит стать временным правительством. Власть или некоторое подобие ее могут иметь только люди, известные своей общественной деятельностью, имена которых действовали бы на умы, внушили доверие к силе и серьезности восстания.
Всякий класс имеет и теперь уже своих неофициальных представителей. Исполнительный комитет привлек Ашенбреннера, Похитонова. Но ни тот, ни другой не были представителями армии. Скобелев был таким представителем, но, согласись он примкнуть к восстанию, львиная доля власти принадлежала бы ему, а не Исполнительному комитету. Только при участии людей с такими или хоть подобными именами в земстве и городском управлении может быть составлено нечто заслуживающее названия «Временного правительства». Решатся ли такие люди слить свою судьбу с шаткой судьбой революции — вопрос, на который ответит будущее. Мы думаем, что найдутся такие, которые решатся. Это будет зависеть в значительной степени от предварительных отношений между обеими партиями. Во всяком случае, привлечь таких людей вожди восстания могут не обещаниями вести себя смирно и никакого дебоша не делать, а, напротив, производя как можно больший дебош, который сделал бы их силою.
Никакая революция не шла да и не могла идти тем сонным, регламентарным способом, какой был начертан «Народной волей».
Выборы могут быть венцом здания торжествующего восстания. Они могут наступить «на другой день» (или, скажем, месяц) после революции. Самой же революции будет не до выборов, потому что все ее силы и нервы будут напряжены в борьбе на жизнь и на смерть с ее противниками. Единственная забота и цель восстания — продержаться, усилиться и распространиться. А сделать это можно, лишь совершая на деле все то, за что масса людей может ухватиться и что она будет защищать.
Земельный вопрос — вполне назревший и самый жгучий из наших вопросов, во имя которого только и может подняться крестьянство. Этот могучий рычаг неминуемо должен быть пущен во всю свою силу, разом, повсюду, где есть возможность, и не одними декретами, а путем прямого революционного примера и призыва брать то, что принадлежит народу по праву. Только таким образом
508


можно закрепить революцию и парализовать темную силу реакции.
За социализм у нас рабочий класс не ухватится, подпольная пропаганда не может сделать того, что лишь отчасти достигнуто в свободных странах десятками лет широкой агитации при тысячах искусных и даровитых работников. Пока у нас большинство фабричных рабочих — пришлые крестьяне-земледельцы, которые тянут к деревне, призыв к экспроприации фабрик может иметь самые плачевные последствия.
Но, если бы в том или другом месте вследствие особого искусства пропагандистов и счастливого для них стечения обстоятельств такой призыв мог иметь шансы на успех, он должен быть сделан, что бы из него ни вышло. В борьбе все приносится в жертву шансам победы. А там, по замирении, земский собор пусть «для уравнения со сверстниками» вознаграждает владельцев, как это делает государство в случае военных реквизиций.
Что касается правительственных заводов — патронных, оружейных, литейных и иных, которые имеют постоянный состав рабочих и теперь уже эксплуатируются на общественных началах, только с казенными, а не выборными распорядителями,—то передача их рабочим на артельных началах едва ли встретит затруднения, и революция не может пренебречь таким действительным средством привлечь их всей массой на свою сторону.
Рабочие же как класс могут быть подняты во имя не столь широких, но вполне понятных и близких им классовых интересов: сокращения часов работы, улучшения условий труда — и во имя гражданских прав и политической свободы, которые им дороги как горожанам и открывают им путь к дальнейшим улучшениям.
Для образованных классов, для всех сознательных противников самодержавия, для провинции, для отзывчивых иноплеменных окраин национальная автономия, областное и провинциальное самоуправление являются рычагом столь же могучим и верным, как земельный вопрос для крестьян. Как может революция откладывать его действие до отдаленного земского собора, который и вовсе не состоится, если восстание будет подавлено?
Офицеры — интеллигенция, которые пристанут или не
509


пристанут к восстанию по общим влечениям образованных классов. Но солдаты — народ. Они имеют свои специальные классовые интересы, заключающиеся в освобождении от обязательной службы. Такой клич найдет, несомненно, отзыв в войсках. Распустив армию и приступив к немедленному вооружению народа, революция гарантирует ему наивернейшим способом все его права. Иностранного вторжения бояться нечего: с миллионами социал-демократов за спиной немцы не полезут усмирять русскую революцию. Да и кто может быть опасен государству, способному выставить девять миллионов милиции?
Итак, все те существенные пункты программы, осуществление которых «Народная воля» хочет великодушно и скромно предоставить будущему земскому собору, все это революция, раз только она вспыхнет, совершит или начнет совершать сама. Революция — ускоренный органический процесс, в котором ломка старого и созидание нового идут одновременно. Она может держаться и расти, лишь совершаясь.
Если бы тем самым людям, которые писали народовольческую программу, довелось сделаться руководителями восстания, они первые бы нарушили собственные обещания.
Уверовать в народовольческую революцию, которая, подобно Моисеевой неопалимой купине, горит, ничего не сожигая, было так же трудно, как уверовать в возможность Исполнительному комитету когда- либо «захватить власть» и стать «Временным правительством».
Вне собственно революционного, заговорщицкого мира никто в это и не уверовал.
Пожелавши успокоить общество вполне и удовлетворить всех, «Народная воля» не успокоила общества вовсе и не удовлетворила даже тех, кто стал бы на сторону определенной и ясной, хотя бы и крайней программы.
Но это было еще с полгоря. Общее сочувствие революции в среде образованных классов было настолько велико, что не могло серьезно потерпеть от неудачного литературного произведения. Горе же было в том, что сами революционеры уверовали в свою программу. Люди уж так устроены, что при страстном желании уверовать и при частом повторении одного и того же они могут уверовать решительно во что угодно.
510


Народовольцы уверовали и в свою «легальную» революцию, и в туманное пятно мужицкого земского собора, и в открывающий к нему путь гигантский заговор, который будет расти вечно из ничего, как философский гриб, пока под его сенью не приютятся, как под библейской смоковницей, все звери земные и птицы небесные.
В течение целых двух лет величайшего революционного возбуждения «Народная воля» не предприняла решительно ничего — ни покушений, ни открытых нападений. Первые отвергались в виду последних как опасная трата сил, а последние откладывались и откладывались в видах расширения организации до невозможных размеров.
И вот плели народовольцы свой вечный заговор, который ежеминутно обрывался, и плелся снова, и снова обрывался, как та веревка из кострики, которую в народной легенде отставной солдат должен был сплести, чтобы выбраться из ада. С тою только разницей, что в сказке солдат веревку свою все-таки сплел и выбрался, а народовольцы своей веревки не сплели и остались в аду сами и не могли помочь выбраться из него своей родине.
Говорю это не в суд и осуждение и не в умаление великих заслуг людей, стоявших во главе тогдашнего движения: выбрать удачно момент, когда бросить все силы в атаку, ставя на карту решительно все, — дело величайшей трудности даже в обыкновенной открытой войне. В подпольной, где ничего не видно, это много труднее. Силы для отчаянно дерзкого нападения достаточны; можно очертя голову броситься вперед. Но завязаны переговоры с офицерами двух-трех новых частей. Через неделю они будут наши, и шансы успеха удвоятся. Кто в подобных обстоятельствах поручится, что он бы подал голос за нападение? А между тем шпионы, быть может, доделывают свою лазейку; где-нибудь в тюремной клетке зреет предательство. В течение роковой недели разражается погром, и о попытке несколько месяцев нечего и думать.
Далека от меня всякая мысль осуждать кого бы то ни было. Хочу только сказать, что эти роковые цроволочки были, несомненно, в значительной степени обусловлены слишком грандиозными целями, какие ставились заговору. Обидно, тяжело подумать, какие силы погибли понапрасну, какое время было упущено и из-за чего?..
511


Насколько сильна и реальна теоретическая часть народовольческой программы, которая с незначительными поправками 1 надолго может остаться программой движения, настолько же темна, фантастична и вредна практическая часть той же программы.
Все, что может взять на себя какая бы то ни было революционная партия, это почин восстания. Не задавайся «Народная воля» фантазиями о «захвате власти» и «Временном правительстве», все за то, что такой почин был бы сделан, и движению, даже в случае неудачи, был бы дан могучий толчок вперед.
v
Что же будет дальше? Притихла ли революция и собирается с силами или же уснула непробудным сном?
Если бы уснула, то и с богом — нет ничего более разорительного для умственного достояния народа, чем революция,— да не дают ей уснуть.
Лишь только не стало Исполнительного комитета, за потрясение основ принялся сам Александр III.
Остановив на минуту революционное движение, правительство пожелало обезопасить себя и, ломая все, силится отбросить поток народной жизни назад, как возможно дальше, к эпохе Николая, а то и Екатерины II.
Что под влиянием бесшабашной и безудержной реакционной ломки последних восьми лет общее глухое недовольство страшно усилилось, об этом говорить нечего. Вместе с тем революционные программы стали проще, реальнее, утратив прежний элемент фантастичности. Некоторая часть революционной молодежи, под влиянием весьма понятного и благородного чувства к прошлому, все еше силится верить в народовольческую про¬
1 Имеем в виду второй параграф об областном самоуправлении, который нуждается в лучшей редакции. Областное (и, прибавим, местное, то есть провинциальное и уездное) самоуправление обеспечивается выборностью не только административной власти, но и законодательной, с предоставлением последней полной независимости в пределах местных дел. Что же до «самостоятельности мира» и «экономической независимости народа», то это составляет ненужное и запутывающее повторение в этом параграфе. (Примеч. Степняка-Крав- чинского.)
512


грамму во всей ее целости. Ввиду этого мы и сочли необходимым разобрать ее. Но вообще революция, несомненно, спустилась на землю и пустила в ней корни.
Однако закрывать глаза на правду нечего: несомненно также, что по сравнению с прошлым революционное движение очень слабо. Параллельно с этим ослабели, как всегда, и более умеренные формы оппозиции: глухое чувство таится в глубине общества, не проявляясь никакими открытыми действиями.
Мы в периоде затишья.
Откуда же и как может налететь буря? Возможно ли, что революция пойдет старым, испытанным и, по-види- мому, кратчайшим путем, вполне доступным силам тайных обществ: путем возбуждения революционного духа рядом покушений?
Едва ли это возможно. На исторической сцене не играют вторых представлений, да и вообще ничего не делается по заранее составленному рецепту.
Единичные покушения на личности возможны и законны как проявления революционного самосуда; в минуту восстания они неизбежны и могут принять более широкие размеры. Специальные трудности русской борьбы узаконяют самые решительные средства. Но терроризм как система отжил свой век, и воскресить его невозможно. Для этого у одних нет и не может быть прежней веры; у других нет и не может быть прежнего страха.
Новый революционный период должен начаться с того, к чему уже подходил предыдущий: с открытых восстаний и открытых действий всякого рода. Ни того, ни другого одними усилиями тайных обществ создать нельзя. Для них нужна специальная атмосфера общего возбуждения, которая может создаться лишь каким-нибудь крупным историческим событием, которое потрясло бы умы, пробудило надежду в подавленных душах, пошатнуло уверенность в силе правительства и превратило бы медленно накоплявшееся глухое недовольство в недовольство говорящее, кричащее, готовое действовать.
Таким событием может быть и внешняя война, и революция у соседей, и финансовый кризис у себя дома. Но всего вернее и решительнее — стихийное крестьянское движение, которое приближается, роковое, неотвратимое, неся с собою уже не переворот, а грозный, всеобщий катаклизм.
17 С. М. Степняк-Кравчинский, т. 1 513


Русский мужик не раб и рабом никогда не был, даже в эпоху рабства. Он страшно вынослив и терпит то, чего не выдержал бы ни один народ. Но он это делает не из трусости и малодушия, а во имя своих веками выработанных и всосанных с молоком матери представлений о долге пред государственной властью. Его понятия о законности нелепы и дики, но не менее тверды, чем у любого английского фермера, и в случае нужды он умеет за них постоять, не пугаясь ни штыков, ни пушек, ни розог, ни даже виселицы. Он это доказал во время холерных беспорядков, охвативших весь юг и направленных против почему-то не полюбившихся ему больничных бараков.
Крестьянство не только самое многочисленное, но и самое сильное из сословий в России. А между тем характерная особенность теперешней реакции — это усилия во что бы то ни стало раздразнить мужика: голодом — с одной стороны, фактическим восстановлением крепостного права — с другой.
Народ бунтовал против крепостного права встарь. Теперь он и подавно не потерпит его, хотя бы старых помещиков и переименовали в земских начальников.
И с голоду он умирать не станет. У него есть свой кодекс обязанностей, из них же первая — платить подати, что он и выполняет не щадя живота. Но он считает своим неотъемлемым правом быть накормленным государством, когда его постиг неурожай. Он не вымаливает, а требует себе субсидии. Не сентиментальность, а страх вынудил правительство дать сто двадцать миллионов субсидии в 1891 году и пятьдесят — в следующем, в противность принятому решению ничего не давать.
Когда правительство давать будет не в состоянии, мужики будут брать силой. Конечно, они станут делать это царским именем, в глубоком убеждении, что царь послал им хлеб, а господа и чиновники скрыли. Но бунт остается бунтом и расшатывает «установленный порядок», какими бы легендами он ни сопровождался. Ведь и французские крестьяне, сделавшие наполовину французскую революцию, жгли замки во имя короля.
А тут еще всеобщая воинская повинность, поднявшая уровень развития солдат, рассыпавшая по ротам интеллигентных людей и сократившая до трех-четырех лет
514


действительную службу в рядах. Две трети солдат — крестьяне, взятые года полтора-два тому назад от плуга Уже во время прошлогодних беспорядков было несколько случаев отказа войска стрелять в крестьян. Чем чаще будут повторяться крестьянские «бунты», тем такие случаи будут неизбежнее и чаще. Войско станет опасно посылать на усмирения.
Первые серьезные и продолжительные волнения среди крестьян расстроят и парализуют правительственную силу. Они же будут сигналом к такому «оживлению» революции в центрах, с которым не справиться уже никаким диктаторам.
Горячая симпатия к народу, которая характеризует русскую интеллигенцию, внимание, с каким следят у нас за всем происходящим в деревнях, и, наконец, известные всем примеры Запада служат тому гарантией.
Невозможно определить времени этого стихийного явления, но оно приближается фатально и неизбежно, как явления космические: стомиллионный народ не может вымереть, выродиться, сойти со сцены, не сделав никакого усилия постоять за себя.
Людям, предвидящим его приближение, остается только подготовлять те кадры, которые могли бы влить в движение сознательную струю.
Лозунгом нашего времени является поэтому слово «пропаганда» — пропаганда среди интеллигенции, пропаганда среди городских рабочих, среди войска, среди крестьян, у которых уже народился свой интеллигентный класс.
Это скромная, муравьиная работа, но известно, что в экономии природы такая работа именно и дает громадные результаты, если только работников на нее поставлено много.
Их у нас всегда было много, нужно только, чтобы они не гибли преждевременно без нужды в пустой революционной толчее. Поменьше заговоров — для них время впереди; поменьше конспираций и организаций, объединений и союзов; и побольше частной инициативы и живого, непосредственного дела.
Двадцать лет не прошли даром ни для России, ни для революционеров. Не прежние люди пойдут теперь «в народ», и не то найдут они и в крестьянстве, и в обществе, и в рабочем классе. Почва для революционного сеятеля подготовлена реакцией; новые стремления назрели под
17*
515


влиянием тех культурных сил, которых не может устранить никакое правительство. Русский политический кризис не кончился: он развился, расширился, вступил в новую фазу, и его более или менее быстрое или отдаленное, более или менее легкое или мучительное и кровавое разрешение зависит целиком от энергии, с какой поведется эта подготовительная работа мирного времени. Стихийные силы могут лишь расшатать самодержавие и сделать возможным нападение на него. Но они только усилят болезненность разложения, если не будет в наличности сознательных сил, которые бы воспользовались этой возможностью.
Сентябрь 1893


JL Н-
fl
\\ =1
t|—~*Ar
ir _ i
—:
fl +
РОССИЯ ПОД ВЛАСТЬЮ ЦАРЕЙ
«Россия под властью царей» была задумана С. М. Степняком- Кравчинским весной 1882 года (вышла в Лондоне в 1885 году на английском языке). Тогда он хотел назвать ее «Le Vittime» («Жертвы»). Но спустя несколько месяцев он сообщил одному из своих друзей новое название — «Россия под властью царей». «Совсем не теоретическая будет, но очень фактическая, хочу положение политически гонимых всех классов изобразить, останавливаясь в особенности на административных как массе близкой и родственной всем возможным моим читателям. Кроме того, будут и другие отделы: положение и законы печати, административный грабеж всех форм и т. д.». Через несколько дней, возвращаясь к этой теме, он добавлял: «Это должна быть серьезная фактическая книга о состоянии интеллигенции и народа в России. Я очень дорожу этой работой...» (Обе. цитаты взяты из статьи Евгении Таратута «С. М. Степняк-Кравчинский и его книга «Россия под властью царей» в кн.: Россия под властью царей, М., 1964, с. 16.)
Но прежде чем знакомить европейского читателя с революционной интеллигенцией, с постановкой проблемы народа, Степняк-Кравчинский хотел осветить вопрос, постоянно интересовавший Запад: как возникло, развилось и достигло своего апогея российское самодержавие. Так родилась первая часть книги — «Развитие самодержавия».
Историческая концепция Степняка-Кравчинского была типична для народнических воззрений. Вера в возможность непосредственного перехода — минуя капитализм — к социалистическому строю через крестьянскую общину, которой отводилась особая роль, составляла главное содержание теории русского социализма народников. Основателем этой теории был Герцен. Правильно подчеркивая демократический характер самой общины, он вместе с тем идеализировал ее, полагая, что «самобытный» путь России к социализму может быть обеспечен освобождением крестьян с землей общинным самоуправ¬
519


лением, традиционным представлением крестьян об их праве на землю. Отрицательные же стороны общинной организации (патриархальность, круговая порука, отсутствие свободы лица) он считал преодолимыми в ходе утверждения социалистических идей в народе.
Наиболее рациональные идеи в общинную теорию внес Чернышевский, обусловливавший ее развитие свержением самодержавия, соединением общинного владения землей с общинным промышленным производством. В развитие общинной теории внесли свои идеи Бакунин и Лавров.
Утопическая теория общинного, крестьянского социализма около полувека господствовала в русском освободительном движении. Естественно, что ей соответствовала народническая концепция русской истории. Демократическая организация земледельческого населения не имела ничего похожего на феодальные замки, считал Герцен: «...наши города — большие деревни, тот же народ живет в селах и городах... У нас нет... ни раздробления полей в частную собственность, ни сельского пролетариата...» (Герцен А. И. Собр. соч. в тридцати томах, т. XII. М., 1957, с. 98). Русская сельская община в его представлении была точным изображением общин Новгорода, Пскова, Киева. Это широко распространенное в народнической литературе мнение, почти дословно воспроизводимое Степняком-Кравчинским, вело к идеализации всего древнего периода русской истории, к преувеличению роли и значения веча, выраставшего, в представлении народников, в идеальное народное учреждение. Не понимая процесса зарождения и развития феодальных отношений, народники писали о равенстве всего населения в русских княжествах, о патриархальной организации власти, о народных республиках типа Новгородской.
Неразработанность идеологией народничества проблемы взаимоотношения государства и общины способствовала углублению в сознании семидесятников идеи надклассовости государства, что, в свою очередь, привело часть народников к мысли о возможности покончить с ним одним ударом. Но государство по своей сущности не может быть надклассовым. Оно возникает в результате раскола общества на классы. Изучать становление и эволюцию государства можно лишь в связи с развитием классовых противоречий. Раскрывая сущность феодального государства, В. И. Ленин указывал, что оно является органом властвования землевладельцев-крепостников над зависимыми крестьянами. «Для удержания своего господства, для сохранения своей власти помещик должен был иметь аппарат, который бы объединил в подчинении ему громадное количество людей, подчинил их известным законам, правилам, — и все эти законы сводились в основном к одному — удержать власть помещика над крепостным крестьянином. Это и было крепостническое государство...» (Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 39, с. 77).
Особое внимание уделял Ленин самодержавию, которое держалось
520


«вековым угнетением трудящегося народа, темнотой, забитостью его, застоем экономической и всякой другой культуры» (Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 11, с. 180—181).
Именно состоянию культуры в период господства реакции 80-х годов посвятил Степняк-Кравчинский четвертую часть своей книги — «Поход против культуры». Попытавшись широко представить просвещение в свете реакционного курса правительства, писатель не смог, однако, дать полной картины состояния образования и положения печати того времени. Причиной тому были и недостаточность источников, и — главное — иной акцент всей книги.
Во второй и третьей частях ее внимание автора сосредоточено на трагических судьбах десятков и сотен жертв репрессий царизма, картинах дикого произвола властей. Степняк-Кравчинский в значительной мере основывается здесь на собственных наблюдениях, переживаниях, свидетельствах друзей, соратников, подпольной* а иногда и легальной прессе. П. А. Кропоткин, когда писал о значении творчества Степняка для западного читателя, особенно выделил эти две части: «Едва ли не главную службу в пробуждении симпатии сослужили «Подпольная Россия» и некоторые главы из «России под властью царей», в которых обрисованы в беллетристической форме типы революционного движения и внутренняя жизнь кружков. Эти очерки обращались к человеческому чувству, к оскорбленному чувству справедливости, а так как они были написаны художественно, то производили глубокое впечатление» (Степняк-Кравчинский С. М. Собр. соч., т. 1. Пг., 1919, с. 17).
Печатается по первому изданию на русском языке: Степняк- Кравчинский С. М. Россия под властью царей. М., Мысль, 1964 (перевод М. Ермашевой).
В настоящий том сочинений С. М. Степняка-Кравчинского включены как «Россия под властью царей», так и «Подпольная Россия». Вопреки хронологии создания, том открывается первой из них, поскольку именно «Россия под властью царей» создает представление об общей картине борьбы революционеров-народников 70—80-х годов XIX века, дает тот фон, на котором развивались отдельные судьбы революционеров, о коих повествует писатель в «Подпольной России» и в художественных произведениях, составивших второй том данного издания.
Поскольку все книги Степняка построены на фактическом материале, некоторые имена в них многократно повторяются. Комментируются они лишь при первом упоминании. В последующем отсылки даются только в тех случаях, когда по тексту требуется дополнительный комментарий.
Стр. 20. ...как французский узурпатор 2 декабря... — Луи Наполеон Бонапарт (1808 — 1873) 2 декабря 1851 г. совершил контррево¬
521


люционный государственный переворот; 2 декабря 1852 г. он был провозглашен императором Франции под именем Наполеона III. Пытаясь задержать рост революционной активности масс, правительство Наполеона III в коалиции с Англией и Турцией вступило в Крымскую войну (1853 — 1856) с Россией. Степняк-Кравчинский сравнивает эту акцию с действиями царского правительства, начавшего в январе 1877 г. войну против Турции.
Стр. 22. Костомаров Николай Иванович (1817 —1885) — русский и украинский историк и писатель. В 1859 — 1862 гг. — профессор Петербургского университета по кафедре русской истории. Автор ряда литературных произведений. Для Костомарова как историка характерна субъективно-психологическая трактовка исторических событий. Соловьев Сергей Михайлович (1820—1879) — крупнейший русский буржуазный историк. В 1847—1879 гг. — профессор, а в 1871 — 1877 гг.— ректор Московского университета. Исследования Соловьева («История России с древнейших времен», «Публичные чтения о Петре Великом» и др.) содержат богатейший фактический материал. Он впервые извлек из архивов громадное количество неизвестных источников, на основании изучения которых сделал широкие исторические обобщения. Его взгляды примыкали к государственной школе русской историографии (см. коммент. к с. 30). Сергеевич Василий Иванович (1835 —1911) — историк русского права, профессор Московского (с 1871 г.) и Петербургского (с 1872 г.) университетов, один из крупных представителей государственной школы русской историографии. В своих работах доказывал, что русское самодержавие имеет надклассовый характер, частная собственность на землю существует извечно; на этом основании отрицал наличие общины в древнерусском государстве. Беляев Иван Дмитриевич (1810 —1873) — историк славянофильского направления. В 1852—1873 гг. — профессор Московского университета. Занимался проблемами истории права, быта, хозяйства и военных сил Русского государства до XVIII в.
Стр. 23. Вэстол Вильям (1834 —1903) — английский писатель и журналист. В начале 70-х годов познакомился в Женеве с русскими революционерами-э мигрантами.
Лавров Петр Лаврович (1823—1900) — социолог и публицист, один из главных идеологов революционного народничества. В 1866 г. в «Исторических письмах» развил теорию «критически мыслящих личностей», которая была подхвачена передовой молодежью как призыв к широкой пропагандистской работе среди народа. В 1870 г. эмигрировал за границу. В 1873 — 1876 гг. издавал журнал «Вперед». В 1883 — 1886 гг. был редактором «Вестника Народной воли». По просьбе С. Кравчинского написал в 1882 г. предисловие к его книге «Подпольная Россия». В 80-х и 90-х годах продолжал отстаивать революционные идеи.
522


Гольдсмит Исидор Альбертович (ок. 1845 —1890) — редактор и издатель журналов «Знание» (1872 — 1877) и «Слово» (1878) в Петербурге. Поддерживал связи с русской революционной эмиграцией. В 1884 г. уехал за границу, откуда писал корреспонденции в «Новое время» и «Санкт-Петербургские ведомости».
Цакни Николай Петрович (1851 —1904) — с начала 70-х годов принимал участие в студенческом движении. Входил в общество «чайковцев» (см. вступ. статью, с. 7). Близкий друг Кравчинского. Арестовывался в 1872, 1874 гг. В 1876 г. выслан в Архангельскую губернию, откуда бежал (в 1878 г.) в Лондон, затем переехал в Париж. Находясь в эмиграции, сотрудничал в ряде петербургских и московских газет. Со второй половины 80-х годов от революционной работы отошел. В 1887 г. вернулся в Россию. Последние годы жил в Одессе.
Драгоманов Михаил Петрович (1841 — 1895) — украинский историк, этнограф и публицист. В 1876 — 1889 гг. жил в Швейцарии. В 1878 — 1883 гг. издавал в Женеве сборники «Громада» на украинском языке. В 1881 — 1883 гг. выпускал «Вольное слово», финансируемое и направляемое «Священной дружиной» — тайной организацией, созданной в придворных кругах для борьбы с освободительным движением. Эта сторона деятельности Драгоманова не была известна Кравчинскому.
Стр. 29. ...народ Галицкой земли решил свергнуть князя, в княжеское звание был возведен простой боярин. — Это произошло в 1213 г. Даниил Романович Галицкий (1201 — 1264) в возрасте 12 лет вместе с матерью был изгнан боярами (а не народом, как пишет Степняк) и около года находился на Волыни. Княжеский же стол это время занимал действительно «простой боярин» Володислав.
Стр. 30. Некоторые историки так называемой московской школы... — Автор подразумевал государственную школу — господствующее направление в русской буржуазной историографии пореформенного периода. Основой исторического процесса историки государственной школы считали само государство и его деятельность. Основателем этой школы был Б. Н. Чичерин. Идеи государственной школы выражали В. И. Сергеевич, А. Д. Градовский, И. И. Дитятин, С. М. Соловьев.
Но более глубокие и беспристрастные исследования новой школы... — Речь идет о исследованиях историков-славянофилов. Исторические взгляды представителей этого направления общественной мысли (К. С. Аксакова, А. С. Хомякова, И. В. Киреевского и особенно историка И. Д. Беляева) на самобытность русского исторического процесса и роль общины в Древней Руси были близки к социологическим концепциям народников.
Стр. 34. Левант — Ближний Восток.
523


Стр. 39. В XIII и XIV веках... десятки тысяч крестьян, спасаясь от невыносимого гнета, нашли пристанище в степях Яика... Дона и Днепра. Беглецы, называвшие себя казаками... — Период феодальной раздробленности и татаро-монгольского ига относится к XIII —XIV вв., возвышение Москвы и объединение ею близлежащих земель начинается в XIV в. Бегство крестьян на окраины государства и возникновение казачества как массового явления относятся ко второй половине XVI в. За Яик крестьяне бежали в первую половину XVII в.
Даже в наш век случалось (в 1830 г. в Старой Руссе и в других местах, а в 1856 г. в Орловской губернии), что повстанцы не ставили над собой правителя, а немедленно основывали республику... — Неверно. Восстание военных поселенцев в Старой Руссе произошло в 1831 г. В 1854 г. (а не в 1856-м) во время Крымской войны в ряде губерний России (Рязанской, Воронежской, Киевской, Тамбовской, Владимирской и др.) начались волнения крестьян, связанные с распространившимися слухами о том, что вступившие в ополченке крестьяне будут освобождены от крепостной зависимости. Волнения были подавлены военной силой. Ни в этом случае, ни во время восстания в Старой Руссе не было никаких «республик».
Стр. 41. Владения «Королевы Адриатики» — то есть Венеции. В начале XIII в. Венецианская республика была крупнейшей средиземно- морской империей.
Стр. 48. Одним из первых указов ханов неизменно подтверждалась неприкосновенность церквей, монастырей и священников. — Татары действительно использовали русскую церковь, но не потому, что «уважали» религию побежденных, а потому, что с помощью церкви пытались укрепить свое господство в завоеванных землях.
Стр. 49. Этот милейший монарх, не удовлетворясъ тем, что удушил митрополита русской церкви... — Митрополит Филипп (Федор Степанович Колычев) был задушен Малютой Скуратовым по приказанию Ивана Грозного в 1569 г.
И когда Иван III взял в жены Софью Палеолог... — Иван III Васильевич (1440—1505) — великий князь Московский (1462 — 1505). Завершил объединение русских земель вокруг Москвы. В 1472 г. женился на Зое (Софье) Палеолог, племяннице последнего византийского императора.
Герберштейн Зигмунд (1486—1566) — немецкий дипломат. В 1517 и 1526 гг.— посол в Москве императора Максимилиана I. В его книге «Записки о московитских делах» (1549) содержатся ценные сведения по истории России.
524


Стр. 50. Курбский Андрей Михайлович (1528 —1583) — политический деятель и военачальник, публицист, участвовал в Казанских походах (1545 — 1552) и Ливонской войне (1558 — 1583). Был лидером и идеологом боярской оппозиции. В 1564 г. бежал в Литву и перешел на сторону польского короля. Написал ряд сочинений, направленных против единодержавия русского царя. Наибольший интерес представляет его «История о великом князе Московском», описывающая события политической жизни России эпохи Ивана IV.
Стр. 51. Репнин Михаил Петрович — известен своим походом в Ливонию в 1558 г. Был убит по приказу Ивана IV. Обстоятельства его казни, изложенные Степняком, — историческая легенда.
Правление последних царей династии Рюриковичей... — Рюриковичи — династия русских князей, которая вела свою родословную от легендарного варяжского князя Рюрика, утвердившегося в Новгороде в IX в. Последним в этой династии был царь Федор Иванович (1557 — 1598), который царствовал в 1584—1598 гг.
В последующую эру — эру дома Романовых... — Династия Романовых (1613 — 1917). Первый царь — Михаил Романов (годы правления — 1613-1645).
Стр. 53. Все путешественники, посещавшие Россию в XVII веке, были поражены низким уровнем ее культуры и отсталостью цивилизации. — Как правило, иностранные путешественники плохо знали Россию, быт ее народа и особенно культуру. Поэтому в своих сочинениях наряду с ценными сведениями о русском народе они сообщали немало неверных, а иногда и просто тенденциозных.
В 1563 году первая книгопечатня... была разгромлена по приказу духовенства... а первопечатники Иван Федоров и Петр Мстиславец избежали суда по обвинению в колдовстве только потому, что спаслись бегством. — Подготовка к изданию книг типографским способом велась в Москве с 1553 г. В 1564 г. И. Федоров и П. Мстиславец выпустили первую книгу — «Апостол». Сведения о разгроме типографии и бегстве И. Федорова и П. Мстиславца являются легендой. В 1565 г. типографией Федорова была издана учебная книга «Часовник». В 1566 г. он переехал в Литву, затем жил и работал в городах Заблудове, Львове, Остроге. Умер во Львове в 1583 г.
Стр. 53 — 54. Через два столетия после того, как повсеместно вошел в употребление порох, царские солдаты все еще воевали с луком и стрелами...— Автор неточен. В Западной Европе наряду с огнестрельным оружием в течение долгого времени широко применялись мечи, копья, арбалеты и другие виды холодного оружия. Пушки стали применяться на Западе в начале XIV в. На Руси они впервые были использованы при обороне Москвы от татарского хана Тохтамыша в 1382 г.
525


Стр. 54. В правление царя Алексея Михайловича (1629 — 1676). — Г оды его правления — 1645 — 1676.
Разин Степан Тимофеевич — предводитель крестьянской войны 1670—1671 гг. Казнен в Москве в 1671 г.
Стр. 55. ...в столице народ восстал... пожертвовал несколькими любимцами, предав казни... верных своих советников... — Речь идет о восстании горожан в Москве 1648 г., когда правительство царя Алексея Михайловича вынуждено было выдать народу начальника пушкарского приказа П. Т. Троханиотова и начальника земского приказа JI. С. Плещеева. Оба были убиты.
Стр. 58. Тэн Ипполит (1828 —1893) — французский философ, историк, теоретик литературы и искусства. Степняк говорит о книге «Происхождение современной Франции», Париж, 1876—1893; русский перевод - СПб., 1907.
...бурбонским королям... — Бурбоны — королевская династия, правившая в XVI — XIX вв. во Франции, Испании и Неаполитанском королевстве. Автор имеет в виду французских Бурбонов, родоначальником которых был Генрих IV (1589 — 1610), а последним представителем — Карл X (1824—1830). К младшей линии Бурбонов — Орлеа- нам — принадлежал и Луи-Филипп (1830 — 1848).
Стр. 59. Адашев Алексей Федорович (ум. в 1561) — один из руководителей правительства Избранной рады при Иване IV, начальник челобитного приказа и постельничий, ведал личным архивом царя. Вел дипломатическую подготовку Ливонской войны (1558 — 1583) и ведал внешними сношениями в первые военные годы. В 1560 г. занимал пост воеводы в Ливонии. Выступил против активизации военных действий в г. Юрьеве (Тарту), за что был заключен в тюрьму, где и умер.
Матвеев Артамон Сергеевич (1625—1682) — русский дипломат, боярин. С 1671 г.— начальник посольского приказа. Имел большое влияние на государственные дела. Убит во время стрелецкого мятежа.
Стр. 61. ...в середине XVI века правительство отняло у крестьян последний знак их древних вольностей... Это право в значительной степени уже’было ограничено Борисом Годуновым и наконец уничтожено сто лет спустя царем Алексеем Михайловичем,—В 1581 г. было отменено право крестьян уходить от помещиков за неделю и спустя неделю после Юрьева дня (осенью). В годы, когда Борис Годунов был фактическим правителем государства (при царе Федоре Ивановиче), правительство сделало еще один шаг по пути закрепощения крестьян, установив пятилетний срок сыска (урочные годы) беглых крестьян и
526


холопов (1597). Царь Алексей Михайлович «Уложением» 1649 г. отменил урочные годы, тем самым была установлена «вечная крепость».
Стр. 62. Беспорядочные войска, из которых восемьдесят пять тысяч солдат были полностью истреблены двенадцатью тысячами шведов...— Очевидно, автор имеет в виду поражение русских войск под Нарвой (1700). В действительности в сражении со стороны шведов участвовало 12—15 тысяч, со стороны русских — около 34 тысяч.
Он увеличил доходы казны с трех до четырнадцати миллионов рублей. — В действительности доходы казны были увеличены с 4 до 8 миллионов рублей.
Стр. 65. ...эту великую реформу. — Оценивая крестьянскую реформу 1861 г., Степняк-Кравчинский несколько преувеличивал ее значение. Буржуазная по своей сущности реформа была проведена правительством в интересах господствующего класса. Поэтому в сельском хозяйстве осталось множество феодально-крепостнических пережитков. Сохранились помещичье землевладение, временнообязанные отношения с оброком и барщиной, полное политическое бесправие крестьян. «Пресловутое «освобождение»,—писал В. И. Ленин,— было бессовестнейшим грабежом крестьян, было рядом насилий и сплошным надругательством над ними» (Ленин.В. И. Полн. собр. соч., т. 20, с. 173).
Стр. 72. Батюшкова Варвара Николаевна (1852 —1894) — в начале 70-х годов входила в состав московского отделения кружка «чайков- цев». Арестована в 1875 г. Выслана в Сибирь.
Стр. 75. Соловьев Александр Константинович (1846 — 1879) — вел революционную пропаганду в Поволжье. 2 апреля 1879 г. в Петербурге совершил неудачное покушение на Александра II. Повешен.
Стр. 76. «Черный передел» — организация революционных народников. Образовалась осенью 1879 г. в результате раскола «Земли и воли». Чернопередельцы (Г. В. Плеханов, П. Б. Аксельрод, Л. Г. Дейч,
В. 	И. Засулич и др.) отрицали необходимость политической борьбы, осуждали террор, вели пропаганду главным образом среди рабочих.
Стр. 78. «Процесс 50-ти» — суд над революционерами-народни- ками, происходивший в Петербурге в Особом присутствии Сената с 21 февраля по 14 марта 1877 г. К суду за революционную пропаганду были привлечены члены «Всероссийской социально-революционной организации» (С. И. Бардина, О. С. и В. С. Любатович, П. А. Алексеев и др.). Центральным моментом процесса стала речь П. А. Алексеева, которую впоследствии В. И. Ленин назвал «великим пророчеством русского рабочего-революционера» (Ленин В. И. Полн. собр. соч.,
527


т. 4, с. 377). Суд приговорил 15 человек к каторге на разные сроки (до. 10 лет), 2 —к ссылке на поселение, остальных — к менее тяжелым наказаниям.
...«тем, что ему угодно было называть своим умом»... — Степняк- Кравчинский приводит здесь излюбленную фразу лорд-канцлера Великобритании Ричарда Бетела (1800—1873).
Стр. 81. Толстой Дмитрий Андреевич (1823 —1889) — крупнейший сановник, занимавший в 60 —80-х годах ряд важных должностей и проводивший крайне реакционный курс. В 1865 г. — обер-прокурор Святейшего синода, в 1866—1880 гг.—министр народного просвещения. С 1880 г.—член Государственного совета. В 1882 — 1889 гг. — министр внутренних дел и шеф жандармов.
Стр. 82. Судейкин Георгий Порфирьевич — подполковник, старший инспектор секретной полиции. Убит С. П. Дегаевым в 1883 г.
Стр. 83. 13 марта.— Убийство Александра II произошло 1 марта 1881 г., по новому стилю — 13 марта. Имея в виду иностранных читателей, Степняк-Кравчинский везде дает дату убийства царя по новому стилю.
...удачно изобразил... великий русский сатирик... — Сценка взята Кравчинским из «Современной идиллии» (1877—1883) М. Е. Салты- кова-Щедрина.
Стр. 89. Морозов Николай Александрович (1854 —1946) — революционер, ученый, почетный член АН СССР (с 1932 г.). В 1874 г. участвовал в «хождении в народ». Близкий друг С. Кравчинского. В 1875 г. (а не в 1873-м) был арестован, приговорен к вечной каторге, замененной заключением в Петропавловской, а затем в Шлиссельбургской крепости, где просидел 21 год. Как ученый работал в области химии, физики, астрономии, математики, истории. В своих мемуарах «Повести моей жизни» много пишет о С. М. Кравчинском.
Вознесенский Петр Михайлович (род. ок. 1854) — в 1874 г. арестован по «делу 193-х».
Стр. 90. Пономарев Александр Андреевич (род. ок. 1854) — член самарского революционного кружка; арестован по «делу 193-х».
Стр. 91. Войнаральский Порфирий Иванович (1844—1898) — один из главных организаторов «хождения в народ», создатель ряда революционных кружков в Поволжье. Арестован в 1874 г. по «делу 193-х» и осужден на 10 лет каторги. Заключение отбывал в Ново-Борисоглебской тюрьме, затем на Каре. Выйдя на поселение, жил в Якутии, где вел большую работу в области культуры.
Стасов Дмитрий Васильевич (1828 — 1919) — адвокат, выступавший
528


защитником в ряде важных политических процессов, в частности по делу Каракозова.
Стр. 95 — 96. Крутиков Николай — студент Харьковского университета. Арестован в 1875 г. В том же году покончил жизнь самоубийством. Стронский Николай Яковлевич (1850 —1877) — участник революционно-народнического движения на Украине. Арестован в 1874 г. по «делу 193-х». Умер в Петропавловской крепости. Заполъский Алексей Степанович (ок. 1845 — 1875) — участник «хождения в народ». Арестован в 1874 г. по «делу 193-х». В Курской тюрьме покончил жизнь самоубийством. Леонтович Николай — студент Петровской академии. Арестован по «делу 193-х». В 1875 г. в Московской тюрьме покончил жизнь самоубийством. Богомолов Владимир Александрович (ок. 1855 — 1875) — студент Медико-хирургической академии. Привлечен по «делу 193-х». Покончил жизнь самоубийством в Доме предварительного заключения. Каминская Берта Абрамовна — народница, вела пропаганду среди рабочих в Москве. Арестована в 1875 г., привлечена к суду по «процессу 50-ти». Находясь в тюрьме, заболела психическим расстройством. В 1876 г. отдана на поруки отцу. В 1878 г. покончила жизнь самоубийством. Львов Исаак Константинович (ок. 1850—1875) — студент Московского университета. Привлечен к суду по «делу 193-х». Умер в Петропавловской крепости. Трутковский Павел Никифорович — учитель в Орловской губернии. В 1875 г. привлечен к суду по «процессу 193-х». Умер в 1877 г. в Доме предварительного заключения. Лермонтов Феофан Никандрович (ок. 1849—1878) — студент Петербургского технологического института. Арестован в 1874 г. по «делу 193-х». Выслан в Архангельскую губернию. Устюжанинов Иннокентий Александрович (ок. 1848 —1876) — студент Московского университета. В 1875 г. привлечен по «делу 193-х». В 1876 г. за несколько дней до смерти выпущен из тюрьмы на поруки. Чернышев Павел Феоктистович (1854—1876) — вел пропагандистскую работу в Поволжье. Арестован в 1874 г. В тюрьме в Петербурге заболел туберкулезом. Выпущен за две недели до смерти на поруки. Похороны Чернышева на Волковом кладбище вылились в демонстрацию революционно настроенных студентов. Носков Сергей Степанович (ок. 1855—1876) — воспитанник Орловской гимназии. В 1875 г. приехал в Москву, где вскоре был арестован за хранение запрещенных книг. В 1876 г. дело о нем было решено в административном порядке. Был назначен к высылке в Екатеринославскую губернию, но 17 декабря 1876 г. умер в Москве от туберкулеза. Махеев Василий Матвеевич (ок. 1850— 1876) — студент Медико-хирургической академии. Арестован в 1874 г. по «делу 193-х». В Петропавловской крепости заболел туберкулезом. Выпущен на поруки на несколько месяцев. Умер по дороге в Ялту. Его похороны в Орле 26 марта 1876 г. вылились в политическую демонстрацию.
529


Стр. 96. «Процесс 193-х» — суд над революционерами-народни- ками. Проходил в Петербурге с октября 1877 г. по январь 1878 г. Первоначально число привлеченных к следствию достигало нескольких тысяч, но многие до процесса были высланы в административном порядке, часть освобождена по отсутствию улик. Во время предварительного заключения, которое продолжалось 3—4 года, некоторые умерли, сошли с ума. Суд приговорил 28 человек к каторге от 3 до 10 лет, 18 — к ссылке в Сибирь и более 30 человек к менее тяжелым наказаниям. Остальные были оправданы или же освобождены из-за продолжительного предварительного заключения, которое было им зачтено.
Стр. 100. Любатович Ольга Спиридоновна (1854— 1917) — активная участница народнического движения. В 1875 г. арестована. В 1877 г. по «процессу 50-ти» приговорена к девятилетней каторге. В 1878 г. бежала из тобольской ссылки. В том же году вступила в партию «Земля и воля». Затем была членом Исполнительного комитета «Народной воли». В 1881 г. снова арестована и сослана в Сибирь, где пробыла до 1889 г. Близкий друг С. М. Кравчинского, который в 1883 г. написал о ней на английском языке очерк «Женщина- нигилистка» (в русском издании «Ольга Любатович» — см. т. 2, с. 380). О. Любатович оставила воспоминания «Далекое и недавнее», в основном посвященные С. М. Кравчинскому.
Стрельников В. С. — прокурор, генерал-майор, командированный в Одессу для производства дознаний по делам о государственных преступлениях на юге России. Убит С. Халтуриным и Н. Желваковым 18 марта 1882 г.
Торквемада Томас (1420—1498) — глава испанской инквизиции, доминиканский монах.
Стр. 101. Худяков Иван Александрович (1842 —1876) — один из деятелей демократического лагеря 60-х годов. Занимался собиранием произведений народного творчества и изданием популярной литературы для народа. Был близок к обществу «ишутинцев» (тайная революционная организация 1863 — 1866 гг., созданная Н. А. Ишути- ным для пропаганды социализма и захвата власти революционной партией). Арестован в 1866 г. после покушения Каракозова на Александра II. Обвинен в соучастии. Сослан в отдаленные места Сибири. В начале 70-х годов сошел с ума, в 1875 г. был помещен в больницу в Иркутске, где и умер через год. «Записки», о коих сообщает Степняк-Кравчинский, изданы в 1882 г. (Худяков И. Опыт автобиографии. Женева). «Ужасные терзания», о которых пишет Кравчинский ниже, объясняются тем, что при допросе Худяков дал подробные показания, но затем пытался выхватить протокол и проглотить его. Это ему не удалось. Все последующие годы его страшно мучило это воспоминание, о чем он и писал в своих «Записках».
530


Каракозов Дмитрий Владимирович (1840 —1866) — революционер, член общества «ишутинцев». 4 апреля 1866 г. у Летнего сада стрелял в Александра II, но промахнулся. Повешен.
Стр. 102. Муравьев Михаил Николаевич (1796 —1866) — в 1857 — 1861 гг.— министр государственных имуществ. Участвовал в подавлении польских освободительных восстаний 1830 — 1831 и 1863—1864 гг. Вошел в историю под кличкой «Муравьев-вешатель». Тотлебен Эдуард Иванович (1818 —1884) — известный военный инженер, в 1879 —1880 гг. — генерал-губернатор Одессы. Жестоко расправлялся с революционерами.
Лорис-Меликов Михаил Тариелович (1825—1888) — с февраля 1880 г. — председатель «Верховной распорядительной комиссии по охранению государственного порядка и общественного спокойствия». С августа 1880 г. по апрель 1881 г. — министр внутренних дел. После убийства Александра II ушел в отставку.
Стр. 104. Процесс по делу Нечаева (сентябрь 1873 года). — Автор имеет в виду процесс «нечаевцев», который происходил с 1 июля по 11 сентября 1871 г. в Петербургской судебной палате. К суду были привлечены 64 человека, в числе которых были члены кружков, созданных Сергеем Геннадиевичем Нечаевым (1847 — 1882). Революционная цель, по убеждению Нечаева, оправдывала все средства борьбы: мистификации, обман, убийства инакомыслящих, провокации. Именно поэтому суд над «нечаевцами» был открытым, а отчеты о судебных заседаниях печатались во всех газетах. Правительство хотело скомпрометировать революционеров. Однако оно не добилось своей цели. Тактика Нечаева еще до процесса была осуждена революционной молодежью, но мужественное поведение большинства подсудимых, их глубокие демократические убеждения, которые они открыто высказывали на процессе, вызвали большое сочувствие к ним в широких демократических кругах. Суд приговорил 4 обвиняемых к каторжным работам, 6 — к ссылке в Сибирь, 28 — к тюремному заключению на разные сроки. Остальные были оправданы, но высланы из Петербурга. Сам Нечаев, находившийся в эмиграции, был выдан правительством Швейцарии, судился в 1873 г., приговорен к каторжным работам на 20 лет. Умер в Петропавловской крепости.
Стр. 105. Катков Михаил Никифорович (1818 —1887) — публицист и журналист. В 30 —40-х годах выступал как либерал, но с конца 40-х годов перешел на реакционные позиции, резко выступал против революционных демократов, проповедовал монархические и шовинистические взгляды. В 1856 — 1887 гг. редактировал газету «Московские ведомости».
Пален Константин Иванович — в 1867—1878 гг.— министр юсги-
531


ции. С 1878 г.— член Государственного совета. В 1879 г.— член комиссии Государственного совета по преобразованию тюрем.
Стр. 107. Боголюбов — настоящее имя Архип Петрович Емельянов (1852 — ?). Революционер. За участие в демонстрации на Казанской площади 6 декабря 1876 г. приговорен к 15 годам каторги. В Доме предварительного заключения в 1877 г. по распоряжению петербургского градоначальника Трепова подвергся наказанию розгами. В 1878 г. переведен в Харьковскую тюрьму, в 1880 г. сошел с ума.
Засулич Вера Ивановна (1849 — 1919) — известная революционерка. В 1878 г. за надругательство над политическим заключенным Боголюбовым (Емельяновым) стреляла в петербургского градоначальника Трепова и ранила его. Под давлением общественного мнения была оправдана судом присяжных. В 1879 г. вступила в «Черный передел». В 1883 г. вместе с Г. В. Плехановым участвовала в организации первой марксистской группы «Освобождение труда». Друг Кравчинского, который писал о Засулич в «Подпольной России» (см. с. 398). Она оставила о С. М. Степняке воспоминания и ряд статей о его творчестве.
Стр. 108. Здаиович Георгий Феликсович (1855 — 1917) — в 70-х годах вел пропаганду среди рабочих Москвы. В 1875 г. был в числе создателей «Всероссийской социально-революционной организации». Арестован в 1875 г. Приговорен к каторжным работам на 6 лет и 8 месяцев. В 1883 г. досрочно переведен на поселение в Сибирь. В 1889 г. возвратился в Европейскую Россию. Жил в Кутаиси. Джабадари Иван Спиридонович (ок. 1855—1913) —с 1874 г. вел пропаганду среди рабочих в Москве. Был одним из создателей «Всероссийской социально-революционной организации». Арестован в 1875 г. и приговорен к каторжным работам на 5 лет. В 1883 г. переведен на поселение. По возвращении в Европейскую Россию жил в Тифлисе. Был присяжным поверенным и гласным городской думы. Принимал участие в революционном движении 1905 г. Цицианов Александр Константинович (1850 —1885) — активный участник революционно-народнического движения с середины 70-х годов. Арестован в Москве в августе 1875 г. При аресте оказал вооруженное сопротивление. Осужден на 10 лет каторжных работ. В 1883 г. переведен на поселение. Сошел с ума. Умер в Киренске (Иркутская губ.). Алексеев Петр Алексеевич (1849— 1891) — рабочий-революционер, народник. Вел пропаганду в рабочей среде. В 1875 г. арестован. На суде по «процессу 50-ти» произнес яркую обличительную речь. Был приговорен к 10 годам каторги. С 1885 г.— на поселении в Якутии. В 1891 г. убит грабителями.
Процесс «долгушинцев».— «Долгушинцы» — члены революцион^ ного кружка в Петербурге и Москве в 1872—1873 гг. Орга¬
532


низатор кружка — А. В. Долгушин (1848 — 1885), члены: JI. А. Дмо- ховский, П. А. Плотников, И. И. Папин, Д. И. Гамов и др. «Долгу- шинцы» имели подпольную типографию, распространяли пропагандистскую литературу среди крестьян и рабочих. Процесс по делу «долгушинцев» происходил в 1874 г. Все осужденные, кроме Папина, погибли в заключении.
Гамов Дмитрий Иванович (ок. Г847 —1876) — участник кружка «долгушинцев». Вел пропаганду среди рабочих в окрестностях Москвы. Арестован осенью 1873 г., приговорен к каторжным работам на 8 лёт. 5 мая 1875 г. в Петербурге над ним был совершен обряд гражданской казни. Сошел с ума. Умер в больнице для умалишенных.
Стр. 109. Бардина Софья Илларионовна (1853 —1883) — вела пропаганду среди рабочих в Москве. В 1875 г. арестована. Приговорена к 9 годам каторги, замененной ссылкой в Сибирь. Бежала оттуда в 1880 г. за границу. В 1883 г. вследствие тяжелой болезни покончила жизнь самоубийством. Была другом С. Кравчинского, который посвятил ей очерк, вышедший в Женеве в 1883 г. (см. т. 2, с. 362).
Бутовская Мария. — Возможно, автор имеет в виду случай с Александрой Андреевной Бутовской, арестованной в Одессе в 1874 г. и приговоренной в 1876 г. к 4 (а не к 5) годам каторги. Согласно ее ходатайству, каторга заменена была ей поселением в Сибири. Малиновский Марк Прохорович (1851 —1877) — рабочий, революционер- народник. Работал и вел пропаганду на Семенниковеком заводе в Петербурге. Арестован в 1873 г. Осужден на каторжные работы на 7 (а не на 10, как пишет автор) лет. Умер в Ново-Белгородском каторжном централе. Дьякова и Сирякова — хотя их и судили вместе, но они не имели сообщников... — Дьяков Вячеслав Михайлович (1854—1880) и Сиряков Алексей Иванович (1855 —?) —вели революционную пропаганду среди рабочих фабрики Чешера в Петербурге. Автор не прав, полагая, что «они не имели сообщников». Их кружок был значительным явлением революционного движения 70-х годов.
Сенатская палата. — Автор имеет в виду «Особое присутствие Правительствующего сената для суждения дел о государственных преступлениях и противозаконных сообществах», учрежденное в 1872 г. Однако он ошибается, говоря далее, что это учреждение было упразднено в 1878 г. с началом террора — оно просуществовало до марта 1917 г. Но в 1878 г. с введением указа 9 августа (см. ниже) большинство политических дел было передано в ведение военных судов.
Стр. 110. 9 августа 1878 года — указ Александра II Сенату «О временном подчинении дел о государственных преступлениях... ведению военного суда, установленного для военного времени».
...5 апреля 1879 года, когда территория России была разделена
533


на шесть сатрапий... — Автор имеет в виду указ Александра II, согласно которому были учреждены временные генерал-губернаторства в Петербургской, Харьковской и Одесской губерниях. Возглавлявшим их генерал-губернаторам, а также московскому, киевскому и варшавскому предоставлялись широкие полномочия для охраны «порядка и общественного спокойствия»: ссылки, аресты, приостановки и запрещения издания газет и журналов. «Положение о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия» 14 августа 1881 г. еще более расширило права генерал-губернаторов в борьбе с революционным движением.
Стр. 111. «Процесс 14-ти» — процесс над народовольцами в 1884 г. Судились: В. Фигнер, Л. Волкенштейн, А. Немоловский, Д. Суровцев, А. Спандони, В. Чуйков, В. Иванов, М. Ашенбреннер, Н. Похито- нов, Н. Рогачев, А. Штромберг, А. Тиханович, И. Ювачев, Л. Че- моданова. К смертной казни было приговорено 8 человек. Казнены двое: Рогачев и Штромберг.
Млодецкий Ипполит Осипович (1856—1880) — 20 февраля 1880 г. совершил покушение на Лорис-Меликова, 22 февраля был казнен. Халтурин Степан Николаевич (1856 —1882) — рабочий-революционер. С 1875 г.— участник народнического движения, один из организаторов «Северного союза русских рабочих» (1878 — 1880). В 1879 г. примкнул к «Народной воле». В феврале 1880 г. с целью покушения на жизнь царя произвел взрыв в Зимнем дворце. Покушение не удалось. Халтурин скрылся. 18 марта 1882 г. в Одессе вместе с Н. А. Желваковым совершил убийство военного прокурора Стрельникова. Был арестован, приговорен к смертной казни и 22 марта повешен. В 1883 г. С. Кравчинский написал о нем очерк. Желваков Николай Алексеевич (1860 —1882) — в октябре 1880 г. примкнул к «Народной воле», осенью того же года вступил в рабочую организацию партии и близко сошелся с А. И. Желябовым. После казни народовольцев 3 апреля 1881 г., на которой он присутствовал, дал клятву, совершив террористический акт, умереть столь же мужественно, как герои «Народной воли». После убийства В. С. Стрельникова арестован, приговорен к смертной казни. Повешен вместе с Халтуриным в Одессе.
Стр. 112. Дробязгин Иван Васильевич (ок. 1851 — 1879) — в 1874 г. вел пропаганду в Херсонской и Киевской губерниях. В 1876 г. принимал участие в организации покушения на заподозренного в предательстве Н. Е. Гориновича в Елисаветграде (этот факт, очевидно, не был известен Степняку-Кравчинскому). В 1877 г. арестован в Херсоне. Одесским военно-окружным судом приговорен к смерти. Повешен в Одессе. Майданский Лейба Осипович (1854—1879) — в 1875 г. примкнул к Елисаветградскому народническому кружку. В 1876 г. вместе
534


с Дробязгиным участвовал в организации террористического акта. Судился в Одессе и был повешен.
Дейч Лев Григорьевич (1855 —1941) — активный участник народнического движения с середины 70-х годов. Арестован в 1877 г. В мае 1878 г. вместе со Стефановичем и Бохановским бежал из Киевской тюрьмы. В 1879 г. примкнул к «Земле и воле», а после ее раскола вошел в «Черный передел». В 1880 г. эмигрировал в Швейцарию. В 1883 г. вместе с Г. В. Плехановым и другими создал первую русскую марксистскую организацию — группу «Освобождение труда». В 1884 г. был арестован в Германии и выдан царскому правительству. Приговорен к 13 годам каторги. Выйдя на поселение, в 1901 г. бежал за границу. Принимал деятельное участие в издании «Искры». С 1903 г. — меньшевик. С 1918 г. от политической деятельности отошел. Был дружен с С. Кравчинским и написал о нем брошюру «Баловень судьбы» (Пг., 1919).
Гартман Лев Николаевич (1850 —1913) — в 1879 г. под именем Н. С. Сухорукова вместе с С. Л. Перовской и другими участвовал в подготовке покушения на Александра II. После неудачи покушения бежал за границу. Являлся заграничным представителем «Народной воли».
Стр. 113. Лизогуб Дмитрий Андреевич (ок. 1850 — 1879) — в 1874 г. примкнул к киевскому народническому кружку. Один из организаторов «Земли и воли». Арестован в 1878 г. Приговорен к смертной казни. Повешен в Одессе 10 августа. С. М. Кравчинский посвятил ему один из лучших своих очерков в «Подпольной России» (см. на с. 391).
Розовский И. И. (1861 —1880) — студент (а не гимназист), предан военному суду за распространение прокламаций «Народной воли» о покушении на Александра II в 1879 г. Повешен 18 марта 1880 г.
Стр. 114. Фомин Петр Никифорович (подлинная фамилия Медведев Алексей Федорович; 1852—1926) —в первой половине 70-х годов вел пропаганду среди рабочих Одессы. В 1878 г. совершил покушение на киевского прокурора Котляревского. В том же году принимал участие в попытке освобождения Войнаральского. Арестован 2 июля 1878 г. в Харькове. 28 июля пытался бежать из Харьковской тюрьмы, был пойман и под именем Фомина приговорен к смертной казни, замененной бессрочной каторгой. В 1891 г. вышел на поселение. Жил и умер в Чите.
Стр. 115. Ковальский Иван Мартынович (1850—1878) — вел революционную пропаганду на Украине. Привлекался к дознанию по «делу 193-х», подвергся административной высылке. В конце i876 г. в Одессе организовал революционный кружок. При аресте 30 января 1878 г.
535


оказал вооруженное сопротивление. Приговорен к смертной казни. Расстрелян в Одессе 2 августа. Говоря о том, что Ковальский «первый революционер, приговоренный к смертной казни», автор имеет в виду 70-е годы.
Бардовский Григорий Васильевич (1848 —1880) — присяжный поверенный при Петербургском окружном суде. Защитник на главных политических процессах 70-х годов. Оказывал услуги революционерам. Арестован в Петербурге 25 июля 1879 г. по подозрению в укрывательстве О. Любатович. Находясь в Доме предварительного заключения, сошел с ума.
Стр. 116. Перовская Софья Львовна (1853—1881) — выдающаяся революционерка, принимала участие в «хождении в народ» в 1872—1873 гг., входила в «Землю и волю», была членом Исполнительного комит а «Народной воли». Друг С. Кравчинского. При подготовке покушения на Александра II после ареста Желябова стала фактически организатором покушения. Арестована 10 марта 1881 г. Вместе с другими участниками покушения повешена 3 апреля на Семеновском плацу в Петербурге. С. Кравчинский написал о ней биографический очерк в книге «Подпольная Россия» (см. на с. 404).
Желябов Андрей Иванович (1851 —1881) — один из выдающихся представителей русского революционного движения. С 1872 г.— участник народнического движения. Вел пропаганду среди рабочих. Был одним из организаторов и главных деятелей «Народной воли», создал организацию «Рабочих членов партии «Народная воля», был автором ряда программных документов. После решения Исполнительного комитета «Народной воли» о цареубийстве (26 августа 1879 г.) стал главным организатором этой террористической акции. Был арестован за два дня до покушения 1 марта. После убийства царя, опасаясь, что правительство не станет устраивать политического процесса, а ограничится казнью террористов, обратился к прокурору с требованием приобщить его к делу о покушении, с тем чтобы получить возможность высказать на суде свои взгляды. Судился и был казнен вместе с другими первомартовцами 3 апреля 1881 г.
Стр. 119. Шлиссельбург. — Шлиссельбургская крепость была основана в 1323 г. новгородцами на острове Орехов в истоке Невы. Первоначальное название крепости — Орешек. В 1611 г. после завоевания крепости шведами она стала называться Нотебург. В 1702 г., вернув крепость в русские владения, Петр I назвал ее Шлиссельбургом (ключ-город). Однако с XVIII в. крепость практически потеряла военное значение и была превращена царизмом в политическую тюрьму. В XIX — начале XX в. через крепость прошли представители трех этапов освободительной борьбы с царизмом: декабристы, рево- люционеры-народники и социал-демократы. Централ. — Политические
536


каторжные централы были открыты в 1875 г. по инициативе шефа жандармов Мезенцова. В Харьковской губернии находились две подобные тюрьмы — Нов о-Белгородская и Ново-Борисоглебская. За 5 лет существования этих двух централов (до 1880 г.) в них было заключено 35 человек, из которых 7 сошли с ума, 8 умерли в тюрьме. Централы эти были закрыты Лорис-Меликовым вследствие близости их- к Харькову, где было много учащейся молодежи, проявлявшей большой интерес к судьбам заключенных. Заключенные были переведены в Мценскую политическую пересыльную тюрьму, а оттуда отправлены на Кару. Трубецкой бастион.—С 1872 г. политическая тюрьма в Петропавловской крепости. Состояла из 72 одиночных камер. Как правило, в бастионе содержались заключенные во время дознания и после до приведения приговора в исполнение. Всего за время существования Трубецкого бастиона как тюрьмы (до 1917 г.) через него прошло 2084 человека.
Стр. 121. «Заживо погребенные» — записки из Нов о-Белгородской тюрьмы, написанные А. В. Долгушиным, узником этой тюрьмы. Напечатаны типографией «Земли и воли» в 1878 г. в Петербурге с подзаголовком «К русскому обществу от политических каторжников» и с послесловием С. М. Кравчинского. «Надгробное слово Александру II» — воспоминание политического каторжанина, узника Ново- Белгородской тюрьмы И. С. Иллич-Свитыча, напечатано в 1885 г. в «Вестнике Народной воли», № 3.
Стр. 123. Кропоткин Петр Алексеевич (1842—1921) — один из главных теоретиков анархизма, ученый-энциклопедист. Принимал участие в народническом движении с начала 70-х годов. В 1874 г. был арестован и заключен в Петропавловскую крепость. В 1876 г. совершил побег и эмигрировал. В 1883 г. за принадлежность к анархистской организации арестован во Франции и заключен в тюрьму Клерво. В 1886 г. после амнистии поселился в Лондоне. Наряду с научными исследованиями в области геологии, географии, биологии, социологии, истории написал ряд работ, развивающих теорию анархизма. В 1917 г. вернулся из эмиграции. В течение многих лет близкий друг С. Кравчинского, который посвятил ему один из очерков в «Подпольной России» (см. на с. 386). П. А. Кропоткин писал о С. Кравчинском и в своих «Записках революционера»; и в специальных вступительных статьях к собранию сочинений Степняка-КраЕчинского (1907-1908).
Мышкин Ипполит Никитич (1848—1885) — видный революционный народник. В народническом движении участвовал с первой половины 70-х годов. В 1874 г. в Москве организовал массовый выпуск народнической литературы. В 1875 г. предпринял попытку освободить Н. Г. Чернышевского из вилюйской ссылки. Был арестован. На суде
537


15 ноября 1877 г. произнес блестящую революционную речь. Приговорен к 10 годам каторги. За выступление в Иркутской каторжной тюрьме с призывом к свободе срок каторги был увеличен еще на 15 лет. С 1884 г. заключение отбывал в Шлиссельбурге, где в знак протеста против тюремного режима оскорбил смотрителя. Расстрелян во дворе Шлиссельбургской крепости 26 января 1885 г.
Стр. 124. Плотников Николай Александрович (1851 —1886) — в 1873 г. примкнул к кружку «долгушинцев». Принимал участие в распространении прокламаций. Арестован в том же году. Осужден на 5 лет каторжных работ. 6 мая 1875 г. над ним был совершен обряд гражданской казни. При чтении приговора Сената он кричал, обращаясь к народу: «Долой царя, бояр, князей! Да здравствует свобода!» После этого каторжные работы были заменены для него одиночным заключением в Ново-Белгородской тюрьме, где вскоре он сошел с ума. Умер в Казанской психиатрической больнице.
Дмоховский Лев Адольфович (1851 —1881) — был членом долгу- шинского кружка. Арестован в 1873 *ьг. и приговорен к каторжным работам на 10 лет. После совершения над ним обряда гражданской казни (5 мая 1875 г.) отправлен в Нов о-Белгороде кую тюрьму. В 1880 г. переведен на Кару. По дороге умер от черной оспы.
Стр. 125. Бочаров Евгений Константинович (1855 —1880) — участник казанской демонстрации 6 декабря 1876 г. Осужден 25 января 1877 г. на десять лет каторжных работ. Заключен в Ново-Белгородскую каторжную тюрьму, где сошел с ума и умер. Чернавский Михаил Михайлович (1855 — после 1931) — за участие в казанской демонстрации приговорен к 15 годам каторги. В 1883 г. переведен в разряд ссыльнопоселенцев. В 1900 г. вернулся в Европейскую Россию, где снова принял участие в революционном движении. Примыкал к со- циалистам-революционерам.
...в мирной демонстрации на Казанской площади. — Первая демонстрация рабочих совместно со студентами, организованная народниками 6 декабря 1876 г. Закончилась арестом 32 человек, часть из которых была приговорена к 10—15 годам каторги, остальные отправлены на поселение в Сибирь.
Донецкий Василий Федосеевич (1850 — после 1884) — в начале 70-х годов входил в народнические кружки Москвы и Киева. Арестован в 1873 г. Осужден на 5 лет каторги и заключен в Ново- Белгородскую тюрьму. В 1880 г. помещен в Казанскую психиатрическую больницу. Герасимов Василий Герасимович (1852 —1892) — рабочий-революционер. В 1875 г. работал и вел пропаганду на фабрике Чешера в Петербурге. В том же году арестован. Приговорен к каторге на 9 лет. В 1883 г. вышел на поселение. Умер в Якутии. Александров Диомид Александрович (1850 —1925) — рабочий-револю¬
538


ционер. Работал на фабриках Торнтона и Чешера в Петербурге, там же вел пропаганду. Арестован в 1875 г. и приговорен, к каторжным работам на 10 лет. С 1884 г. вышел на поселение. С 1896 г. жил в Якутске. Елецкий — содержался в Ново-Белгородской тюрьме. Умер около 1877 г. Папин Иван Иванович (1849—?) —член кружка
А. 	В. Долгушина. Арестован в 1873 г. Был приговорен к каторжным работам на 5 лет. Наказание отбывал в каторжных тюрьмах, затем отправлен в Сибирь. Освобожден из ссылки в 1891 г. Муравский Митрофан Данилович (1837 —1879) — принимал участие в студенческом движении в Харькове и Киеве в конце 50 — начале 60-х годов. Неоднократно арестовывался в 60 —70-е годы. Приговорен к 10 годам каторги. Умер в Ново-Борисоглебской тюрьме.
Стр. 129. Свитыч (Иллич-Свитыч) Игнатий Станиславович (1853 — 1916) — вел пропаганду среди рабочих Кременчуга и матросов Очакова. Арестован в 1876 г. 10 декабря 1877 г. бежал из Херсонской тюрьмы. В Одессе входил в кружок И. М. Ковальского. Снова арестован 30 января 1878 г. Приговорен к 8 годам каторги. Содержался сначала в Ново-Белгородской тюрьме, затем переведен на Кару, где выдал подкоп, сделанный заключенными, собиравшимися бежать. С 1883 г.— на поселении. В 900-х годах вернулся в Европейскую Россию. Умер в Киеве. Виташевский Николай Алексеевич (1857 —1918) — участник одесского революционного кружка И. М. Ковальского. Арестован в 1878 г. вместе с другими членами кружка. При аресте оказал вооруженное сопротивление. Осужден на 4 года каторжных работ. Из Ново- Белгородской тюрьмы переведен на Кару. В 1883 г. вышел на поселение. В 1897 г. вернулся в Европейскую Россию. Позднее примыкал к эсерам.
Стр. 130. После убийства Мезенцова...— Убийство совершено 4(16) августа 1878 г. на Михайловской площади в Петербурге С. М. Кравчинским. Мотивы этого покушения были изложены С. Крав- чинским в брошюре «Смерть за смерть», напечатанной типографией «Земли и воли» в августе 1878 г. в Петербурге (см. вступ. статью, с. 10).
Стр. 134. С самого своего основания Петропавловская крепость была главной политической тюрьмой империи. — Петропавловская крепость была заложена 16 мая 1703 г. Этот день считается днем основания Петербурга. Крепость строилась с целью защиты устья Невы, но очень скоро утратила свое военное значение и с середины XVIII в. стала политической тюрьмой.
Царевич Алексей (1690 —1718) — старший сын Петра I от первой жены, Евдокии Лопухиной. В 1705 — 1706 гг. ^вокруг царевича сгруппировалась реакционная оппозиция реформам Петра. В 1716 г. Алексей бежал за границу, но в 1717 г. был возвращен в Россию. Царь заставил его отречься от прав на престол и выдать сообщников. Верховным
539


судом, состоящим из генералов, Алексей был приговорен к смертной казни. Согласно легенде, он был задушен в Петропавловской крепости.
Княжна Тараканова. — Существовали две Таракановых. Та, о которой пишет автор, авантюристка, выдававшая себя за наследницу русского престола, дочь Елизаветы Петровны княжну Тараканову, умерла в Петропавловской крепости от чахотки в 1785 г. Другая — дочь Елизаветы Петровны и А. Г. Разумовского Августа Тимофеевна (ок. 1744 — 1810), воспитывалась за границей, откуда в 1785 г. по распоряжению Екатерины II была привезена и пострижена под именем Досифеи в Ивановском монастыре в Москве.
Стр. 135. Алексеевский равелин — укрепление на западной стороне Петропавловской крепости, заложенное в 1733 г. Анной Ивановной в честь царя Алексея Михайловича. Внутри равелина в 1797 г. Павлом I сооружена одиночная политическая секретная тюрьма. В 60 —70-х годах в равелине был установлен особенно жестокий режим. В нем были заключены многие революционеры-народники. В 1884 г. тюрьма была упразднена. Здание равелина снесено в 1895 г.
Стр. 136. Вобан (1633 —1707) — французский маршал, инженер и писатель эпохи Людовика XIV. Известен как строитель ряда военных крепостей.
Стр. 138. Ширяев Степан Григорьевич (1856— 1881) — член Исполнительного комитета «Народной воли». Арестован в 1879 г. Был приговорен к бессрочной каторге и заключен в Алексеевский равелин, где умер в августе 1881 г.
Стр. 141. Зубковский Афанасий Андреевич (1855 —1921) — народоволец. Арестован в 1880 г. Содержался в Трубецком бастионе.
Стр. 144. Златопольский Лев Соломонович (1847 —1907) — народоволец. Вел пропаганду среди крестьян Вологодской губернии. В 1880 г. участвовал в неудавшемся покушении в Одессе на Александра И. Арестован 29 января 1881 г. Приговорен к 20 годам каторжных работ. Содержался в Трубецком бастионе Петропавловской крепости. При обыске его камеры 2 мая 1883 г. найдены записки, свидетельствующие о его сношении с волей при помощи жандарма Провоторова. Возможно, что после того наказания, о котором пишут авторы письма, цитируемого Степняком, Златопольский был отправлен на Кару. В конце 90-х годов вышел на поселение. Умер в Чите.
Терентьева Людмила Дементьевна (1862 — 1883) — член «Народной воли». Арестована в 1881 г. Судилась по «процессу 20-ти» в феврале 1882 г. Умерла в Трубецком бастионе.
540


Стр. 145. Квятковский Александр Александрович (1853—1880) — с начала 70-х годов занимался революционной пропагандой среди крестьян. Один из организаторов «Земли и воли», затем член Исполнительного комитета «Народной воли». Арестован в ноябре 1879 г. Повешен 4 ноября 1880 г. Пресняков Андрей Корнеевич (1856—1880) — член Исполнительного комитета «Народной воли». Арестован в 1879 г. Повешен 4 ноября 1880 г. Суханов Николай Евгеньевич (1851 — 1882) — член военной организации «Народной воли». Арестован в 1881 г. Приговорен к смертной казни. Расстрелян в Кронштадте.
Якимова Анна Васильевна (1856 —1942) — член партии «Народная воля». Участвовала в покушениях на Александра II под Москвой и в Петербурге 1 марта 1881 г. В 1882 г. приговорена к смерти, замененной бессрочной каторгой. Наказание отбывала на Каре. С 1899 г.— на поселении в Чите. После Октябрьской революции жила в Москве.
Стр. 146. С 25 до 30 октября 1880 года в Петербурге происходил суд над шестнадцатью террористами. — «Процесс 16-ти». К делу были привлечены: А. Квятковский, А. Зунделевич, Л. Цукерман, С. Иванова, А. Пресняков, М. Грязнова, Е. Фигнер, И. Окладский (впоследствии предатель), Л. Кобылянский, Я. Тихонов, С. Ширяев,
С. 	Мартыновский, А. Зубновский, А. Булич, В. Дриго, Н. Бух. Двое — Пресняков и Квятковский — повешены, остальные приговорены к различным срокам каторжных работ.
Стр. 147. Волошенко Игнат (Иннокентий Федорович; 1848 — 1908) — был членом «Земли и воли», вел пропаганду в южных губерниях. Арестован в 1879 г. в Киеве. Приговорен к каторге на 10 лет. По дороге на Кару бежал, но был через месяц пойман. Срок заключения ему увеличили еще на 11 лет. С лета 1882 г. по 4 июля 1883 г. находился в Петропавловской крепости. Затем был снова отправлен на Кару. В ноябре 1889 г. принимал участие в массовом протесте заключенных. Осинский Валериан Андреевич (1853 —1879) — один из организаторов общества «Земля и воля». Ведал конспиративными связями с заключенными в Петербурге. В феврале 1878 г. принимал участие в организации покушения на киевского прокурора Котляревского. Арестован в Киеве 25 ноября 1879 г. Пытался оказать вооруженное сопротивление. Приговорен к смертной казни. Повешен 14 мая 1879 г. О нем писал С. Кравчинский в «Подпольной России» (см. на с. 378).
Прибылев Александр Васильевич (1857 —1936) — народоволец. Осужден в 1883 г. Каторгу отбывал на Каре. В 900-е годы эсер. После 1917 г. от политической деятельности отошел.
Орлов Павел Александрович (1858 —1890) — в 1874 г. вел пропаганду среди крестьян Оренбургской губернии, привлекался по «про¬
541


цессу 193-х», признан невиновным. Продолжал пропагандистскую деятельность среди рабочих в Петербурге. Арестован в Киеве в 1879 г. Оказал вооруженное сопротивление. Приговорен к каторжным работам на 8 лет (а не на 10, как пишет автор). В августе 1880 г. по дороге на Кару бежал, был пойман и осужден еще на 5 лет (а не на 25, как ошибочно указывает Степняк). В 1882 г. доставлен в Трубецкой бастион Петропавловской крепости, а весной 1883 г.— обратно на Кару. В 1887 г. отправлен на поселение. Убит с целью ограбления.
Стр. 148. Лебедева Татьяна Ивановна (1850 —1887) — участница кружка «чайковцев» (см. вступ. статью, с. 7). Арестована летом 1874 г. В 1878 г. вошла в общество «Земля и воля», в 1879 г. в Исполнительный комитет «Народной воли». Участвовала в подготовке трех покушений на Александра II. В 1882 г. судилась по «процессу 20-ти». Приговорена к бессрочной каторге, которую отбывала на Каре. Умерла от туберкулеза. Была близким другом С. Кравчинского.
Стр. 149. Гелъфман Геся Мироновна (ок. 1855 —1882) — вела работу в народнических кружках Киева. Судилась по «процессу 50-ти». После побега из ссылки в 1879 г. примкнула к «Народной воле». Была хозяйкой конспиративных квартир в Петербурге. По процессу первомартовцев (1881) приговорена к повешению, замененному по беременности бессрочной каторгой. После рождения ребенка умерла в тюрьме. С. Кравчинский писал о ней в «Подпольной России» (см. на с. 396). Волкенштейн Людмила Александровна (1857 —1906) — революционерка, народница. Принимала участие в организации покушения на харьковского губернатора Кропоткина в 1879 г. В 1884 г. по «процессу 14-ти» приговорена к смерти, замененной 15 годами каторги. До 1896 г. отбывала одиночное заключение в Шлиссельбурге. С 1897 г. находилась на поселении на о. Сахалин. Погибла при расстреле демонстрации во Владивостоке. Фигнер Вера Николаевна (1852—1942) — известная революционерка, в 1877 — 1879 гг.— член «Земли и воли», затем член Исполнительного комитета «Народной воли», участница важнейших террористических актов. В 1882—1883 гг. была самым деятельным членом Исполнительного комитета и прилагала все усилия к восстановлению партии. Арестована в 1883 г. Была приговорена к смерти, замененной 20-летней каторгой, которую отбывала в Шлиссельбурге. В 1904—1906 гг. была в ссылке, в 1906 — 1915 гг. жила за границей. Вернувшись в Россию, от политической деятельности отошла. Автор чрезвычайно ценных и интересных мемуаров «Запечатленный труд» и ряда других произведений.
Стр. 150. Ашенбреннер Михаил Юльевич (1842 — 1926) — член военной организации «Народной воли». Вел революционную работу в армии. Арестован в 1883 г. по «процессу 14-ти», в 1884 г. приговорен к смерт¬
542


ной казни, замененной пожизненной каторгой в Шлиссельбурге. Освобожден в 1904 г. До 1917 г. жил в Смоленске. В 1924 п Ашенбреннеру как ветерану революционного движения в армии приказом Реввоенсовета СССР было присвоено почетное звание «Старейшего красноармейца». Похитонов Николай Данилович (1857 — 1897) — член военной организации «Народной воли». Судился по «процессу 14-ти» в 1884 г. Приговорен к смертной казни, замененной вечной каторгой. В 1896 г. в Шлиссельбурге сошел с ума. Умер в Николаевском военном госпитале. Тихонович Алексей Пахомович (1855 —1884) — член военной организации «Народной воли». Судился в 1884 г. по «процессу 14-ти». Приговорен к смертной казни, замененной каторгой. Заключен в Шлиссельбург, где умер от туберкулеза.
Стр. 151. Анучин Дмитрий Гаврилович (1833 —1900) — генерал от инфантерии, сенатор. Участвовал в подавлении польского восстания 1863 г., с 1879 г. — генерал-губернатор Восточной Сибири.
Стр. 152. Политические тюрьмы на Каре были сооружены в то же время, что и Харьковский централ. — Первоначально каторга на р. Каре была создана в 1838 г. в связи с открытием там месторождения золота. Карийские рудники были собственностью царской семьи. Для работы на них стали отправлять заключенных, сначала уголовников, а с 1873 г. и политических. Всего до 1890 г. на Кару было отправлено более 200 человек, в том числе 32 женщины. В 1889 г. из-за невыносимых условий заключения на рудниках произошло массовое самоубийство политических заключенных, вошедшее в историю под названием «карийской трагедии». В связи с этим в 1890 г. Карийская каторга была ликвидирована. Харьковским централом Степняк называет Ново-Белгородский каторжный централ, который был основан на 2 года позже, в 1875 г. (см. коммент. к с. 119).
Их первыми обитателями были Бибергаль, Семяновский и еще несколько человек из первых пропагандистов 1872 и 1873 годов.— Неверно. Бибергаль Александр Николаевич (1855 — 1925) попал на Кару в 1878 г., а Семяновский Евгений Степанович (1850 — 1881) — в 1877 г. Первыми заключенными на Каре были «нечаевцы» А. Кузнецов и Н. Николаев.
Синегуб Сергей Силыч (ок. 1851 —1907) —с 1871 • г. входил в кружок «чайковцев», вел революционную пропаганду среди рабочих. Друг С. Кравчинского. Арестован в ноябре 1873 г. В 1877 г. приговорен к 9 годам каторги. В 1878 — 1881 гг. находился на Каре, затем на поселении в Чите. В 1896 г. переехал в Благовещенск. Умер в Томске. Чарушин Николай Аполлонович (1851 —1937) — с 1871 г. — участник кружка «чайковцев», вместе с Синегубом вел пропаганду среди рабочих. Арестован в 1874 г. До 1878 г. находился в Петропавловской крепости. Осужден на 9 лет каторги и отправлен на Кару.
543


В 1881 г. вышел на поселение. С 1886 по 1895 г. жил в Троицкосавске, затем в Вятке.
Стр. 159. Квятковский Тимофей Александрович (1852 — после 1898) — брат Александра Квятковского. В начале 70-х годов вел пропаганду среди крестьян. Арестован в 1876 г., пытался бежать, но был задержан. Судился по «процессу 193-х». Приговорен к каторжным работам на 9 лет и сослан на Кару. В апреле 1879 г. переведен в вольную команду, но 2 января 1881 г. снова закован в кандалы и водворен в тюрьму. В 1886 г. вышел на поселение, жил в Сибири. Зубрилов Василий Петрович (1851 —1917) — в 1876 г. вел пропаганду среди крестьян области Войска Донского. Арестован в том же году. До 1879 г. содержался в Доме предварительного заключения. Затем приговорен к 4 годам каторжных работ и отправлен на Кару. В 1883 г. вышел на поселение. Жил в Якутске. В 1897 г. вернулся в Европейскую Россию. Убит грабителями в Хоперском уезде. Франжоли Николай Афанасьевич (ок. 1855 — после 1896) — осужден в 1880 г. Одесским военно-окружным судом на 4 года каторги. С 1880 по 1882 г. находился на Каре, затем вышел на поселение. Жил в Благовещенске.
Кутитонская Мария Игнатьевна (1855 —1887) — была связана с одесским революционным кружком И. М. Ковальского. Арестована в 1879 г., осуждена на 4 года каторги и отправлена на Кару. В 1882 г. вышла на поселение. 16 сентября 1882 г. в Чите стреляла в забайкальского губернатора Ильяшевича. Приговорена к смертной казни, замененной бессрочной каторгой. Умерла от чахотки в Иркутской тюрьме.
Стр. 161. ...лучше описать ее собственными словами... — Письмо
О. 	Любатович дано по публикации в социально-революционном обозрении «Народная воля», 1884, № 10.
Стр. 165. Так, по делу общества «нечаевцев» осенью 1871 года, когда из восьмидесяти семи подсудимых тридцать три были осуждены, а тридцать четыре оправданы... — К суду было привлечено не 87, а 64 человека. Осуждено было 38 человек, а оправдано — 26 (см. коммент. к с. 104).
Стр. 166. Мирский Леон Филиппович (1859— 1920) — 13 марта 1879 г. совершил покушение на шефа жандармов Дрентельна. Успел скрыться. Был арестован 6 июля того же года в Таганроге. Оказал вооруженное сопротивление. Приговорен к смерти, замененной бессрочной каторгой. После заключения в Петропавловской крепости отправлен на Кару, где в 1890 г. переведен в вольную команду, а в 1895 г. — на поселение. Жил в Верхнеудинске.
Кропоткин Александр Алексеевич (1846 — 1886) — брат П. А. Кропоткина. Участник освободительного движения. Отличался выдаю¬
544


щимися способностями в области математики и астрономии. В 1876 г. выслан в Сибирь, где покончил жизнь самоубийство^.
Стр. 169. Южаксв Сергей Николаевич (1849 — 1910) — публицист и экономист. В 70-х годах был близок к революционным народникам. В 1879 г. выслан в Восточную Сибирь. С конца 80-х годов выступал как либеральный народник. Его взгляды подвергнуты острой критике в работах В. И. Ленина.
Стр. 170. Ковалевская Мария Павловна (1849 —1889) — входила сначала в одесский, а затем в киевский народнический кружок. Арестована в феврале 1879 г. в Киеве, приговорена к 14 годам каторжных работ. Наказание отбывала на Каре, в Красноярской и Иркутской тюрьмах. Отравилась. Муж ее, Николай Васильевич Ковалевский, не принимал активного участия в революционном движении, но в 1879 г. был выслан в Восточную Сибирь.
Стр. 172. Третье отделение (Третье отделение собственной его императорского величества канцелярии) — орган политического сыска и следствия. Создано Николаем I в 1826 г. В августе 1880 г. упразднено. Его функции, а также Отдельный корпус жандармов были переданы департаменту полиции, созданному в министерстве внутренних дел.
Стр. 176. ...сосланный за участие в демонстрации... — Имеется в виду демонстрация революционной молодежи в Одессе перед зданием суда после вынесения смертного приговора И. М. Ковальскому (см. коммент. к с. 115).
Стр. 202. Баранов Николай Михайлович (1836 —1901) — генерал, петербургский градоначальник, в 1881 — 1885 гг. губернатор Архангельской губернии.
Стр. 205 — 206. Короленко Владимир Галактионович (1853 — 1921) — писатель и революционный народних. Степняку-Кравчинскому не было известно, что в августе 1881 г. Короленко, находившийся тогда в ссылке в Перми, был еще раз арестован и отправлен в ссылку именно в Якутскую область, в поселок Амга, где он и пробыл до 1885 г. «Печальная история», о которой пишет Степняк, была рассказана
В. 	Г. Короленко в «Письме в редакцию», опубликованном «Молвой» в № 282 за 1880 г. «Молва» — политическая, экономическая и литературная газета либерального направления. Издавалась в Петербурге в 1879-1881 гг.
Стр. 206. «Русские ведомости» — газета, выходила в Москве в 18 С. М. Степняк-Кравчинский, т. 1 545


1863-1918 гг. В 80—90-х годах (редакторы В. М. Соболевский и
А. 	С. Постников) отстаивала путь конституционных реформ.
Стр. 207. «Московский телеграф» — политическая и литературная газета, издавалась в Москве в 1881 — 1883 гг. Направление газеты— либерально-буржуазное. Газета печатала материалы о бедственном положении крестьян и высказывалась за расширение прав земских учреждений.
Стр. 208. «Отечественные записки» — литературный и общественно-политический журнал. Выходил в Петербурге в 1839 — 1884 гг. До 1868 г. издателем был А. А. Краевский, затем Н. А. Некрасов, М. Е. Салтыков-Щедрин, Г. 3. Елисеев. После смерти Некрасова в редакцию вошел Н. К. Михайловский. Журнал носил демократический, народнический характер. В 1884 г. он был закрыт царским правительством. «Слово» — научно-литературный и политический журнал. Выходил в Петербурге в 1878 — 1881 гг. Редакторы — И. А. Гольд- смит, П. В. Засодимский и др. Журнал был близок к народникам. В нем печатались В. Г. Короленко, Г. И. Успенский, С. Каронин (Петропавловский), С. Кравчинский и др. «Русская правда» — политическая и литературная газета. Издавалась в Петербурге в 1878 — 1880 гг. Издатель и редактор — Д. К. Гирс. Газета носила либеральный характер.
Стр. 210. «Земство» — еженедельная газета, издавалась в Москве в 1880 — 1882 гг. Издатель и редактор — В. Ю. Скалон. Газета имела земско-либеральное направление, публиковала ценные статистические материалы.
Стр. 211. Леру а-Болье Анатоль (1842 — 1912) — французский историк и публицист. С 1872 по 1881 г. совершил четыре путешествия в Россию. Результаты своих наблюдений и исследований он изложил в книге «Царская империя и русские» (т. 1—3, Париж, 1881 —1889). Современники считали эту работу наиболее всесторонней и объективной из того, что было опубликовано о России на Западе.
Тихомиров Лев Александрович (1852—1923) — один из видных деятелей «Народной воли». В 70-х годах вел революционную пропаганду среди рабочих Москвы. Арестован в 1873 г., более четырех лет провел в Петропавловской крепости. В 1878 г. стал членом «Земли и воли», а затем Исполнительного комитета «Народной воли». В 1883 г. эмигрировал за границу, где был редактором «Вестника Народной воли». В 1888 г. отрекся от своих убеждений. В 1889 г. получил разрешение вернуться в Россию, где выступал как монархист. После 1917 г. от политической деятельности отошел.
Стр. 215. Мадзини (Маццини) Джузеппе (1805 —1872) — итальянский
546


революционер, один из руководителей борьбы за национальное освобождение и объединение Италии. Участвовал в движении карбонариев. В 1831 г. по его инициативе создано тайное республиканское общество «Молодая Италия». Возглавлял несколько восстаний, в частности — миланские (1848, 1853). В 1849 г. прибыл в Рим, где возглавил триумвират Римской республики. После поражения революции эмигрировал в Англию, откуда руководил подпольной борьбой своих сторонников в Италии. Риего-и-Нупьес Рафаэль (1785 —1823) — испанский революционер. В январе 1820 г. поднял на восстание, послужившее сигналом для начала революции в стране, батальон, которым командовал. Король был вынужден присягнуть конституции. Риего становится одним из вождей революционной и национально-освободительной борьбы в стране. В 1823 г. в Испании началась французская интервенция, в ходе которой революционные войска были разбиты, а Риего выдан предателем и казнен. Квирога Антонио (1784—1841) — испанский генерал и политический деятель. Участвовал в национально-освободительной войне против Наполеона. В 1815 г. пытался установить конституционное правление в Испании, участвовал в заговорах. «Тугендбунд»— «Союз доблести», патриотическое общество, объединявшее представителей либерального дворянства и буржуазной интеллигенции. Было основано в 1808 г. в Кенигсберге. Имело целью организацию борьбы против Наполеона. В 1809 г. по указанию Наполеона общество было запрещено королем Фридрихом-Вильгельмом III, но продолжало деятельность нелегально вплоть до окончания наполеоновских войн.
В конце 1878 года среди студентов Петербургского университета произошли так называемые беспорядки. — С. Кравчинский имеет в виду волнения среди студентов Медико-хирургической академии в Петербурге (в ноябре 1879 г.). На большой сходке студентов были выработаны требования и составлена петиция наследнику. На следующий день (29 ноября) толпа студентов, преодолевая полицейские кордоны, подошла к Аничкову дворцу и вручила петицию градоначальнику Зурову. Следующую сходку студентов, собравшуюся 30 ноября во дворе академии, окружили жандармы и конные городовые. Около 140 человек было арестовано.
Стр. 219. Аргус — по греческой мифологии, многоглазый великан, глаза которого никогда не спали одновременно, часть их непременно бодрствовали. В переносном смысле аргус — неусыпный, бдительный страж.
Стр. 221.... обстоятельства лишь недавно позволили ему практически осуществить свои дальновидные планы. — Д. А. Толстой действительно был подлинным вдохновителем преобразований в 80-х годах в области просвещения. По его инициативе была отменена автономия университетов, восстанавливались сословные принципы в начальной и средней
18*
547


школе, был принят реакционный циркуляр о гимназиях. Все эти акции были звеньями контрреформ, направленных к пересмотру буржуазного законодательства 60 —70-х годов.
Стр. 229. ...женский медицинский институт был обречен, и в августе 1882 года вышел указ о его закрытии. — Автор имеет в виду Высшие женские врачебные курсы, существовавшие в Петербурге с 1872 по 1882 г. В 1872 г. на курсы поступило 89 слушательниц. Первые русские женщины-врачи участвовали в русско-турецкой войне 1877 — 1878 гг. Среди курсисток были распространены народнические идеи, что вызвало серьезное беспокойство правительства и привело к закрытию курсов.
Стр. 231. Палладиум (палладий) — у древних греков — изображение вооруженного божества, считавшегося охранителем города. Иносказательно «палладиум» — защита, оплот.
Стр. 234. Стасюлевич Михаил Матвеевич (1826— 1911) — историк и публицист либерального направления, профессор Петербургского университета. В 1861 г. вместе с группой либеральных профессоров подал в отставку в знак протеста против реакционной политики министерства народного просвещения. В 1866—1908 гг. издавал и редактировал журнал «Вестник Европы». Пыпин Александр Николаевич (1833 —1904) — историк литературы, публицист, двоюродный брат Н. Г. Чернышевского. С 1863 г. принимал активное участие в «Современнике». В вопросах общественной борьбы занимал позиции либерального просветительства. Арсеньев Константин Константинович (1837 — .1919) — публицист, критик, общественный деятель. В 1871 — 1894 гг. писал внутренние обозрения для журнала «Вестник Европы», выступая против реакции с умеренно либеральных, земских позиций. Сеченов Иван Михайлович (1829—1905) — русский естествоиспытатель, мыслитель-материалист, основоположник русской физиологической школы, создатель естественнонаучного направления в психологии.
Стр. 235. Коцебу Август (1761 —1819) — немецкий писатель, приверженец реакционного Священного союза («союза императоров против народов»), был убит студентом Карлом Зандом.
Стр. 236. Польское восстание, как известно, обратило Александра II к реакции. — Автор пишет о польском национально-освободительном восстании 1863 г. Но наступление реакции обусловливалось не только этим фактом. Царизм был напуган подъемом всех демократических и оппозиционных сил русского общества в годы первой революционной ситуации (1859—1861). Тогда же, по существу, началось усиление правительственной реакции: арестован Н. Г. Чернышевский, осужден на каторгу М. Л. Михайлов, выслан в Сибирь А. П. Щапов.
548


Польское восстание, восстание в Литве и Белоруссии еще более усилили реакционный курс правительства Александра II.
Стр. 238. Ваал — древнесемитское божество плодородия, земледелия, войны. Иносказательно служение Ваалу означало погоню за материальными благами.
Джон Стюарт Милль (1806—1873) — английский буржуазный философ, логик и экономист. Главный труд Милля «Основание политической экономии» был переведен и откомментирован Н. Г. Чернышевским в 1860—1861 гг.
Стр. 243. «Неделя» — политическая и литературная газета, выходила в Петербурге в 1866—1901 гг. В середине 70 —80-х годов газета имела народническое направление.
Стр. 250....победы под Вёртом, Гравелот и Седаном одержал не генерал фон Мольтке... — Речь идет о франко-прусской войне 1870 — 1871 гг., закончившейся победой Пруссии. Главнокомандующим со стороны немцев был прусский король Вильгельм I, но фактически руководил боевыми действиями начальник генерального штаба X. Мольтке. Под его командованием и были одержаны победы под Вёртом, у Гравелот-Сен-Приво и решающая под Седаном.
Стр. 253. Кошелев Александр Иванович (1806 —1883) — публицист, славянофил. Выпустил славянофильский «Московский сборник» (1852), в 1856—1860 гг. издавал журнал «Русская беседа» и др. Отстаивал идеи созыва Земского собора как совещательного органа при самодержавном царе. Участвовал в подготовке крестьянской реформы 1861 г. В 60 —70-х годах играл видную роль в либеральном движении.
Стр. 264. Первая попытка учредить систему местного самоуправления была сделана еще в царствование Ивана IV. — Автор имеет в виду губную и земские реформы, осуществленные Иваном IV в середине XVI в. Губная реформа передала местное управление, а также дела о разбойниках и ворах «выборным головам» (губным старостам), Избираемым из «детей боярских». Земская реформа утверждала принципы местного самоуправления в интересах дворянства. Существовавшее ранее наместничье управление было отменено в масштабах государства.
Стр. 265. ...после Крымской войны... — Война 1853 — 1856 гг. между Россией, с одной стороны, и Турцией й ее союзниками (Англией и Францией) — с другой.
...в 1864 году было выработано Положение о земских учрежден ниях — «Положение о губернских и уездных земских учреждениях». В течение 1865—1876 гг. земства были введены в 34 губерниях Еврб-
549


пейской России. Решающее влияние и преобладание в них имели помещики.
Стр. 268. Крестьян насчитывается в стране 60 миллионов... Помещики насчитывают только 1 миллион человек... — Поместное дворянство составляло относительно небольшую часть населения России. К концу XIX в. в России насчитывалось свыше 80 миллионов крестьян и около 30 тысяч семей помещиков.
Васильчиков А. И. (1818—1881) — крупный помещик, земский деятель, экономист и публицист. Подсчеты, о которых пишет Степняк- Кравчинский, приведены в работах Васильчикова «Землевладение и земледелие в России и других европейских государствах», т. 1 (1876), «Сельский быт и сельское хозяйство в России» (1881) и др.
Валуев Петр Александрович (1814—1890) — в 1858 — 1861 гг. директор департамента министерства государственных имуществ. В период подготовки отмены крепостного права стоял на правых позициях. В 1861 — 1868 гг.—министр внутренних дел; в 1872—1879 гг.— министр государственных имуществ; с 1879 г. — председатель Комитета министров. Валуеву принадлежит инициатива введения временных генерал-губернаторств и ряд других реакционных акций.
Стр. 272. Аксаков Константин Сергеевич (1817—1860) и Хомяков Алексей Степанович (1804—1860) — литераторы, публицисты, общественные деятели, идеологи славянофильства — одного из направлений либерализма, отстаивавшего сохранение общинного землевладения при капиталистическом развитии России, местное самоуправление и Земский собор при сохранении монархии.
Стр. 273. Разгон петербургского дворянского собрания, одного из самых смелых в стране, и высылка руководителей тверского дворянства... — Наиболее характерным явлением для либерального оппозиционного течения пореформенного времени было именно выступление тверского дворянства, о котором упоминал В. И. Ленин, характеризуя первую революционную ситуацию в России. Еще накануне реформы тверские либералы вступили в конфликт с правительством, что повлекло за собой высылку губернского предводителя дворянства А. М. Унков- ского. После реформы, в феврале 1862 г., губернское дворянское собрание признало «Положение 19 февраля» неудовлетворительным и отказалось руководствоваться им. Дворяне — мировые посредники были заключены в Петропавловскую крепость и присуждены к заключению на два года (вскоре они были освобождены).
Стр. 274. ...требование созыва Учредительного собрания... выразило большинство всех земств. — Степняк-Кравчинский не прав. Земская либеральная оппозиция правительству в большинстве своем
550


никогда не требовала Учредительного собрания. Лозунг этот был выдвинут в 1879 г. только черниговскими земцами И. И. Петрункевичем и А. Ф. Линдфорсом. Усиление правительственных репрессий по отношению к либералам (о которых автор говорит ниже) не дало им возможности выдвигать эти требования вплоть до начала XX в.
Стр. 278. Ликург (IX —VIII вв. до н. э.) — легендарный законодатель Спарты (Древняя Греция). Автор иронизирует по поводу ничтожности задач комиссии М. С. Каханова, созданной для сведения на нет самоуправления как такового.
Победоносцев Константин Петрович (1827—1907) — с 1872 г. — член Государственного совета, в 1880 — 1905 гг. — обер-прокурор Святейшего синода. Фанатичный приверженец самодержавия и крайней реакции. Имел огромное влияние на Александра III, был вдохновителем политической реакции 80-х годов.
Стр. 279. Мильтон Джон (1608 —1674) — английский поэт и публицист, один из идеологов гуманизма.
Стр. 280. ...пуфендорфского «Введения в историю европейскую»...— Эта книга написана Самуэлем Пуфендорфом, переведена с латинского Гавриилом Добужинским и издана в Петербурге в 1718 г.
Стр. 281. Скабичевский Александр Михайлович (1838 — 1910) — критик и историк литературы. Пользовались популярностью его книги «Беллетристы-народники» (1888) и «Очерки истории русской цензуры (1700-1863)» (1892).
Стр. 282. Революция все это изменила.— Автор имеет в виду Великую французскую буржуазную революцию 1789—1793 гг.
Радищев и Новиков были первыми мучениками русской печати.— Радищев Александр Николаевич (1748 — 1802) после опубликования его книги «Путешествие из Петербурга в Москву» (1790) был заключен в Петропавловскую крепость, затем сослан в Сибирь, а его книга запрещена. Новиков Николай Иванович (1744 —1818) — автор ряда философских, политических и экономических сочинений, был заточен на 15 лет в Шлиссельбург в 1792 г. Освобожден после смерти Екатерины II в 1796 г.
Михайлов Михаил Илларионович (1829—1865) — поэт, публицист, революционер. В 186 Г г. за распространение написанной совместно с Н. В. Шелгуновым прокламации «К молодому поколению» присужден к каторге и вечному поселению в Сибири, где и погиб. Гражданская лирика Михайлова пользовалась большим успехом у современников. Щапов Афанасий Прокофьевич (1830 —1876) — один из видных историков народнического направления и публицист. Профессор Ка¬
551


занского университета. В 1861 г. подвергся репрессиям за революционную речь на панихиде по убитым крестьянам в селе Бездна Казанской губернии, выступившим против грабительских условий крестьянской реформы. ...гражданская казнь Чернышевского... — Обряд гражданской казни над Николаем Гавриловичем Чернышевским (1828 — 1889) был совершен 19 мая 1864 г. на Мытнинской площади в Петербурге. Однако Степняк имеет в виду не только эту акцию царизма, но и само осуждение великого демократа на 7 лет каторги и вечное поселение в Сибири, где он провел около 20 лет.
Стр. 285. Гагарин Павел Павлович (1789—1872) — крайний реакционер, с 1864 г. председатель Комитета министров.
«Современник» — литературный и общественно-политический журнал, выходивший в Петербурге в 1836—1866 гг. Основан А. С. Пушкиным. С 1847 г. издавался Н. А. Некрасовым и И. И. Панаевым. С 1854 г. постоянным сотрудником журнала стал Н. Г. Чернышевский, а с 1856 г. — Н. А. Добролюбов. В 50-х годах в «Современник» пришли и другие писатели-демократы: М. А. Антонович, Н. В. Успенский,
В. 	А. Слепцов, М. Е. Салтыков-Щедрин и др. В конце 50-х — начале 60-х годов журнал стал органом революционной демократии. В 1866 г. после покушения Д. В. Каракозова на Александра II журнал был закрыт. «Русское слово» — литературно-политический журнал, издававшийся в Петербурге в 1859 — 1866 гг. С 1860 г. редактором стал Г. Е. Благосветлов. При активном участии Д. И. Писарева, а также публицистов-демократов В. А. Зайцева, Н. В. Шелгунова и других определилось революционно-демократическое направление журнала. В 1866 г. в связи с покушением Каракозова «Русское слово» было закрыто.
Стр. 286 второй том труда Лекки «Основные начала нравственности»... — Книга Вильяма Лекки «История нравственности в Европе от Августа до Карла Великого», в двух томах, СПб., 1872, тираж 2000 экз. Уничтожены оба тома 24 июля 1873 г. в количестве 1965 экз. «Левиафан» Гоббса — «Левиафан, или О сущности, форме и власти государства». Сочинения Томаса Гоббса, СПб., 1868, тираж 600 экз. Книга уничтожена духовной цензурой 23 февраля 1874 г. в количестве 575 экз. «Учение о развитии организмов» Геккеля — книга Эрнста Геккеля «История племенного развития -организмов», СПб., 1879, тираж 1000 экз. Уничтожена 11 апреля 1880 г. в количестве 975 экз. «Философия истории» Вольтера — «Философия истории». Сочинения Фр.-М. Вольтера, СПб., 1868, тираж 800 экз. Уничтожена 9 декабря 1872 г. в количестве 775 экз.
...книгу Пругавина под названием «Очерки современного сектантства»... — Книга А. С. Пругавина «Раскол внизу и раскол вверху».
552


Очерки современного сектантства, СПб., 1882, тираж 2000 экз. Запрещена постановлением Комитета министров 27 щоля 1882 г.
Стр. 287. «Правительственный вестник» — газета, издававшаяся в Петербурге в 1869—1917 гг. Официальный орган, публиковавший правительственные распоряжения, отчеты о заседаниях Государственного совета, биржевые указатели и проч.
Ввиду свершившегося в Болгарии переворота и необходимости поддержать князя Александра... — После русско-турецкой войны 1877 — 1878 гг., освободившей болгар от турецкого ига, возникли возможности создания самостоятельного Болгарского государства. Конституция 1879 г. сделала страну одной из самых демократических в Европе. Но в 1881 г. немецкий принц и князь Болгарии Александр Баттенберг совершил государственный переворот и отменил конституцию. Приводимая Степняком-Кравчинским выдержка из циркуляра свидетельствует как о цензурной политике правительства, так и о крайне реакционном внешнеполитическом его курсе.
Стр. 293. ...Николадзе, издатель «Обзора»... — Либеральная газета «Обзор» издавалась в Тифлисе в 1878 — 1883 гг. общественным деятелем и демократом Н. Я. Николадзе (1843 — 1928).
Стр. 294. Игнатьев Николай Павлович (1832—1908) — дипломат и государственный деятель. В 1881 — 1882 гг. министр внутренних дел. Проводил крайне реакционную политику.
Стр. 295. «Порядок» — буржуазно-либеральная политическая и литературная газета. Издавалась в Петербурге в 1881 — 1882 гг. Издатель и редактор М. М. Стасюлевич. «Голос» — политическая и литературная газета, выходила в Петербурге в 1863 — 1884 гг. Издатель и редактор А. А. Краевский. Орган либеральной бюрократии, ставившей своей задачей оказывать помощь правительству «в его преобразовательной деятельности».
Стр. 296. «Вестник Европы» — историко-политический и литературный журнал, выходил в Петербурге с 1866 по 1919 г. В 1866 — 1908 гг. издавался и редактировался М. М. Стасюлевичем. Направление журнала в эти годы было умеренно либеральным.
Стр. 297. Скалой Василий Юрьевич (1846 —1907) — либеральный общественный деятель и публицист. В 1874—1883 гг. — председатель Московской уездной управы, в 1880—1882 гг. издавал еженедельник «Земство». Червинский Петр Петрович (1849 — 1931) — статистик, автор ряда исследований, в 70 —80-х годах сотрудник «Недели». Триро- гов В. Г. — статистик, автор книги «Община и подать» (1882).
Чиншевики — крестьяне-арендаторы, выплачивавшие владельцу земли постоянный оброк — чинш.
,553


Янжул Иван Иванович (1845 —1914) — экономист и статистик. С 1882 по 1887 г. был фабричным инспектором Московского округа. Изучал и освещал в своих работах налоговую и таможенную политику, фабричное и рабочее законодательство. Сотрудничал во многих журналах либерального направления.
Стр. 299. Суворин Алексей Сергеевич (1834—1912) — журналист и издатель, прославился своей реакционностью. В 60 —70-х годах публицистическая деятельность Суворина носила либерально-демократический характер. С 1876 г., став издателем газеты «Новое время», он резко изменил позицию. По словам В. И. Ленина, «Нововремен- ство» стало выражением, однозначащим с понятиями: отступничество, ренегатство, подхалимство» (Л е н и н В. И. Полн. собр. соч., т. 22, с. 44).
Стр. 301. ...демократы шестидесятых годов... соглашались у ни- жаться перед самодержавием, лишь бы оно обещало улучшить положение народа. Даже такой революционер, как Герцен, не мог противостоять этому внутреннему побуждению, а демократы Николай Милютин и Муравьев-Амурский превратились в покорных слуг царя. — Автор не прав. Демократы 60-х годов Чернышевский, Добролюбов, Михайлов, Шелгунов, Н. и А. Серно-Соловьевичи, Н. Обручев и другие никогда не унижались перед самодержавием. Они вели решительную революционную борьбу с царизмом. Что же касается Герцена, то его письма к Александру II, которые, очевидно, имеет в виду Кравчинский, были обусловлены его ошибочными представлениями о возможностях верховной власти. Милютин Николай Александрович (1818 — 1872), так же как и Муравьев-Амурский Николай Николаевич (1809 — 1881), ни в коем случае не могут претендовать на звание демократа. Первый из них, товарищ министра внутренних дел, один из авторов «Положений 19 февраля», в период подготовки реформы был выразителем буржуазно-либеральных идей. Однако отношение его к революционному движению всегда было крайне враждебным. Что же касается второго, то его либеральные жесты в адрес политических ссыльных в годы его генерал-губернаторства в Восточной Сибири (1847—1861) также не следует расценивать как демократические. И Милютин, и Муравьев-Амурский всегда были (а не превратились!) «покорными слугами царя».
Стр. 302. Когда двадцать лет спустя... революционная партия, порожденная Интернационалом и Парижской Коммуной, боролась под знаменем социалистических идеалов. — Демократические и революционные идеи шестидесятников, главным образом Герцена, Чернышевского, Бакунина и Лаврова, были восприняты следующим поколением борцов — революционными народниками. Бесспорное влияние
554


на их идеологию оказали Интернационал и Парижская Коммуна. Однако социалистические идеи народников восприняты были ими в значительной степени из русских источников. Русский утопический социализм был идеологией русских революционеров как 60-х, так и 80-х годов.
Стр. 303. Бисмарк Отто фон Шенхаузен (1815-^-1898) — с 1862 г.— министр-президент и министр иностранных дел Пруссии. Осуществил объединение Германии на прусско-милитаристской основе. В 1871 — 1890 гг. — рейхсканцлер Германской империи.
Стр. 304. «Дело» — литературно-политический журнал, выходил в Петербурге в 1866 — 1888 гг. Издателем и фактическим редактором до 1880 г. был Г. Е. Благосветлов. С 1881 г. редактором стал Н. В. Шелгунов, с 1883 г.—К. М. Станюкович, затем Н. А. Лебедев и В. П. Острогорский. Журнал, по существу, продолжал закрытое правительством «Русское слово» и был одним из наиболее прогрессивных изданий того времени. С переходом журнала в руки И. С. Дурново (1884) он фактически стал органом реакции.
Стр. 305. Острогорский Виктор Петрович (1840—1902) — общественный деятель, педагог и методист по русской литературе. Станюкович Константин Михайлович (1843 —1903) — писатель. В 70-х годах сблизился с революционными народниками. В 1883 — 1884 гг. печатал в журнале «Дело» статьи и переводы политических эмигрантов — С. М. Кравчинского, Л. А. Тихомирова, В. И. Засулич и др. За это был арестован и сослан в Сибирь. В 1885 — 1888 гг. находился в ссылке в Томске. В годы, о которых пишет Кравчинский, Станюкович активный народнический публицист.
Стр. 313. «Русский курьер» — общественная и политическая буржуазно-либеральная газета, выходила в Москве в 1879—1889 гг. Большое внимание уделяла земским учреждениям.
Стр. 314. «Московские ведомости» — газета, выходившая в 1756 — 1917 гг. в Москве. В 1863—1887 гг. редактором ее был М. Н. Катков, и в этот период газета носила ярко выраженный реакционный характер, исполняя, по словам А. И. Герцена, «полицейские обязанности в литературе».
Стр. 325. Миних Бурхардт Христоф (1683 —1767) — генерал- фельдмаршал русской армии, участник ряда дворцовых переворотов, играл активную роль во внутренней и внешней политике России середины XVIII века.
Стр. 327. В 1863 году к власти пришли князь Гагарин и антиаболи¬
555


ционисты.— П. П. Гагарин еще в период подготовки реформы был главой самой консервативной части помещиков. В 1862 г. был назначен председателем департамента законов, в 1864 г. (а не в 1863-м) — председателем Государственного совета. Вместе с ним к власти пришли и его единомышленники, противники освобождения крестьян и всех буржуазных реформ («антиаболиционистами» Степняк называет их для понимания западноевропейским читателем).
Стр. 328. ...воспоминания сенатора Соловьева... — А.втор имеет в виду «Записки о крестьянском деле» Якова Александровича Соловьева (сенатор с 1867 г.), активного участника подготовки крестьянской реформы (опубликованы в журнале «Русская старина» в 1880-1884 гг.).
Стр. 329. Аверроэс. — Речь идет об арабском философе и враче Ибн Рушде (1126 — 1198), развивавшем материалистические стороны учения Аристотеля.
Стр. 334. Главная цель русских революционеров — восстание, такое же, как восстание декабристов 1825 года. — Эти слова не следует понимать буквально. Декабристы и революционные народники ставили разные цели восстания и по-разному представляли себе способы его подготовки. Рассчитывая на зарубежных читателей, Степняк приводил пример известного на Западе выступления декабристов.
...Гладстон выставил па публичный позор неаполитанского короля... — Гладстон Уильям Юарт (1809 — 1898), английский государственный деятель, лидер либеральной партии, в 1868 — 1874 гг. премьер- министр, был достаточно лицемерен, чтобы ради успеха в общественном мнении продемонстрировать свою «гуманистическую» позицию в определении неаполитанского короля. Неаполитанский король Фердинанд II (1810—1859) в ходе революции в Италии (1848 — 1849) сначала вынужден был провозгласить конституцию, но в мае 1848 f. путем контрреволюционного переворота восстановил абсолютизм. Расправляясь с повстанцами, подверг варварской бомбардировке г. Мессину, за что получил прозвище «Король-бомба».
Стр. 336. Царизм не более как Калибан... которого прусский Просперо... может использовать... — Обращаясь к образам герцога Просперо и уродливого раба Калибана из пьесы У. Шекспира «Буря» (1611), Степняк в художественной форме представляет соотношение и известную взаимообусловленность политических сил России и Германии.
556


ПОДПОЛЬНАЯ РОССИЯ
Очерки написаны на итальянском языке и впервые напечатаны в 1881 году в миланской газете «II Pungolo» («Жало») в виде корреспонденций из Швейцарии, под общим заголовком «La Russia sotterranea» («Подпольная Россия»).
Кравчинский создавал свои очерки в тяжелых условиях эмиграции. Скрываясь под чужим именем в Милане, страдая от вынужденного бездействия, писатель с удовлетворением встретил представившуюся возможность напечатать ряд очерков об освободительном движении в России даже на страницах «ретроградной», по его выражению, газеты. «Напишу вещь хоть полуреволюционную... — писал он жеке в начале ноября 1881 года.— А это очень и очень приятно после подцензурного блудословия» (так он называл сотрудничество в русских легальных журналах).
Издатель итальянской газеты поставил перед автором условие «излагать только факты, а не пускаться в теории». Передавая жене разговор с ним, Кравчинский писал: «Некоторые, говорит, мысли редакция не разделяет, но вы, конечно, позволите ей сделать примечания, если — чего мы искренне желаем — ваши «письма» украсят столбцы нашей газеты».
Кроме того, писатель сам вынужден был отбирать факты и события для книги так, чтобы не повредить участникам революционного движения в России. Сообщая 12 ноября 1881 года план «Подпольной России» народоволке Анне Эпштейн, Кравчинский писал: «Знаешь, чью характеристику я сделаю первой?.. Дмитровскую (Дмит- ро — партийная кличка Я. В. Стефановича. — Ред.). О нем столько раз в газетах писали, что его имя можно упоминать. Хотел бы Льва (Л. А. Тихомирова. — Ред.), но нельзя».
По поводу очерка о Дмитрии Клеменце, находившемся в то время в сибирской ссылке, он писал А. Эпштейн в середине ноября: «Неужели ты думаешь, что я не вспомнил об исключительном положении Дмитрия? Только поэтому я и буду писать, что знаю, что никакого вреда от этого ему произойти не может, в каком бы положении он ни был».
Очерк о подпольных типографиях автор также' счел возможным включить, потому что «об этом... в газетах писали».
Несмотря на все предосторожности, статьи в «II Pungolo» привлекли внимание миланской полиции. «Квестор (муниципальный полицейский начальник) справлялся, кто автор «La Russia sotterranea» в «Пунголе»... — сообщал жене и А. Эпштейн Кравчинский в конце ноября 1881 года и, успокаивая их, прибавлялМне обещал один человек, знакомый с полицией, следить и предупредить в случае чего..:»
В начале 1882 года Кравчинский приступил к подготовке отдель¬
557


ного издания очерков на итальянском языке, одновременно ведя переговоры об издании книги на английском, французском и немецком языках.
На итальянском языке книга вышла в Милане в мае 1882 года под тем же названием, с подзаголовком: «Profili е bozzetti rivolu- zionarj» («Очерки и профили революционеров»). На титульном листе стояло: «Stepniak. Gia direttore di «Zemlia e Volia» («Степняк. Бывший редактор «Земли и воли»). Очеркам было предпослано предисловие, в котором П. JI. Лавров представлял иностранным читателям автора как одного из наиболее активных русских революционеров. В 1885 году в начале книги «Россия под властью царей» Кравчинский отмечал, что предисловие Лаврова в большой степени способствовало успеху «Подпольной России».
В отдельном издании текст обогатился рядом дополнений: были значительно расширены очерки «Вера Засулич» и «Софья Перовская», введен очерк «Поездка в Петербург», написанный на основе воспоминаний А. Эпштейн.
Посылая книгу в 1882 году на отзыв В. И. Засулич и Г. В. Плеханову, Кравчинский писал: «Единственная часть моей «Подпольной России», которую я ценю, это... «Профили», потому что я все-таки более других знаю этих людей, и мне хотелось хоть что- нибудь сделать, чтобы их образы не совсем утонули в бурлящей пучине русской политической жизни... Из действовавших никто, кроме меня, не пишет, не имеет возможности писать и погибнет, по всей вероятности, раньше, чем получит эту возможность. Но взявшись раз за эту работу, чтобы придать ей хоть какое-нибудь значение, я должен был быть вполне правдивым... Только придерживаясь такого критерия, можно было нарисовать людей, возможно похожих на живых, а не на куклы или суздальские иконы» (сб. Группа «Освобождение труда». М., 1924, № 1, с. 227-228).
Летом 1883 года «Подпольная Россия» была опубликована в английском переводе в Лондоне. Автор дополнил очерк «Софья Перовская» письмом, которое революционерка отправила из тюрьмы к матери за несколько дней до казни. С ним писатель познакомился, прочитав биографию С. Перовской, написанную Л. Тихомировым (напечатана в 1882 году в Женеве). Вскоре после выхода в свет лондонского издания писатель с удовлетворением сообщал жене отзыв одного из рецензентов, отметившего, что перевод «обогащен» письмом Перовской, «самым замечательным и трогательным из всех известных миру произведений эпистолярной литературы».
Отдельные очерки и отрывки из «Подпольной России» были переведены в 80-х годах на русский язык и печатались за границей и нелегально в России. Первым появился очерк «Софья Перовская» (в авторском переводе) в «Календаре «Народной воли» на 1-&83 год» (Женева), в 1884 году он был гектографирован в Харькове и
558


в Казани. В том же году в Москве «Общестуденческий союз» выпустил литографированное издание первых трех глав «Подпольной России» под общим заголовком «Предисловие» (перевод неточен, со многими пропусками). Это издание размножалось потом и на гектографах. В 1903 году Центральный Комитет Российской социал-демократической рабочей партии выпустил в Баку брошюру, содержавшую очерки о Софье Перовской и Гесе Гельфман.
Полный текст «Подпольной России», переведенный автором на русский язык и несколько переработанный и дополненный, вышел в 1893 году (Лондон, из#. «Фонда вольной русской прессы»). Часть тиража была напечатана на тонкой бумаге и контрабандно доставлялась в Россию, где в 1896 году книгу целиком отпечатали на гектографе.
Специально написанное для этого издания «Заключение» вызвало, как это видно из переписки Кравчинского, неодобрительный отзыв в группе «Освобождение труда», мнением которой писатель очень дорожил. Но автора и самого не удовлетворяло «Заключение». В ноябре 1893 года он спрашивал Веру Засулич: «Отчего вы ничего не пишете насчет моего «Заключения»? Мне говорил... Войнич... что ваша компания (группа «Освобождение труда». — Ред.) ругает его если не самыми последними, то предпоследними словами. Правда ли это? Мне хочется, чтобы вы написали мне об этом в наиболее резкой, даже, если хотите, ругательной форме. Не удивляйтесь и, пожалуйста, исполните, если это правда. Дело в том, что я сам своим заключением недоволен...» (сб. Группа «Освобождение труда». М., 1924, № 1, с. 238-239).
Очерки «La Russia sotterranea», изданные в Милане, вызвали положительную оценку в печати многих стран.
Обращаясь в конце 1881 года к П. Б. Аксельроду с просьбой «похлопотать» об опубликовании книги на немецком языке в Швейцарии, Германии и подчеркивая при этом, что ему было бы еще «приятнее», если бы ее издали «с целью пропаганды» социал-демокра- ты, Кравчинский писал: «Я не сомневаюсь, что книжка разойдется очень хорошо... Говорю это по тем положительно восторженным... отзывам, которые получаю ото всех, и притом, заметь, не от русских и не приятелей, а литераторов по профессии» (Из архива П. Б. Аксельрода. Берлин, 1924, с. 75).
В архивном фонде Кравчинского (ЦГАЛИ) хранится отрывок письма к нему от Наума Львова из Парижа о впечатлении, которое произвела на французских писателей «Подпольная Россия». В письме, со слов Альфонса Доде, сообщалось о том, что на одном из литературных вечеров в салоне m-me Adam в Париже автор «Тартарена из Тараскона» «...рассказывал сцены из русской жизни» по книге «La Russia sotterranea», от которой был «в восторге». Присутствовавший на вечере Золя так заинтересовался политическими событиями
559


в России, что вскоре начал писать роман, где главным действующим лицом являлся русский. «Я нашел замечательную книжечку на итальянском языке и там... кое-чем позаимствовался»,— говорил Золя Доде. Узнав, однако, что эта «книжечка» через некоторое время при содействии Доде появится в печати на французском языке, Золя с сожалением отказался от своего замысла.
Многочисленные положительные отклики на книгу появлялись в газетах и журналах в последующие годы, когда она была опубликована в Испании, Португалии, Англии, Америке, Германии и т. д. После выхода в свет в 1883 году английского издания очерков писатель сообщал жене отзыв рецензента журнала «The Athenaeum», который отмечал отдельные недостатки перевода «...в надежде, что при втором издании, которое... скоро последует, эти ошибки будут исправлены, потому что в книге, такой единственной в своем роде... составляющей... драгоценнейший вклад в наши знания о России — не следует пренебрегать ничем, чтоб сделать перевод безукоризненным».
П. Кропоткин писал, что «Подпольная Россия», когда она стала известна в Англии, оказывала «глубокое влияние на отзывчивые натуры, — влияние, способное даже заставить таких людей критически отнестись к своей прежней жизни и изменить ее — более или менее, хотя бы только на время — согласно с новым идеалом». Книги Кравчинского, по утверждению Кропоткина, «...способствовали... пробуждению симпатий» западноевропейцев к России (Степняк-Кравчинский С. М. Собр. соч., т. I. СПб., 1907, с. XXII, XXIII).
Высоко оценили «Подпольную Россию» соотечественники писателя. В ЦГАЛИ хранится отрывок письма (1882) к Кравчинскому из Парижа от Н. П. Цакни, в котором последний сообщал: «Был на днях у Тургенева. Он прочел твою книгу... и высказал следующее: «Написана в высшей степени талантливо, есть места даже художественные...» Затем самым правдивым и трогательным местом считает рассказ барыни о ее пребывании в Петербурге. «Тут видна голая, неприкрашенная правда, изложенная просто и трогательно, особенно хорошо рассказаны ощущения Перовской после ареста Желябова...»
Участники революционного движения 70-х годов, отмечая правдивость и яркость характеристик революционеров в очерках Кравчинского, считали, однако, что писатель несколько «приподнял» своих героев над действительностью, идеализировал их. Такого мнения придерживалась, в частности, В. Засулич. «Но мы вовсе не хотим... сказать, — писала она, — чтобы он видел в восхищавших его людях совсем не существовавшие в них качества. Он обладал, наоборот, своеобразным, но чрезвычайно тонким и быстрым чутьем, указывав- шим ему верные черты, которые он затем лишь освещал таким ярким светом своего художнического восхищения, что они являлись... отчасти преувеличенными. Он был убежден при этом, что он-то именно и видит своих современников в том настоящем свете, в каком
560


они появятся в истории, а от других самая близость людей и событий скрывает их настоящие размеры» (Работник. Женева, 1896, № 1—2, с. 50).
Большим успехом пользовалась книга Кравчинского в рабочей среде. В газете «Рабочая мысль» (1900, № 8) один из корреспондентов писал, что «...рабочие зачитывали... до дыр народовольческую брошюрку «Подпольная Россия» и жили вместе с ее героями, забывая всякие опасности и трудности настоящего».
Очерки печатаются по тексту: Степняк С. Подпольная Россия. Лондон, Фонд вольной русской прессы, 1893.
Стр. 338. ...не вполне оцененного романа Тургенева... — Имеется в виду роман «Отцы и дети» (1862), воспринятый редакцией журнала «Современник» и большой частью революционно-демократической молодежи как пасквиль на молодое поколение. Вслед за Д. И. Писаревым Кравчинский не соглашался с подобной оценкой романа и видел в его герое Евгении Базарове типический образ молодого человека 60-х годов.
Стр. 339. Первая битва была дана на почве религии. — Речь идет об идеологической борьбе в начале 60-х годов, развернувшейся вокруг знаменитой работы Н. Г. Чернышевского «Антропологический принцип в философии» (1860).
Бюхнер Фридрих (1824—1899) — немецкий буржуазный физиолог, вульгарный материалист. Его произведения, так же как и произведения вульгарных материалистов Молешотта (1822 — 1893), Фохта (1817—1895), импонировали демократической молодежи тем, что в них подчеркивалось значение естественных наук, опыта, наблюдений и т. д. Литографированное издание «Силы и материи» было сделано студентами из кружка Аргиропуло и Заичневского и широко распространялось в 1860—1861 гг.
Стр. 339 — 340. ...В. Зайцева, одного из сотрудников «Русского слова», бывшего главным органом старого нигилизма. — Зайцев Варфоломей Александрович (1842—1882) — критик и публицист. Журнал «Русское слово» (1859 — 1866) с 1861 г. наряду с «Современником» — боевой орган революционной демократии; особой популярностью пользовался в среде молодежи -с 1863 г., в условиях спада революционной волны.
Стр. 340. Кювье Жорж (1769—1832) — французский естествоиспытатель, сторонник теории неизменности видов.
...протопоп Аввакум и его единомышленники всходили на плаху... за право... «двоить» аллилуйя, а не «троить», как то установлено государственной церковью. — Аввакум Петрович (1620 или 1621 —1682) —
561


протопоп, писатель, один из основателей русского старообрядчества, выступавшего против церковной реформы патриарха Никона. Несогласие старообрядцев не сводилось к неприятию некоторых ритуальных новшеств официальной церкви. Так, Аввакум, отстаивая старую веру? обличал пороки представителей церкви (пьянство, разврат, чревоугодие, корыстолюбие, жестокость), выступал против самого царя и его прислужников.
Стр. 341. ...провозгласивши устами одного из своих пророков знаменитое положение, что сапожник выше Рафаэля... — Подразумеваются высказывания Д. И. Писарева, который отрицал самостоятельность эстетики, считал бесполезными те роды искусства, которые, основываясь на чувствах, не способствовали «умственному совершенствованию человечества». Фраза: «Сапожник выше Рафаэля», утрированно выражавшая утилитарное отношение Писарева и его сторонников к искусству, употреблялась в литературной полемике 60-х годов.
«Природа не храм, а лаборатория...» — Евгений Базаров в романе «Отцы и дети» Тургенева говорит: «Природа не храм, а мастерская...»
...так было во Франции XVIII столетия и в эпоху Жорж Санд.— Речь идет о женском движении в период буржуазной революции во Франции 1789—1794 гг., выдвийувшем ряд выдающихся деятельниц, одна из которых, Олимпия де Гуж, была автором внесенной в Конвент и отвергнутой им «Декларации прав женщины и гражданки». Жорж Санд (псевдоним Авроры Дюдеван; 1804—1876) — французская писательница, поборница эмансипации женщин. Ее произведения оказали большое влияние на развитие женского движения накануне революции 1848 г.
Стр. 343. ...перипетиями страшной драмы, которая разыгрывается на берегах Сены. — Имеется в виду революция 1871 г. во Франции (Парижская коммуна).
...«сеятель и хранитель»... — Неточная цитата из стихотворения
Н. 	А. Некрасова «Размышления у парадного подъезда» (1858).
Стр. 343 — 344. ...каракозовцы, небольшая кучка отборных людей, развившихся под непосредственным влиянием зарождавшегося тогда Интернационала. — Каракозовцы — члены московского революционного кружка, организованного в 1863 г. Н. А. Ишутиным (1840—1879), в который входил Д. В. Каракозов (см. коммент. к с. 101). Члены кружка пытались установить связь с I Интернационалом, вели пропаганду социализма среди рабочих (см.: Каракозовский процесс. — Былое, 1906, № 4, с.* 280). Однако их социалистические идеи носили утопический характер и по существу были далеки от программы I Интернационала.
Стр. 345. ...Михайлов, профессор и писатель...— см. коммент. .к с. 282. Михайлов; талантливый поэт и прозаик, глубокий знаток
562


литературы, был автором многих серьезных статей в журнале «Современник» и в последние перед арестом годы — одним из авторов и редакторов энциклопедического словаря, но звания профессора он не имел.
Стр. 346. Польское восстание... — восстание 1863 — 1864 гг. против царизма, охватившее Польшу и Белоруссию.
Стр. 347. «Международное общество рабочих» — то есть I Интернационал (1864—1872) — «Международное товарищество рабочих».
Михаил Бакунин... основавший анархическую или федералистическую секцию Интернационала... автор книги о революции и федерализме... — Бакунин Михаил Александрович (1814 —1876) — один из идеологов анархизма. Книга Бакунина «Государственность и анархия» (1873), которую здесь имеет в виду Кравчинский, наиболее полно отразила взгляды автора на революционную деятельность как «бунтарство» и организацию «вспышек». Она была популярна среди большой части народников.
Петр Лавров.— См. коммент. к с. 23. В отличие от Бакунина Лавров призывал революционную молодежь «не бунтовать народ, а учить», готовить кадры для революции в будущем.
Стр. 349. Обухов Иван Яковлевич (ум. в 1876) — привлекался к следствию по «делу 193-х»; в связи с болезнью был освобожден и выслан под надзор полиции на родину, где и умер. Шишко Леонид Эммануилович (1852 — 1910) — член кружка «чайковцев»; в 1874 г. арестован и осужден по «делу 193-х» на каторгу, которую отбывал в Сибири. В 1890 г. бежал за границу; принимал активное участие в деятельности организованного Кравчинским «Фонда вольной русской прессы» (см. вступ. статью, с. 17), в* «Летучих листках», издаваемых «Фондом», и т. д. Умер в Париже. ...Дм. Рогачев с одним из своих друзей... — Рогачев Дмитрий Михайлович (1851 — 1884) по «делу 193-х» был приговорен к каторжным работам на десять лет. Умер на каторге. Его друг — сам Кравчинский (см. вступ. статью, с. 7).
...столкнулись с двумя женщинами, только что приехавшими из Цюриха... — Кравчинский говорит о С. И. Бардиной (см. коммент. к с. 109 и очерк о ней в т. 2, с. 362) и Л. Н. Фигнер (см. коммент. к с. 149), которые, вернувшись в начале 1874 г. из-за границы, вели в Москве пропаганду среди рабочих.
Стр. 352. По заявлению правительственного циркуляра... — Речь идет о секретной «Записке министра юстиции гр. Палена», которая была опубликована революционерами в заграничной русской печати (Вперед!, 1875, № 18, 1 октября; отдельное издание газеты «Работник». Женева, 1875).
...«поселения» — небольшие колонии... — Маленькие группы интел¬
563


лигентов-народовольцев, поселявшиеся в сельской местности для помощи крестьянам и пропаганды среди них.
Стр. 355. Только попытка Стефановича, удачно воспользовавшегося возбуждением умов на почве местных нужд и стремлений, имела по крайней мере хоть временный успех. — Имеется в виду Чигиринский заговор (1877). В нескольких волостях Чигиринского уезда Киевской губернии происходили волнения из-за передела земли. Большинство крестьян боролось за передел по душам («душевики»), чему противились зажиточные крестьяне, «актовики» («общинники»). От «душеви- ков» был направлен в Петербург ходок, вскоре арестованный. Среди крестьян распространился слух, что ходок видал «самого» царя, что последний сочувствует им, но зависим от помещиков. Воспользовавшись монархическими иллюзиями крестьян, Я. В. Стефанович выдал себя за царского уполномоченного и вместе с JI. Г. Дейчем, И. В. Бо- хановским и др. пытался организовать крестьянское восстание, создал вооруженную «тайную дружину», в которую вошло несколько сот крестьян (см. очерк «Яков Стефанович», с. 364).
Падлевский Антон Александрович (ок. 1855 — 1878) — студент Горного института; в 1877 г. за распространение запрещенных книг среди рабочих был арестован. Умер в тюрьме от туберкулеза. Его похороны (25 февраля) также вылились в противоправительственную демонстрацию.
...демонстрация на Казанской площади, имевшая такой трагический исход... — См. коммент. к с. 124.
Стр. 356. ...одесская демонстрация в день осуждения Ковальского... — См. коммент. к с. 176.
Стр. 359. ...Турецкая война... пробудила надежды на новые преобразования, особенно после конституции, данной Александром II Болгарии. — После освобождения от турецкого ига в результате русско-турецкой войны 1877—1878 гг. в Северной Болгарии в связи с созданием самостоятельного буржуазного государства (княжества) была принята 16 апреля 1879 г. конституция, ограничивающая власть князя. Учитывая настроения болгарского народа, относившегося с большим доверием к России, справедливо видевшего в ее лице свою освободительницу, Александр II вынужден был признать конституцию, принятую Учредительным собранием Болгарии, хотя ряд ее пунктов, как, например, о свободе печати, свободе общества и др., вызвали у него большое недовольство (см.: История Болгарии, т. 1. М., 1954, с. 344-346).
Первые их попытки к сближению с революционерами с целью образования союза относятся к 1878 году. — Имеется в виду попытка либеральных деятелей земств Харьковской, Черниговской и других губерний установить контакт с революционерами, убедить их хотя
564


бы временно прекратить «разрушительную деятельность», чтобы мирным путем добиться у царя умеренной конституции. Однако «...ни на какое прекращение или приостановку военных действий революционеры не пошли» (Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 5, с. 39 — 40).
Стр. 360. ...взрыв в Зимнем дворце... — Взрыв в Зимнем дворце в феврале 1880 г. был совершен Халтуриным С. Н. (см. коммент. к с. 111).
Стр. 364. Стефанович Яков Васильевич (1854—1915) — член Исполнительного комитета «Народной воли». Осужден на восемь лет каторги.
Стр. 367. Коленкина Мария Александровна (1850—1926) — член общества «Земля и воля».
Стр. 372. Клеменц Дмитрий Александрович (1848 —1914) — земле- волец. Крупный ученый в области естествознания. Арестован в 1879 г., сослан в Сибирь.
Брешковская (Брешко-Брешковская Екатерина Константиновна; 1844— 1934) — принимала участие в революционном движении 70-х годов; впоследствии была одним из организаторов партии эсеров. Куприянов Михаил Васильевич (1854—1878) — член кружка «чайковцев»; заключен в Петропавловскую крепость. Умер 24 лет.
Стр. 376. Сердюков Анатолий Иванович (1852 —1878) — член кружка «чайковцев».
...освобождение некоего Телъсиева, слегка замешанного в Нечаев- ском деле и сосланного... в Петрозаводск.— Речь идет о Алексее Никитиче де Тейльсе (1844—1875); в 1871 г. был приговорен к четырем месяцам заключения и пяти годам ссылки. Выслан в Пудож, откуда с помощью Клеменца бежал в августе 1873 г., был пойман и погиб в ссылке. О Нечаевском деле см. коммент. к с. 104.
Стр. 377. Гельмгольц Герман Людвиг Фердинанд (1821-1894) — немецкий естествоиспытатель, с 1871 г.— профессор физики в Берлинском университете.
...для «легальных» петербургских журналов, в которых он сотрудничал под разными псевдонимами... — Клеменц печатал статьи под псевдонимами «П. Топорнин», «Т —нин», «П.» в журнале «Слово».
Стр. 378. Осинский В. А.— См. коммент. к с. 147.
Стр. 379. Я писал одну маленькую вещицу... — статью «Смерть за смерть» изданную отдельной брошюрой типографией «Земля и воля» (сентябрь, 1878).
Ш


Натансон Ольга Александровна (1850—1881) — член кружка «чай- ковцев», позже общества «Земля и воля».
Стр. 386. Кропоткин П. А.—См. коммент. к с. 123.
Одно время эта роль была выполняема, можно сказать, блистательно.— Имеется в виду деятельность А. И. Герцена за границей по изданию бесцензурной литературы для России: сборника «Полярная звезда» (1855 — 1868), газеты «Колокол» (1858 — 1868) и др.
Стр. 387. ...при своих работах в сотрудничестве с Элизе Рек- лю. — П. А. Кропоткин принимал участие в создании труда швейцарского географа Элизе Реклю (1830—1905) «Новая всемирная география. Земля и люди» (1876 — 1894, в 19-ти томах).
...написал несколько сочинений... начал большую работу о финляндских ледниках... — П. А. Кропоткину принадлежат научные труды: «Отчет об Олекминско-Витимской экспедиции 1866 г.» (1873), за который он был награжден Русским географическим обществом золотой медалью; «Общий очерк орографии Восточной Сибири» (1875); а также «Исследование о ледниковом периоде» (1876).
Стр. 389. ...двоюродный брат Петра — Алексей Кропоткин... — Кропоткина, убитого в 1879 г. народовольцами, звали Дмитрием Николаевичем.
Стр. 390. Две прекрасные книги по социальному вопросу... — Имеются в виду, по-видимому, книги П. Кропоткина «Речи бунтовщика» («Paroles d’un revolte», 1884) и «Хлеб и воля» («La conquete du pain», 1892), изданные во Франции.
Стр. 391. Лизогуб Д. А.—См. коммент. к с. 113.
Стр. 395. 8 августа 1879 года его повезли на казнь вместе с двумя товарищами, Чубаровым и Давиденко.— Казнь состоялась 10 августа. Чубаров Сергей Федорович (ок. 1845 — 1879), Давиденко Иосиф Яковлевич (ок. 1856—1879) — члены одесского кружка «бунтарей».
Стр. 396. Гельфман Г. М. — См. коммент. к с. 149.
Стр. 398. Колоткевич Николай Николаевич (1850 —1884) — член Исполнительного комитета «Народной воли». В 1881 г. был арестован; в 1882 г. приговорен к смертной казни, замененной бессрочным заключением в Петропавловской крепости, где и умер.
Кибальчич Николай Иванович (1854—1881) — землеволец, затем член партии «Народная воля». Талантливый изобретатель. В последние дни перед казнью успел разработать схему реактивного аппарата для полета в космос. Под его руководством изготовлялись метательные снаряды, одним из которых 1 марта был убит Александр II.
566


Засулич В. И. — См. коммент. к с. 107.
Стр. 401. ...в свою последнюю поездку в Россию... — в июне 1879 г.
Стр. 404. Перовская С. JI.—См. коммент. к с. 116.
Стр. 406. ...в мрачный день 2-го апреля потрясла друзей и врагов своей истинно геройской кончиной. — Казнь С. Перовской состоялась 3 апреля 1881 г.
...Разумовского, морганатического мужа императрицы Елизаветы Петровны...— Разумовский Алексей Григорьевич (1709—1771) — фаворит Елизаветы Петровны. Морганатический брак (от ф p. mariage morganatique) — неравнородный, неофициальный брак, не дающий права престолонаследия.
Дед ее, Лев Алексеевич Перовский, был министром просвещения...— Деда Софьи Перовской, министра народного просвещения в 1810 — 1816 гг., звали Николаем Ивановичем.
Перовский Василий Алексеевич (1794—1857) — в 1833 — 1842, 1851 — 1856 гг. оренбургский военный губернатор. При нем была взята крепость Ак-мечеть (1853), заключен в 1854 г. с хивинским ханом выгодный для России договор.
Стр. 407. ...несчастным семейством сестер Корниловых... — Речь идет о дочерях фабриканта Корнилова — Александре Ивановне (род. в 1853), Вере Ивановне (1848 — 1873) и Любови Ивановне (1852 — 1892). Вера Ивановна умерла двадцати пяти лет от туберкулеза. Муж Любови Ивановны А. Сердюков (см. коммент. к с. 376) в ссылке покончил жизнь самоубийством.
Руссо Жан-Жак (1712 —1778) — французский писатель и философ. Писал о человеческих отношениях в своих трактатах «Рассуждение о начале и основании неравенства между людьми» (1755) и «Об общественном договоре» (1762) и в художественных произведениях. Истолкование взглядов Руссо дала впоследствии Вера Засулич в своей книге «Жан-Жак Руссо» (1898).
Стр. 412. ...на Мышкине, могучем ораторе и герое «процесса 193-х».—С м. коммент. к с. 123.
Стр. 413. Ковалик Сергей Филиппович (1846 —1926) — революционер-народник, осужденный на десять лет каторги.
...Б—м, переодетым офицером...—Имеется в виду Баранников Александр Иванович (1858 — 1883).
Стр. 414. Фомин — нелегальная фамилия Медведева Алексея Федоровича (1852-1926).
...у самого Су хору ковско го дома — то есть дома, в котором под
567


фамилией Сухоруковых жили JI. Гартман и С. Перовская, готовившие взрыв царского поезда на Московско-Курской железной дороге (см. коммент. кс. 112 и 116).
Стр. 418. ...должно было вынести жесточайший погром... — После убийства Кравчинским Мезенцова правительство создало в 1878 г. «Особое совещание для изыскания мер к лучшей охране спокойствия и безопасности в империи», была расширена и усилена полиция, производилось огромное число арестов, и даже только подозреваемых отправляли без суда в административную ссылку. В 1879 г. страна была расчленена на шесть временных военных генерал-губернаторств, с большими карающими полномочиями. Этот кризис самодержавия продолжался с весны 1878 до середины 1882 г.
Стр. 423. ...место хозяйки сыроварни в подкопе на Садовой. — Подготовляя убийство Александра II 1 марта 1881 г. в Петербурге, народовольцы сняли лавку на Малой Садовой улице, где под видом хозяев, Кобозевых, жили Ю. Н. Богданович (1849 — 1888) и А. В. Якимова. Здесь был сделан подкоп и заложена мина, в надежде, что царь проедет по этой улице. Одновременно был выставлен отряд «бомби- стов-металыциков» на другом возможном пути следования Александра II, на Екатерининском канале, где, как известно, он и был убит.
Стр. 425. Михайлов Тимофей Михайлович (1859—1881) — рабочий, народоволец. Рысаков Николай Иванович (1861 — 1881) — студент Горного института, народоволец; во время покушения на Александра II бросил первую бомбу, которая, однако, не попала в царя. Во время следствия выдал товарищей; несмотря на поданную им просьбу о помиловании, повешен.
Стр. 430. Окладский Иван Федорович (1859 — ум. после 1925)— народоволец; в 1880 г. был арестован и приговорен к смертной казни, встал на путь предательства и был помилован. До Великой Октябрьской социалистической революции служил в царской охранке. Верховным судом СССР от 10—11 января 1925 г. был приговорен к смертной казни, замененной в связи с преклонным возрастом десятью годами лишения свободы. Тетерка Макар Васильевич (1853 — 1883) — рабочий, народоволец. Логовенко Иван Иванович (1842—1879) — моряк, член революционного кружка в г. Николаеве; арестован в 1878 г.; казнен.
Стр. 434. Бохановский Иван Васильевич (1848 —1917)— участник Чигиринского заговора (см. очерк о Я. Стефановиче и коммент. к нему, с. 364 и 564, 565), бежал в 1878 г. из тюрьмы и скрылся за границу.
Стр. 435. Веймар Орест Эдуардович (1845 —1885) — врач; в 1879 г.
568


арестован, приговорен к десяти годам каторги в связи с обвинением в содействии участникам покушений на Александра II и ,Мезенцова; умер в Сибири.
Стр. 440. Михайло (Фроленко Михаил Федорович; 1848 — 1938) — в 1882 г. был приговорен к смертной казни, замененной бессрочной каторгой, которую отбывал сначала в Петропавловской крепости, затем в Шлиссельбургской. Освобожден в 1905 г.
Стр. 444. «А ларчик просто открывался!..» — Строка из басни И. А. Крылова «Ларчик» (1807).
Стр. 445. Михайлов Александр Дмитриевич (1855 — 1884) — один из организаторов «Северной революционно-народнической группы», зем- леволец, член Исполнительного комитета «Народной воли». Умер в Петропавловской крепости.
Стр. 450. ...в военном заговоре Иваницкого и Черняка... — Иваницкий Наполеон Казимир Людвигович (1835 — 1864), Черняк Максимилиан Андреевич (1836 —1865) — поляки-офицеры, участники «Казанского заговора» 1863 г. (попытки русских и польских революционеров поднять крестьянское восстание в Среднем Поволжье с целью оказать помощь польским повстанцам); расстреляны.
Стр. 456. «Земля и воля» — революционное общество 1861 —1864 гг.; «Молодая Россия» — по-видимому, революционный студенческий кружок начала 60-х годов в Москве, организованный П. Г. Заич- невским (см. коммент. к с. 339), автором прокламации «Молодая Россия».
Стр. 457. Зунделевич Аарон Исаакович (ок. 1854—1923) — земле- волец. С 1879 г. член Исполнительного комитета «Народной воли»; приговорен к бессрочной каторге.
...а впоследствии и газетку.— Имеется в виду газета «Начало» (см. коммент. к с. 494).
Стр. 459. Крылова Мария Константиновна (1842—1916) — была в 1881 г. приговорена к ссылке в Иркутскую губернию.
Стр. 460. Василий Бух, сын генерала... — Бух Николай Константинович (1853 — ум. после 1934) — землеволец, а затем член Исполнительного комитета партии «Народная воля». Арестован в 1880 г.; приговорен к пятнадцати годам каторги в рудниках. Василий — нелегальное имя Буха.
Фамилия третьего... так и осталась тайной.— Это был Лубкин Сергей Николаевич (1854 —1880).
569


Стр. 461. ...забыл ее фамилию. — Грязнова Мария Васильевна (1858 — ум. после 1934).
Стр. 463. Николай Морозов, по слухам умерший в Шлиссельбург- ской крепости. — См. коммент. к с. 89.
Стр. 464. Иохелъсон Владимир Ильич (1855 —1937) — этнограф, исследователь северных народов (юкагиров, алеутов и коряков). За участие в народовольческом движении был арестован в 1885 г. и выслан в Якутию.
Стр. 468. ...разыскать Ольгу... — Ольгу Спиридоновну Любатович (см. коммент. к с. 100 и очерк о ней в т. 2, с. 380).
Стр. 473. ...в Гатчину, бывшую в то время одним из самых тихих городков... не то что теперь. — В Гатчине после смерти Александра II обосновался, напуганный террором революционных народников, Александр III. В предисловии к русскому изданию «Манифеста Коммунистической партии» (1882) Маркс и Энгельс назвали Александра III «содержащимся в Гатчине военнопленным революции».
Мы узнали о страшном деле на Тележной улице, о самоубийстве неизвестного человека. — На Тележной улице в Петербурге находилась динамитная мастерская народовольцев. Здесь 2 марта 1881 г. во время ареста застрелился Саблин Николай Алексеевич (1849 — 1881), принимавший активное участие в подготовке покушения на Александра II.
Стр. 475. Гольденберг Григорий Давыдович (1855 —1880) — народоволец, арестован в 1879 г.; дал подробные показания, сыгравшие большую роль в разгроме «Народной воли». Покончил в тюрьме жизнь самоубийством.
Стр. 476. Она сказала мне, кто был молодой человек, убитый взрывом бомбы...— Гриневицкий Игнатий Иоахимович (1856—1881) 1 марта бросил бомбу, убившую царя и смертельно ранившую его самого. Некоторое время имя его было неизвестно правительству.
Стр. 477. ...поручила мне передать одному из моих друзей... —
С. 	М. Кравчинскому.
...что один из них показал про него.— Имеется в виду Михайлов Адриан Федорович (1853 — 1929), принимавший участие в убийстве Мезенцова. Арестованный в октябре 1878 г. и преданный военному суду, он был приговорен 14 мая 1880 г. к смертной казни. При посещении его в Трубецком бастионе Петропавловской крепости Ло- рис-Меликовым Михайлов указал на участников убийства Мезенцова и подал просьбу о помиловании. Смертная казнь была ему заменена каторжными работами в рудниках.
570


Стр. 494. ...подпольная газетка «Начало»... издавалась маленьким независимым кружком... — газета анархистского направления» издававшаяся в 1878 г. (март—май) в Петербурге братьями JI. К. и Н. К. Бух,
А. 	А. Астафьевым, И. А. Головиным, В. В. Луцким и А. И. Венцковским при участии писателей Н. Е. Каронина-Петропавловского (1853 — 1892) и П. В. Засодимского (1843 — 1912).
В Одессе один довольно известный литератор... — по-видимому, И. И. Сведенцов (1842 — 1901), член одесской группы «Народной воли», печатавший очерки и повести под псевдонимом «Иванович И.».
Стр. 495. ...многочисленные земские адреса... — На обращение Александра II в конце 1878 г. к «обществу» об оказании содействия правительству в борьбе против «крамолы» деятели земств ряда губерний ответили «адресами», в которых наряду с выражением верноподданнических чувств высказывали пожелание о созыве Земского собора и введении конституции.
Стр. 496. ...имел даже глупость заявить (в известном разговоре с представителями прессы)... — Имеется в виду беседа Лорис-Меликова с представителями петербургских периодических изданий 6 сентября 1880 г.
В известном письме к Александру ///... — В открытом письме к царю от 10 марта 1881 г. народовольцы соглашались отказаться от террористической борьбы при условии амнистии всех политических заключенных и созыва народных представителей для пересмотра «форм государственной и общественной жизни».
Стр. 497. Перед нами брошюрка, «Конституция графа JIopuc- Меликова»... — брошюра, изданная «Фондом вольной русской прессы» в Лондоне в 1893 г.
Стр. 498. ...от какой-нибудь Кахановской комиссии или от комиссий сведущих людей, которыми впоследствии граф Игнатьев забавлял Россию. — Министр внутренних дел Н. П. Игнатьев (1832—1908) дважды созывал комиссию экспертов, «сведущих людей» (представителей дворянства, земства и т. п.), для обсуждения переселенческого и «питейного» вопросов. Им же была создана комиссия под руководством Коханова для подготовки проекта реформ местного управления, которая через некоторое время прекратила работу, а материалы комиссии были сданы в архив.
.о.это не etats generaux... — Александр И, ознакомившись с проектом конституции Лорис-Меликова, сказал: «Да ведь это Etats generaux», имея в виду сословно-представительное учреждение во Франции XIV—XVIII веков, которое в 1789 г. решением депутатов третьего сословия было объявлено Национальным собранием.
571


Стр. 500. ...варшавское «Не захлебывайтесь!» (Pas d'illusions!)...— Имеется в виду речь Александра II, произнесенная им при посещении Варшавы в мае 1856 г. на приеме дворян, сенаторов и высшего духовенства. Александр II заявил полякам, рассчитывавшим на реформы в связи с вступлением на престол нового царя, что установленный порядок останется в царстве Польском незыблемым. «Point de reveries!»(Никаких мечтаний!) — сказал Александр, а не «Pas d’illusions!» (Не мечтайте!).
Стр. 501. ...вплоть до дегаевщины... — Речь идет о предательстве народовольца С. П. Дегаева, завербованного в 1883 г. в полицию и выдавшего оставшихся, на свободе членов Исполнительного комитета «Народной воли», а также членов ее военной организации, в которую он вступил с провокаторской целью.
Стр. 502. Ю. И. Ашенбреннер.— Кравчинский ошибочно назвал так Михаила Юльевича Ашенбреннера (см. коммент. к с. 150).
Стр. 503. «Без восстания что могли сделать взволнованные террором мирные обыватели-либералы?..» — не совсем точная цитата из статьи
В. 	Засулич «Революционеры из буржуазной среды» (Социал-демократ, 1890, № 1, с. 77 — 78). Первый абзац читается так: «А без восстания, без всякой серьезной связи с рабочим классом, что могли сделать взволнованные террором мирные обыватели-либералы?»
Стр. 504. ...как предсказывает наш «Социал-демократ».— Имеются в виду статьи Г. В. Плеханова, в которых он, критикуя с марксистской точки зрения народническую теорию о «самобытном» якобы пути развития России, доказывал, что страна уже идет по пути капиталистического развития и что в связи с этим все «сословия» будут в ней играть такую же роль, как и в других странах Европы.
Даже г. Тихомиров заявляет, что наши «либералы» соответствуют французским радикалам.—О Тихомирове Л. А. см. коммент. к с. 211. Здесь речь идет о его брошюре «Начала и концы. «Либералы» и террористы» (М., 1890).
Стр. 508. Скобелев Михаил Дмитриевич (1843 —1882) — генерал* отличившийся в русско-турецкой войне 1877—1878 гг.; находясь за границей, пытался установить связь с эмигрантами-народовольцами.
Стр. 512. ...революционные программы стали проще, реальнее... — Программы «Группы народовольцев» (1891) и партии; «Народного права» (1893).
Стр. 514. ...во время холерных беспорядков... — Имеются в виду крестьянские восстания во время эпидемии холеры в 1892 г.


СОДЕРЖАНИЕ
Евгения Таратута. Писатель-революционер 5
РОССИЯ ПОД ВЛАСТЬЮ ЦАРЕЙ Предисловие 20
Часть первая. Развитие самодержавия
Глава I. Мир 24
Глава II. Вече 29
Глава III. Русская республика 34
Глава IV. Пережитки самоуправления 37
Глава V. Становление деспотизма 40
Глава VI. Власть церкви . . 47
Глава VII. Русская теократия 51
Глава VIII. Великий реформатор 56
Глава IX. Освобождение крестьян 63
Часть вторая. Зловещие места
Глава X. Ночной обыск 68
Глава XI. Полиция 74
Глава XII. Дом предварительного заключения 84
Глава XIII. Бедняжка Тридцать девять 90
Глава XIV. Царский суд 96
573


Глава XV. Дознание 98
Глава XVI. Политические процессы 103
Глава XVII. Военные трибуналы 109
Глава XVIII. После приговора 118
Глава XIX. Трубецкой бастион 133
Глава XX. Сибирь 150
Глава XXI. Круговая порука 154
Часть третья. Административная ссылка
Глава XXII. Невиновен — потому наказан 162
Глава XXIII. Жизнь в ссылке 175
Глава XXIV. Погубленное поколение 204
Часть четвертая. Поход против культуры
Глава XXV. Русские университеты 214
Глава XXVI. Среднее образование 235
Глава XXVII. Начальное образование 245
Глава XXVIII. Земство 263
Глава XXIX. Деспотизм и печать 279
Глава XXX. Печать при Александре II 294
Глава XXXI. Один пример из многих 306
Глава XXXII. Россия и Европа 317
ПОДПОЛЬНАЯ РОССИЯ Вступление
Нигилизм 338
Пропаганда 344
Террористы 354
Революционные профили
Яков Стефанович 364
Дмитрий Клеменц 372
Валериан Осинский 378
Петр Кропоткин 386
Дмитрий Лизогуб 391
Геся Гельфман 396
Вера Засулич 398
Софья Перовская 404
574


Очерки из жизни революционеров
Московский подкоп
I. Отшельники 427
II. Подкоп 429
Два побега 433
Укрыватели 444
Тайная типография 456
Поездка в Петербург 462
Заключение 492
Комментарии 519
®


Степняк-Кравчинский С.
С79 Сочинения. В 2-х т. Т. 1. Россия под властью царей. Подпольная Россия. /Вступ. статья и подгот. текста Е. Таратута; Коммент. Н. Пирумовой, М. Перпер.— М.: Худож. лит., 1987.— 575 с.
В первый том Сочинений революционера и писателя С. М. Степняка-Кравчинского вошли два самых заметных из его произведений — «Россия под властью царей» и «Подпольная Россия». В этих произведениях прослеживается история русского освободительного движения, истоки мировоззрения революционеров-народоволь- цев, а также отдельные судьбы революционеров 70-80-х годов прошлого столетия.
^ 4702010100-280 ^
С 10-87 ББК 84Р1
028(01)-87
Сергей Михайлович СТЕПНЯК-КРАВЧИНСКИЙ
Сочинения в двух томах том ПЕРВЫЙ
Редактор В. Пересыпкина Художественный редактор Г. Масляненко Технический редактор Н. Кошелева Корректоры Н. Замятина, Т. Сидорова
ИБ № 4592
Сдано в набор 21.11.86. Подписано к печати 04.05.87. Формат 84 х 108 732. Бумага тип. № 1. Гарнитура «Таймс». Печать высокая. Уел. печ. л. 30,24+ 1 вкл. = 30,29. Уел. кр.-отт. 30,76. Уч.-изд. л. 33,8 + 1 вкл.= 33,84. Тираж 200000 экз. Изд. № II-2499. Заказ № 657. Цена 2 р. 90 к.
Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Художественная литература». 107882, ГСП, Москва, Б-78, Ново-Басманная, 19
Ордена Октябрьской Революции, ордена Трудового Красного Знамени Ленинградское производственно-техническое объединение «Печатный Двор» им. А. М. Горького Союзполиграфпрома при Государственном комитете СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. 197136, Ленинград, П-136, Чкаловский пр., 15