С. М. СТЕПНЯК- КРАВЧИНСКИЙ
СОЧИНЕНИЯ В двух ТОМАХ


С. М. СТЕПНЯК- КРАВЧИНСКИЙ
СОЧИНЕНИЯ В ДВУХ ТОМАХ
МОСКВА •ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА* 1987


С.М. СТЕПНЯК- КРАВЧИНСКИЙ
§М®
СОЧИНЕНИЯ ТОМ ВТОРОЙ
АНДРЕЙ КОЖУХОВ ЛОМИК НА ВОЛГЕ БИОГРАФИИ
МОСКВА •ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА- 1987


ББК 84Р1 С79
Подготовка текста Е. А. Таратута
Комментарии М. И. П ерпер
Оформление художника С. Кузякова
4702010100-293
С 10-87
028(01)-87
Составление, комментарии, оформление. Издательство «Художественная литература», 1987 г.


о о
АНДРЕЙ КОЖУХОВ
РОМАН


Часть первая ЭНТУЗИАСТЫ
Глава I НАКОНЕЦ!
Елена наскоро окончила свой скромный обед в маленьком женевском ресторане — излюбленном сборном пункте русских эмигрантов — и отказалась от кофе. Она обыкновенно позволяла себе эту роскошь с тех пор, как ей посчастливилось раздобыть урок русского языка, но сегодня она торопилась. У нее в кармане лежало давно ожидаемое письмо из России, только что переданное ей старым седым часовщиком, который получал на свое имя всю ее заграничную корреспонденцию, и она горела нетерпением передать драгоценное послание своему другу Андрею. Хотя оно и относилось непосредственно к нему, но, наверное, содержало известия общего характера.
Перекинувшись несколькими словами с одним из товарищей по изгнанию, девушка прошла между рядами столиков, за которыми сидели рабочие в блузах, и вышла на улицу. Было только половина восьмого; она уверена была, что застанет Андрея дома; он жил поблизости, и через пять минут она была у его двери; ее красивое, несколько холодное лицо слегка раскраснелось от быстрой ходьбы.
Андрей был один и читал какую-то статистическую книгу, делая из нее выписки для своей еженедельной статьи в русской провинциальной газете. Он повернул голову и поднялся, протягивая руку гостье.
— Вот вам письмо,—сказала Елена, здороваясь с ним.
— А, — воскликнул он.—Наконец-то!
Это был молодой человек лет двадцати шести или семи, с серьезным, добрым лицом и правильными чертами. Лоб его носил отпечаток ранних забот и глаза имели задумчивое выражение, но это не нарушало впечатления решимости и спокойствия, производимого его сильною, хорошо сложенною фигурою.
Легкий румянец покрыл его лоб в то время, как
6


пальцы его тонкой мускулистой руки с нервной торопливостью распечатывали конверт. Он развернул большой лист бумаги, покрытый далеко отстоявшими друг от друга строками, написанными мелким неровным почерком. Елена выказывала не менее нетерпения, чем он сам; она подошла к нему и положила руку на плечо, чтобы тоже заглянуть в письмо.
— Сядьте лучше, Лена,—сказал молодой человек.— Вы заслоняете свет вашими локонами.
Бедно обставленная комнатка плохо освещалась небольшой лампой под зеленым абажуром. Только ножки нескольких простых стульев и нижняя часть комода из красного дерева были освещены надлежащим образом. Желтые обои с развешанными на них дешевой олеографией швейцарского генерала Дюфура, стереотипным пейзажем, фотографией умершего мужа хозяйки и ее собственным школьным дипломом, под стеклом и в золотой рамке, — все это погружено было в полумрак, очень выгодный для картин, но лишавший возможности читать.
Андрей подвинул еще один стул к круглому обеденному столу, покрытому книгами и газетами, и повернул лампу так, чтобы она освещала часть стола, служившую ему пюпитром. Елена села подле него и придвинулась так близко, что волосы их соприкасались, но оба они были слишком поглощены чтением, чтобы обращать на это внимание. С чисто женским проворством Елена быстро пробежала страницу и первая высказала свое мнение.
— В письме ничего нет! —сказала она.—Все это вздор! Нечего даже терять время на чтение.
Этот странный совет не возбудил, однако, удивления со стороны Андрея, и он спокойно ответил:
— Обождите минутку. Я узнаю почерк Жоржа, а он обыкновенно вставляет кое-что интересное. Во всяком случае, прочесть недолго: «Дорогой Андрей Анемподи- стович, спешу известить вас...» гм... гм... «ввиду сильных морозов...» гм... гм... «овцы и телята...» гм... гм... — бормотал Андрей, быстро пробегая строчки глазами. — А вот тут что-то о домашних делах. Давайте прочтем... «Что касается домашних дел, — Андрей читал тоном канцелярского чиновника, делающего рапорт, — извещаю вас, что сестра Катя вышла замуж за... она его встретила прошлой осенью в... Муж оказался человеком без принципов и чувства чести... хуже того... Она в отчаянии... Я бы никогда не думал, что она... Отец крайне огорчен...
7


Седые волосы... Мы надеемся только, что всеоблегчаю- щее время, утешитель страждущих...»
Патетическое излияние было прервано веселым смехом Елены, или Лены, как ее называл ее друг.
— Сейчас видно, — сказала она,—что поэт писал.
Ничуть не обиженный такой неуместной веселостью,
Андрей продолжал читать, быстро бормоча сквозь зубы конец письма.
— Да, вы были правы, не стоило читать, — сказал он наконец, не обнаруживая, однако, никакой досады. Затем он обернулся, как бы ища чего-то.
— Вот, — сказала она, взявши с камина маленькую черную склянку, стоявшую рядом со спиртовой машинкой, на которой он готовил свой утренний чай.
Он тщательно расправил письмо и, обмакнув в склянку, переданную ему Леной, кисточку, несколько раз провел ею по лежавшей перед ним странице.
Черные строчки, написанные обыкновенными чернилами, быстро исчезли, как бы растворясь в едкой жидкости; на мгновение бумага осталась совершенно белой. Потом на ней что-то ожило и задвигалось; из сокровенных ее недр появились как бы выброшенные из глубины, спеша и толпясь, одна за другой буквы, слова, фразы — здесь, там, повсюду. Это была беспорядочная ватага, напоминавшая разбуженных утренним сигналом солдат, когда они спешат оставить палатки и занять место в строю.
Наконец движение прекратилось; буквы остановились на своих местах: кое-где еще какое-нибудь запоздавшее слово или буква старались порвать застилавший их тонкий покров и незаметно проскальзывали на свои места, рядом с другими, более проворными, товарищами; но в верхней части страницы все пришло в порядок. Вместо прежних фиктивных слов стояли густые строчки, написанные мелким почерком и готовые открыть наконец верно сохраненную тайну Андрею и Лене. Оба наклонились над столом, взволнованные долгим ожиданием.
— Я буду читать вам! — воскликнула Лена. И, прежде чем Андрей успел возразить или как-нибудь иначе защитить свою собственность, нетерпеливая девушка вырвала письмо и начала: — «Дорогой брат! Наши друзья поручили мне ответить на твое письмо и сказать, что мы всей душой сочувствуем плану твоего возвращения в Россию. Мы чувствовали потребность в твоем присутствии среди нас гораздо чаще, чем ты думаешь, но не решались вы¬


зывать, зная слишком хорошо, с какими это связано опасностями для тебя. Мы решили позвать тебя только в случае крайней необходимости — и вот теперь этот момент наступил. Ты знаешь, конечно, по газетам о наших недавних победах, но ты, вероятно, не знаешь, какой дорогой ценой они нам достались. Наша организация понесла тяжелые потери; несколько наших лучших товарищей погибло; жандармы полагают, что они окончательно нас раздавили, но мы, конечно, выпутаемся. Теперь есть более, чем когда-либо, желающих присоединиться к нам, но все это народ неопытный. Мы не можем более обойтись без тебя. Приезжай, мы все тебя ждем — старые друзья, которые никогда тебя не забывали, и новые, не менее нас желающие приветствовать тебя. Приезжай как можно скорее!»
Лена остановилась. Она глубоко радовалась за Андрея, с которым была в большой дружбе. Поднявши голову, она взглянула на него глазами, полными симпатии, но увидела только его коротко остриженные черные волосы, жесткие, как лошадиная грива. Он отодвинул свой стул и, перегнувшись через спинку его, оперся подбородком на руку и казался всецело поглощенным созерцанием неровностей елового пола. Лене некогда было задаваться вопросом: избегает ли он ее взгляда или просто боится света лампы; она продолжала читать дальше.
В письме говорилось довольно пространно о разных отвлеченных вопросах; в нем сообщалось о значительных переменах в практической программе и в ближайших целях партии.
«Все это,—заключал автор письма, — может быть, удивит и возмутит тебя в первую минуту, но я не сомневаюсь, что очень скоро ты, как практик, согласишься с нами...»
Тут Лене пришлось перевернуть страницу, и ее сразу остановила бессмысленная болтовня фиктивного письма; она на минуту забыла, что его нужно смыть для того, чтобы обнаружился настоящий текст. Первые слова, которые она нечаянно прочла, произвели на нее впечатление фарса, врывающегося в серьезную драму.
Она взяла склянку и провела по остальным страницам; в несколько секунд они тоже преобразились наподобие первой, но вид их был несколько иной. Обыкновенное письмо прерывалось кое-где длинными шифрованными местами, содержавшими, очевидно, особенно важные известия. Шифр служил гарантией на тот случай, если
9


полиция обнаружит особую подозрительность и, не довольствуясь чтением письма, употребит химические средства для исследования скрытого содержания.
Сначала шифрованные места попадались только изредка, и группы сплоченных цифр поднимались над ровными строками обычного писания, подобно кустарникам среди ровного поля; но мало-помалу эти кучки цифр густели все более и более, пока, наконец, посредине третьей страницы они не превратились в целый лес, как в таблицах логарифмов, без всяких знаков препинания.
— Вот вам, Андрей, приятное времяпрепровождение!—сказала Лена, указывая на количество шифра.— Я уверена, что Жорж нарочно для вас постарался!
— Хороша услуга, нечего сказать! — ответил молодой человек.
Он терпеть не мог заниматься разбором шифрованных писем и часто говорил, что это для него своего рода телесное наказание.
— Знаете, — продолжал он, — ведь нам придется поработать часов шесть над этой прелестью.
— Вовсе уже не так много, лентяй вы этакий! Вдвоем мы соорудим это гораздо скорее.
— Я отвык от этой работы. Напишите мне, пожалуйста, ключ, чтобы освежить память.
Она сейчас же исполнила его просьбу, и, вооружившись каждый листом бумаги, они терпеливо уселись за работу. Это была нелегкая задача. Жорж пользовался двойным шифром, употреблявшимся организацией; первоначальные цифры письма нужно было при помощи ключа превратить в новый ряд цифр, а те, в свою очередь, превращались через посредство другого ключа уже прямо в слова. Это давало возможность употреблять много различных знаков для обозначения каждой отдельной буквы азбуки и делало шифр недоступным для самых проницательных полицейских экспертов. Но если в шифрованном письме попадалась какая-нибудь ошибка, оно оставалось иногда загадкой даже для того, кому было адресовано.
Жорж, как подобает поэту, далеко не был образцом аккуратности и по временам доводил своих друзей до отчаяния: не было никакой возможности найти в иных частях письма что-либо, кроме нечленораздельных звуков, лишенных всякого намека на человеческую речь. И, как нарочно, подобные трудности постоянно попадались, по- видимому, на самых интересных и важных местах. Если
Ю


Жорж, работавший в эту минуту на далекой родине, не почувствовал сильного припадка икоты, то это было никак не по вине его друзей, не перестававших бранить его.
Без помощи Лены Андрей не раз пришел бы в отчаяние. Но у девушки был большой навык в разборе шифров, и она имела талант угадывать недостающее. Когда Андрей терял терпение и предлагал отказаться от прочтения того или другого места, она брала оба листа в руки и по какому-то особенному вдохновению догадывалась, в чем состояла ошибка Жоржа. Более двух часов употребили они на чтение отдельных шифрованных мест. В них заключались подробности поездки Андрея в Россию, давались имена и адреса людей, к которым он должен был обратиться на границе и потом в Петербурге.
Андрей тщательно переписал все адреса на маленькую бумажку и положил ее в кошелек, с тем чтобы выучить на память до отъезда. Теперь им оставалось разобрать только один кусок письма, состоявший из сплошного шифра; тут речь шла, очевидно, о чем-то другом — вероятно, очень опасном и компрометирующем, так как Жорж не поленился зашифровать каждое слово.
Какую же роковую тайну скрывал этот непроницаемый лес цифр? Андрей вглядывался в знаки, пытаясь угадать их значение, но лес ревниво оберегал тайну, дразня немой монотонностью своих рядов, при всем капризном разнообразии цифр.
Отдохнувши несколько минут, они сели за работу, с удвоенной энергией разбирая одно за другим шифрованные слова. Андрей выписывал букву за буквой добытые результаты; когда у него оказывалось достаточно слов для целой фразы, он прочитывал ее Лене. Но первые же разобранные слова так взволновали его, что он не был в состоянии ждать окончания фразы.
— Что-то случилось с Борисом, я в этом уверен! — воскликнул он. — Посмотрите сюда!
Лена быстро взглянула на лист, лежавший перед Андреем, и потом на свой собственный. Нечего было сомневаться: дело касалось Бориса, одного из самых способных и влиятельных членов их партии, и начало фразы не обещало ничего хорошего — оно было даже хуже, чем предполагал Андрей. Лена догадалась о значении двух следующих букв; но не высказала своего предположения вслух и продолжала диктовать:
— Пять, три.
и


— Семь, девять,—вторил Андрей, ища в ключе соответствующей буквы.
— Скорее! — нетерпеливо сказала Лена. — Вы разве не видите, что это а?
Андрей записал зловещее а.
Следующая буква оказалась р, что было еще хуже...
Последовали третья, четвертая, пятая буквы, и последние сомнения исчезли. Не обмениваясь ни словом больше, они продолжали расшифровывать с лихорадочной торопливостью, и через несколько минут перед ними, черным на белом, стояла фраза: «Борис недавно арестован в Дубравнике».
Они взглянули друг на друга, совершенно растерянные. Аресты, подобно смерти, кажутся всегда нелепыми, невероятными, даже когда их можно было предвидеть.
— В Дубравнике! На кой черт ему вздумалось ехать в этот проклятый Дубравник?
— Посмотрим, что будет дальше, — сказала Лена,— может быть, узнаем. Вероятно, есть какие-нибудь подробности об аресте.
Они опять принялись за свою томительно-медленную работу, разобрав минут в десять, которые показались им часом, следующую пару строчек. В них сообщалось, что Борис и еще двое из его товарищей были арестованы после отчаянного сопротивления. Этого краткого извещения было достаточно, чтобы увидеть всю безнадежность положения Бориса. Он — обреченный человек, какова бы ни была его роль в этой стычке. По новому закону всякое участие в подобных делах наказывалось смертью. Борис же не принадлежал к людям, способным стоять сложа руки, когда другие сражаются.
— Бедная Зина! — вздохнули оба.
Зина была жена Бориса.
После короткой паузы Лена опять взялась за ряд цифр, который скоро превратился в имя женщины, вызвавшее у них сочувственный вздох.
— Зина, Зина! Неужели?..—воскликнул Андрей.
Первой его мыслью было, что она тоже арестована.
Через пять минут томительной неизвестности оказалось, что он ошибся.
«Зина, — говорилось дальше в письме, — поехала в Дубравник зондировать почву и посмотреть, нельзя ли устроить побег Бориса».
12


— А, вот они что замышляют! Я так рад! —сказал Андрей.—Тем скорее надо мне ехать.
За сообщением об участи Бориса следовал список других жертв, попавшихся в руки полиции; говорилось также о предстоящих процессах и о том, что предвидятся суровые приговоры, судя по тайным сведениям, полученным от официальных лиц.
Грустные известия о заключенных товарищах передавались кратко, деловым тоном, как составляются реляции об убитых и раненых после сражения.
Трагизм подпольной борьбы просачивался капля по капле. Не было возможности проглотить сразу горькую чашу; каждая особенно печальная весть вызывала у читающих невольные восклицания, но они спешили дальше, сдерживая чувства.
Чтение шло теперь гораздо быстрее. Шифр Жоржа становился правильнее, разбирать его сделалось легче.
После печального перечня потерь и жертв перешли к более приятной теме; в кратких словах, но со свойственным ему энтузиазмом Жорж рассказывал о быстрых успехах движения вообще, указывая на широкое брожение умов, развивавшееся решительно всюду. Его слова действовали, как звук трубы, призывающей к новой битве от покрытого трупами поля сражения, или как вид залитого солнцем пейзажа по выходе из катакомб. Жизнь со всеми ее бурными волнениями эгоистично вступила в свои права, и, несмотря на тяжелое впечатление от письма, они окончили чтение его бодрее, чем можно было ожидать.
— Да, я уверена, что скоро заварится каша! — воскликнула радостно Лена, хотя она была правоверной народницей и все, на что намекал Жорж, шло вразрез с ее программой.
Она встала и принялась ходить взад и вперед по комнате, чтобы расправить онемевшие члены. Затем взяла письмо, осторожно посушила его над лампой и зажгла спичку с очевидным намерением сжечь его.
— Подождите, — остановил ее Андрей быстрым движением.
— Почему? Разве вы не списали адресов?
— Списал, но мне хотелось бы сохранить письмо еще на время.
— Зачем? Чтобы оно попалось в чужие руки? — резко ответила девушка.
Андрей возразил, что такого рода предосторожности
13


излишни в Швейцарии, но Лену трудно было убедить. Как большая часть женщин, принимающих участие в конспирациях, она строго исполняла все правила*
— Но, быть может, вы согласитесь на компромисс,— сказала она, смягчаясь.
Оторвав первую половину письма, касавшуюся Андрея, она тщательно зачеркнула в ней несколько шифрованных мест.
— Ведь вы хотите эту часть, не правда ли? — спросила она.
— Хорошо, я согласен на сделку. Эта часть письма мне действительно всего интереснее, и я жертвую остальным, — сказал Андрей, в то время как Лена стала на колени перед камином и принялась сжигать оставшиеся страницы письма и бумагу, на которой они разбирали шифр. Успокоивши свою совесть, она села на прежнее место.
— Итак, вы уезжаете, Андрей! — задумчиво проговорила она.
Чувствовалась какая-то необычная теплота в звуке ее голоса и во взгляде ее честных и смелых голубых глаз, обращенных на товарища. Остающиеся не могут глядеть без волнения на человека, покидающего безопасное убежище, чтобы снова рисковать жизнью в стране царского произвола.
— Вы скоро едете? — спросила она.
— Да,—ответил Андрей. — Деньги и паспорт будут здесь, надеюсь, дня через три-четыре. Я успею собраться. Хотел бы я знать, открыто ли его имя? — прибавил он внезапно.
— Чье имя? — спросила девушка, поднимая глаза.
— Как — чье? Бориса.
Тяжелая утрата не переставала мучить Андрея, несмотря на его внешнее спокойствие и бодрость.
— Не думаю, чтобы они могли так скоро узнать,— ответила она. — Борис никогда прежде не бывал в Дубрав- нике. К тому же Жорж упомянул бы о таком важном обстоятельстве.
— Дай бог, чтобы было по-вашему, — сказал Андрей. — Это бы значительно облегчило побег. Во всяком случае, я скоро узнаю обо всем.
Они стали говорить о делах. Лена, очевидно, была опытна в деле контрабандной переправы через русскую границу. Она дала несколько очень полезных советов Андрею, хотя тот и был старше ее на несколько лет.
14


— Когда вы попадете в водоворот, не забывайте нас,—сказала она со вздохом. — Пишите иногда мне или Василию. Я тоже хочу вернуться. Устройте это, если возможно.
— С удовольствием. Да, кстати, где же это Василий? Почему вы не привели его с собой?
— Его не было в ресторане. Я послала ему записку, прося зайти сюда. Вероятно, его не было дома. Он, наверное, в опере: сегодня дают «Роберта», иначе он был бы давно здесь.
Лена опустила руку в карман и вынула старомодные тяжеловесные золотые часы. Она их очень любила, как подарок отца, генерала николаевских времен; часы были с ней в Сибири, и она привезла их с собой в изгнание. Для измерения времени они служили лишь изредка, а гораздо чаще спокойно лежали у закладчиков, когда ей или ее товарищам нужны были деньги. Все они были так близки друг с другом, что понятие частной собственности само собою исчезало между ними. Тот факт, что часы находились в руках их законной владелицы, указывал на сравнительное процветание маленькой эмигрантской группы в настоящую минуту.
— Однако как поздно, — сказала Лена.—Уже первый час, надо торопиться домой, чтобы завтра поспеть на урок.
— Мне тоже нужно рано встать, чтобы засесть за литературу, — сказал Андрей.
— Кстати, — заметила Лена, — вы должны передать кому-нибудь из наших свою работу, когда уедете.
— Непременно. Она как нельзя лучше подойдет Василию. С его скромными привычками, он отлично проживет на восемьдесят франков в месяц.
— Конечно, проживет, — подхватила Лена с видимой досадой.
— Хватит даже на то, чтобы водить вас в концерты и оперу.
Лена покраснела, хотя давно должна была привыкнуть к подобного рода шуткам. Андрей вечно дразнил ее этим поклонником; но она легко краснела, как все блондинки.
— Василий, во всяком случае, человек с твердыми принципами, а не сибарит, как вы, — сказала она с улыбкой. — Но теперь прощайте, мне некогда ссориться с вами.
Он взял лампу, чтобы посветить ей на лестнице.
15


и подождал у дверей, пока ока перешла через улииу к своему дому. Потом он медленно воротился в свою одинокую комнату.
Спасенная страница письма соблазнительно лежала на столе. Лена угадала правду: прося у нее письмо, он хотел наедине насладиться дружескими словами своих далеких товарищей; но, догадавшись о его намерении, Лена испортила ему все удовольствие. Он положил письмо в карман, чтобы прочесть его на следующий день; теперь же решился пойти спать и отворил дверь алькова в глубине своей узкой и низенькой комнаты, которая благодаря этому увеличению приняла вид пустой коробки из-под сигар или гроба.
Приготовив постель, он, однако, почувствовал, что напрасно трудился, так как был слишком взволнован, чтобы заснуть.
Три длинных, длинных года прошли с тех пор, как Андрей Кожухов, замешанный в первых попытках пропаганды среди крестьян, а потом и в дальнейшей борьбе, вынужден был, по настоянию друзей, поехать «проветриться». С тех пор он скитался по разньт странам, тщетно ища работы для своего беспокойного ума. Еще в конце первого года добровольной ссылки им овладела такая тоска по родине, что он стал просить товарищей, центр которых был тогда в Петербурге, чтобы они позволили ему вернуться и занять место в их рядах. Ему отказали наотрез. Был момент затишья; полиции не за кем было охотиться; а так как она еще отлично помнила имя Кожухова, то его появление могло поднять всю шайку на ноги. Стесненный во всех своих движениях, он был бы только в тягость товарищам, так как им пришлось бы заботиться о его безопасности. Он должен был понимать эго сам. Если его возвращение станет нужным, они сообщат ему. А пока ему следует сидеть смирно и заняться революционной литературой или принять участие в заграничном социалистическом движении.
Андрей попробовал и то и другое, но успех не соответствовал усердию. Он пытался писать для нескольких русских изданий, печатавшихся за границей. Но природа лишила его всякого литературного таланта.
Он чувствовал в себе пламенную душу, полную энтузиазма, и далеко не был равнодушен к красоте и поэзии. Но настоящие слова для выражения чувств ему не давались, и то, что глубоко волновало его сердце, выходило на бумаге бесцветно и безлично. Статьи, которые он из¬
16


редка писал в разные газеты, были небесполезны — и только. Еще меньшим успехом увенчались другие его попытки найти себе дело за границей. Через несколько месяцев язык не представлял уже для него никаких препятствий для сближения с иностранными социалистами, но служить двум господам сразу он не мог.
Вся его душа переполнена была русскими заботами, русскими надеждами, русскими воспоминаниями. Он чувствовал себя случайным гостем на швейцарских митингах, и тоска по родине все сильнее и сильнее охватывала его. Он собирался снова писать друзьям, когда получилась живая весть от них в лице Елены Зубовой, помогавшей ему сегодня одолеть письмо. Только что убежавши из Сибири, она явилась в Петербург и предложила свои услуги организации; но ей посоветовали уехать на время за границу. Вместе с множеством поклонов она передала Андрею совет друзей сидеть смирно и быть благоразумным. В данную минуту в них обоих не нуждались в России: приезд Лены служил тому наглядным доказательством.
Андрею оставалось только покориться. Время притупило острую тоску первой разлуки с родиной. Он понемногу свыкся с мелкими заботами и огорчениями эмигрантской жизни и стал ценить глубокое наслаждение беспрепятственного доступа ко всем сокровищам европейской мысли. Таким образом он провел три года спокойного, безмятежного существования, оживляемого только лихорадочным ожиданием известий из России.
Ожидания его не были напрасны. После короткого перерыва слабо тлевшее революционное движение разгорелось с удвоенной силой. Андрей обрадовался новому предлогу для возвращения и написал друзьям с энергией и красноречием, так редко встречавшимися, к сожалению, в его более обработанных литературных произведениях. Теперь не было больше причин для отсрочки, и действительно, через несколько недель он получил ответ в письме Жоржа.
— Наконец-то! — повторял он, медленно шагая взад и вперед по своей комнате и обдумывая предстоящую поездку. В его голосе слышалась не радость, а странное спокойствие с оттенком меланхолии. Арест Бориса? Да, но это не все. Мысль о возвращении на родину потеряла долю своей прелести. Его самого удивляло и даже огорчало это спокойное настроение; судя по своему былому страстному томлению по родине, он заранее предвкушал
17


тот восторг, которым наполнит его душу призыв Друзей.
Теперь, когда наконец желание его исполнилось, ему все показалось так просто и естественно, что он почти забыл о тысячах верст и многих опасностях, еще стоявших между ним и его целью. Однообразные впечатления эмигрантской жизни исчезли, он мысленно был опять в Петербурге, среди знакомой обстановки, как будто он только вчера с нею расстался. Он принялся хладнокровно обдумывать важные вопросы, содержащиеся в письме Жоржа, и рассердился на друга за предположение, что так легко переубедить его. Нет, до этого еще далеко! Он вполне одобрял последние террористические акты, но не соглашался с их объяснением. Стремление организации сосредоточить всю власть в руках Исполнительного комитета ему очень не нравилось. Он решил прежде всего растолковать Жоржу всю опасность такой системы. Его мысль оживилась, он постепенно разгорячился под влиянием своего воображаемого спора и стал быстрее шагать по комнате.
Громкий стук внезапно прервал его монолог и вернул к сознанию действительности. Стучал нижний жилец, потерявший всякое терпение от бешеного шагания Андрея. С помощью метлы он телеграфировал о своем неудовольствии беспокойному соседу верхнего этажа.
— А, — проговорил Андрей, — это господин Корнишон. Бедняге хочется спать, и ему нет решительно никакого дела до судеб русской революции!
Чтобы показать, что он извиняется, Андрей моментально остановился и не двигался с места, пока стук не прекратился. Спать ему не хотелось, и так как он знал, что не сможет усидеть смирно на одном месте, то решился воспользоваться прелестной весенней ночью и пойти прогуляться. Он затушил лампу, запер дверь и, по обыкновению, положил ключ под коврик перед дверью.
Глава II В УЕДИНЕНИИ
Хорошо зная дом, Андрей ощупью спустился по темной лестнице и вышел на свежий воздух. Ночь была ясная и тихая, полный месяц светил с небесного свода. Андрей пошел вниз по своей узенькой улице и, повернувши налево, прошел через маленький сквер, где возвышалось
18


несколько гигантских вязов; предание гласит, что под ними любил отдыхать Жан-Жак Руссо. Продолжая идти по тому же направлению, Андрей через несколько минут очутился на открытой площади против Ботанического сада, решетка которого чуть поблескивала своими золочеными остриями на темном фоне экзотических растений. Мягкий ветерок навевал прохладу. Жадно вдыхая бодрящий ночной аромат, он чувствовал себя совершенно обновленным. Им овладело особое чувство радости: он радовался окружающей природе, своему спокойствию духа, своему физическому здоровью и силе, придававшей особую эластичность его членам. Ему хотелось двигаться, идти куда-нибудь... но куда?
Спящий город с его рядами доходных дворцов — роскошных отелей — тянулся по берегу Роны, налево от Андрея. Он любил этот мощный поток с его голубоватозелеными или черными, как вороново крыло, пенящимися волнами, быстро несущимися между каменистых берегов. В жаркие солнечные дни он часами стоял, наблюдая волшебную игру света на подвижной мозаике речного дна, просвечивающего сквозь темные пучки водорослей.
Но чтобы попасть туда, нужно было пройти мимо всех этих дворцов — этих приютов прозаичной корыстолюбивой мелкоты, уснувшей после дневной сутолоки. В такую ночь они были ему невыносимы, и он направился в противоположную сторону, вдоль озера. Это любимое место прогулок женевцев с их семьями было теперь совершенно пустынно. Ничьи шаги, ничей докучный шум не нарушали величественного покоя ночи. Озеро было тихо, ровный ритмический плеск его волн убаюкивал Андрея, не прогоняя светлых видений, теснившихся в его взволнованном мозгу.
Открывалась новая страница его жизни. Через несколько дней он будет за тысячи верст отсюда, на родине, в совершенно ином мире, среди совершенно иной обстановки. Сколько перемен с тех пор, как он оставил Петербург! Не более полдюжины его старых товарищей остались в организации. Только двое из них находились теперь в столице. Все остальные были новые люди, завербованные в его отсутствие.
Поладит ли он с ними, смогут ли они работать сообща без частых столкновений? Не беда! Он сильно верил в свое умение приспособляться к практическим условиям. В прежнее время он особенно любил попадать в совершенно незнакомые места, где все и всё было для него но¬
19


во. Он чувствовал возрождение прежней страсти к борьбе и опасности и хладнокровную отвагу, свойственную тем, кого поражение делает еще непреклоннее и настойчивее.
Презрительная улыбка показалась у него на губах при .мысли о полицейском хвастовстве, упомянутом в письме Жоржа. Глупцы! Они думают, что все идет к концу, между тем как теперь только начинается настоящее дело! Он знал, по репутации, самых выдающихся из новых членов; с некоторыми из них он встречался еще на собраниях тайных студенческих обществ; с тех пор они сделались, вероятно, совсем молодцами. Какое счастье, что судьба соединила его с такими людьми! В последнее время Андрей мучился мыслью, что долгое пребывание за границей, может быть, порвало крепкие узы, связывавшие его с близкими людьми на родине. Теперь он чувствовал, что эти братские узы так же прочны, как и прежде. Глубокая симпатия, сказавшаяся в письме друзей, нашла горячий отклик в его сердце. Как можно было опасаться столкновений или недоразумений с людьми, которые так заботились о том, чтобы сберечь человека, лично совершенно чужого для большинства из них, между тем как сами они были под огнем?
Он ни на минуту не допускал мысли, что заслуживает таких забот. Хотя он едва достиг зрелости, но раннее вступление в жизнь и интенсивность пережитых ощущений дали ему опытность человека на десять лет старше его.
В двадцать семь лет он был положительным человеком, давно уже пережившим всякие иллюзии. Заботливость друзей не пробудила в нем тщеславия. Они в своем великодушии просто не ценили сами своих даров. Он принял их как хорошее предзнаменование, с благодарностью и с чистою, светлою радостью. Вот скала, на которой зиждется их церковь, и врата адовы не одолеют ее!
Он замедлил шаги и лишь только теперь заметил, что очутился далеко за городом. Луна садилась и смотрела ему прямо в лицо; дорога повернула вправо, постепенно поднимаясь в гору. Он заметил узкий проход между двумя каменными стенами, которыми в Швейцарии огораживают фруктовые сады и виноградники. Путь этот вел, вероятно, в какое-нибудь пустынное место, так как вымощенная камнями дорога успела порасти травой.
Андрей вошел в этот тенистый проход и стал подни¬
20


маться вверх; подъем становился все круче, по мере того как он шел вперед; крыша какой-то постройки неожиданно покрыла дорогу своей тенью. Он поднял глаза и увидел волнистую черную линию черепиц, выделявшуюся на синеве неба. Стены ветхой постройки были испещрены узкими перекрестными прощелинами; это был, очевидно, хлев. Корова, занятая своей жвачкой, замычала, почуяв приближение чужого человека, но, когда он прошел мимо, успокоилась и принялась за прежнее занятие. Немного дальше потянулись виноградники со своими толстыми лозами, свешенными со стен, а затем через сотню шагов дорога свернула, извиваясь широкой полосой между двумя длинными стенами, придававшими ей вид сухого акведука. Узкая каменная лестница, поднимавшаяся на холм, выделилась тенями своих зигзагов. Когда Андрей взобрался по ее ступенькам наверх, он увидел перед собой открытое пространство, заросшее орешником. Тропинка, соединявшая, вероятно, нижнюю дорогу с другою, шедшею выше, блестела, как струя воды на освещенном луной изумрудном лугу.
Андрей пустился по ней; его привлекала ивовая роща на вершине холма. Но вскоре дорожка исчезла в мягкой траве, застилавшей все кругом. Всмотревшись пристально, Андрей заметил на некотором расстоянии другую дорогу, поднимавшуюся на небольшой зеленый холмик направо. Он взобрался на него и был очень поражен, очутившись около самой обыкновенной садовой скамьи с удобной спинкой; неприятно напоминала она о вторжении человека в этот чудный пустынный уголок. Скамейки нельзя было заметить издали: длинные ветви плакучей ивы, под которой она стояла, окутывали ее своей тенью.
Отодвинув гибкие ветви, Андрей проник под манящий зеленый свод и уселся. Подняв голову и взглянув перед собою, он вскочил с криком восторга и удивления. Перед его глазами расстилалось только одно озеро; но с этого места и именно в эту минуту оно приняло такой фантастический вид, что он едва узнал его. Он стоял на террасе в нескольких шагах от края обрыва, скрывавшего все пространство, отделявшее его от воды. Белое, широко раскинувшееся озеро было прямо под ногами, как будто бы волшебная сила подняла почву, на которой он стоял, — деревья, скамью, все вокруг — и держала их в воздухе над громадным протяжением сверкающей воды, блестевшей слишком ярко для обыкновенной воды. Целое море расплавленного серебра тянулось направо
21


и налево, так далеко, как только глаз мог уследить, и все пространство наполнено было потоком света, отраженным гладкой поверхностью. Андрей подошел ближе к краю площадки, чтобы лучше оглядеться вокруг, но иллюзия сразу исчезла. Верхушки домов и деревьев у его ног выступили из темноты, густые и мрачные, оттеняя сверкающий блеск воды. Далекая набережная с маленькими скамейками и аккуратно подстриженными платанами; белые пристани, врезавшиеся в озеро, как лапы какого-то странного морского чудовища; освещенные газом мост и город; низкий швейцарский берег, исчезавший в туманной синеве, где берег и небо соединялись в одно целое; и сторожевые огни на горах, принимавшие вид неподвижных золотых звезд на небе, — все это было очень красивой панорамой, но она лишилась прежнего волшебного вида. Андрей вернулся на то же место, не чувствуя больше досады против людей, поставивших здесь скамейку. Он был очень чувствителен к красотам природы, хотя любил ее по-своему, припадками, эгоистично, как оно часто бывает с людьми, занятыми всецело поглощающим их делом.
Сегодня он в последний раз любовался этими красотами, прощался с ними, отправляясь на призыв долга. Сердце его переполнено было чувством глубокого спокойствия, какого он не испытывал уже много лет, и величавая тишина громко говорила его сердцу. Ему казалось, что никогда он так полно, так чисто и возвышенно не наслаждался, как теперь.
А между тем мысли, продолжавшие бродить в его голове независимо от созерцания, далеко не гармонировали со спокойствием окружавшей его природы.
Есть какое-то особое удовольствие в мысли о страданиях, когда они уже не причиняют прямой боли и сделались воспоминанием прошлого.
Андрей думал о своей эмигрантской жизни, и воспоминания его с странной настойчивостью останавливались на самой темной стороне пережитого.
Он не делил со своими друзьями и товарищами горькой чаши, выпавшей на их долю, а между тем он чувствовал теперь, что все-таки ему достались самые горькие капли. Выброшенный из активной жизни, он должен был глядеть сложа руки — на что? Даже не на борьбу своих друзей, а на хладнокровное избиение лучших из них. Первая вспышка революционного движения была потушена с громадными потерями. Глубокий упадок ду¬
22


ха охватил те слои общества, откуда пополнялся главный контингент революционеров. Разбросанные же остатки могучей армии, верные своему знамени, сражались до конца. Лишь весьма немногие оставляли родину, чтобы искать убежища за границей; остальные десятками и сотнями, мужчины и женщины, гораздо лучшие, чем он, погибали на посту.
Но почему же он оставался в живых?
Как много раз, изнемогая от страданий, задавал он себе этот вопрос!
Ужасное видение воскресло внезапно в его памяти. Ночь. Тускло освещенная камера в одной из тюрем на юге России. Обитатель ее — молодой студент — лежит на тюфяке из соломы. Его руки и ноги туго связаны веревками, голова и тело носят следы тяжелых побоев. Его только что избили тюремщики за непокорность. Невыносимо страдая от зверского оскорбления, он замышляет единственное доступное ему мщение — ужасное самоубийство. Огонь будет его орудием. Среди глухой ночи он с усилием приподнимается с постели, схватывает губами горячее стекло лампы, оно обжигает ему рот, но он отвинчивает зубами горелку и выливает керосин на свой тюфяк. Когда солома пропиталась керосином, он бросает на нее горящий фитиль и ложится сам на пылающую постель. Не издавая ни стона, он лежит, в то время как пламя лижет и жжет его тело... Когда сторожа, привлеченные запахом дыма, врываются в камеру, они находят заключенного полусожженным, умирающим.
Это не был кошмар, а так оно было в действительности. Целыми месяцами ужасное видение преследовало Андрея и теперь предстало перед ним так же ясно, как будто он видел его накануне.
И в то время, когда эти ужасы происходили там, на родине, что же он делал? Он оставался в возмутительной безопасности, читая умные книжки, наслаждаясь красотами природа и произведениями искусства. И его совесть — строгий, неумолимый инквизитор — настойчиво шептала ему на ухо: «Да разве в самом деле одни только настояния друзей удерживают тебя здесь? Разве тебе так сильно хочется полезть опять в петлю или обменять женевскую комнатку на темный царский каземат?»
При его неестественном образе жизни что, кроме пустых слов, могло быть ответом на эти мучительные вопросы? Не всегда удавалось ему успокоить ими своего страшного судью; он знал тоску сомнений и муки само¬
23


обвинений. Бывали минуты, когда весь его прежний революционный пыл казался ему лишь юношеским увлечением и любовью к сильным ощущениям, когда он считал жизнь свою загубленной и себя самого — глиняным чурбаном, который хочет сделаться плитой в мраморном храме, карликом в панцире великана; он чувствовал себя в эти минуты разбитым, уничтоженным, глубоко несчастным.
Андрей окончательно утратил власть над своими мыслями. Он вызвал эти воспоминания, как Фауст — подвластных ему духов, для времяпрепровождения, как своего рода интеллектуальную забаву. Но они одолели его и держали теперь в страшных тисках, совершенно покорив себе. Ни следа удовольствия не было в его опущенной голове или в нервном движении руки, когда он проводил ею по лбу, как бы прогоняя нахлынувшие воспоминания.
Но теперь все это погрузится в небытие и забвение, исчезнет, как безобразные ночные видения перед брезжу- щим утром. В эту торжественную минуту, накануне перехода через роковой порог, который ему, наверное, не придется переступить в другой раз, он мог вполне определить свои силы. Он почувствовал, что длинные годы томительного бездействия не оставили следа на его душе; она оставалась в бездействии, как меч в ножнах. Теперь меч вынут из ножен, и Андрей рассматривает его строгим, пытливым взором. На нем нет ржавчины; он чист, отточен, готов для боя, как всегда.
Устремленный вперед взор Андрея засветился боевой отвагой. Он встал со скамейки, его тянуло идти дальше. Ничто не удерживало его здесь больше. Красоты природы утратили всякую притягательную силу. Машинально он пошел обратно по прежней дороге при сером свете занимавшегося дня. Лицо его было бледно, но спокойно и несколько мрачно, в то время как все трепетало в его порывисто дышавшей груди. Широко раскрытыми глазами он вглядывался в темноту, но едва ли видел что-нибудь; если бы острые шипы какого-нибудь кустарника въелись в его тело, он и этого бы не заметил. Охваченный сильным волнением, он почти не сознавал действительности.
Такое чувство не было ему совершенно ново. Он иногда знавал нечто подобное, но никогда еще — с такой всепоглощающей силой. Он испытывал восторг и вместе с тем непонятную грусть, как будто душа его была пол¬
24


на рыданиями, а сердце исходило слезами; но самые рыдания были мелодичны, а слезы радостны.
Из этой бури ощущений — как крик орла, парящего в вечно спокойных небесах, высоко над сферой облаков и бурь, — вырастало в его душе торжествующее, упоительное сознание титанической силы человека, которого ничто не может заставить ни на волос уклониться от пути — ни опасность, ни страдания, ни что бы то ни было в мире! Он знал теперь, что будет хорошим солдатом в легионе сражающихся за благо родины, потому что эта сила дает человеку власть над сердцами других; она делает его рвение заразительным; она вливает в его слово — простую вибрацию воздуха — такую мощь, которая способна перевертывать, пересоздавать человеческие души.
Роща, пройденная им, осталась далеко позади, и он давно уже шел по открытой дороге; прежде ему никогда еще не случалось попадать в эту часть города. Ржаное поле привлекло его внимание; оно было очень невелико — всего в несколько квадратных сажен — и выглядело среди громадных зеленых пастбищ как дамский носовой платок, оброненный на ковре в гостиной; но глаз иностранца, привыкший видеть в Швейцарии только горы и виноградники, невольно привлечен был неожиданным видом поля.
Андрею нетрудно было сообразить, что дорога, по которой он шел, приведет обратно на его квартиру; но ему не хотелось возвращаться домой так рано. Ему нужно было отрезвиться, прежде чем показаться среди людей, и он решил отправиться в маленький лесок на берегу Арвы, из которого видна была южная часть города. Он направился туда, шагая как можно скорее, чтобы утомиться; но его сильные молодые мышцы, крепкие и упругие как сталь, могли выдержать какое угодно напряжение. В эту ночь душевное возбуждение удвоило и закалило против усталости его физические силы. Зато длинная прогулка освежила его голову. Он окончательно пришел в себя, взобравшись на вершину La Batie, и чувства его спокойно потекли по обычному руслу, как река, вошедшая в берега после наводнения.
Месяц тем временем закатился. Оставалось еще часа два до восхода солнца, но приближение утра уже чувствовалось во всем. Воздух становился резче, мрак ночи рассеивался, свежий ветер дул с гор. На западной части горизонта быстро поднимались громадные массы тя¬
25


желых свинцовых облаков и стояли наготове, как рабочие, перед тем как взяться за дневной труд. Звезды угасли на потускневшем небе. Млечный Путь, потухая на одном конце, имел вид разбитой арки гигантского моста. Весь восток подернуло нежным, прозрачным цветом, представлявшим нечто среднее между бледно-желтым, зеленым и жемчужно-белым, неописуемой нежности и чистоты. Звезды застенчиво удалились вглубь, уступая место новому, ослепительному явлению. Только одна оставалась во всей своей красе, сияя на волшебно прекрасном фоне, искрясь и мерцая, как глаз, вспыхивающий и потухающий под дрожащими ресницами. Это Венера, звезда поэтов. Но разве она не была в то же время и его звездой, звездой его России, лежащей там, по направлению восходящего солнца, и готовящейся восстать от вековой ночи к светлому, радостному утру?
Андрей направился домой. Давно пора было кончить прогулку. Он достаточно освежился, и незачем было терять время. Завтра ему нужно рано встать. Лена, наверно, зайдет после урока. Ему предстоит еще много работы, чтобы приготовиться к немедленному отъезду.
Он надвинул шапку на лоб и сбежал с холма. Дорога шла зигзагами между кустарников, покрывавших темный заросший спуск. Вскоре леса исчезли, и, глядя с верхушки отлогой дороги, Андрей увидел совершенно обнаженный спуск. Он был очень крут, но почва была мягкая и глинистая. Как хорошо было бы спуститься как камень, перепрыгивая с кочки на кочку, и остановиться сразу у подошвы! Какой-то демон-искуситель подговаривал его попробовать. Он приблизился к краю и собрался сделать первый небольшой прыжок. Но быстро промелькнувшая мысль заставила его отказаться от довольно опасной забавы. Что, если он вывихнет себе ногу? Что станется с его поездкой? Нет, теперь ему не следует рисковать. Он отступил назад и пошел осторожно по проложенной дорожке.
Переходя через Арву, он миновал ряд домов в одном из предместий и попал на большую площадь, место учения рекрутов и народных празднеств. Самый город начинался дальше. Звуки занимавшегося дня слышались уже там и сям. Среди улицы прогуливалась лошадь в хомуте, но без повозки, как это часто бывает в Швейцарии; нигде не видно было ее хозяина. Животное выступало с такой забавной уверенностью и сознательностью, что
26


Андрей похлопал его по шее и спросил, как ему скорее всего дойти до дому.
Лошадь равнодушно прошла мимо, не уклонившись ни на шаг, с видом самодовольного, солидного господина, идущего по своим делам. «Ну да,—подумал Андрей, идя дальше, — разве французская лошадь может понимать по-русски ? Мне следовало обратиться к ней на ее родном языке». Он чувствовал себя бодрым и веселым, как после холодной ванны, и готов был забавляться пустяками.
Через двадцать минут он был на противоположном конце города и взбирался по своей лестнице. Подойдя к двери, он был удивлен, заметив слабый свет, видневшийся из-под нее, и найдя ее незапертой. Ему помнилось, что, уходя, он потушил лампу и запер дверь. Загадка, впрочем, скоро объяснилась. Войдя в комнату, он увидел при слабом освещении человека, лежавшего на его кровати. Лампа стояла у изголовья. Андрей поднял ее и осветил спящего.
— А, Васька! — сказал он, узнав прежде всего розоватые панталоны своего друга — единственный в своем роде экземпляр, купленный Васькой, или, иначе, Василием Вербицким, по ошибке в какой-то темной лавке,— потом его старое пальто и наконец его добродушное загорелое лицо, наполовину закрытое густыми каштановыми волосами.
Василий получил записку Лены поздно вечером и тотчас же пошел расспросить о письме. Не застав Андрея, он решился ждать его возвращения и заснул в ожидании. На полу около кровати лежала книга, с помощью которой он пытался скоротать время.
Не желая будить приятеля, Андрей оглянулся вокруг, чтобы устроиться где-нибудь самому на ночь. Ему оставалось только импровизировать походную кровать. Он разостлал на полу большой лист неразрезанной газеты. Зимнее пальто пригодилось вместо тюфяка, а неизбежный студенческий плед — как одеяло. Но где достать подушку? Василий лежал на двух небольших шерстяных валиках, которыми хозяйка снабдила своего жильца вместо подушек. Андрей справедливо рассудил, что гостю его достаточно одного валика. Он без церемоний засунул руку под голову приятеля и вытащил другой. Потревоженный среди сна, Василий сначала пробормотал какие- то непонятные звуки эгоистического протеста. Но он, очевидно, согласился тотчас же, что был не прав, потому
27


что промычал что-то в примирительном тоне, не открывая, однако, глаз, и, опустивши голову на оставшийся валик, не двигался больше.
Андрей разделся, положил около себя часы, чтобы встать вовремя, и, как только голова его коснулась подушки, моментально заснул сном праведника.
Г л а в а III НА ГРАНИЦЕ
Самуил Зюсер, по прозванию «Рыжий Шмуль», глава контрабандистов и шинкарь в Ишках, деревне на литовской границе, услуживал своим покупателям с обычным проворством. Его быстрый глаз никогда не упускал минуты, когда кому-нибудь хотелось пить, и его опытная рука никогда не наливала в стакан одной каплей пива больше, чем нужно было, чтобы стакан казался полным и был по возможности ненаполненным. Но его мысли были в эту минуту далеко: они следили за курьерским поездом из Петербурга, проходившим последние мили до границы.
Он утром получил телеграмму от Давида Стерна, студента-еврея, который присоединился к «гоям» (христианам), бунтующим против начальства, и теперь для них «держит границу». На заранее условленном языке Давид извещал, что приедет вечерним поездом вместе с тремя спутниками, которых нужно будет переправить за русские пределы.
Три человека, по десяти рублей с каждого, — недурной заработок. Но Рыжий Шмуль рассчитывал получить больше за свои хлопоты. Теперь было время рекрутского набора, и особые предосторожности были приняты на границе, чтобы мешать молодым сынам Израиля бежать от военной службы. Честный контрабандист имел право рассчитывать на прибавку в подобное время. Но нужно действовать осторожно с таким скрягой, как Давид. Человек он, конечно, хороший, ума палата, настоящая еврейская голова, которая везде сделала бы честь своей нации. Он, вероятно, был генералом или чем-то в этом роде у «гоев»; молодец хоть куда и знает, где раки зимуют. Он, наверное, пойдет в гору, и честному контрабандисту можно на него положиться. Он умеет держать язык за зубами и никогда не обманет, но зато торгуется за каждый грош, как цыган на конной ярмарке.
28


Рыжий Шмуль имел много случаев изучить своего странного клиента. Каждые три-четыре месяца молодой человек появлялся на границе, приводя с собой партии «гоев», которым нужно было уезжать из России или въезжать в нее. Кроме того, приходилось ввозить контрабандой книги — очень выгодное занятие, так как книги лучше оплачиваются, чем табак или шелк. Давид Ихмел много связей с разными людьми на границе, но Рыжий Шмуль пользовался его наибольшим доверием.
Что все это значило, кто были эти странные люди, приятели Давида, чего они добивались — этого Рыжий Шмуль не мог решить. Подстрекаемый еврейским любопытством, он пробовал прочесть некоторые из революционных брошюр, проходивших через его руки. Но при своем недостаточном знании русского языка он мало понял и потерял охоту к дальнейшим расследованиям. Раз такой умный человек, как Давид, принимает в этом участие, значит, дело выгодное: иначе, как бы мог он платить так аккуратно и так хорошо? Так как ввоз этих книг был запрещен, подобно ввозу многих других товаров, то тут шла, очевидно, контрабанда высшего сорта, нужная для господ, а зачем именно — этого Шмуль не понимал. Да и на что ему знать, раз хорошо платят? У него достаточно своих дел.
Свист локомотива дал знать о приближении петербургского поезда.
«Вот они», — подумал Шмуль, подавая с заискивающей улыбкой рюмку коньяку полицейскому чиновнику.
Шинок Шмуля стоял довольно далеко от вокзала. Большинство проезжих заходило погреться и закусить в более близкие и удобные заведения, но кой-кто попадал и к нему. Он стал готовиться к приему гостей: вытер два деревенских дубовых стола, стоявших по обе стороны комнаты, осмотрел приготовленную батарею бутылок, наполнил несколько рюмок, стоявших на стойке, и стал за прилавок.
Шинок начал наполняться народом. Несколько арендаторов из окрестных деревень вошли в комнату, громко обсуждая новости, слышанные на ярмарке. Два жандарма, только что смененные с караула на станции, зашли выпить рюмку водки и уселись на почетное место. Несколько постоянных посетителей пришли и ушли, а Давида все еще не было. Прошло около часа со времени прихода поезда, а он не показывался.
Шмуль слишком мало знал об опасностях, угрожаю¬
29


щих революционерам, чтобы тревожиться. Он решил, что Давида, верно, где-нибудь задержали и что он приедет завтра, в пятницу, то есть накануне шабаша. Так как в этот день работа кончалась рано, то предприимчивый шинкарь начал уже помышлять о том, как бы ему воспользоваться неаккуратностью Давида, но, обернувшись направо, он вдруг увидел его самого. Давид спокойно сидел за столом около жандармов и так же мало обращал внимания на них, как и они на него. Да и в самом деле, какое подозрение мог возбудить этот бедно одетый молодой еврей, бесцельно глядящий в пространство с терпеливым видом скромного потребителя, который не торопится покидать теплую, уютную комнату и приятную компанию?
Это был коренастый человек низкого роста, лет двадцати пяти или около того, с приятным правильным лицом еврейского типа и большими темно-карими глазами, глядевшими грустно и приветливо.
Шмуль снабдил его кружкой пива, когда дошла до него очередь, и не обращал больше никакого внимания на нового посетителя. Молодой человек заплатил за свое пиво и, выпив его не торопясь, вышел так же спокойно, как и вошел.
Очутившись на улице, Давид повернул за угол и вошел в кухню через черный ход. При тусклом свете сальной свечки он не заметил, как наткнулся на что-то мягкое и белое — молодую проворную козу, которая быстро вскочила с пола и пробежала мимо его ног, поднимая густое облако пыли. Курица, сидевшая на шесту, испугалась со сна, потеряла равновесие и с громким кудахтаньем спрыгнула и спряталась в противоположном углу комнаты.
Молодой человек быстро прошел через кухню, где его появление наделало столько суматохи, и очутился в темном коридоре. Он зажег восковую спичку и поднялся по деревянной лестнице в маленькую грязную комнатку, где Рыжий Шмуль имел обыкновение обделывать самые важные из своих дел.
Его хозяин был уже там. Оставив жену за прилавком вместо себя, он поспешил к своему гостю, как только тот вышел из шинка.
— Как поживаете, реб Шмуль? — спросил Давид на еврейском жаргоне.— Вы не ждали меня так скоро?
— Я совсем не ждал вас, пан Давид, то есть не сегодня. Я полагал, что вы приедете завтра.
зо


— У меня тут были кой-какие дела, — сказал молодой человек, усаживаясь в кресло, покрытое засаленной материей неопределенного цвета.
Тощий и длинный Шмуль приютился на высоком деревянном стуле, у которого недоставало одной ножки.
— Ваши спутники с вами ? —спросил он.
— Да.
— Все трое?
— Все трое. Двое мужчин и одна дама. Я оставил их у Фомы. Нам нужно быть по ту сторону завтра утром. Вы все приготовили, надеюсь?
— Да, все устроено. Они будут на той стороне в восемь часов. Но...
Шмуль нерешительно замолчал и стал почесывать левую сторону носа, вопросительно поглядывая на Давида.
— В чем дело? — спросил тот, взглянув на него.
— Видите ли, времена плохие теперь, да и солдаты стали жадны. Мне очень, очень трудно было уговорить их,—сказал Шмуль, поднимая глаза к потолку,—и мне пришлось заплатить им больше, чем...
— Если это правда, Шмуль, то вы совершенно напрасно это сделали, — небрежным тоном заметил Давид.
— Почему напрасно? Разве мне не следовало угодить вам?
— Не в том дело. Нужно держаться установленных цен. Это — торговое правило. Чем больше вы дадите, тем больше с вас будут требовать. Помните это, друг мой, и держитесь своих цен. Это — правило.
— Вам хорошо говорить, пан Давид! — обидчиво сказал контрабандист, разыгрывая роль угнетенной невинности.— Но как же мне было не уступить? Ведь они господа, а не я.
— Умный человек должен уметь убедить их, — невозмутимо ответил Давид. — Представьте себе,—прибавил он с веселым выражением своих больших глаз, — что вы попросили бы у меня прибавки к условленной цене. Я не говорю, что вы это сделали бы, но предположим это на минуту. Я бы только ответил вам, что рыба ищет, где глубже, а покупатель — где дешевле. В делах нужно соблюдать выгоду. Граница велика, а солдат много. Если человек не держится условленной цены, зачем вам держаться человека? Не правда ли?
Давид добродушно улыбнулся и стал набивать свою короткую деревянную трубку.
Он, конечно, сейчас догадался, к чему Шмуль ведет
31


разговор, и твердо решился не уступать. Расчетливость в трате революционных денег он считал священным долгом для члена партии. Но он не имел обыкновения обходиться сурово с людьми, если не было для этого необходимости.
— А как поживает ваша семья? Я забыл спросить раньше. Все здоровы, надеюсь?
— Здоровы, благодарю вас, — угрюмо отвечал Шмуль, замышляя более решительную атаку на Давида: ему вовсе не хотелось упускать такого удобного случая.
— Ничего нового в деревне? — продолжал Давид, беззаботно покуривая трубку.
— Да есть, — ответил контрабандист кислым тоном и принялся рассказывать о том, какие строгости пошли теперь на границе.
— Вы знаете, что Ицка вернулся? — спросил Давид, выпуская изо рта облако дыма.
У Шмуля упало сердце. Ицка, или Исаак Перлгланц, был очень ловкий контрабандист, пользовавшийся хорошей репутацией среди своих собратьев. Давид иногда вел дела с Ицкой, и Шмуль опасался, что тот хочет его вытеснить.
— Разве? — отозвался он слабым голосом. — Я этого не знал.
Он взглянул испытующим взором на своего собеседника. Но Давид сидел совершенно невозмутимо.
— Мне Фома сказал. Вот все, что я знаю, — отвечал
он.
«Все пропало, — подумал Шмуль.—Он знает обо всем, и его невозможно обойти».
— У ваших друзей много багажа? — спросил Шмуль деловым тоном, как будто между ними никогда не было ни тени недоразумений.
— Несколько узлов. Ваш мальчик может снести все.
— Так я его пошлю завтра к Фоме. Деньги на той стороне?
— Да, но помните, что от них вы не должны брать - ничего. Только маленькую записку, что они благополучно переправились.
Шмуль грустно кивнул головой в ответ. Это было тоже одной из его претензий к молодому человеку. Давид был очень строг, даже жесток в этом отношении: Шмуль слишком хорошо это знал.
Обиженный контрабандист тряхнул длинными пейса¬
32


ми и торопливо осведомился о погоде в Петербурге, чтобы изменить неприятное направление своих мыслей.
Но его дурное расположение духа сменилось приятным ожиданием, когда Давид спросил его, будет ли он здесь через месяц.
— Я отправляюсь за границу, — объяснил молодой человек, — и мне нужно будет переправить сюда много вещей.
Шмуль почмокал губами. Это было вознаграждением за испытанное им поражение.
Он не стал предлагать вопросов. Давид этого не любил и никому не сообщал больше, чем сам считал нужным.
— Вы не забудете меня, надеюсь? — сказал Шмуль.
— Конечно, нет. Только вы должны быть на месте. Я вам напишу заранее, чтобы вы могли приехать.
После этого они стали толковать о накладных, о провозе и т. п., и Шмуль не выказывал уже никаких знаков протеста. Они расстались по-приятельски, и контрабандист остался с двойственным чувством эстетического наслаждения деловитостью Давида и досады на крушение своих планов.
«Ловкий молодец, что и говорить! Только праотец Яков мог бы обойти его, — рассуждал он про себя, запирая ставни и двери в шинок. — Но все же ему следовало бы быть помягче с одним из своих соплеменников, у которого семья на шее, и помочь ему заработать честный грош».
Он с грустью вспомнил о золотом времени, лет шесть-семь тому назад, когда переправа за границу оплачивалась в двадцать пять и даже пятьдесят рублей с человека; бывали простаки, которые платили по сто. Давид свел цену до мизерных десяти рублей, без всяких прибавок. Правда, что с тех пор, как Давид взялся за дело, в десять раз больше «гоев» приезжает и уезжает из России. Это было некоторым утешением. Но Шмуль не мог не помечтать о том, как хорошо было бы, если бы движение шло так же оживленно, как теперь, а цены оставались бы прежние. Его глазам представился такой блестящий ряд цифр, что сердце его сначала затрепетало от радости, а потом заныло от тоски.
Тем временем Давид пришел к дому Фомы, где его спутники расположились на ночь. Хозяин сам отворил ему дверь, и Давид осведомился о своих друзьях. Все обстояло благополучно. Они поужинали, как он распоря-
2 С. М. Степняк-Кравчинский, т. 2 33


дился, и теперь отправились спать; мужчины заняли переднюю комнату, а Марина, дочь хозяина, отправилась с барышней наверх. Давид поблагодарил его и присоединился к приятелям. В подобных случаях он всегда предпочитал останавливаться у Фомы, хотя у него ничего не было, кроме простых нар для спанья. Но Фома был местным сотским, и его изба была вполне безопасным местом для ночлега.
Очутившись в комнате, Давид осмотрел все кругом с тщательностью полицейского чиновника. Ставни были закрыты, чтобы прохожие не могли заглянуть внутрь. Весь багаж, в том числе его собственный холщовый саквояж, был сложен в углу. Его спутники, утомленные длинным путешествием, спали на нарах вдоль стен. Каждый из них имел соломенную подушку и импровизированное одеяло. Для него готова была такая же постель, как для других, но, несмотря на усталость, он проголодался и стал устраивать себе какое-то подобие ужина. Отрезав ломоть от лежавшего на столе большого хлеба, он вынул из саквояжа кусок сыру, бережно завернутого в бумагу, и, как бывалый солдат в походе, удовлетворился этой скромной едой.
Поднявшись первым, как только утреннее солнце стало пробиваться в комнату, он наскоро оделся и открыл ставни. Разбуженные его веселым голосом, спутники тоже торопились вставать.
Острогорский, старший из них, был человек средних лет, небольшого роста, сутуловатый и выглядел поблекшим, болезненным ученым. Сосланный много лет тому назад за какой-то незначительный проступок в захолустный приволжский городок, он бежал теперь из места своего изгнания, намереваясь окончательно поселиться за границей.
Его спутник, Зацепин, молодой человек лет двадцати трех, бывший поручик пехотного полка, был так серьезно скомпрометирован, что организация послала его за границу «проветриться».
— Торопитесь, ребята, — тормошил их Давид.—Ведь вам предстоят сегодня великие подвиги, и времени терять не следует. Я пойду распорядиться насчет завтрака.
Выйдя на двор, он увидел третьего члена компании, Анну Вулич, девятнадцатилетнюю девушку, замешанную в качестве сочувствующей в какие-то университетские беспорядки, не имевшие политического характера. Ей отказали в выдаче заграничного паспорта, и Давид охотно
34


присоединил ее к ближайшей группе, отправлявшейся за границу. Он всегда рад был помочь перебраться через границу всякому, кто в этом нуждался.
Анна присматривала за самоваром, а Давид занялся завтраком, который вышел настолько обильным, насколько позволяла кладовая Фомы. Это было вопросом чести для Давида. Равнодушный к своему личному комфорту, он доходил иногда до смешного в заботах о вверенных ему людях. Он не только заботился об их безопасности, но и о том, чтобы они были хорошо накормлены и довольны во всех отношениях.
Тем временем первые горячие лучи солнца светили уже в маленькие окна избы, освещая комнату и лица путешественников.
Давид сам заварил чай. У него всегда был большой запас в саквояже, потому что чай, покупаемый в небольшой лавке, нехорош и дорог. Скромный завтрак прошел очень оживленно. Все были возбуждены и веселы, как люди, полные любопытства и ожидания общей для всех опасности. Они не могли отделаться от представления, что переправа через границу царских владений — дело серьезное. Давид уверял их, что нет ничего проще. Сотни людей переходят границу тайком, просто для того, чтобы не тратиться. Политические нелегальные, если только нет никаких особенностей в их внешности, могут переходить так же легко, как и все другие.
— А все-таки многие были арестованы, — сказала Анна Вулич, краснея.
Она немного волновалась, так как это было ее первым рискованным шагом. Но она была очень самолюбива и боялась, что ее замечание покажется другим признаком трусости.
— Конечно, были,—сказал Давид с негодованием.—А по чьей вине, если не по их собственной? Можно утонуть в ведре воды, если засунуть туда голову.
Как истый сангвиник по темпераменту, Давид был склонен к преувеличениям. По его словам выходило, что граница — самое удобное место для прогулок взад и вперед. Он серьезно сердился на увальней, портящих репутацию границы и дающих пищу глупым рассказам об ее опасностях.
Разговор о пограничных приключениях был прерван Острогорским, который первый обратил внимание на то, что контрабандист запоздал. Десять часов уже пробило,
2*
35


а его еще не было. Давид зашел в шинок, но Шмуля не оказалось дома. Что-нибудь да случилось. Острогорский, раздражительный по природе, стал волноваться.
— Неужели нам придется еще раз переночевать здесь? — спросил он с желчной улыбкой.
Давид спокойно объяснил, что этого опасаться нечего. Если контрабандист не явитдя к одиннадцати часам, он устроит дело иначе.
Один Зацепин не ворчал и не приставал с вопросами. Он верил Давиду, как солдат полководцу, и по природе своей был чужд сомнений.
Когда Шмуль показался в дверях, Давид встретил его целым градом упреков. Контрабандист стал извиняться: остановка вышла не по его вине; по случайности караульный, с которым он условился, не был назначен на утреннюю службу, и на него можно рассчитывать только вечером.
Дело осложнялось. В этот день была пятница; через несколько часов начинался шабаш, и тогда самая заманчивая награда не заставит еврея-контрабандиста нарушить субботний отдых.
Давид был взбешен.
— Не сердитесь, пан Давид, — успокаивал контрабандист,—вам не придется пережидать субботы. У меня есть два паспорта для господ, а моя дочь встретит нас по пути к переправе и передаст свой барышне. Мы можем отправиться тотчас же.
Давид объяснил по-русски, что случилось, и передал паспорта двум мужчинам. Паспорта были не настоящие заграничные, а простые свидетельства, выдаваемые пограничным жителям, у которых есть дела по обе стороны границы и которым нужно постоянно ездить взад и вперед.
Оба путешественника развернули паспорта, чтобы прочесть имена, на которые им придется отвечать в случае необходимости. Чтение документа произвело необычайное действие на Зацепина.
— Посмотрите, что за ерунду вы мне принесли! — крикнул он Шмулю.—Ведь это женский паспорт!
— Да,—ответил Шмуль,—так что же за беда?
Спутники Зацепина с любопытством и изумлением
взяли у него бумагу, чтобы удостовериться в ее содержании.
Не могло быть никакого сомнения. В паспорте было написано крупными буквами и несколько пожелтелыми
36


чернилами: «Сара Гальпер, вдова купца Соломона Галь- пера, 40 лет от роду».
— Надо переменить паспорт, — сказал он контрабандисту.— Не могу же я сойти за вдову!
— Почему нет? С божьей помощью сможете, — сказал Шмуль, подняв руки вверх, как крылья херувима, и мигая глазами. Зацепин, который не имел такой веры в божий промысел, настаивал на своем; тогда Давид, которого потешала досада приятеля, вмешался наконец.
— Это не имеет никакого значения, — сказал он. — Вы сами в этом убедитесь.
Зацепин пожал плечами: как мог он сойти за вдову сорока лет, было выше его понимания; но раз Давид посвящен в эту тайну, значит, все обстояло благополучно.
Путешественники приготовились к отъезду. Они должны были ехать с пустыми руками, потому что на границе было правилом, что люди и товар должны переправляться отдельно: на товар, годный для продажи, пошлина больше, чем на обыкновенные человеческие создания, не имеющие рыночной цены. Острогорский, имевший с собой только небольшой чемодан с рукописями, не мог взять даже его. Давид должен был позаботиться обо всем. Он взялся доставить вещи другой дорогой и обещал присоединиться к ним на той стороне через короткое время.
У ворот они встретили сына Шмуля, который передал Вулич паспорт своей сестры.
— Теперь все готово, — сказал Давид.
Они пожали друг другу руки и расстались.
Зацепин и контрабандист шли впереди. Остальные двое следовали на некотором расстоянии, чтобы не обращать на себя внимания. Через двадцать минут они очутились у грязного маленького ручья, который и курица перебредет в сухую погоду. Вдоль берегов его тянулась плоская, голая равнина с глинистой почвой, проглядывавшей промеж жидкой травы. По обе стороны стояли кучки мужчин и женщин. Плоскодонный плот, похожий на старую стоптанную туфлю, плавал в желтой воде. Седой полицейский с красным суровым лицом стоял на носу с обнаженным тесаком.
Как только плот подошел к берегу и пассажиры высадились, наши путешественники, по знаку своего провожатого, вскочили на него, и за ними набилась дюжина мужчин и женщин до того, что они чуть не толкали друг друга в воду.
37


— Довольно! — закричал полицейский, отталкивая напиравшую толпу. И, обращаясь к уместившимся на плоту, сказал повелительным тоном: — Ваши паспорта!
Это была граница. По левую сторону грязного ручейка была Россия, по правую — Германия.
Все вынули паспорта, которые были собраны в кучку и переданы столпу порядка и закона. Подняв палец кверху, он поспешно пересчитал число голов и потом число документов. Так как оба сходились, он передал их обратно ближайшему из пассажиров и крикнул: «Готово!»
Паромщик, у которого не было ни шеста, ни руля, оттолкнул свое судно от России и в следующую минуту ударился о Германию. Пассажиры Давида высадились на берег. Все было кончено. Они были в Европе, вне власти царя.
— Как это все просто! — воскликнула, улыбаясь, Ву- лич.
Они почувствовали большое облегчение и, громко разговаривая, направились в деревню, где должны были ждать Давида.
Если бы они не были так заняты собой, то заметили бы прилично одетого молодого человека с темными глазами и бледным лицом, который, проходя по улице, остановился, приятно пораженный звуками чистой русской речи.
Это был Андрей, прибывший уже пять дней тому назад на место, указанное в письме Жоржа. Ожидая с часу на час приезда Давида, который должен был его встретить здесь, он умирал со скуки.
Он сразу догадался, что эти трое были из компании Давида. Ему хотелось заговорить с ними, но он удержался. «Вдруг они окажутся чужие. Осторожность никогда не мешает. Если они приятели Давида, то и сам Давид, вероятно, недалеко».
Глава IV НОВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ
Вернувшись в гостиницу, Андрей позвал слугу и сказал ему ломаным немецким языком, что будет целый день дома, на случай, если кто-нибудь спросит о нем.
Окна его комнаты выходили на большой зеленый сквер, к которому вело несколько улиц. Он стал наблюдать за прохожими и около одиннадцати часов заметил
38


издалека неуклюжую фигуру Давида, быстро шагавшего в тяжелом сером пальто, которое он носил круглый год.
Андрей сбежал с лестницы; приятели встретились у входных дверей и крепко расцеловались.
— Признайся, ты, верно, здорово бранил меня за то, что я заставил тебя так долго ждать? — спросил Давид, ласково хлопая Андрея по плечу.
— Бранил, но не очень. Я боялся, не приключилось ли чего с тобой.
— Вот пустяки! Что может статься со мной? Я просто захлопотался, собирая небольшую партию для переправы через границу. Двух зайцев одним ударом. Оно и дешевле и скорее.
— Я, кажется, видел твою партию на переправе час тому назад.
— Возможно. Зацепин между ними; ты должен с ним познакомиться.
Они были уже в комнате Андрея. Давид снял пальто, бросил его на кресло и уселся.
— Ну, а теперь расскажи мне про наших, — сказал Андрей, становясь против него. — Как поживает Жорж и все другие? Что слышно о Борисе? Есть ли письма от Зины?
— Да, было одно письмо. Надежды пока очень мало, судя по ее намекам. Да она сама скоро будет в Петербурге и расскажет тебе обо всем.
— Разве ты не едешь со мной в Петербург?
— Нет, — ответил Давид. — Я еду в Швейцарию и останусь там несколько времени. Ты слыхал, что эквилибристы хотят издавать собственную подпольную газету в Петербурге?
— Эквилибристы! — воскликнул Андрей. — Да неужели?
Эквилибристами называлось тайное общество, прозванное так в насмешку другими кружками за умеренность и отсутствие решительности. Между ними и партией «Земли и воли», к которой принадлежали Давид и Андрей, были довольно холодные отношения.
— На этот раз они в самом деле что-то затевают,— ответил Давид. — Когда они узнали, что я еду в Швейцарию, то дали мне денег для покупки шрифта.
— Это недурно, — заметил Андрей. — Я меняю о них свое мнение.
— А я остаюсь при прежнем, — возразил Давид. — Посмотрим еще, что они сделают со своим шрифтом. Я не верю в них.
39


Он смотрел кругом, ища спичек, чтобы закурить свою трубку. Андрей подал ему сигару.
— Так зачем же ты взялся исполнять их поручение? — спросил он.
— Это моя обязанность, — ответил Давид. — Моя служба состоит в том, чтобы очищать дороги от всяких преград и держать их свободными для желающих пользоваться. Удастся ли затея эквилибристов или нет — не мое дело. Да и помимо того,—прибавил он,—возня-то небольшая. Это даст мне возможность пробыть несколько лишних дней с друзьями в Швейцарии — вот и все.
— Я рад за них, во всяком случае. Ты писал о своем приезде?
— Нет, я этого никогда не делаю. Гораздо приятнее приехать невзначай. Как они все поживают? Ты мне ничего не сказал о них.
— Да нечего говорить. Жизнь все та же и такая же скучная, — ответил Андрей.
Давид с досадой ударил себя по колену.
— Что за нелепый народ наши революционеры! — воскликнул он. — Живут в свободной стране среди большого социального движения и чувствуют себя как рыба на суше. Да неужели же свет клином сошелся на одной России?
Со своим еврейским космополитизмом он часто спорил на эту тему с товарищами.
— Ты прав, ругая нас, — возразил Андрей с готовностью самообличения, под которой так часто скрывается полуодобрение. — Мы наименее космополитическая нация, хотя многие и утверждают противное. Ты один между нами заслуживаешь имя гражданина мира.
— Это лестно, но не особенно приятно, — заметил Давид.
Андрей не продолжал спора и стал расспрашивать о том, что петербуржцы думают относительно Бориса. Он принимал дело очень близко к сердцу. Борис был его лучшим другом, самым близким после Жоржа.
— Ничего нельзя решить до приезда Зины, — сказал Давид. — Но я боюсь, что вообще ничего не удастся сделать теперь.
— Ничего? Почему же?
— Нет сил,—ответил Давид вздыхая.—Мы теперь некоторым образом на мели сидим. Вот увидишь сам, когда приедешь.
40


Он стал высчитывать потери и финансовые затруднения партии.
Андрей слушал, ходя взад и вперед с опущенной головой. Дело обстояло хуже, чем он ожидал. Но мысль о безнадежности положения возмущала его и не укладывалась в голове. О том, что его самого когда-нибудь арестуют, он привык думать спокойно: такой уж обычный жребий бойцов. Но позволить «этим подлецам» (как он называл всех этих представителей власти) заморить товарища без всякой попытки отнять у них добычу было бы слишком большим унижением.
— Какой вздор говорить о недостатке сил в нашей партии! — воскликнул он, остановившись против Давида.—Наши силы вокруг нас; если мы не можем найти помощников, то, значит, мы сами ничего не стоим.
— Выше головы не прыгнешь, — возразил Давид. — У нас нашлось бы несколько человек, способных организовать освобождение, но как быть без денег?
— Не беда, — сказал Андрей. — Самое лучшее средство пополнить кассу и возбудить в людях энергию — это затеять какое-нибудь живое дело.
— Иногда это удается, — ответил Давид. — Поговори с Зиной. Всем нам хочется попытаться что-либо сделать.
Он встал и начал прощаться.
— Мне пора идти к моим путешественникам, — сказал он. — Да, как же устроить тебе свидание с Зацепиным? Хочешь пойти к нему или чтобы он сюда пришел?
Андрей спросил, кто были другие, и предложил сейчас же отправиться в гостиницу. Он рад был познакомиться со всей компанией.
Когда Давид вошел в комнату, где сидели его клиенты, он был встречен шумной овацией.
Андрей был им представлен под первым вымышленным именем, которое попалось Давиду на язык. Острогорский и Вулич были чужими для партии, и их не было надобности посвящать в тайну возвращения Андрея на родину. Зацепину же нетрудно было догадаться, кто перед ним.
Компания распалась на две группы. Андрей и Зацепин продолжали сидеть за столом; Давид же отвел двух других к окну на противоположном конце комнаты. Острогорский и молодая девушка все еще не могли надивиться простоте своего бегства.
41


— Даже жалко, что не пришлось испытать никакого сильного ощущения, — сказала Анна.
Острогорский тоже выразил свое удивление. Он был в говорливом настроении и рассказывал о слухах, доходивших до него из достоверных источников, что людей переносили в полночь на спине, в мешках, что приходилось прятаться по нескольку дней в кладовых, прежде чем контрабандисты могли найти возможность переправы. Давид смеялся и заметил, что сомневается только насчет мешков, а все остальное могло быть правдой. В прежние времена, когда контрабандисты могли делать все по-своему, они часто нарочно выкидывали такие штуки, чтобы пустить пыль в глаза своим клиентам и показать, что громадные деньги, которые им переплачивали, были честно заработаны.
Андрей тем временем спокойно разговаривал с Зацепиным, расспрашивая его о разных людях, с которыми он встречался, о городах, в которых живал. Их оставили наедине с обычной непринужденностью, господствующей в революционной среде; это продолжалось, однако, лишь до тех пор, пока Зацепин не выразил громко своего мнения о какой-то группе радикалов, с которыми ему пришлось познакомиться в одном из провинциальных городов.
— Болтуны они, и только! Виляют между социализмом и политикой, — заявил он с обычной резкостью.— Хотят усесться на двух стульях, да только теперь это не годится.
Это замечание долетело до ушей Острогорского, который был страстным спорщиком. Медленными шагами маленький человечек приближался к разговаривавшим, заложив руки за спину, и его исхудалое лицо казалось придавленным книзу большим тяжелым носом. У него уже было дорогой несколько стычек с Зацепиным, но он жаждал еще сразиться. С легкой саркастической улыбкой на тонких губах он попросил позволения предложить Зацепину вопрос: что именно не годится, по его мнению, для нынешнего времени — сидеть на двух стульях или оставаться социалистом?
Зацепин резко ответил, что сказал то, что хотел сказать, и что все, называющие себя революционерами и уклоняющиеся в то же время от участия в настоящем революционном деле, не более как болтуны, если не хуже!
С этим Острогорский был совершенно согласен, но
42


у него было свое собственное определение настоящего дела. Прения заинтересовали Вулич, и она подвинулась к краю дивана, поближе к спорящим. Сперва она слушала; потом вмешалась, и разговор сделался общим. Один Давид оставался на своем месте и лениво болтал ногами, сидя на подоконнике.
Начавшийся спор становился все горячее и шумнее. И не удивительно, так как скоро стало очевидно, что из пяти присутствующих революционеров-социалистов каждый был в чем-нибудь не согласен со всеми остальными, и ни один не был склонен к уступкам. Зацепин был отъявленным террористом, отличавшимся простотой и прямолинейностью своих воззрений на все вопросы как практики, так и теории, а также счастливым отсутствием малейшего сомнения в чем бы то ни было. Анна Вулич тоже была террористкой — в теории, конечно, — хотя не шла так далеко, как Зацепин, с которым она, кроме того, совершенно расходилась в вопросе о социалистической пропаганде среди рабочего класса. Острогорский и Давид — оба склонялись к эволюционному социализму, но резко расходились между собой'по вопросам о социалистическом государстве в будущем и политической деятельности в настоящем. Что касается Андрея, то он не мог вполне согласиться ни с одним из четырех, но, пробывши так долго вне революционного течения, он не имел, казалось, определенной системы и немного колебался. Он возражал то одному из спорящих, то его противнику, а в следующую минуту оба набрасывались на него и кричали ему в оба уха различные возражения, доказывавшие его непоследовательность. Зацепина очень сердило такое поведение Андрея. Человек с таким прошлым должен бы иметь более здравые понятия и без пустых околичностей тотчас же пристать к настоящему делу.
Стоя спиной к потухшему камину и опираясь на него своей сильной правой рукой, Зацепин твердо отстаивал свою позицию. Он должен был защищаться против всех остальных, старавшихся внушить ему ту мысль, что вера в один террор слишком узка для социалиста.
— Ну, так я вам объявляю, — кричал он громовым голосом, — что я не социалист!
Он делал ударение на каждом слове, чтобы придать им больше силы.
— Именно! — воскликнул торжествующим фальцетом Острогорский. — Следовательно, вы — буржуа, сторонник
43


угнетения рабочего класса капиталистами. Quod erat demonstrandum!1
Он отвернулся от своего противника и начал ходить взад и вперед, напевая сквозь зубы какую-то арию, чтобы показать бесполезность дальнейшего разговора.
— Нет, я не буржуа! — выкрикивал ему вслед нимало не смущенный Зацепин. — Социализм — не для нашего времени, вот что я говорю. Мы должны бороться с деспотизмом и завоевать политическую свободу для России. Вот и все. А о социализме я забочусь, как о выеденном яйце.
— Извините, Зацепин, — вмешался Андрей, — но это нелепо. Вся наша нравственная сила заключается в том, что мы социалисты. Отбросьте социализм, и наша сила пропадет.
— А какое будете вы иметь право звать рабочих присоединиться к вам, если вы не социалисты? — вскричала, вскакивая с места, Вулич.
— Толкуйте! — протянул Зацепин, презрительно махнув рукой. — Все это метафизика. — Метафизикой он называл все то, что не заслуживало, по его мнению, ни минуты внимания. — Наша ближайшая задача, — продолжал он, покрывая своим громким голосом все остальные голоса, — побороть политический деспотизм, это необходимо для всех. Кто любит Россию, тот должен присоединиться к нам, а кто не присоединяется, тот изменник народному делу!
При этом он посмотрел в упор на Острогорского, чтобы не было никакого сомнения, к кому относились его слова.
— Что выиграет народ от буржуазной конституции, за которую вы боретесь? — взвизгнул маленький человечек, набрасываясь на своего крупного противника с видом петуха, наскакивающего на гончую собаку. — Вы забываете народ, потому что вы сами* буржуа. Да, вот вы что такое.
— Посмотрите, господа, — сказал Давид, показывая на улицу, — вон пожарный насос. Не горячитесь, а то хозяин гостиницы обдаст нас холодной водой.
Никто не обратил на него ни малейшего внимания. Его шутка не произвела впечатления на спорящих, и он снова погрузился в молчание.
1 Что и требовалось доказать! (лат.)
44


Прения продолжались в том же роде, но, по мере того как спорящие уставали, они становились спокойнее. За это время все несколько раз меняли места. Теперь Зацепин стоял у стола рядом с Острогорским, который держал его за пуговицу сюртука.
— Дайте мне сказать два слова, чтобы убедить вас, Зацепин! — говорил он сладким, вкрадчивым голосом.— История Европы доказывает нам, что все большие революции...—И он продолжал пространно развивать свой тезис.
Зацепин слушал, весь выпрямившись, слегка наклонив голову и нахмурив лоб; судя по его физиономии, можно было с вероятностью заключить, что семя мудрости Острогорского падало на каменистую почву.
— Господа, — прервал Давид, взглянув на часы, — осталось меньше двух часов до вашего поезда. Пора подумать и о хлебе насущном. Давайте пообедаем. С этим, я надеюсь, все согласятся.
Он спустился вниз, а Острогорский вышел из дому, чтобы разменять русские деньги.
Андрей обрадовался возможности изложить свои взгляды, которые, казалось ему, будут приняты всеми, лишь бы их поняли, так как в его старательно выработанной перед отъездом программе было место для всего и для всех. Зацепин внимательно слушал.
— Это никуда не годится! — отрезал он наконец без малейшего колебания, энергично встряхнув головой.
— Почему же? — спросил Андрей.
Зацепин ответил не сразу. Он собирался с мыслями, приискивая слова, которые бы ясно их выразили. Его полемический жар остыл. Андрей был товарищ и намеревался действовать. С ним следовало говорить о сути дела, а не просто препираться. Он вдруг покраснел, и на лице его выразилось негодование.
— Вы предлагаете, чтобы мы шли рука об руку с либералами, — сказал он, мрачно глядя на Андрея. — Но что, если они захотят, чтобы мы притихли? Разве мы согласимся? Клянусь, нет! Мы будем колоть, стрелять и взрывать, и пусть все трусы убираются к черту. — Он так ударил кулаком по столу, что чуть не разбил его.— Нет, Андрей, — добавил он более спокойным тоном, — ваш эклектизм не годится.
— А вы что скажете? — спросил Андрей девушку.
— Я думаю, что мы должны рассчитывать только на
45


себя и идти своей дорогой. Те, кому дороги наши цели, пойдут за нами, — ответила она, краснея от возбуждения.
В этом ответе не было ничего такого, чего бы он не слыхал от сотни людей. Но серьезный тон, которым эти слова были сказаны, обнаруживал более нежели простую искренность и поразил опытное ухо Андрея. До этой минуты он отдавался непосредственному удовольствию первой встречи с настоящими русскими и обращал мало внимания на робкую девушку, принимавшую слабое участие в разговоре. Теперь же в нем проснулся инстинкт вербовщика, и он внимательно всмотрелся в нее. Ее свежее молодое лицо глядело умно и серьезно, а блестящие карие глаза были большей частью опущены вниз. Ее маленькая энергическая фигурка была одета в простое черное платье — обьщный костюм революционерок.
За обедом он стал расспрашивать ее об ее занятиях и планах и узнал, что она член тайного студенческого кружка для самообразования. Ему нетрудно было догадаться, что она руководила кружком. Она ехала в Швейцарию с целью закончить свое образование. Андрей советовал ей направиться в Женеву, где легко будет устроиться, и дал ей письмо к Лене.
Поезд отходил в четыре часа. Давид дал отъезжающим все нужные указания и много полезных советов. Но его материнская заботливость исчезла. Они уже не находились под его опекой, и вся его внимательность и предупредительность перенеслись теперь на Андрея. Они вдвоем направились в гостиницу, и решено было, что Давид переселится туда же. Они должны были провести в городе субботний день, и Давид сказал, что велит Шмулю быть готовым к утру в воскресенье.
— Не раньше? — спросил Андрей.
— Раньше нельзя, если иметь дело с евреями,— объяснил Давид. — Но по эту сторону живет один человек; я могу его повидать, если хочешь.
Андрей попросил так и сделать, и Давид вскоре явился с известием, что некий Шмидт (контрабандист-немец) может перевести их через границу в эту же ночь, если им угодно. Андрей с радостью согласился: ему хотелось как можно скорее попасть в Петербург. Давид тоже спешил, так как у него было много дела на руках. Ввиду этого тотчас же послали за Шмидтом, который не замедлил явиться.
Шмидт был толстый и круглый человек с добродушным и честным немецким лицом, одетый как фермер.
46


Он вежливо поздоровался с Андреем и сделал несколько замечаний о погоде. Затем прямо перешел к делу и сказал, что все готово.
К сожалению, оказалось, что у молодого человека было слишком много багажа. Революционер, приезжающий на родину, должен быть хорошо одет и иметь довольно много вещей, в противоположность оставляющим отчизну. Давид протестовал против всяких задержек, чтобы не опоздать на поезд.
После этого последовали быстрые и короткие переговоры по-немецки между Давидом и Шмидтом, за которыми Андрей не мог уследить. Он понял, однако, что все кончилось к обоюдному удовольствию. Немец взвалил себе на плечи чемодан Андрея, и они направились все вместе к его дому.
Это был маленький двухэтажный домик с хорошеньким палисадником. Фрау Шмидт, степенная дама средних лет, в белом чепце, вышла к ним и предложила закусить.
— Где Ганс? — спросил Шмидт.
Ганс только что вернулся с вечерних занятий в школе и переодевался у себя в комнате.
На зов отца сошел вниз краснощекий белокурый мальчик лет двенадцати, не более, в широких панталонах и коротенькой узкой курточке, швы которой трескались под напором молодого развивающегося тела.
— Возьми шляпу и сведи этих господ к серому камню за березой, на том холмике. Понимаешь?
— Да, папа.
— Живо! — прибавил Шмидт вслед сыну.
— Хорошо, папа.
Шмидт пожелал гостям доброго пути, проводил их до калитки садика и повторил наставления сыну.
Ганс в них не нуждался. Он был серьезный мальчик, понимавший свое дело, и уже обещал сделать честь профессии, которая переходила в их роде от отца к сыну. Без лишних разговоров он повел за собой путешественников, причем его круглое лицо светилось важностью и сознанием собственного достоинства.
Оба друга следовали за ним на некотором расстоянии.
Они вышли из деревни и продолжали идти несколько времени вдоль ручейка, через который приятели Давида переправлялись незадолго перед тем. Потом ручей повернул направо, и им пришлось идти по открытому бо¬
47


лотистому месту, где не было и следа проложенной дороги. Мальчик не выказывал, однако, ни малейшего колебания и продолжал идти ровными шагами, слегка балансируя короткими толстыми руками и ни разу не оборачивая головы.
Солнце уже село, и пурпурный отблеск неба придавал красоту даже унылому пейзажу Восточной Пруссии. Безграничная равнина расстилалась по всем направлениям, но Андрей подметил уже издали соломенные крыши русской деревни, представляющие резкий контраст с просторными домиками, крытыми красною черепицею, на немецкой стороне. Не могло быть никакого сомнения. За этими кустами была Россия, печальная родина, так сильно манившая к себе Андрея. Через несколько минут он ступит на эту пропитанную слезами землю, для которой готов рисковать жизнью.
— Я очень жалею, милый Давид, — обратился он к своему спутнику, — что нам так мало пришлось побыть вместе. Мне бы хотелось еще о многом поговорить с тобой.
— Я приблизительно через месяц вернусь в Петербург. Ты не уедешь до тех пор, надеюсь?
— Нет, я едва успею осмотреться за это время. Ведь многое изменилось там, вероятно. Но скажи, пожалуйста, многие из наших разделяют взгляды Зацепина?
— Нет, этого тебе бояться нечего. Он один из немногих чудаков этого рода. У остальных — другие фантазии, и Жорж — их пророк. Ты, конечно, читал его вещи?
— Читал.
— К тебе нравятся?
— Да, очень. Почему ты спрашиваешь?
— Я так и думал. А что касается меня, то, если бы мне предстоял выбор, я предпочел бы Зацепина.
— Недалеко бы ты с ним ушел, — заметил Андрей.
— Да. Он ничего не видит дальше злобы сегодняшнего дня, но он человек этого дня, и его дело то самое, что все мы делаем. Ясно, чего можно ждать от него, чего нельзя. Но ваш брат, русский, терпеть не может иметь дело с положительными, осязательными вещами, вам непременно нужна какая-нибудь фантастическая бессмыслица, чтобы морочить ею свою голову. Это у вас в крови, я полагаю.
— Не будь так строг к нам, — заметил Андрей, улыбаясь выходке своего приятеля. — Если даже вера Жоржа в Россию и в высокие добродетели наших крестьян
48


и преувеличена, то что за беда? Разве ты не повторяешь того же самого относительно твоих излюбленных немецких рабочих вообще, и берлинских в частности?
— Это совершенно иное дело,—сказал Давид.—Это не вера, а предвидение будущего, основанное на твердых фактических данных.
— Тех же щей, да пожиже влей,—сказал Андрей.— Нельзя не идеализировать того, к чему сильно привязан. Со всей твоей философией ты ничуть не благоразумнее нас. Все дело в том, что у нас различные пристрастия. Мы сильно привязаны к нашему народу, а ты нет.
Давид не сразу ответил. Слова Андрея затронули в нем больное место.
— Да, я не привязан к вашему народу, — сказал он наконец медленным, грустным голосом. — Да и как бы я мог привязаться к нему? Мы, евреи, любим свой народ, это все, что у нас осталось на земле; по крайней мере, я люблю его глубоко и горячо. За что же мне любить ваших крестьян, когда они ненавидят мой народ и варварски поступают с ним? Завтра они, может быть, разгромят дом моего отца, честного рабочего, как они громили тысячи других работающих в поте лица евреев. Я могу жалеть ваших крестьян за их страдания, все равно как бы жалел абиссинских или малайских рабов или вообще всякое угнетенное существо, но они не близки моему сердцу, и я не могу разделять ваших мечтаний и нелепого преклонения перед народом. Что же касается так называемого общества высших классов — что, кроме презрения, могут внушить эти поголовные трусы? Нет, в вашей России нечем дорожить. Но я знаю революционеров и люблю их даже больше, чем мой собственный народ. Я присоединился к ним, люблю их, как братьев, и это единственная связь, соединяющая меня с вашей страной. Как только мы покончим с царским деспотизмом, я уеду навсегда и поселюсь где-нибудь в Германии.
— И ты полагаешь, — сказал Андрей нерешительным тоном,—что там будет лучше? Ты забываешь грубость немецкой толпы, да одной ли только толпы...
— Да, — ответил Давид с грустным выражением в своих больших красивых глазах,—мы, евреи, чужие среди всех наций. Но все-таки немецкие рабочие цивилизованны и прогрессируют также в нравственном отношении, и Германия — единственная страна, где мы чувствуем себя не совсем чужими. — Он опустил голову и замолчал.
49


Андрей был глубоко взволнован горем своего друга. Он приблизился к нему и тихонько положил ему руку на плечо. Ему хотелось ободрить его. Он хотел сказать ему, что варварство русских крестьян происходит только от их невежества, что у них больший запас человечности и терпимости, чем у какой бы то ни было нации в мире, что, когда они будут хоть наполовину так образованны, как немцы, все средневековые предрассудки бесследно исчезнут у них.
Но Андрею помешал высказать все это краснощекий представитель конкурирующей расы, который в эту минуту подошел к ним со словами:
— Спокойной ночи!
— А, Ганс! — сказал Давид.—Ты уже идешь домой?
— Да. Мама будет беспокоиться. Я должен спешить.
Давид вынул из жилетного кармана несколько зильбергрошей для мальчика и, потрепав его по розовой щеке, отпустил домой.
— А как же с границей? Нам придется перебираться одним? — спросил Андрей.
— Граница? Мы уже перешли ее.
— Когда?
— Полчаса тому назад.
— Странно! Я никого не заметил, даже ни одного часового.
— Часовой, вероятно, зашел за тот холмик или в какое-нибудь другое место, откуда ни он не мог бы нас видеть, ни мы его.
— Как это мило с его стороны, — сказал Андрей улыбаясь.
— Это обычный прием, — ответил Давид. — Никто не может быть в претензии на часового за то, что в известный момент он стоит в известном пункте своего района. А за пару грошей, если он только уверен, что его не выдадут, он всегда готов постоять подольше там, где его попросят.
— А если бы мы опоздали и он заметил бы нас, выйдя из своей засады?
— Он бы повернулся и побежал назад к прежнему месту, вот и все... Но нам нельзя терять времени. Пройдем прямо в деревню, чтоб нас не заметили жандармы: мы ведь уже в царских владениях.
В доме Фомы Андрей с радостью увидел свой чемодан, доставленный уже аккуратным немцем. Они пришли на станцию как раз за пять минут перед тем, как, пыхтя
50


и грохоча, в нее вкатил заграничный поезд. Это был курьерский поезд, что тоже было с руки: с пассажирами курьерского поезда обходятся всегда с большим почтением, чем с простыми смертными, ездящими в почтовых поездах.
Андрей выбрал купе, в котором был один только молодой человек, спавший в углу, укутавши пледом свою белокурую голову. Жандарм, ходивший взад и вперед по платформе, вежливо помог ему втащить чемодан. Андрей пожал еще раз руку Давиду, поезд тронулся, и Андрей почувствовал себя окончательно в России
Глава V ДВА ДРУГА
Быстро вперед мчится черная змея с раскаленными глазами, то извиваясь и распуская свой длинный, сияющий хвост, то влетая, как стрела, в темный туннель, пыхтя и завывая в своей борьбе с пространством. Но еще быстрее красноокой змеи несутся мысли путешественника, стремящегося навстречу своей судьбе.
После целого дня волнений Андрей очутился наедине с собою и задумался о предстоявшей ему роли в деле, ему хорошо знакомом много лет тому назад, но теперь для него совершенно новом. Утренняя встреча с русскими и несвязный, шумный спор оставили на нем след. Эти люди привезли с собой струю русского воздуха, и Андрей почуял в нем нечто новое, смутившее его. Он почувствовал, что к революционному движению примешалось какое-то побочное течение, несколько узкое и исключительное, но сильное и неудержимое. Станет ли он содействовать союзу этого движения с более умеренными, но зато и более многочисленными элементами общества? Или же придется поплыть по новому течению, чтобы не лишиться возможности действовать немедленно и энергично? Это выяснится только на месте.
У него вдруг заныло сердце при мысли о Борисе. Уму и рассудительности этого человека он доверял больше всего и всегда с полной готовностью следовал его советам. При одной мысли, что никогда больше не придется говорить с ним, быть может никогда больше не свидеться, самая поездка в Петербург, казалось, утратила всю свою привлекательность для Андрея.
51


«Что, если и Жоржа арестовали тем временем?» — промелькнуло у него в голове.
Возможно и это. Андрею в ту минуту казалось, что несчастия никогда не приходят в одиночку. Он настолько встревожился, что решил послать телеграмму Жоржу, давая ему знать на условном языке о своем приезде. Так он и сделал на первой же большой станции — и почувствовал облегчение, как будто бы телеграмма могла предотвратить опасность.
Он был теперь совершенно уверен, что Жорж выедет ему навстречу на вокзал, и охотно вступил в разговор со своим попутчиком — тем самым, которого он принял накануне ночью за молодого человека со светлыми вьющимися волосами. К утру, когда путешественник проснулся и его можно было ближе разглядеть, оказалось, что это был старик лет шестидесяти, без всяких кудрей на совершенно лысой голове. Опасаясь сквозняков, он надел на ночь вязаный желтый колпак, который Андрей и принял впотьмах за волосы.
Скука длинного путешествия располагает к болтовне. Старик оказался словоохотливым. Он не мог просидеть двенадцать часов лицом к лицу с человеком, не расспросив его, женат ли он или холост, помещик ли, купец, или чиновник, или же занимается какой-нибудь из свободных профессий. Зато он с готовностью распространялся и о своих собственных делах. Они разговорились. Андрей выдал себя за коммерсанта. Его собеседник оказался столоначальником в министерстве государственных иму- ществ и возвращался домой после зимы, проведенной за границей. От впечатлений, вынесенных из чужих стран, они перешли к разговору о родине, и старик показался Андрею одним из самых недовольных русскими порядками людей. Он не уважал властей, видел одни только глупости в действиях и мерах правительства, начиная с освобождения крестьян. Он не верил в прочность существующих учреждений и не считал ее желательной, потому что все было плохо и нуждалось в изменении. Государственная служба плохо оплачивается, помещики разорены, крестьяне голодают и входят в неоплатные долги; все идет прахом.
То обстоятельство, что человек, которому он высказывал свои чувства и взгляды, был для него совершенно чужим, имени которого он не спрашивал и которому не назвал себя, ничуть не ослабляло экспансивности старого господина. Но за станцию до Петербурга их
52


tete-a-tete1 был прерван двумя другими пассажирами, вошедшими в вагон. Старик счел более разумным не компрометировать себя в их присутствии и сделался молчаливым и даже несколько грустным. Когда поезд вошел под стеклянную крышу вокзала, он принял суровый, официальный вид, как бы мысленно входя в канцелярию своего департамента.
Андрей высунулся из окна, ища глазами Жоржа. Платформа была запружена публикой — мужчинами, женщинами и детьми, пришедшими встречать родственников или друзей. Артельщики пробивали себе дорогу в толпе, крича и жестикулируя. Не видя' Жоржа, Андрей решил, что тот ждет его на улице.
С чемоданом в руках он медленно пробирался к выходу, когда сильный удар по плечу и хорошо знакомый голос заставили его повернуть голову. Это был Жорж. За три года он из юноши превратился во взрослого человека, с белокурой бородой, покрывавшей его щеки и подбородок. Кроме того, огн был одет с элегантностью, составлявшею полный контраст с его прежним, нигилистическим костюмом.
— Каким ты стал, однако, франтом, — сказал Андрей, целуя приятеля. — Я бы совсем не узнал тебя.
— Ничего не поделаешь! Мы теперь люди серьезные и должны соблюдать приличия. Есть у тебя багаж?
— Ничего, кроме этого, — ответил Андрей, показывая свой довольно тяжеловесный чемодан.
Они молча вышли из вокзала и наняли извозчика до квартиры Жоржа. Кое-как усевшись на узком сиденье, Андрей начал нетерпеливые расспросы:
— Что у вас слышно? Все ли здоровы?
— Все наши здоровы,—ответил Жорж.
Это, конечно, означало, что никто из них не был арестован в последнее время; расспросы о здоровье сами по себе были слишком маловажным сюжетом, чтобы им стоило интересоваться революционерам.
— Я, значит, приехал в хорошую погоду, — заметил Андрей.
— Не совсем, — уклончиво ответил Жорж, — но об этом после.
Он указал глазами на. извозчика. Извозчичьи дрожки в Петербурге — не всегда подходящее место для обсуждения политических новостей.
1 разговор наедине (фр.).
53


Андрей кивнул головой в знак согласия и с восторгом стал всматриваться в знакомые улицы.
— Как приятно опять трястись на этих адских дрожках ! — сказал он. — Ничего подобного нет за границей, уверяю тебя.
Он чувствовал себя совершенно счастливым при виде чудного города, с которым были связаны дорогие ему воспоминания, и радовался мысли, что он снова на своем месте. Сомнения, одолевавшие его дорогой, совсем рассеялись. Он почувствовал себя единицей в той самой таинственной организации, которая подкапывается под власть царя у самого его носа и скрывается чуть ли не в складках жандармских и полицейских шинелей. Вот они, эти царские мирмидоны, с саблями и револьверами за поясом, строго поглядывающие на проезжавших мимо них двух приятелей. Но Андрей хорошо знал, что они скорее арестуют половину обитателей столицы, чем увидят что-нибудь подозрительное в двух столь веселых и беззаботных молодых людях, как он с Жоржем. Комичность положения окончательно притупила сознание действительной опасности.
Жорж жил на Гагаринской улице, где занимал маленькую квартиру в две комнаты с передней. В ней было достаточно места для двоих, и друзья решили провести вместе с неделю или больше, пока Андрей приищет себе подходящее помещение. У революционеров правило — не жить вместе, если того не требуют «деловые» соображения, иначе арест одного вел бы совершенно напрасно к гибели другого.
Когда Андрей уничтожил все следы длительного путешествия, Жорж повел его на «конспиративную квартиру», где всегда можно было застать двух-трех членов организации. Потом они зашли вместе на минутку к друзьям, жившим поблизости, а дела отложили до следующего дня.
Таким образом, им удалось вернуться домой рано. Они хотели подольше побеседовать наедине: им нужно было позондировать друг друга относительно многого. Андрею необходимо было расспросить, а Жоржу — рассказать о новых людях и новых условиях, среди которых приезжему придется действовать. Они долго и серьезно говорили, и Андрей то возражал, то слушал, стараясь воспользоваться сведениями своего друга.
— Довольно о политике на сегодня, — сказал он наконец, когда все задетые вопросы были подробно обсу-
54


вдены за пять часов оживленной беседы. — Расскажи мне теперь все про себя самого.
Жорж ходил взад и вперед по комнате, заложивши руки за спину, все еще размышляя о серьезных вопросах.
— С чего начать? Ведь это длинная история, — сказал он.
— С самого начала. Я ведь ничего о тебе не знаю, кроме того, что напечатано тобой, а это, согласись, очень мало.
— В таком случае ты знаешь почти все, — ответил Жорж.
— Но разве ты не написал еще чего-нибудь, кроме напечатанного? Чего-нибудь в другом роде? — спросил Андрей.
Он намекал на стихи, которые Жорж писал в промежутках между более прозаичными и трудными обязанностями публициста революционной партии.
— Очень мало, — ответил Жорж, — почти ничего после того маленького сборника; ты его знаешь. В последнее время я много работал в кружках молодежи.
— Да? И какое ты вынес впечатление? Мне многие говорили за границей, что молодежь становится очень практичной и филистерской.
— Вечные жалобы близоруких и малодушных людей! В большой книге жизни они ничего не видят, кроме запачканных полей! — с жаром ответил Жорж.
Он рассказал о своих собственных наблюдениях, которые привели его к совершенно другим, скорее чересчур радужным, заключениям, и назвал для примера нескольких из своих молодых друзей.
— Ты должен с ними познакомиться, — сказал он.— Я не сомневаюсь, что ты согласишься со мной.
В немногих словах он охарактеризовал каждого из них, сделав это, однако, наскоро, как бы торопясь перейти к особенно интересному сюжету.
— Тут есть одна девушка, с ней мне очень хочется тебя познакомить, — продолжал он, подсаживаясь к Андрею на диван. — Ее зовут Татьяна Григорьевна Репина, дочь известного адвоката и совершенно исключительная девушка.
— У тебя положительно талант, — заметил Андрей, — находить необыкновенные и исключительные натуры, особенно между девушками.
— Бывает и так, что невозможно ошибиться. Что ка-
55


сается Репиной, то она, несомненно, замечательная личность.
— Сколько ей лет? — спросил Андрей.
Это было слабым пунктом в панегирике Жоржа, и он это знал.
— Ей девятнадцать лет, — ответил он с напускной небрежностью.—Но что же из этого?
— Она красива, я полагаю?
Жорж не ответил. Характерная поперечная складка появилась на его лбу, придавая ему выражение досады, доходящей до боли.
— Не сердись, — поспешил извиниться Андрей, взяв его за руку.—Я не хотел сказать ничего дурного. Ведь говорят же, что лицо — зеркало души, — прибавил он, не сумевши подавить в себе желание пошутить.
Жорж не умел сердиться, и первое дружеское слово успокоило его. Он живо повернулся, уселся с ногами на диван, чтобы смотреть прямо в лицо Андрею, и начал пространную и красноречивую речь о нравственных и умственных качествах Тани.
Больше всего его поражала в девушке способность к сильному энтузиазму, соединенная с хладнокровием и точностью практического деятеля. У нее были задатки вождя, и ее силу не уменьшают присущие ей женская подвижность и грация. Все это Жорж доказывал с большим усердием и трогательной убежденностью.
Андрей слушал его со скептической, но сочувствующей улыбкой. Он был уверен, что по крайней мере девять десятых того, что говорил Жорж, было плодом его богатого воображения. У Жоржа было очень нежное сердце, но ему недоставало средних нот в гамме симпатий. В сношениях с людьми он быстро доходил до высших степеней восторга или до полного равнодушия. Он часто ошибался в своих суждениях о людях, хотя и претендовал на знание людей. Он и в самом деле знал их по-своему, хотя на его мнения нельзя было полагаться. Но Андрей, обладавший нормальной гаммой симпатий, любил своего друга больше всего именно за эту необузданность чувств. Он с радостью констатировал, что Жорж очень мало переменился.
— Да, — сказал он смеясь, — познакомь меня непременно с твоей молодой приятельницей. Если одна десятая того, что ты говоришь о ней, правда, то она — цвет своего поколения. Где ты с ней видаешься? На студенческих собраниях или в доме у отца?
56


— Мы аккуратно встречаемся на собраниях, но я и Зина бываем иногда у Репиных. Он не боится принимать у себя «нелегальных». Я думаю, что тебе лучше всего увидеться с Татьяной Григорьевной у нее на дому.
Андрей согласился с Жоржем. Ему хотелось также познакомиться с Репиным, и он выразил удовольствие, что такой туз на их стороне.
— В этом я не уверен, — сказал Жорж. — Я никак не могу точно определить его взглядов. Зина знает его лучше и очень высокого мнения о нем. Несомненно только, что Репин бывал нам очень полезен в затруднительных случаях.
Жорж привел несколько примеров весьма значительных денежных пожертвований со стороны Репина.
— Он, вероятно, очень богатый человек, — заметил Андрей.
— Да, он человек состоятельный, — ответил Жорж.— Но едва ли он один дает все эти деньги. Таня богата сама по себе. У нее будет большое состояние, когда она достигнет совершеннолетия: какое-то наследство по матери, кажется, я хорошенько не помню. Конечно,—прибавил он мягким, мечтательным голосом, — она сама — гораздо большее приобретение для партии, чем все ее деньги!
Андрей быстро повернул голову к Жоржу, но не мог заглянуть ему в глаза. Они глядели в пространство, как бы созерцая что-то вдалеке.
Андрей произнес многозначительное «гм!» и решил воспользоваться первым случаем, чтобы познакомиться с этой необыкновенной девушкой. Конечно, думал он, Жорж и она могут быть большими друзьями, и ничего больше. У такого энтузиаста, как Жорж, границы дружбы особенно растяжимы. Но все-таки в тоне и в выражении лица, когда он говорил о девушке, сквозило что-то сильнее обыкновенной дружбы. Андрею захотелось видеть их вместе, чтобы решить кое-какие сомнения и даже опасения. Правда, он не вполне разделял мнения некоторых из своих товарищей, утверждавших, что революционер должен отказаться от любви, но все-таки он считал, что гораздо лучше держаться подальше от «этих глупостей». Если Жорж теперь попался, то не с чем его поздравить, тем более что его избранница — светская девушка и вращается, очевидно, в совершенно другом обществе.
57


Глава VI
СМЕШАННАЯ КОМПАНИЯ
Репин ответил на вопрос своей дочери, что очень рад будет видеть Андрея у себя. Но прошло целых три недели, прежде чем Андрею удалось воспользоваться этим приглашением.
Зина тем временем вернулась из Дубравника с такими неблагоприятными вестями, что все, не исключая ее самой и Андрея, должны были согласиться, что на время, по крайней мере, всякую попытку освобождения Бориса надо оставить. Так как Зина хотела переговорить с Репиными — они живо интересовались этим делом, — то и предложила Андрею пойти к ним вместе. Таким образом, в квартире адвоката должна была собраться вечером целая компания «нелегальных».
Андрей жил теперь отдельно, на Песках, недалеко от Зины, так что им легко было отправиться вместе. Жорж поэтому был освобожден от обязанности сопровождать своего друга, что показалось ему совершенно достаточным предлогом, чтобы отправиться раньше других. Ровно в шесть часов, когда, он знал, семья Репиных только что кончила послеобеденный кофе, он уже нажимал пуговицу электрического звонка в их элегантной квартире на Конюшенной улице. Он едва успел спросить, дома ли господа, как раздались быстрые шаги в соседней комнате и сама Таня, улыбаясь, вышла, приветствуя его дружеским пожатием руки. Она была грациозной брюнеткой, с большими черными глазами под резко очерченными бровями и красивым, хотя несколько большим ртом. Ее живое оригинальное лицо было не то чтобы очень красивое, но очаровательное, когда она улыбалась.
— Только вы! — сказала она с шутливым разочарованием.
— Только я, Татьяна Григорьевна, — ответил Жорж, — но не приходите в отчаяние, остальные скоро явятся.
Она провела его в столовую, где они застали ее отца, человека лет пятидесяти пяти, высокого, с седой бородой, и молодого человека лет тридцати, в бархатной жакетке и с длинными каштановыми волосами, с видом художника. Это был Николай Петрович Криволуцкий, профессор одного из высших учебных заведений в Петербурге и большой друг Репина.
После обычных приветствий Криволуцкий возобно-
58


вил прерванный разговор о приближающемся столкновении между реакционной и либеральной партией императорского общества пчеловодства, секретарем которого он состоял.
Репин и он были, по-видимому, очень заинтересованы этим предметом, и Репин от души хохотал, слушая о проделках, на которые пускались реакционеры, чтобы обеспечить себе большинство при следующих выборах председателя.
Таня и Жорж из вежливости показали вид, что их тоже интересует этот разговор, но скоро начали говорить о своих собственных делах. Таня спросила, о чем была речь на последнем студенческом собрании, на которое она не попала. Жорж рассказал и, в свою очередь, осведомился, приготовила ли она свой реферат для следующего собрания.
— Да, я написала. Но вышло так плохо, что я, вероятно, вовсе не решусь читать. Жаль, что я не выбрала чего-нибудь полегче.
— Всякое начало трудно,—сказал Жорж.—Но, быть может, работа вышла лучше, чем вы думаете. Покажите ее мне.
— С удовольствием; но я уверена, что и вам она не понравится.
Она повела его в свою комнату, где на изящном письменном столике лежала аккуратно переписанная, тщательно сшитая тетрадка с широкими полями. Она передала ее молодому человеку.
Жорж вынул карандаш из кармана и уселся читать с деловым видом человека, привыкшего к просмотру рукописей.
Вытянувшись на стуле, немая как рыба, Таня с забавным напряжением не сводила глаз с Жоржа. Ей не хотелось, чтобы он счел ее глупой, но ее первый опыт был так плох, что она ничего другого и ждать не могла.
Они были знакомы всего несколько месяцев, но уже очень подружились. Молодая девушка никогда не вела такой полной и многосторонней жизни, как со времени встречи с Жоржем. Когда, несколько лет тому назад, Зина, только что убежавшая из тюрьмы, появилась у них в доме, она взволновала молодое воображение Тани, открыв ей совершенно новый мир. Но тогда она была совсем девочкой, и таинственный мир, в котором жила Зина, не то пугал, не то интересовал ее. Теперь она знала его лучше, и ей нравились приятели Зины. На одном из
59


собраний она познакомилась с Жоржем, и он скоро занял главное место в ее умственной жизни.
Слушая его, девушка чувствовала прилив новых сил. Жорж не льстил ей и, конечно, не сказал ей ни одного комплимента. Никто из их поколения, так горячо защищавшего права женщин, не позволил бы себе этого, да и всякая девушка сочла бы комплименты за пошлость. Жорж не смущал ее разговорами о ней самой. Такие разговоры он берег для своих близких друзей, которым он прожужжал уши подробным анализом всех необыкновенных качеств открытой им девушки. Но он был так преисполнен ею, что это давало себя знать, о чем бы он ни говорил. Рассказывая Тане про Андрея и про радость их встречи, он не мог скрыть, что много раз беседовал о ней со своим другом. Когда речь заходила о кружке, к которому они с Таней оба принадлежали, то, незаметно для него самого, вводились тонкие намеки на скрытые качества девушки и ее революционные таланты.
Хотя Таня протестовала и старалась не верить словам Жоржа, но не могла не радоваться и не чувствовать благодарности за то, что такой замечательный человек, как ее новый знакомый, такого высокого мнения о ней. Жорж представлялся ей в ореоле доблестного рыцаря, сражающегося за благородное дело и рискующего для него свободой и жизнью. Она не сомневалась, что установившиеся между ними отношения — чисто дружеского характера. При своей красоте и вдобавок богатстве Таня имела много поклонников, но ничего похожего на их поведение она не приметила в Жорже. Он обращался с нею как с товарищем, без всякого намека на ухаживание. Иногда делал ей замечания и всегда говорил прямо в глаза, когда считал ее неправой. Оттого ей так приятно было в его обществе и тем более она ценила его тонкие, сдержанные похвалы.
Она вздохнула с облегчением, когда Жорж, прочтя написанное, сказал ей, что реферат недурен. Несколькими отметками карандашом он указал, где следует сделать небольшие перестановки и сокращения.
Посреди их разговора вошли Зина и Андрей.
При виде Зины молодая девушка сейчас же забыла про свой реферат, про Жоржа и про все на свете в порыве страстного сочувствия горю своего несчастного друга. Она знала, как сильно Зина любила Бориса, и теперь видела ее в первый раз после ее неудачной поездки в Дубравник.
60


Вопросительно и испуганно взглянув на нее своими большими выразительными глазами, Таня бросилась к подруге и стала целовать ее с девичьей экспансивностью. Но красивое лицо молодой женщины оставалось спокойным и не обнаруживало никаких знаков волнения. Глядя в эту минуту на них обеих, можно было подумать, что Таня потеряла близкого человека и Зина пришла утешать ее. Глубокие серые глаза Зины встретили взволнованный и полный сострадания взгляд Тани совершенно твердо. Ее изящный лоб, оттененный волнистой линией волос, был безоблачен, радостная улыбка говорила, как ей приятно видеть Таню.
Таня почувствовала успокоение. Ей так хотелось успокоиться. Грусть и сожаление не вяжутся с оптимизмом юности.
— Григорий Александрович, надеюсь, дома? — спросила Зина.
— Да, папа разговаривает с Криволуцким. Мы сбежали сюда, чтобы не мешать им своей болтовней, — сказала Таня.—Теперь, когда нас так много, мы смело можем нагрянуть на них.
Жорж представил ей Андрея.
— Это мой товарищ, Татьяна Григорьевна. Прошу любить и жаловать, — сказал он.
— Непременно постараюсь, — ответила молодая девушка, протягивая Андрею руку с поразившей его грациозностью.
Оказалось, что Репин и Криволуцкий уединились в кабинет и сидели там в облаках дыма.
Андрей для удобства был представлен под именем Петрова, хотя, конечно, его настоящее имя известно было и Репину и Криволуцкому, который нарочно пришел, чтобы познакомиться с ним.
Пожилой адвокат радушно принял Андрея. Между старыми эмигрантами было несколько друзей юности Репина, и ему хотелось узнать, как им живется на чужбине.
Андрей некоторых из них знал лично, а о других слыхал от общих друзей. Русских эмигрантов за границей немного, и более старые из них, к числу которых принадлежали друзья Репина, были известны всем. Они много работали, каждый в своем направлении, разделенные большей частью политическими несогласиями. Одни были бодры и здоровы, другие нет. Вот все, что можно было сообщить об их довольно однообразной жизни.
61


— Боюсь, что здесь жизнь не покажется вам слишком однообразной, — сказал хозяин. Добродушная улыбка показалась на его толстых губах и быстро исчезла, оставив серьезное, вдумчивое выражение на резко очерченном умном лице старого адвоката.
Разговор сделался общим. Репин бывал в Швейцарии во времена Герцена и вспоминал о приятных впечатлениях, которые вынес оттуда.
— Какой тяжелый контраст для вас, — сказал он, — после долгой привычки к полной свободе вдруг очутиться в этой несчастной стране, где слова нельзя сказать, не рискуя попасть в лапы жандармам.
— Контраст, конечно, большой, — согласился Андрей. — Но я лично мало страдаю от него; мне, во всяком случае, приятнее жить здесь, чем там.
Репин недоверчиво покачал головой. Он был тронут, почти пристыжен при виде этого молодого человека, полного сил и энергии, приехавшего с другого конца Европы в этот ужасный город, полный шпионов и полиции, чтобы поплатиться жизнью за прекрасную мечту. Он посмотрел на него и его друзей и снова покачал головой.
— Не говорите этого, — сказал он. — Жить под вечными опасениями, не иметь ни минуты покоя и сознания безопасности в течение дня, просыпаться ночью при каждом необычном шорохе с мыслью, что вот-вот наступит ваш последний час, — это должно быть ужасно!
Репин произнес свои слова таким убежденным тоном, и грустная картина, нарисованная им, была так далека от действительности, что те, которых она касалась, разразились веселым смехом.
— Простите, — извинился Андрей, — но вы рисуете это слишком сильными красками.
Репин ничуть не обиделся, а скорее заинтересовался, как наблюдатель человеческой природы. Неудержимый взрыв чистосердечного хохота был убедительнее всяких доказательств.
— Неужели вы хотите меня уверить, что опасности, окружающие вас на каждом шагу, вам нипочем? — спросил он, озираясь вокруг с изумлением.
Зина сидела в самом конце полукруга, образовавшегося около Репина, и он дольше всего остановил свой взгляд на ней, как будто общий вопрос касался главным образом ее.
— Слишком часто повторяются эти опасности, Гри¬
62


горий Александрович. Человек привыкает ко всему, к несчастью ! — сказала она, и тень грусти промелькнула по ее лицу.
Непростительная оплошность, за которую поплатился Борис, была главной причиной трагедии в Дубрав- нике.
Но эта тень исчезла так же натурально, как и появилась, и ее серые глаза смотрели опять ясно и твердо.
Хотя сознание недавней и тяжелой утраты не оставляло ее ни на минуту, но невозможно было предположить, чтобы ее внешнее спокойствие было только маской. Каждый звук ее голоса, каждая черта ее красивого лица дышали такой искренностью, что даже ее стоицизм должен был быть естественным, а не напускным. Это было тоже результатом давно приобретенной привычки. В мире, в котором жила Зина, всегда из трех человек у одного, по крайней мере, сердце разрывалось на части вследствие таких несчастий. Жизнь сделалась бы невозможной и их работа прекратилась бы окончательно, если бы они не владели своими нервами.
Зина не была в разговорчивом настроении в этот вечер, но она принимала участие в беседе с той же простотой и естественностью, с какой она исполняла обычные обязанности повседневной жизни. Она поддержала Андрея, когда он постарался дать хозяину более правильное понятие о жизни нелегального, и смеялась, когда Жорж взялся доказывать, что в России только нелегальные и пользуются — иногда, по крайней мере, — полным покровительством законов.
— Возьмите себя, например, — обратился он к Репину.—Уверены ли вы, что сегодня же ночью полиция не заберется к вам в дом? Вы прогнали проворовавшегося конторщика, и он может отомстить вам, обвинив вас в укрывательстве террористов; вы что-нибудь сказали против правительства, и об этом донесли в Третье отделение; вы много лет тому назад написали что-нибудь в том же роде приятелю, которого теперь арестовали и у которого нашли ваше письмо. Разве всего этого за вами не водилось?
Репин повинился в своих проступках.
— В таком случае с вашей стороны безрассудно спать спокойно, — продолжал Жорж, — потому что вас могут арестовать сегодня же ночью, а завтра вы уже очутитесь на дороге в Архангельск или в другое, более отдаленное и неудобное, место.
63


Адвокат с улыбкой ответил, что он надеется, что ничего подобного с ним не случится, но что, конечно, поручиться нельзя.
— А мы можем! — воскликнул Жорж с шутливым торжеством. — Все наши грехи смываются, когда мы бросаем в огонь наши старые паспорта и являемся с новыми. Если только паспорт хорош и держать ухо востро, то можно жить припеваючи. Я скоро буду праздновать четвертую годовщину моей нелегальной жизни.
— Ты, значит, прожил двойной срок за счет кого-ни- будь другого,—сказал Андрей. — Рассчитано, что нелегальные живут средним числом не больше двух лет.
— Можно три протянуть, если не лениться менять паспорта,—заметил Жорж больше для собственного назидания, потому что никто не расслышал его глубокомысленного замечания.
Позвали к чаю, и все поднялись и прошли в столовую.
— Зинаида Петровна, — сказал Репин, — мне нужно кое о чем спросить вас. Подождите минуту. Таня, — прибавил он, — пришли нам чаю сюда.
Он хотел узнать все подробности о положении дела ее мужа и спросить, не может ли он быть чем-нибудь полезен.
Зина догадывалась, о чем он думает. Ей нечего было сообщить Репину о своем деле — оно не двигалось с места, но ей хотелось потолковать с адвокатом наедине. Нужно было заняться делом сестер Поливановых. Их согласны были выпустить на поруки после двух лет тюремного заключения, так как не было никаких доказательств их вины. Необходимо было тотчас же найти двух хороших поручителей, потому что девушки, как сообщали, очень слабого здоровья. Зина надеялась, что Репин возьмет на себя ручательство за одну и постарается найти поручителя для другой. Кроме того, она хотела спросить его, нельзя ли разузнать у прокурора, что сталось с осужденными в последнем политическом процессе. Их отправили неизвестно куда.
Из столовой доносились веселые голоса и смех молодежи. Жорж заспорил с Криволуцким о любимом предмете профессора, утверждавшего, что, пока вся масса русского крестьянства не превратится в пролетариат, подвластный игу капиталистов, до тех пор нет надежды на рабочее движение в России.
Жорж вел спор, а остальные двое слушали: Таня — с
64


сосредоточенным вниманием новичка, стараясь вникнуть в глубокомысленные разглагольствования профессора; Андрей — с любопытством, наблюдая этот новый тип ученого доктринерства. От времени до времени он предлагал вопросы Криволуцкому, предоставляя, однако, своему другу главную роль в споре. Жорж был блестящий полемист, и его замечательная память позволяла ему запоминать все подробности длинных речей своего оппонента. Андрей вставил несколько слов, но интерес к разговору быстро охладел у него; в нем не было этой распространенной среди русских страсти к спорам, в которую выливается их не находящая себе нормального выхода энергия.
Он обрадовался, когда Зина, окончившая конфиденциальный разговор с адвокатом и, очевидно, довольная его результатами, появилась в дверях. Репин следовал за ней.
— Ну что, как обстоят дела? — спросил он споривших. — Порешили уже судьбы России или что-нибудь осталось еще под сомнением?
Поперечная складка — признак неудовольствия — появилась на лбу у Жоржа, прежде чем он мог сдержать свою досаду. Он не любил этого шутливого тона. Андрей, напротив, был очень доволен и объяснил Репину, в какой тупик загнал Россию его ученый друг.
Явились новые гости — Орест Пудовиков, литератор, со своей женой — и дали иное направление разговору. Но Андрей не принял в нем участия. Он присоединился к Зине и Тане.
— Помогите мне удержать ее с нами еще немного,— обратилась к нему Таня.
Теперь, когда Зина собиралась уходить, девушке пришло в голову, что ее спокойствие было результатом самообладания, а не покорности судьбе. Она упрекала себя за бессердечное отношение к горю Зины и искала возможность загладить свою вину, хотя й не знала, как это сделать.
— Разве вам пора уходить, Зина? — спросил Андрей. — Ведь еще очень рано.
— Мне еще нужно зайти в Басков переулок.
— Вы можете сделать это завтра утром. Посидите еще немного, — упрашивала Таня, взявши Зину за талию и ласкаясь к ней с грацией котенка.
Зина засмеялась коротким тихим смехом, придававшим ей большую прелесть. Как можно было остаться!
3 С. М. Степняк-Кравчинский, т. 2 65


Она должна была ровно в половине одиннадцатого встретиться в Басковом переулке с тюремным сторожем, который приносил письма от политических заключенных, находящихся в одном из казематов.
— Нет, голубушка, — сказала она, целуя оживленное личико Тани, просительно поднятое к ней, — я не могу отложить этого на завтра, иначе я сама бы посидела еще с вами. Я зайду в субботу днем, — прибавила она, — а теперь я должна бежать.
Она ушла, улыбнувшись им еще раз на прощание в дверях. Казалось,, что ее присутствие приподнимало на более высокий уровень все окружающее. Вид мужественно переносимого глубокого личного горя настраивает души на более возвышенный тон. Таня и Андрей почувствовали себя сближенными общим чувством симпатии к Зине.
— Вы давно знакомы с Зинаидой Петровной? — спросил Андрей.
— Я в первый раз встретилась с нею, когда она убежала из тюрьмы. Но только с тех пор, как она поселилась в Петербурге, я хорошо с ней познакомилась и поняла, какая это женщина! —восторженно сказала Таня.
— Мне нельзя будет так часто видаться с вами, Татьяна Григорьевна. Но я пришел сюда с надеждой, что уйду, если возможно, вашим другом, — сказал Андрей, доверчиво глядя ей в глаза. — Вы не обидитесь моей самоуверенностью ?
— Совершенно напротив, — ответила девушка серьезно.
— Спасибо. Так давайте же прежде всего поговорим толком, — сказал Андрей.
Он оглянулся вокруг и, найдя удобный уголок, предложил ей сесть в кресло, а сам поместился на стуле около нее.
— Вы для меня далеко не чужая, — продолжал Андрей. — Могу сказать, что я был почти знаком с вами раньше, чем мы встретились. Жорж очень много говорил о вас, и очень красноречиво, уверяю вас.
Таня слегка покраснела, почувствовав досаду на себя, и рассердилась на Андрея. Ее доброе чувство к новому гостю исчезло сразу.
— Я вам отомщу за ваш комплимент, — сказала она,—потому что я слышала о вас, наверное, гораздо больше, чем вы обо мне, и от многих людей. Так что мои сведения разностороннее ваших.
66


— Тем лучше, — сказал Андрей, — это мне даст право требовать возмездия.
Девушку не могло смягчить такое хладнокровие собеседника. Она наморщила слегка свой чистый, гладкий лоб, на котором ни заботы, ни горе еще не наложили следов. Она привыкла встречать покорную почтительность у молодых людей и не собиралась делать исключения для человека, в сущности, совершенно чужого. Она пожалела, что с самого начала не поставила себя с ним на более официальную ногу.
— Вы недовольны собой, Татьяна Григорьевна, за свою доброту ко мне и думаете, что я злоупотребляю ею? — сказал Андрей, читая ее мысли у нее на лице.— Что ж, может быть, вы и правы, — продолжал он, не давая ей времени ответить. — Но вы должны быть снисходительны к нам. Жизнь революционера коротка, и возможность дружеской беседы редко выпадает на его долю. Нам простительно, если мы стараемся как можно полнее воспользоваться этими минутами, отбрасывая иногда условные формальности. Сегодня наши пути пересеклись на мгновение, и кто знает, встретятся ли они еще раз. Позволите ли вы мне говорить откровенно, без всяких стеснений, как бы я говорил с товарищем?
Лед был сломан. Под спокойным тоном странного гостя девушка почувствовала нечто глубоко симпатичное и грустное; оно тронуло ее отзывчивое сердце и растопило поверхностный слой ее светскости. Ей сделалось стыдно своей подозрительной сдержанности: с таким человеком она была совершенно неуместна.
— Да! — воскликнула она горячо, глядя ему в лицо.— Говорите, как хотите.
Андрей сам удивился, что ее согласие было ему так приятно. В девушке было что-то, о чем Жорж, вероятно, забыл упомянуть, но что особенно ему нравилось и привлекало его, независимо от той роли, которую она могла играть в жизни его друга.
Он стал расспрашивать ее про ее теперешние занятия, политические взгляды, сомнения и планы будущего. Его вопросы волновали и тревожили ее, но были ей вместе с тем приятны, и она не пыталась противиться странному влиянию этого человека. После первой четверти часа она почувствовала себя легко с ним; они разговаривали, как давнишние близкие знакомые.
Жорж подошел было к ним, не будучи в состоянии противиться притягательной силе Тани, но скоро оставил
3*
67


их опять наедине. Ему так хотелось, чтоб они подружились, что он готов был принести себя в жертву и дать им возможность поговорить толком. Он довольствовался тем, что глядел на девушку издали, быстро опуская глаза, когда встречал слегка насмешливые взгляды Андрея.
За четверть часа до двенадцати, когда начинаются особенно «беспокойные» часы, Андрей и Жорж ушли, и вся компания разошлась.
Таня ушла к себе в комнату, полная приятных впечатлений вечера. Она сняла свое элегантное платье, слишком элегантное и дорогое для девушки с ее взглядами. Жорж несколько раз горячо упрекал ее за любовь к нарядам. Сидя перед большим туалетным зеркалом, она стала заплетать свои длинные черные волосы на ночь. В общем, она была очень довольна своим новым знакомством. Очевидно, желание такого человека, как Кожухов, сделаться ее другом льстило ее юному самолюбию.
— Как смешно он смотрел на меня, прося позволения обращаться со мной как с товарищем! — воскликнула она и громко рассмеялась, показывая в зеркале два блестящих ряда маленьких белых зубов и пару сверкающих черных глаз.
Но когда она стала припоминать подробности их необычайного разговора, ее чувства приняли другое направление. Кожухов был первый выдающийся революционер, с которым она встретилась. Жорж был, в сущности, крупнее его, но он был исключительной личностью, и к нему нельзя применять обычную мерку. Почему же Кожухов так заинтересовался ею? Лично для него она ничего не значила; но он был конспиратор и хотел убедиться, стоит ли привлекать ее в партию? Она была для него возможною полезностью, и он пришел оценивать ее. Вот и все! Эта мысль огорчила Таню и возбудила досаду на самое себя. Она не могла себе простить, что сама помогла его расследованиям. Он застал ее врасплох; в другой раз она проучит его. Образ Жоржа пробудил в ее сердце раскаяние и нежность. Она начала ценить его горячую привязанность и деликатную заботливость по сравнению с этим Кожуховым.
Едва закрылась дверь дома Репина за выходившими приятелями, как Жорж схватил Андрея под руку и взволнованным голосом спросил:
— Ну, скажи, как тебе понравилась Татьяна Григорьевна?
68


— Ничего, понравилась, — последовал спокойный ответ.
Жорж опустил руку друга и отвернул голову с молчаливой досадой. И это было наградой за его самопожертвование в течение целого вечера! Он был разочарован и даже обижен. Ну можно ли быть таким увальнем? Досада Жоржа^ однако, скоро улеглась, и он стал находить оправдания своему другу. Нельзя же требовать от человека, чтобы он изучил характер после часового разговора! Но так как сам Андрей, очевидно, не собирался беседовать о девушке, то Жорж, чтоб утешиться, взял эту задачу на себя. Ресурсы его были велики, и он мог внести приятное разнообразие в сюжет.
Андрей был очень хорошим слушателем, понимая с полуслова и возражая мало. Это обстоятельство было одной из первых причин их дружбы. Теперь он слушал Жоржа с обычной внимательностью, однако ни в чем не соглашался с ним.
— Сила характера! — прервал он Жоржа. — Я сомневаюсь, есть ли у нее характер, — конечно, в том смысле, как ты это понимаешь.
Жорж улыбнулся такой грубой ошибке своего друга.
— Я вижу, ты совсем не знаешь ее! —сказал он.
— Возможно, хотя мне кажется, что знаю, — ответил Андрей.
— Тебя, вероятно, обманула мягкость манер, свойственная ей как светской барышне.
— Ты считаешь ее светской барышней? Мне она показалась, напротив, очень простой и естественной — настоящая русская девушка, и больше ничего!
— Больше ничего! Значит, она тебе совсем не понравилась? А ты сказал, что понравилась.
Андрей засмеялся.
— Ты ошибаешься, мой друг, — сказал он веселым голосом.—И, чтобы доказать тебе, что она мне в самом деле нравится, я теперь же заявляю тебе, что, если она так же полюбит тебя, как ты ее, я без колебания даю вам отеческое благословение.
Андрей в первый раз так прямо заговорил с Жоржем о его сердечных делах. Ему нужно было видеть его с Таней вместе, чтобы убедиться кое в чем. Он знал, что часто «эти глупости», как он называл любовь вообще, могут раздуться в нечто серьезное благодаря доброжелательному вмешательству и поощрению со стороны. Но теперь, после того как он видел их вместе, всякое сомне¬
69


ние исчезло и не к чему было воздерживаться от откровенного разговора.
Молодой философ не подозревал, что «глупость» пустила корни в его собственном сердце и что единственным средством для него уберечься от ее губительного яда было бы никогда больше не видать тех черных сверкающих глаз, чистого лба и обворожительной улыбки.
Но так как некому было дать этот совет и в сердце его царило удивительное спокойствие, то Андрей и не собирался бежать от искушения. Он даже перестал думать о Тане, потому что в ту минуту его внимание отвлеклось в совершенно другую сторону.
В течение некоторого времени он слышал за собою неотступные подозрительные шаги. Они всегда раздавались на одинаковом расстоянии и были неровные, то слишком смелые, то слишком осторожные, как измена. По всей вероятности, за ними следом шел шпион. Андрей ничего не сказал о своем подозрении Жоржу, опасаясь, что тот, как человек впечатлительный, повернет сейчас же голову и испортит этим все дело. Взявши друга под руку, Андрей ускорил шаги, как бы в пылу оживленного разговора. Человек, следовавший за ними, зашагал быстрее. Андрей повторил опыт, пошел медленнее, и результат оказался тот же. Несомненно, что за ними шел шпион, да вдобавок еще глупый. Андрей был уверен, что он пристал, когда они уже далеко отошли от дома Репиных. Это был, вероятно, бесцельно шатающийся шпион, привлеченный какими-нибудь подозрительными словами, сказанными слишком громко, когда они проходили мимо него. Дело было несерьезное, но все-таки следовало отделаться от неприятеля, тем более что они приближались теперь к квартире Жоржа.
— За нами шпион, — тихо сказал Андрей своему спутнику,— только не обращай на него внимания. Мы разойдемся на углу Косого переулка, и я его беру на себя. До меня ведь дальше.
— Хорошо,—ответил Жорж, кивнув головой.
Они скоро дошли до угла. Жорж пошел своей дорогой, но Андрей, сделав несколько шагов, остановился закурить папиросу. Все сомнения исчезли, когда он увидел в лицо своего провожатого. Верзила, с большими красными руками, рыжими волосами и бородой, носил на лице печать своей профессии в характерно напряженном и испуганном выражении, которое он тщет¬
70


но старался скрыть под напускной непринужденностью.
Шпиону пришлось выбирать, за кем идти, и он колебался в течение нескольких секунд. Андрей был старше и претендовал на то, что имеет более серьезный и внушительный вид, чем Жорж. Он был уверен, что выбор остановится на нем. Так бы оно, по всей вероятности, и случилось, но спичка Андрея долго не зажигалась. Он простоял еще несколько секунд, и шпион, озадаченный выжиданием, круто повернул направо и решительно пошел по улице вслед за Жоржем. Андрей предвидел эту возможность и немедленно последовал за ним. Иметь одного неприятеля впереди, а другого позади, на пустынной улице, — неприятное положение. Самый ловкий шпион не выдержал бы более трех минут, и в самом деле, несчастный остановился сейчас же, как бы для того, чтобы прочесть театральную афишу. Андрей прошел мимо него, спокойно куря папироску. Спустя несколько десятков шагов он опять услыхал за собой шаги. Этого он и ожидал. Так как он шел гораздо медленнее, чем Жорж, с видом человека, высматривающего извозчика, то друг его был уже далеко и вскоре исчез за углом.
Теперь Андрей намеревался дать за собой следить несколько времени по пустынным улицам, потом взять извозчика там, где другого не было бы поблизости, и поехать в отдаленный конец города, оставив шпиона ни с чем. Но он был избавлен от лишнего расхода. Шаги его преследователя затихли и через некоторое время совсем замолкли. Убедившись, что его накрыли, шпион сам отказался от дальнейшего преследования. Догадка Андрея, что весь инцидент не имеет серьезной подкладки, подтвердилась. А все-таки почем знать?
Вернувшись домой, он тщательно запер двери на засов, чтобы не быть застигнутым врасплох, и осмотрел заряженный револьвер и кинжал, которые всегда носил на поясе под сюртуком.
Глава VII ПЕРВОЕ ОТЛИЧИЕ ТАНИ
Случайное замечание Жоржа об опасностях, угрожающих сну Репина, оказалось худым предзнаменованием. Не успели два опасных гостя скрыться из виду, как нагрянула полиция.
71


Репин не был трусом, но он весь похолодел при виде ненавистных синих мундиров в своей квартире. Его первой мыслью было, что обоих молодых людей арестовали на улице и что обыск у него был лишь следствием их ареста. Но первые же слова жандармов успокоили его. Незваный визит был результатом смутных подозрений, об источнике которых он никак не мог догадаться. Совпадение же с приходом двух революционеров было, очевидно, случайное. Репин вздохнул свободно. За себя ему нечего было бояться.
Жандармы обыскали весь дом, но не нашли ничего компрометирующего. В три часа утра они ушли. Ввиду высокого общественного положения Репина он не был арестован, и ему пришлось только отправиться в участок и отвечать там на глупые и наглые вопросы.
Его оставили в покое, но, не добившись ничего, полиция продолжала зорко следить за домом. Это могло бы иметь неприятные последствия для всех, если бы шпионы заметили посещения Зины или Жоржа. Необходимо было немедленно известить их о случившемся, а потому на следующее же утро Таня была командирована в революционный лагерь, чтобы предупредить друзей об опасности.
Она двинулась в путь с волнением молоденькой девушки, которой в первый раз поручают серьезное дело. Так как за их домом следили, то было более чем вероятно, что каждого из его обитателей будут сопровождать при выходе на улицу. Она страшно боялась вместо предупреждения привести к друзьям шпиона. Как избежать зоркого ока полиции? Полная фантастически преувеличенных понятий всех непосвященных о вездесущности и сверхъестественной ловкости полиции, она не знала, как убедиться, следят ли за нею или нет. Одевшись несколько иначе, чем обыкновенно, она вышла на улицу в ту минуту, когда подозрительный человек, стоявший на углу, зашел в портерную. Но кто знает? Может быть* у того окна, через дорогу, стоит другой шпион за занавеской и, заметив ее, даст знак своему товарищу, когда тот вернется из портерной. Она быстро прошла улицу, чтобы убежать от призраков, созданных ее собственной фантазией, но они преследовали ее. Могла ли она быть уверенной, что эта почтенная старая дама, идущая по одному направлению с нею, не шпионка? Гарантии, конечно, не было никакой. Дама повернула за угол и пошла по Невскому, ни разу даже не взглянув на девушку. Все это пре¬
72


красно, но, быть может, это только хитрость, и предполагаемая шпионка дала знак кому-нибудь, и за Таней продолжают следить. Или же, если дама не шпионка, то, может быть, за нею следует на некотором расстоянии настоящий шпион, которого она не заметила.
Бедная девушка совсем растерялась, и у нее голова пошла кругом, когда вдруг она вспомнила, что одна из ее кузин живет на Литейной, в доме, где есть проходной двор на Моховую улицу. Даже в разгар уличного движения мало кто пользуется этим проходом; в этот же утренний час в нем, наверное, никого нет. Если она пройдет через него, не имея за собой провожатого, тогда ей, несомненно, удалось спастись от страшных соглядатаев Третьего отделения. Средство оказалось такое простое, что она даже удивилась, как оно раньше не пришло ей в голову. Она взяла извозчика на Литейную и с радостью убедилась, что никто не поехал вслед за нею. Что же касается пешеходов, то она отважилась думать, что на них нечего обращать внимания. Она начала оправляться от своих суеверных опасений и стала обдумывать дальнейшие шаги. Первой ее мыслью было отправиться на квартиру Жоржа. Революционеры обыкновенно скрывают свои частные адреса по принципу, сообщая их только товарищам по делу, но Жорж сделал исключение для Тани. Она знала его адрес и была несколько раз в его берлоге; она могла найти его дом и добраться до квартиры, никого не спрашивая. Но застанет ли она Жоржа? Она обещала извозчику на чай и через десять минут очутилась у желанных проходных ворот. В эту минуту проход не был совершенно пуст; две прачки как раз входили в него с громадною корзиною белья. Но Таня уже достаточно оправилась от своих страхов, чтобы не заподозрить этих женщин в сношениях с Третьим отделением. Остальную дорогу она прошла пешком.
На ее звонок дверь была отворена сейчас же. Жорж был дома. Он не мог удержаться от радостного восклицания при виде неожиданной гостьи.
— Какой добрый ветер пригнал вас к моему берегу, Татьяна Григорьевна? Мои лучшие друзья собрались под моим кровом, и вас одной недоставало...
Его радостное словообилие не позволило Тане проронить слово, прежде чем он открыл дверь из передней в комнату, служившую одновременно кабинетом, гостиной и столовой. Там сидели Андрей и высокая, незнакомая Тане дама.
73


Это была Лена Зубова, только что вернувшаяся из Швейцарии.
Девушек познакомили друг с другом. Чтобы извиниться в том, что она помешала людям, всегда, как ей казалось, занятым важными делами, Таня сейчас же объяснила причину своего прихода.
Весть об обыске у Репина поразила всех. Но, услыхав, что ничего не было найдено и что он не был арестован, они успокоились.
— Вас можно поздравить с первым политическим опытом, — сказал Андрей.
— Он мог оказаться последним для нас, — заметил Жорж. Он рассказал Лене, как близки они были вчера к тому, чтобы быть арестованными у Репина.
— Если бы мы остались еще на несколько минут, нас наверное схватили бы.
— То же случилось бы, если бы полиция ускорила шаги и явилась немного раньше, — сказал Андрей. — Наше будущее записано в книге судеб, и избежать его невозможно, — прибавил он полушутя, полусерьезно.
Жорж ответил, что человеку никогда не мешает самому помогать судьбе.
Оба они поблагодарили Таню, что она пришла предупредить их.
Лене первой пришло в голову спросить, как Тане удалось уйти из дома, за которым, наверное, следили.
— Уверены ли вы, что вас не проследили сюда? — спросила она.
Таня не могла сказать наверное, но ей казалось, что нет. Затем она откровенно рассказала про все свои сомнения и опасения и про маленькую хитрость, пущенную ею в ход, чтобы отрезать дорогу возможным преследователям.
Лена захлопала в ладоши.
— Да вы прекрасно исполнили свою роль, Татьяна Григорьевна, — сказала она. — Никто из нас лучше бы не сделал.
— Неужели? — спросила девушка, краснея.—Я этого не подозревала.
— Тем лучше, — сказал Жорж.—У вас, значит, врожденный талант к конспирациям.
Он был в восторге, что Таня дала это маленькое доказательство своего присутствия духа и находчивости, и ему было особенно приятно, что его друзья оценили ее поведение.
74


Исполнив свое поручение, Таня встала и начала прощаться. Ее светский такт подсказал ей, что не следовало оставаться дольше.
Жорж посмотрел на нее с выражением глубокого разочарования. Уйти, не обменявшись с ним почти ни словом! Это было слишком жестоко с ее стороны. О внешней стороне событий прошлой ночи достаточно было рассказать другим; ему же самому хотелось еще расспросить дорогую девушку о ее внутренних ощущениях при первом столкновении с полицией. Но Таня стеснялась оставаться.
— У вас, наверное, какие-нибудь дела, — сказала она ему шепотом. — Я не хочу мешать.
— О нет, останьтесь, пожалуйста, — настаивал Жорж. — У нас не деловое собрание. Вам нечего торопиться.
Андрей повторил уверение Жоржа и тоже стал ее упрашивать. Теперь дом ее отца небезопасен, и бог знает когда они снова увидятся.
Андрей почти не разговаривал с Таней, предоставив ее попечению Жоржа, и, по-видимому, не обращал на нее внимания. Его, казалось, совершенно поглощал рассказ Лены об Анне Вулич, подтвердивший его первые впечатления на границе. Но сознание присутствия Тани не оставляло его ни на минуту и наполняло тихой радостью все его существо, действуя подобно солнечному свету или красивому пейзажу, между тем как мысли отвлечены чем-нибудь совершенно иным.
Когда, получасом позже, Таня поднялась, говоря, что отец будет беспокоиться, и ушла, Андрею показалось, что в комнате сразу потемнело и чего-то недостает.
— Какое у нее милое лицо! — заметила Лена, когда девушка ушла.
Андрей улыбнулся.
— Я не знаю. Спросите мнение Жоржа на сей счет,— сказал он, указывая по направлению своего друга, вышедшего провожать гостью на лестницу. — Я в этом не судья.
Андрей соскрытничал, на этот раз по крайней мере, потому что внутренне он был совершенно согласен с Леной. Сегодня лицо Тани было действительно прелестное. Но какое ему дело до этого?
Жорж вернулся, и они возобновили разговор, прерванный приходом Тани.
Около двенадцати часов к ним присоединились Зина
75


и Василий Вербицкий, приехавший из Женевы вместе с Леной. Андрей исполнил данное им обещание и постарался об их скором возвращении.
Зина пришла сильно взволнованная, и даже на невозмутимом лице Василия видны были следы возбуждения.
— В чем дело? — спросил Жорж.
Зина показала им письмо из Дубравника, полное ужасающих подробностей об обращении с политическими заключенными. Оно дошло до апогея в неслыханном до того факте: по приказанию прокурора молодая девушка, имя которой сообщалось, была раздета донага в присутствии тюремщиков и жандармов, прежде чем ее заперли в камеру, под тем предлогом, что тюремные правила требуют точного описания примет всякого заключенного.
Известие это было встречено гробовым молчанием. Веселье товарищеской беседы исчезло. Мрачный дух мщения носился над ними, и каждый из присутствовавших был поглощен одними и теми же злыми мыслями.
— Этого нельзя оставить безнаказанным!
— Нужно сделать примерную расправу! — воскликнули Лена и Жорж почти одновременно.
Андрей ничего не сказал, потому что считал лишним говорить о том, что было совершенно очевидно.
— Так именно и решили наши в Дубравнике,— сказала Зина. — Они только просят в своем письме послать им опытную женщину для конспиративной квартиры. Потом, им нужен человек с хладнокровной головой и твердой рукой.
— Я готов к их услугам, — поспешно сказал Андрей.
— Нет, — вмешался Василий своим медленным, ленивым голосом. — Я сказал Зине еще до прихода сюда, что поеду.
Зина подтвердила его слова, прибавив, что гораздо лучше ехать Василию. Вопрос о первенстве не играл, конечно, никакой роли, но Андрей завязал уже кое-какие деловые сношения в Петербурге и занялся настоящим делом; Василий же только что приехал и как нельзя более подходил для предстоящего дела в Дубравнике.
Ее голос оказался решающим.
— Хорошо, пусть будет так, — согласился Андрей.— Но если вам понадобится кто-нибудь на подмогу, черкните мне слово.
Выбор женщины решался сам собою. Зина была уже
76


раньше в Дубравнике, и все права и все необходимые качества были на ее стороне.
Таким образом, оба волонтера были выбраны. Вопрос должен был еще обсуждаться на ближайшем заседании комитета, который имел решающий голос. Но это было одной формальностью. Они знали заранее, что никаких возражений не последует.
— Кстати, — обратилась Зина к Лене, — не займете ли вы мое место во время моего отсутствия?
Лена ответила, что была бы очень рада взяться сейчас же за какое-нибудь дело.
Зина стала посвящать ее в подробности, и в результате обнаружилась работа довольно внушительных размеров: пропаганда среди молодежи, пропаганда между рабочими и тайная переписка с заключенными в крепости.
— Не знаю, справлюсь ли я со всем этим, — нерешительно сказала Лена, — особенно с перепиской: я совсем не знаю, как это ведется.
Жорж обещал взять на себя эту обязанность и предложил ей свою помощь временно и в остальном деле.
— Вы скоро пустите корни повсюду, — сказал он весело. — Завтра мы зайдем к моему приятелю, молодому студенту, члену одного из кружков, через него вы познакомитесь с остальными. В другом кружке вы уже имеете знакомую.
— Кого?
— Татьяну Репину, которую вы только что видели.
— Это очень приятно, — сказала Лена.
— Таня была здесь? Что-нибудь случилось? — спросила Зина.
Известия из Дубравника заставили забыть незначительный инцидент обыска у Репина.
Зина, однако, была поражена им более, чем остальные.
— Репин знает о причине обыска?
— Нет, ему ничего не сказали, и ни он, ни мы не можем понять, откуда это стряслось, — ответил Жорж.
— А мне кажется, что я знаю,—сказала Зина.
— Неужели?
— Это в связи с арестами в Дубравнике. В письме оттуда есть отдаленный намек, но я его не поняла сначала. Они упоминают об аресте адвоката Новаковского, кажется хорошего знакомого Репина, и прибавляют, чтобы я предупредила «Пандекта номер первый». Я никак не могла догадаться, к кому относится это прозвище. Те¬
77


перь ясно, что они имели в виду Репина. Всегда так выходит при излишке усердия в конспирациях.
— Но вы бы не успели его предупредить, если бы даже тотчас догадались, — сказал Андрей. — Приказание об обыске у Репина было дано, очевидно, по телеграфу. Кроме того, ему ничего дурного не сделали, и нам незачем особенно огорчаться.
— Правда. Но я боюсь, что дело на этом не кончится. Новаковский серьезно замешан. Это может открыться каждую минуту, и у Репина еще раз сделают обыск, но уже с более серьезными последствиями. Нужно предупредить его, чтобы он не убаюкивал себя обманчивой безопасностью.
Так как неблагоразумно было бы идти в дом адвоката, то и решили, что кто-нибудь зайдет к Криволуцкому и передаст ему письмо для Репина.
Глава VIII РАЗМЫШЛЕНИЯ РЕПИНА
Зина и Вербицкий отправились в назначенное время в Дубравник, и через несколько дней получилось письмо об их благополучном прибытии. Еще через десять дней пришло другое письмо, с известием от Зины, что дело идет на лад и что «счеты скоро будут сведены». Но эти счеты свести не удалось ни тогда, ни позже. Случилось так, что прокурор, по распоряжению которого учинено было гнусное издевательство, узнал о грозившем ему смертном приговоре. Охваченный паническим ужасом, он оставил город под предлогом внезапной болезни. Через месяц до революционеров дошло известие о его добровольной отставке.
Как ни были злы на него революционеры в Дубравнике, им пришлось оставить его в покое. У террористов было ненарушимым правилом, что с той минуты, как официальное лицо добровольно сходит со сцены и перестает быть вредным, его ни в каком случае нельзя убивать из одной мести. Нескольким трусам удалось таким образом избежать назначенной им кары.
Группа людей, собравшаяся для мщения, не была, однако, распущена. Так как они уже были на месте, имели конспиративную квартиру, часовых и все остальное наготове, то было предложено предпринять более трудное дело: освободить трех революционеров: Бориса и его то¬
78


варищей — Левшина и Клейна, сидевших в ожидании суда в дубравниковской тюрьме. Зина написала об этом петербуржцам, и они от души одобрили новый план, обещая помочь товарищам деньгами и, если нужно, людьми.
Андрей ждал каждый день, что его позовут в Дубрав- ник, но не удивлялся, когда проходили недели за неделями, а он все еще оставался на старом месте. Было условлено, что Зина, заведовавшая приготовлениями, не будет звать его до приближения момента решительного действия, а он знал по опыту, как трудно организовать такого рода попытки.
В Петербурге было пусто и скучно, как это обыкновенно бывает в летние месяцы. Палящий зной короткого лета гонит из душного, пропитанного миазмами города всех, кто только имеет возможность вздохнуть свежим воздухом. Рабочий и интеллигентный класс спешат в деревню : одни — для работы, другие — для отдыха, и этим ослабляется движение во всех отраслях общественной и интеллектуальной жизни в столице. Революция, как и все остальное, отдыхает во время жаркого сезона, и ее горючие элементы рассеиваются широко и далеко по всей стране.
В этом году, впрочем, лето было оживленнее обыкновенного, главным образом благодаря пропаганде между фабричными рабочими, которых в столице довольно много и летом и зимою. Андрей посвятил этому делу всю свою энергию, пока его услуг не требовалось ни для чего другого. В прежние годы он усердно занимался пропагандой между рабочими. У него было в этой среде много знакомых, и некоторые из них были еще в Петербурге; теперь они приветствовали его, как старого приятеля. Недели в две Андрей вполне свыкся с людьми и с делом. Рабочие любили его за простоту и серьезное отношение к занятиям и слушали с удовольствием его простые, понятные речи. С своей стороны, Андрей чувствовал себя хорошо среди рабочих и предпочитал пропаганду между ними всякой другой работе. В этом он представлял полную противоположность Жоржу, который находил более подходящую для себя сферу среди студентов и образованных людей, где его блестящие качества производили больше эффекта.
Было светлое, жаркое воскресенье в первой половине августа. Андрей возвращался с рабочего собрания на Выборгской стороне, находившейся в его ведении. Дойдя до
79


Литейного моста, он взглянул на свои никелевые часы; Было ровно шесть, и он стал размышлять, перейти ли ему мост и вернуться к себе на квартиру или же сесть на конку, которая в час времени подвезет его почти к самым дверям дачи Репина на Черной речке. День и час были самыми подходящими для визита. Но все- таки он не сразу решился. Он навестил Репиных два раза на прошлой неделе, и, несомненно, было бы благоразумнее не показываться опять так скоро. Туча, собиравшаяся два месяца тому назад над головой Репина, теперь рассеялась. Новаковскрго выпустили, так как полиция в Дубравнике не напала, к счастью, на следы компрометирующих его связей. Репина больше не трогали, и дом его был настолько безопасен, насколько это возможно в России. Но посещения «нелегальных» составляют опасность сами по себе и не должны повторяться слишком часто.
Андрей решил быть благоразумным и пойти домой, хотя его комната представлялась ему в эту минуту пустой и мрачной. Он направился к мосту и даже перешел через него, стараясь сосредоточиться на мысли о том, что он будет делать дома. Но все это было чистым лицемерием, так как он отлично знал, что домой не пойдет. Когда, дойдя до противоположного конца моста, он увидел приближающуюся к нему дачную конку и на ней одно свободное место на задней площадке, около кондуктора, он поспешил вскочить, сообразивши вполне правильно, что сегодня воскресенье и следующие конки могут быть битком набиты.
«Не нужно быть чересчур осторожным; это портит характер, — уговаривал он самого себя. — В загородных местах полиция вообще небрежна, все делается спустя рукава и бояться совершенно нечего. Лишний приезд не имеет ровно никакого значения, особенно в воскресенье, когда всегда бывают гости из города».
Собрание, с которого Андрей только что возвращал ся, было очень удачное. На нем сообщили об образовании новой ветви на одной из очень больших фабрик по соседству; перспектива была самая блестящая, и он охотно смотрел на все глазами оптимиста.
Через открытое окно он мог видеть пассажиров, сидящих вплотную, как сельди в бочонке, с детьми на коленях. Большинство едущих было в праздничных платьях и с праздничным выражением на лицах. Приказчики, мелочные торговцы, мелкие чиновники, не имеющие средств жить летом на даче, пользовались хорошей пого¬
80


дой для прогулки. Андрей помнил, что по воскресеньям бывает музыка в парке. Тане нужно будет иметь провожатого, так как отец ее занимается по вечерам. Если Криволуцкий не вздумает помешать им, они проведут чудный вечер.
Со времени их первого знакомства, два месяца тому назад, не проходило недели без того, чтобы он не видел Тани — сначала случайно, а потом благодаря комбинациям, которые всегда как-то складывались в его пользу. С переездом же Репиных на Черную речку они видались еще чаще. Сравнительная свобода дачников от полиции допускала ослабление крайней осмотрительности, необходимой в городе. Большинство своих свободных вечеров Андрей проводил или у Репиных, или у Лены Зубовой, которая взяла на лето комнату по соседству; Таня была ее постоянной гостьей.
Он был настолько старше Тани благодаря своему жизненному опыту, что эта девятнадцатилетняя девушка казалась ему почти ребенком. Но у них было много общего во вкусах, складе ума и в каком-то почти интуитивном взаимном понимании, придававшем ее обществу особую прелесть в его глазах. Он не боялся, чтобы эта близость с очаровательной девушкой стала опасной для его душевного спокойствия. За Таню же нечего было беспокоиться — в нем самом не было ничего такого, что могло бы пленить ее воображение. Многие женщины «очень любили его», но всегда выходили замуж за кого- нибудь другого. Такова была его судьба, и он охотно мирился с нею. Женская любовь — большое, но очень опасное счастье; революционеру лучше обходиться без него.
Притом же Таню любил Жорж, который был для него более чем братом, и вначале ему казалось, что она отвечает Жоржу взаимностью. Это исключало всякую возможность смотреть на нее иначе, как на сестру. Через несколько времени он, правда, начал сомневаться относительно ее чувств к Жоржу. Но между ними уже установились братские, непринужденные отношения, и они закреплялись все более и более по мере сближения. Он с интересом наблюдал за ростом и развитием молодой души, с ее страстными порывами и робкими колебаниями, с ее надеждами и тревогами.
Этому интересу, а не какому-нибудь другому, более сильному, чувству приписывал он почти болезненное стремление видеть ее, грусть, находившую на него, когда
81


что-нибудь лишало его этой радости, и постоянное направление мыслей все в одну и ту же сторону. Такое душевное настроение удивило, но не испугало Андрея, когда он недавно обратил на него внимание. И, странное дело, именно мысль о любви другого ослепляла его насчет своей собственной любви. Его трезвое отношение к молодой девушке представляло такой контраст с экзальтированностью его друга, что казалось невозможным, чтобы они оба находились под влиянием одного и того же чувства.
Жорж реже бывал на Черной речке, чем Андрей. Он был очень занят газетным делом, так как большинство других сотрудников разъехались. Но Андрей надеялся встретиться с ним в это воскресенье, так как не видал его целую неделю.
Войдя в хорошенький домик Репина, построенный в русском стиле, Андрей застал адвоката одного. Тани не было дома. Репин сказал, что Лена зашла за нею, а Жорж ждал их в парке. Они пойдут гулять и вернутся, вероятно, только поздно вечером. Сильно разочарованный, Андрей собирался уже уходить, но хозяин задержал его:
— Отдохните немного и закурите сигару. Я теперь не работаю.
Перед ним лежала новая книжка журнала и нож из слоновой кости: читая, он разрезывал листы.
— Откуда вы теперь и что слышно в ваших краях? — спросил Репин.—Не собираетесь ли взорвать нас? Вы, пожалуй, прилаживали уже фитиль?
— Ничего столь ужасного не предвидится, — ответил Андрей. — Я только что с нашего собрания рабочих.
— В самом деле? Разве вы занимаетесь пропагандой? — удивился Репин.
— Да, особенно в этом году.
Репин очень заинтересовался.
— И ваши усилия приносят какие-нибудь результаты? — спросил он недоверчиво.
— Конечно! — ответил Андрей. — Зачем же иначе было бы работать?
— О, люди часто всего упорнее ведут самые безнадежные дела! — возразил Репин.
Дворянин по рождению, воспитанный в помещичьей дореформенной обстановке, Репин, как все люди его поколения, считал, что пропасть между интеллигенцией и народом непроходима. Как защитник по некоторым
82


процессам, он знал несколько человек из рабочих и крестьян, стоявших в братских отношениях с их товарищами из интеллигенции, и это поразило его, как нечто совершенно новое. Но одна ласточка или даже полдюжины ласточек не делают весны. Он все еще не доверял возможности слияния и рад был что-нибудь услыхать об этом от человека, очевидно хорошо знакомого с вопросом. Он слушал Андрея с большим вниманием, кивая своей седой головой в знак одобрения.
— Да, это хорошее начало, — сказал он наконец, — и самая важная часть вашей работы, единственная в сущности, которую я безусловно одобряю. Я вам очень благодарен за ваши сведения.
Они часто обсуждали вдвоем разные революционные и политические вопросы. Изо всех приятелей его дочери, бывавших у них в доме, старый адвокат больше всех любил Андрея и охотнее всего беседовал с ним. Они, конечно, ни в чем не соглашались, но гораздо меньше расходились и лучше понимали друг друга, чем все остальные, так как положительность Андрея сглаживала значительную разницу лет между ними.
— Теперь мне пора идти,—сказал Андрей, поднимаясь. — Я пройдусь по парку, авось набреду на них. Во всяком случае, передайте мой привет Татьяне Григорьевне.
Он торопливо вышел.
Оставшись один, Репин раскрыл книгу, но не мог больше читать в этот вечер. Собственные мысли отвлекали его внимание от мыслей автора. Он задумался о своей дочери и о трагической дилемме, в которую его ставили ее очевидные симпатии к революционному делу.
Репин не был сторонником революции в том виде, как она велась у него на глазах. Человек более ранней эпохи, он был горячим последователем и активным сторонником большого либерального движения шестидесятых годов, связанного с именем Герцена. Он оставался верен прежним традициям. Когда революционеры стали решительно бороться против политического деспотизма в России, он должен был признать в них борцов за его собственное дело. Будучи слишком стар, чтобы разделять их надежды или одобрять их крайние средства, он, однако, не считал возможным уклониться от всякой ответственности и обязательств в начавшейся борьбе. Он слишком близко видел ужас деспотизма, чтобы не признавать даже самый дикий вид возмущения есте¬
83


ственным, простительным и даже нравственно оправданным. Он не питал ни злобы, ни отвращения к тем, кто не умел подавить страстей из-за политических соображений. Он даже чувствовал к ним некоторое уважение.
Одно важное обстоятельство, случившееся три года тому назад, придало положительную форму его неопределенным симпатиям. Репин был приглашен в защитники по одному из политических процессов, когда обвиняемые имели еще право выбирать себе адвокатов. Тогда он познакомился со своей клиенткой, Зиной Ломовой, блестящей двадцатилетней девушкой, и с некоторыми из ее товарищей. Его теоретические убеждения окрепли благодаря теплым личным симпатиям, которые он почувствовал к этой благородной и отважной молодежи. Когда через восемь месяцев после драконовского приговора, крайне несправедливого, по его мнению, Зине удалось бежать и она неожиданно явилась к нему с визитом в Петербург, он встретил ее с распростертыми объятиями и предложил ей свою помощь во всем, что ей понадобится. Зина прожила несколько дней у него на квартире и при помощи Репина возобновила сношения с теми из своих прежних товарищей, которые жили в столице в качестве нелегальных.
Через нее Репины познакомились, между прочим, с Борисом Маевским, за которого Зина вскоре вышла замуж. Дом адвоката был сборным пунктом петербургской интеллигенции, и революционеры не могли найти лучшего места, где, за отсутствием свободной прессы, можно было бы следить за настроением и взглядами публики, представляющей собою общественное мнение Петербурга.
Некоторые из революционеров подружились с его дочерью, на которую, очевидно, смотрели как на будущего члена партии.
Старый адвокат хорошо понимал, что их виды небезосновательны и что скоро наступит день, когда горячо любимая им дочь будет увлечена на дно пропасти, поглотившей уже так много жертв. Он не пожалел бы своей жизни, чтобы спасти ее; но как? Запретить ей видеться с революционерами и прервать всякие сношения с ними? Но заставить ее избегать этих людей было для него так же невозможно, как и самому отказать им в помощи из-за того, что он подвергается опасности. Да и к чему приведут запрещения и искусственные меры, ко¬
84


гда зараза в воздухе? Многие родители пробовали этим путем уберечь своих детей, и чего же они добились? Дети порывали с ними всякие связи и уходили из дому раздраженные и озлобленные. Будь что будет, но дочь его никогда не увидит в нем врага. Он никогда не стеснял ее свободы, рассчитывая лишь своим нравственным влиянием удержать ее от безрассудного и отчаянного шага. Он одно время льстил себя надеждой, что ему удастся удержать ее в границах и противодействовать внешним течениям. Но за последние дни он заметил в ней перемену, сильно его тревожившую. Он чувствовал, что ужасный момент, которого он так боялся, приближается, и теперь, сидя перед раскрытой книгой, он глубоко страдал, сознавая свою беспомощность.
Глава IX НОВООБРАЩЕННАЯ
Андрей раздумал и решился идти прямо на квартиру Лены, вместо того, чтобы разыскивать их всех в парке. «Они, наверно, вернутся домой ужинать,—сообразил он,—если уже не вернулись». Он был уверен, что застанет их, и ускорил шаги, чтобы не потерять ни одной минуты предстоявшего удовольствия.
Но в этот день все складывалось против него. Оказалось, что они еще не вернулись, и никто не мог ему объяснить, когда они будут дома. Все-таки он решился еще раз попытать счастья и остался дожидаться их прихода.
Лена занимала большую комнату в среднем этаже, скудно обставленную, но с хорошим видом из окна. Большая акация покрывала его своей тенью, и тонкие листья дерева едва шевелились в неподвижном воздухе.
Андрей открыл окно, и в комнату ворвался аромат сада и окружающих полей: дом стоял на окраине деревушки. За ним тянулась широкая равнина, покрытая кустарниками и пересеченная узкой дорожкой; она вела к группе небольших дач, живописно выделявшихся на светло-зеленом фоне небольшой березовой рощи. Белые ночи уже миновали, но вечерние сумерки были еще ясные и длинные. Андрей прождал не более четверти часа, как хлопнула входная дверь и он услышал на лестнице смех Жоржа, >а затем голос, заставивший сильно забиться его сердце.
85


Таня с раскрасневшимся смуглым лицом и с венком из васильков в волосах была красивее обыкновенного. На ней было легкое платье из чечунчи, драпировавшее мягкими складками ее стройную фигуру. На левой руке у нее висела соломенная шляпа с широкими полями, которую она сняла, разгоряченная долгой прогулкой.
Андрей поднялся ей навстречу со счастливою улыбкою.
— Вы хорошо прогулялись, я вижу! — сказал он, глядя на ее раскрасневшееся лицо.
— Да, — сказала она, бросаясь в кресло, — мы отлично прогулялись, и Жорж смешил нас все время своими рассказами. Как жаль, что вы не пришли раньше!
— Ради его рассказов? Но, может быть, я их уже слышал? Оно постоянно так случается со старыми товарищами, как мы с ним, если они вдвоем часто ходят в гости.
Он обратился к Жоржу:
— Как поживаешь, дружище? Давно мы с тобой не виделись. Поди, в пароксизме творчества?
— Я все время корпел над бумагой, если ты это думаешь, — ответил Жорж.
— И теперь празднуешь увенчание здания?
— Да, я кончил работу на этот месяц и праздную временную передышку. Такое удовольствие поймет только тот, кто сам испытал, что значит литературная каторга.
Таня прислушивалась к разговаривавшим, лениво развалясь в кресле и облокотившись на его ручку обоими локтями.
— Как вам не стыдно ворчать, Жорж? — сказала она.—Вы менее, чем кто-либо, имеете основание жаловаться на судьбу.
— Неужели? — воскликнул молодой человек. — Я этого не подозревал. Скажите, пожалуйста, чем я так счастлив? Обещаюсь заранее употребить все усилия, чтобы согласиться с вами. Это будет большим утешением.
В эту минуту Лена открыла дверь и внесла поднос со стаканами; за нею следовала горничная с самоваром.
С помощью гостей стол был освобожден от разбросанных на нем книг и газет, скатерть постлана и все приготовлено к чаю.
— Таня, голубушка, — сказала Лена, — распоряжайтесь, пожалуйста, чаем. В качестве хозяйки я должка занимать своих гостей приятными разговорами, что само по себе составляет тяжелую обязанность.
86


Она села в кресло, оставленное Таней, и, закурив папироску, стала глядеть в окно, не обращая никакого внимания на своих гостей, которые, она решила, развлекутся гораздо лучше, если их предоставить самим себе.
— Татьяна Григорьевна, я все еще в приятном ожидании. Вы не ответили на мой вопрос, — сказал Жорж, когда кончилась возня с чаем.
— Какой вопрос? — спросила Лена.
— Почему я наисчастливейший из смертных? — объяснил Жорж.
— Разве? Я этого не знала, — заметила Лена.
— Вы искажаете мои слова, Жорж. Я просто сказала, что вам не следует жаловаться на судьбу.
— А почему, скажите на милость, именно я должен быть лишен этого утешения, к которому столь часто прибегают мои ближние?
— Почему? — протянула Таня тоном, означавшим, что он сам слишком хорошо знает почему.—Потому что, — быстро вставила она, вспомнив что-то, — вы сами мне сказали, что, когда на вас находит тоскливое настроение, вам стоит излить его в стихотворную форму, и на душе у вас становится легко и отрадно.
Таня засмеялась. Жорж, думала она, напрашивается на комплимент, напустив на себя непонятливость, и ей хотелось подразнить его.
— Я не подозревал, что вы такая коварная, Татьяна Григорьевна,—сказал Жорж.—В другой раз буду осторожнее и представлю вам только казовую сторону моего ремесла.
Он отлично помнил разговор, на который намекала Таня. Это было по поводу появления небольшого томика его стихов, наделавшего шуму в их среде. Тане очень понравились стихи, и у них произошел разговор о художественных ощущениях и настроениях. Его слова, конечно, были переданы ею неточно, с намерением уязвить его. Но он и не думал поправлять Таню, он стеснялся говорить об этом сюжете.
Лена, курившая во время разговора, отложила теперь папироску в сторону. Она заинтересовалась нравственной стороной вопроса.
— Мне кажется, — сказала она,—люди, искренне преданные великому делу, должны равнодушно относиться к своей роли в нем — велика ли она, мала ли, блестящая или скромная. Стремление играть видную роль — то же тщеславие и эгоизм в другой форме.
87


Таня возразила, что она этим не хотела сказать, что нужно добиваться выдающейся роли, но что раз она выпала кому-нибудь на долю, то сознание такого положения должно бы доставлять удовольствие.
— Но разве вам не кажется, — сказал Андрей, поддерживая мысль Лены, — что можно так слиться с делом, которому вы служите, что не останется ни места, ни желания, ни времени даже для разных соображений о своем собственном «я» или о той доле участия в общем деле, которая принадлежит тому или другому из товарищей?
— Нет, — подумав, ответила Таня, качая головой. — Я не достигла этого предела. Боюсь, никогда его и не достигну. Сознание, моего ничтожества терзало бы меня, и я завидовала бы более одаренным, чем я. Какую гордость и восторг должен испытывать человек, сознающий, что внес новую и ценную лепту в общее дело!
Она посмотрела на Жоржа. Это был взгляд, просивший о поддержке, потому что из всех присутствовавших он один не высказался против нее. Но Андрей, уловивший этот взгляд, истолковал его иначе. Он было хотел настаивать на только что высказанном мнении, механически следуя доводам, сложившимся в его голове. Но он не мог произнести ни слова, подавленный сознанием, что если заговорит, то скажет неправду. Он чувствовал в эту минуту, что в глубине души также завидует тем, которые — неизвестно, по каким заслугам, — владеют сердцами людей. Сознание своей посредственности наполнило его сердце горечью, доселе неизведанной. Он замолчал, не будучи в состоянии бороться против этого ощущения.
Наступила короткая пауза в разговоре, на которую никто не обратил внимания, но ему она показалась мучительно длинной и тяжелой.
— Посмотрите, Андрей, как красива эта группа белых домов в ярко-красном освещении заката, — сказала Лена со своего места у окна. — Это мне напоминает Alpen- gliih 1 в швейцарских горах.
Андрей обрадовался перемене разговора и подошел к окну.
— Да, очень красиво! — произнес он, всматриваясь в пейзаж с напряженным вниманием ученика, старающегося запомнить очертания карты, по которой его будут экзаменовать.
1 Отблеск солнечного заката в Альпах (нем.).
88


Вид из окна был прекрасен: на голубом своде неба еле виднелись бледные очертания неполного месяца, как бы нарисованного едва заметной акварелью; белые домики, залитые красным отблеском, выступали на зеленом фоне рощи; заходившее солнце золотило края перистых облаков, сгущаясь в ярко-багровый цвет на линии горизонта.
Но воспринимательные способности Андрея притупились, и он обернулся к сидевшим за чайным столом.
Таня уронила венок из васильков, и Жорж поднял его, упрашивая ее опять надеть его на голову, потому что он ей очень к лицу. Девушка засмеялась и покраснела, но исполнила его желание, и Андрей почувствовал сильную досаду на обоих за такое ребячество.
— Послушайте, Андрей, — прервала Лена его унылое раздумье, — у меня к вам просьба.
Она указала ему на стул и самым деловым тоном попросила его сесть.
— Можете ли вы,—продолжала она,—уделить мне один или два вечера в неделю?
— Для чего? — встрепенулся Андрей.
— Для пропаганды в кружках молодежи. Вы будете нам очень полезны.
— Какая вам будет польза от меня? Вы знаете, я не гожусь для такой работы и буду играть на ваших собраниях самую печальную роль. Пригласите Жоржа: ему и книги в руки.
— Это правда, — охотно согласилась Лена, — и я уже к нему обращалась, но у него все вечера заняты.
Прямота и даже некоторая резкость во взаимных отношениях революционеров — явление самое обыкновенное, в особенности когда речь идет о «делах». В словах Лены не было ничего такого, чего бы и он не сказал ей при подобных обстоятельствах, но сегодня он решительно был не в духе.
— Я, значит, понадобился вам на затычку? — сказал он обидчиво.
Лена сделала нетерпеливое движение.
— Не говорите глупостей, Андрей! Скажите прямо, есть у вас время или нет?
— Я очень занят моими рабочими, — отвечал Андрей угрюмо.—Но скажите, — прибавил он, стараясь принять более миролюбивый и в то же время более деловой тон, — почему бы вам не продолжать дела без меня, как вы его вели до сих пор?
89


— Я бы сама этого хотела, — отвечала Лена, — да только некоторые из членов нашего кружка попались в последних арестах; Миртов, между прочим.
— А! Понимаю! — воскликнул Андрей, меняя тон. — Так Миртов был одним из вашей группы?
Лена кивнула головой.
— Я никогда с ним не встречался, — сказал Андрей, — но только слыхал о нем. Судя по тому, как он был арестован, он удивительно хороший человек. Знаете ли вы, что ждет его?
— Пока ничего нельзя сказать, — отвечала Лена. — Все зависит от каприза жандармов. Его случай — совершенно исключительный.
Повысив голос, она спросила Жоржа, который разговаривал с Таней, нет ли новых известий о Миртове из крепости.
— Мы получили от него несколько строчек, — отвечал Жорж. — Его положение гораздо хуже, чем можно было ожидать. Полиция нашла у него статью в рукописи для подпольной печати и множество наших памфлетов и брошюр. Боюсь, он человек обреченный.
— Кто этот Миртов? — шепотом спросила Таня.
— Очень скромный молодой человек, студент, — отвечал Жорж. — Он был арестован в прошлый понедельник по ошибке вместо Тараса. Вы, вероятно, знаете, кто такой Тарас?
— Еще бы! — ответила Таня.
Тарас Костров был наиболее популярный и выдающийся из вожаков революции.
— Так вот этот самый Тарас, под именем Захария Волкова, помещика из Касимова, поселился в том же доме, где жил Миртов. Когда он отдал свой паспорт в прописку, полиция возымела некоторые сомнения в подлинности предполагаемого Захария Волкова. Приказали сделать обыск. Полицейские явились в понедельник ночью, но по ошибке позвонили к Миртову, который жил этажом ниже. Миртов еще не ложился и как раз писал свою злополучную статью. Он сам отворил двери, и, когда его спросили, он ли Захарий Волков, он моментально догадался, в чем дело, и решился спасти Тараса, пожертвовав собой. Он ответил утвердительно; произведен был обыск, все было захвачено, а его арестовали и отправили в крепость.
— И Тарас спасен? — спросила Таня в большом волнении.
90


— Да. Все жильцы узнали о ночном цереполохе и об обыске у предполагаемого Волкова. Тарас, конечно, не стал дожидаться, чтобы полиция исправила свою ошибку.
— Ну, а Миртов? — спросила Таня.—Узнала ли полиция, кто он?
— Да, и даже очень скоро. Писем он не держал у себя. Но зато на одной из забранных книг жандармы открыли его имя, написанное целиком: Владимир Миртов. Они решили, что это один из его товарищей, одолживших ему книгу, и распорядились об обыске у Владимира Миртова. Само собою разумеется, когда пришли жандармы, то оказалось, что разыскиваемый человек арестован два дня тому назад по ошибке вместо другого, ускользнувшего тем временем из их рук.
— Что же они тогда сделали? — спросила Таня.
— Что им оставалось делать? Они вымещали, как могли, свою злобу на том, кто был у них в руках. Им не удалось открыть, кто именно жил под именем Захария Волкова, но они догадались, что упустили крупную птицу. Да, Миртов знал, что его ожидало, и он не пожертвовал бы собой для первого встречного.
— Они были близкими друзьями? — спросила Таня.
— Кто?
— Да Миртов и Тарас!
— Нет, не особенно. Они были просто знакомые. Миртов даже недолюбливал Тараса за его диктаторские замашки. Его поступок не был вызван личными мотивами. В этом-то и состоит его величие! — закончил Жорж, и в голосе его задрожали ноты восторга и удивления.
Последовало торжественное молчание, лучше всяких слов выражавшее высокое настроение души. И Андрей, и Лена, и Жорж — все были под обаянием геройского поступка, исключительного даже в летописях революционной партии. Все на минуту прониклись различными чувствами: сожалением о преждевременной утрате такого человека, преклонением перед его героизмом, гордостью членов партии, вербующих в свои ряды людей, готовых на величайшие жертвы для дела.
Но для Тани тут было нечто большее. Для нее это была одна из тех случайностей, которые, попадаясь на перепутье жизни, раз навсегда формируют нравственный облик человека. С тех пор как она познакомилась с Зиной, а потом с Жоржем, она искренне pi горячо сочувствовала их делу. Но пропасть разделяет сочувствующе¬
91


го, готового сделать кое-что, иногда и очень много, для дела, и настоящего служителя идеи, идущего ради нее на всевозможные жертвы просто потому, что иначе он поступать не в силах. Таня не перешагнула еще этой пропасти. До сих пор она была на другой стороне, с другими людьми. Она, может быть, и осталась бы там, если бы накануне этого дня прекратила дальнейшее сношение с этим миром, где так много вращалась последнее время. Ее душа еще ни на одну минуту не изведала тех глубоко потрясающих ощущений, после которых нет возврата в трусливую, малодушную, бесплодную среду.
Событие или книга; живое слово или заразительный пример; печальная повесть настоящего или яркий просвет будущего — все может послужить поводом для рокового кризиса. У иных он сопровождается сильным душевным потрясением; у других глубочайшие источники сердца открываются как бы во сне, нежным прикосновением дружеской руки. Так или иначе, но все отдавшиеся на жизнь и смерть служению великому делу должны пережить такой решающий момент, потому что целое море самых сильных впечатлений не может заменить его живительной силы.
Такой кризис теперь наступил для Тани. Когда Жорж замолк и она поняла все, ее сердце вдруг наполнилось острым, всепоглощающим чувством жалости. Она как будто выросла в эту минуту и из молодой девушки обратилась во взрослую женщину с вполне созревшими в ее девичьем сердце материнскими инстинктами, и этот юноша, которого она никогда не видела, стал ее собственным ребенком, оторванным врагами от ее груди. Живая краска залила ее лоб; нечто быстрое, чего она не могла разобрать, но что не было, к ее удивлению, ни ненавистью, ни жаждою мщения, осветило ей, как молнией, глаза — и все было кончено. Великое дело свершилось. Здесь, в этом загородном глухом уголке, в этой бедной комнате рассказ о благородном поступке нашел отклик в молодой душе и навсегда привлек ее к великому делу.
Когда девушка заговорила, она не произнесла ни торжественных клятв, ни других решительных заявлений. Она не могла сделать ничего подобного, если бы даже по природе своей не была чужда всего показного, всего сенсационного. Ни тогда, ни после, в течение предстоявших ей долгих лет геройских трудов и страданий, не могла она сказать, когда свершилось ее обращение. Она са¬
92


ма не понимала, что происходило в ту минуту в ее сердце, и внезапное чувство, охватившее ее, выразилось в несколько странной форме.
— Я не вижу ничего особенно великого в том, что сделал Миртов, — сказала она тихим дрожащим голосом, как бы стыдясь своей смелости.
Жорж посмотрел на нее с изумлением.
— Между крупным деятелем и человеком, играющим второстепенную роль в деле, выбор ясен, — продолжала Таня, не поднимая глаз.—Миртов исполнил свой долг, вот и все.
Лена одобрительно кивнула головой. Она была совершенно согласна с Таней.
Жорж смотрел на нее с восторженным удивлением. Ничего подобного он не рассчитывал услыхать от нее, а уж он ли, как ему казалось, не знал ее!
— А вы, вы так же поступили бы на его месте? — спросил он взволнованным голосом.
— Если б оказалась такой же догадливой — да! — ответила Таня, не колеблясь и глядя ему прямо в лицо.
Она только что ответила на этот вопрос самой себе, что и вызвало ее первое неловкое замечание о поступке Миртова. Теперь же она только повторила свой ответ вслух, и, опершись на руку своей красивой головой, она снова погрузилась в думы, устремив мечтательный взгляд вперед.
Андрей, который не мог оторвать глаз от нее, нашел, что она дьявольски хороша в эту минуту, и ужас охватил его, как при приближении какого-то несчастья. Но почему же лицо его вдруг подернуло, как от внезапной боли? Причиной был этот несносный Жорж, который не мог забыть о своих комплиментах даже в такой неподходящий момент.
— Если нравственная сила имеет какую-нибудь цену, — начал Жорж взволнованным голосом, — то лучший, величайший из наших деятелей оказался бы самонадеянным глупцом, согласившись на такой обмен с вами.
Он был, однако, потрясен и говорил от души, и Андрей был несправедлив к своему другу, придавая словам такое легкомысленное объяснение. В эту минуту Жорж был не способен думать о девушке иначе, как о дорогом товарище. Он приветствовал пробуждение прекрасной души, и то, что он говорил, было, в сущности, правдой, но высказывался он, по своему обыкновению, в несколько преувеличенных выражениях.
93


Что касается Тани, то на нее слова Жоржа произвели отрезвляющее действие. Его преувеличения показались ей забавными, и она готовилась уже пошутить на его счет. Но, посмотрев ему в лицо, она внутренне попрекнула себя за свое намерение и даже почувствовала к нему нежность. Она крепко пожала ему руку.
— Какой вы добрый, Жорж! Но довольно об этом, — сказала она.
— Что с вами? — обратилась Лена в то же время к своему соседу.—Вы так побледнели.
— Неужели? — пробормотал Андрей. — Должно быть, это отражение зеленых деревьев.
Но то не было отражением зеленых деревьев — оно-то скорее скрывало мертвенную бледность его лица. В этот самый момент острое чувство ревности сорвало повязку с его глаз. Он увидел, как при свете молнии, что, собственно, он испытывал по отношению к Тане со дня их первой встречи. Да, он любил эту девушку, любил ее лицо, ее платье, любил самую землю, которой она касалась! И в то же время мучительное сознание, точно ножом, резнуло его по сердцу: если она полюбит кого-нибудь, то непременно этого медоточивого краснобая, который теперь был положительно ненавистен Андрею. Непреодолимая, бешеная ревность охватила его: ему стоило больших усилий усидеть на стуле и не потерять самообладания. Он боялся, что выдаст себя, если останется дольше.
— Мне пора идти,—сказал он глухим голосом. Ему стало душно в комнате.
— Разве так поздно? — удивилась Таня.
Взглянув на свои элегантные маленькие часики, она решила, что и ей нужно уходить.
— Вы проводите меня, надеюсь? — обратилась она к Андрею и Жоржу.
Андрей молча поклонился. Конечно, он пойдет ее провожать. Он хочет быть с ней и слышать ее беседы с Жоржем. В нем кипела жажда самоистязания, ему доставляло особое наслаждение вонзать все глубже и глубже острый нож в свою рану. Он ни за что на свете не отказался бы от этого мучительного наслаждения. Да он бы и не мог, если бы захотел. Он потерял свою независимость. Он больше не принадлежал самому себе. Черные глаза Тани увлекали его за собой. Он не мог уйти, пока она позволяла ему оставаться.
Жорж говорил всю дорогу с Таней, но Андрей почти
94


не раскрывал рта. Каждое слово Жоржа злило его. После замечания Тани Жорж не возобновлял своих комплиментов, но они чувствовались в тоне, каким он говорил, в его взглядах и жестах, и все это в высшей степени раздражало Андрея.
Они попрощались с Таней у ее дверей и направились домой. Так как было еще не очень поздно, а ночь была дивная, то Жорж предложил идти пешком.
Андрей согласился. Ему было все равно.
— Ну, разве я не был прав, когда говорил...—начал было Жорж, сводя разговор на обычную тему.
— Оставь, пожалуйста! — прервал Андрей. — Мне это надоело.
Он впал в прежнее угрюмое молчание, отвечая короткими, односложными звуками на вопросы Жоржа. Он был сердит, раздражен, несчастен. Сделанное им сегодня роковое открытие ставило его в новые отношения к Жоржу и причиняло ему острую боль.
Поведение Жоржа представлялось ему крайне предосудительным. Андрей не верил в серьезную привязанность его к Тане. Как мог он любить девушку, которую даже не дал себе труда понять? Все это была его фантазия, пустой фейерверк, порожденный богатым поэтическим воображением. Жорж сделал бы лучше, если б поверял свои излияния перу и бумаге, чем вбивать их в голову молодой, неопытной девушке.
Все это Андрей высказал бы своему другу еще вчера. Но теперь, когда он убедился, как он сам жестоко запутался, говорить в таком тоне было невозможно. Отныне ему оставалось напустить на себя личину двоедушия. Их отношения, до сих пор столь откровенные и прямые, сразу приобрели отпечаток неискренности. Это было для него тяжелее полного разрыва.
Наконец они должны были распрощаться.
— Я зайду к тебе завтра утром, — сказал Жорж. — Не уходи из дому, мне хочется прочесть тебе кое-что из моих новых вещей.
«Гимн в честь Тани, бьюсь об заклад», — подумал Андрей, но, совладав с собой, сказал:
— Разве ты не можешь послать прямо в типографию?
Это было уже слишком! Жорж почувствовал себя задетым за живое, и поперечные складки появились на его лбу под шляпой.
— Конечно, не могу или, вернее, не хочу, — сказал он полуобиженным, полуудивленным тоном. — Я никогда
95


не доверяю собственным суждениям о своих вещах.
— Ладно, значит, до завтра! — сказал Андрей.
Это касалось некоторым образом дела, и он счел своей обязанностью исполнить просьбу товарища.
«Что это сегодня с Андреем? — подумал Жорж, направляясь домой.—Я никогда не видал его в таком состоянии».
Он, вероятно, догадался бы, в чеАм дело, если бы при своей тонкой наблюдательности связал в одно целое некоторые недомолвки и намеки; но сегодня его душа была слишком полна восторженных ощущений, чтобы дать ему погрузиться в холодный анализ. Слова Тани еще раздавались в его ушах; и лицо и поза, в которой она их произнесла, стояли перед его глазами. Теперь он вполне понял, что скрывалось за этими словами, и он был ослеплен тем, что увидел. Ему стало стыдно за свою самонадеянность : он думал, что сам поведет эту девушку к самопожертвованию для великого дела... и он — ничто в сравнении с нею! Ему казалось, что только сегодня он узнал, что такое любовь к женщине. Он весь отдался этому новому чувству, погружаясь в упоительный мир снов, прекрасных, как юность, и пленительных, как действительность. А над ними царила черноокая девушка, задумчиво опершись чудной головой на свою руку.
Очаровательный образ улыбался ему и наполнял его сердце надеждой. И это нежное пожатие руки!.. Кто знает, если не теперь, то, быть может, со временем в ее сердце проснется более глубокое чувство в ответ на его горячую привязанность? Зачем долее сдерживать себя и умалчивать о своей любви? Он достаточно долго колебался. Мог ли он сомневаться в себе теперь, когда вся душа его превратилась в один порыв любви и преклонения перед нею?
Он решил высказать ей все при следующем свидании.
Глава X СТИХИ ЖОРЖА
На следующее утро Жорж был уже в комнате своего друга с пачкой рукописей в кармане. Досада и огорчение Андрея улеглись за ночь, проведенную без сна, и, несмотря на усталость, он казался довольно бодрым. Он встретил гостя ласково и даже с несколько преувеличенным радушием. Ничего не подозревавший Жорж приписал это желанию загладить вчерашнее.
96


Обдумывая ночью новое положение, в какое ои был поставлен своим безумием, Андрей окончательно решил вопрос о своих отношениях к Жоржу. С такой тайной в груди он не мог оставаться с ним в прежней тесной дружбе — это было бы низостью, а между тем он скорее откусил бы себе язык, чем покаяться во всем Жоржу. Раз нельзя было сказать правду, единственное, что ему оставалось делать,—это прекратить интимность с Жоржем и отныне поддерживать лишь просто товарищеские отношения. Такое решение было в высшей степени тяжело Андрею, но ничем нельзя было помочь делу, и пришлось на том помириться. Жорж был его единственным другом — как дружба понимается в том мире, где они вращались. Теперь у него этого друга не будет — вот и все.
Андрей не часто отступал от раз принятого решения, но выполнить это последнее решение ему было очень тяжело. Его чувства не могли сразу привыкнуть к новым отношениям, предписанным всесильным авторитетом разума. Он вздохнул с облегчением, когда его друг вынул свою рукопись и приступил к чтению.
Жорж принес с собою не политические статьи или памфлеты, которые, по его выражению, он писал «в поте лица своего», а плоды досугов. Это были стихи, частью лирические, частью небольшие поэмы, каждая на особенный сюжет, но так тесно связанные общей мыслью, что, взятые как целое, все стихотворения казались разрозненными строфами одной поэмы. В ней воспевалась заря русской революции — тот период, когда полная энтузиазма и веры привилегированная молодежь потоком ринулась «в народ» проповедовать евангелие социализма, братства и всеобщего счастья.
Написанные в разные времена и в разных настроениях, стихи Жоржа были отрывочны и неровны. Юмор перемешивался с пафосом, короткие строфы следовали за длинными поэмами. Но эта неправильность и кажущееся отсутствие единства давали возможность автору отразить более полно все стороны доблестной эпохи, представляющей такой богатый материал для поэтической обработки.
Вначале шла группа коротеньких стихотворений с общим названием: «Под родительским кровом». Они изображали внутреннюю жизнь молодой отзывчивой души, страстно жаждущей правды и справедливости и тревожно ищущей выхода из унизительных компромиссов спокойной, богатой жизни посреди голодающих миллионов.
4 С. М. Степняк-Кравчинский, т. 2 97


Следующий отдел, озаглавленный «Среди полей широких», был самый длинный и разнообразный. В него вошли воспоминания о тяжелых трудах и чистых радостях первых пропагандистов. К трудностям их образа жизни как простых рабочих автор относился легко: тон этого отдела был веселый. История приключений пропагандистов, то трогательных, то комичных, переплеталась с описаниями деревенской жизни и природы.
Заключительная поэма была самая грустная, но в художественном отношении лучшая из всех. Это была лебединая песня молодого пропагандиста накануне его перехода из «временной могилы» — тюремной камеры — в вечную. Песня, написанная в минорном тоне, мягкая и нежная, как и время, отраженное ею. Художественное чутье Жоржа не позволило ему сделать героя выразителем взглядов и чувств автора. Он был настоящим человеком своего времени — одним из первых пропагандистов, еще не озлобленных долгими годами преследований. Забывая о зле, причиненном ему, он не жаловался и не сожалел о жизни, скошенной в пору расцвета. Он находил утешение в мысли, что если ему при жизни помешали работать для народа, то хоть смертью своей он сослужит ему службу. Правдивость и искренность Жоржа выступили во всей своей силе в поэме. Трогательный образ героя, сраженного с такой безграничной жестокостью, действовал на душу гораздо сильнее, чем самое горячее воззвание к возмущению и мести.
Андрей слушал как очарованный, боясь проронить слово. Он находился под обаянием мелодичных строф Жоржа, которые укротили обуявшего его злого духа, и боялся нарушить магические чары.
Эти песни из недавнего прошлого были для него более, чем художественными произведениями: они воскрешали перед ним его собственную жизнь. Он и Жорж были пропагандистами в свое время и, прежде чем сделаться террористами, сами пережили эти чувства. Молодой человек, умирающий в тюрьме, воплощал для них многих из дорогих и незабвенных товарищей, погибших таким же образом и за то же дело. Благородные и чистые чувства, вызванные волшебством поэзии, успокоили разгоряченный мозг Андрея и расположили его лучше к самому Жоржу. В нравственном облике обоих было слишком много общего.
Чтение продолжалось не более часа. Когда Жорж кончил, Андрей искренне и горячо выразил свое одобре¬
98


ние. Ничего лучшего, по его мнению, Жорж до сих пор не написал. После нескольких критических замечаний и советов Андрей свободно и непринужденно продолжал дружескую беседу. Жоржу не приходилось более объяснять себе поведение своего друга, потому что тот держался естественно и просто, как всегда.
Андрей, однако, отказался пойти прогуляться с Жоржем. Ему необходимо было написать шифрованное письмо, а он еще не садился за работу.
Он долго стоял у окна на одном и том же месте, после ухода Жоржа все еще находясь под влиянием прослушанных стихов. В самом деле, они были очень хороши; талант Жоржа быстро развивался, и в нем были задатки настоящего поэта. Счастливец! На нем была печать избранников. И вдобавок он был человеком с сердцем; его произведения не могли быть плодом одного лишь воображения. Нужно было глубоко и интенсивно чувствовать все то, что он выражал в таких задушевных словах.
Автор отступил понемногу на второй план. Андрей стал думать о человеке, и его сердечная рана, закрывшаяся было на минуту, раскрылась снова. Но теперь поведение Жоржа уже не представлялось ему в таком свете, как накануне. Такой правдивый, искренний и честный человек не мог быть фатом. Он был несправедлив к Жоржу. Но как объяснить его удивительное непонимание девушки? Его нелепые преувеличения? «Ну что ж, это в его натуре, и ничего с ним не поделаешь. Такова его манера относиться ко всему. И все-таки он искренне ее любит. Разве каждый не может любить по-своему? И она ответила ему взаимностью. Отчего же нет? Всякая молодая девушка предпочтет поэтическую, восторженную любовь Жоржа неинтересному, прозаическому чувству, какое столь же неинтересный и прозаичный человек, как он, может предложить».
«Прочность, постоянство, положительность!» —с горечью повторял Андрей.
Если бы любовь была материей, из которой делают платье и обувь, то у него оказалось бы немало шансов на успех. Но женщины не с этой точки зрения смотрят на любовь, и они совершенно правы. И почему же чувство Жоржа должно непременно оказаться легкомысленным? Конечно, он не имел представления о настоящей Тане, поклоняясь вместо нее кумиру, облаченному в мишурные одежды собственного изделия. Но если он никогда и не откроет истинной Тани — что за беда? Если даже этот
4*
99


фантастический плащ с течением времени износится, он выкроит вместо него новый. Ему это нипочем, и обоим им таксе занятие доставит лишь новое развлечение.
Андрей сидел теперь у стола. Опершись на него локтем, он уныло рассматривал голые стены, оклеенные дешевыми обоями, и механически старался найти линию, которая разделяла бы на две симметричные части безобразный зеленый квадрат узора. Он так и не нашел ее и перевел усталый взгляд на свой письменный стол.
Два месяца! Да, всего два месяца прошло со дня их первой встречи. Но он успел узнать ее, как будто был знаком с нею два года. Он стал читать в ее душе почти с первого их разговора. Теперь он знал ее. лучше, чем она сама, и находил качества, которых она из скромности не согласилась бы признать, и недостатки, против которых она протестовала бы с негодованием. И ему трудно было бы решить, что ему милее в ней. Он любил ее такою, какою она была, и не мог себе представить лучшего существа, раз оно отличалось бы от Таки.
Он стал припоминать все подробности их короткого знакомства. Ничто не ускользнуло из его памяти: почти каждое слово, ею сказанное, и выражение ее лица вставали перед ним. Никакой надежды. Дружба! Молодые девушки охотно награждают этим чувством друзей любимого человека. Она уже любила Жоржа до их встречи. Он нарочно обманывал себя, сомневаясь в этом хоть на одну минуту. Но, если бы она тогда и не любила, как могла бы она колебаться в выборе теперь?..
Да, все, что есть лучшего в жизни, принадлежит этим баловням судьбы, потому что им и без того дано многое.
«Что ж, пусть будет так, — сказал Андрей, и мрачный огонек сверкнул в его глазах. — Цветы попадаются и на самых печальных жизненных путях. Пусть их срывают другие и мирно наслаждаются ими; мы же, скромные труженики, удовольствуемся одними терниями и плакаться не будем».
Он вздохнул и решительно уселся за работу. На несколько часов он переселился в мир чисел, нашептывая цифры, совещаясь с ключом, делая разные исчисления, работая с озлобленным прилежанием, не поднимая головы. Необходимо было доставить письмо заблаговременно на конспиративную квартиру, потому что человек, отправлявшийся в Дубравник, уезжал в тот же день.
На конспиративной квартире он застал Лену, которая исполняла там свое дежурство.
100


— Получились вести из Дубразника, касающиеся вас,—сказала она.
Она вынула из ящика письмо Зины, еще влажное от химического реактива.
— Вот, а тут ваше имя, — сказала она, указывая на группу цифр на последней странице.
Андрей прочитал следующее: «Дело мое осложняется, и Андрей хорошо сделает, если приедет».
Ничего более подходящего нельзя было придумать, и Андрей тотчас же решил принять это приглашение.
— Что вы на это скажете? — спросила Лена сдержанно.—Поедете?
— Конечно! — ответил Андрей.
— Я так и думала, — сказала девушка нахмурившись.
Андрей знал, что Лена не одобряет его решения,
и знал почему.
— Я должен ехать, — сказал он, как бы извиняясь.— Хотя Зина и не настаивает, но я знаю, что она не стала бы звать меня, если б не серьезная необходимость.
— И вы бросите пропаганду между рабочими, когда она у вас так хорошо шла, и все остальное? — сердито продолжала Лена, не слушая его. — Всегда так случается с нашими революционерами из привилегированных. Они ждут первого предлога, чтобы броситься в террористическое предприятие.
Лена была «народница» по убеждениям, или, точнее, чистая «пропагандистка». Социалистическая пропаганда между крестьянами и рабочими была, по ее мнению, единственная форма деятельности, на которой революционеры должны сосредоточить свою энергию. Не следовало обращать внимания на преследования правительства, которые только отвлекают от социализма в сторону политической борьбы.
Она очень ценила Андрея как одного из лучших пропагандистов и сердилась за то, что он оставляет свою работу, быть может, навсегда. Ничего нет легче, как сломать себе шею в таком деле, какое затевалось в Дубравнике. Она горячо напала на него, упрекая в непоследовательности. Андрей добродушно протестовал.
— Я охотно продолжал бы свою работу здесь, — говорил он, — но с нашей стороны было бы постыдно не попытаться освободить товарищей.
— Нет ничего постыдного для партии, если она применяет свои силы наиболее производительно для дела,— возразила Лена.
101


— Так, по-вашему, Борис и его товарищи настолько бесполезны для дела, что их не стоит освобождать? — резко спросил Андрей.
— Они не хуже лучшего из членов нашей партии,— возразила Лена,—но нам все время придется слоняться около тюрем, если мы вздумаем освобождать всех, кто этого заслуживает.
— Самое лучшее, значит, оставить их гнить в тюрьме, не правда ли? — иронически заметил Андрей.
— Остающиеся в живых не имеют права рисковать собою, чтобы откапывать мертвецов. У них более важное дело на руках, — ответила Лена, нисколько не смутившись.
— Так что вы посоветовали бы рудокопам, когда их товарищи засыпаны обрушившейся шахтой, продолжать свою работу и не освобождать погребенных, потому что это связано с риском? — подсказал Андрей.
— Оставьте, ради бога, рудокопов в покое, потому что они ничего не доказывают! —воскликнула Лена.— Сравнение — не аргумент. Мы не верим в наше дело, в этом вся суть. Если бы мы верили в него, у нас хватило бы выдержки не отвлекаться в сторону.
— Нет, покорно благодарю,—презрительно усмехнулся Андрей, — не завидую такой телячьей выдержке и не претендую на нее.
Он очень рассердился на Лену за ее, как он называл, узкое доктринерство. Лена тоже, в свою очередь, злилась. С самого утра, по прочтении письма Зины, она кипела негодованием при одной мысли, что Андрей бросит свое дело. Они чуть-чуть не поссорились, но в конце концов помирились.
— Зачем попусту тратить время на ссоры ? — сказал Андрей. — Вы очень хорошо знаете, что я поеду в Дуб- равник, что бы вы ни говорили. Так как мне не удастся повидать вас до отъезда, то лучше нам попрощаться теперь.
Они расцеловались, хотя Лена все еще дулась на Андрея за его легкомыслие. Но он старался смягчить ее, уверяя, что скоро вернется. Через месяц или около того он явится с тремя освобожденными товарищами, которых уговорит присоединиться к ее кружку.
Прежде чем оставить Петербург, Андрей привел в порядок все свои дела, передав свой рабочий кружок опытному товарищу. Все уладилось так быстро, что через два дня он уже ехал в Дубравник и чувствовал себя бодрее, чем когда-либо за последнее время.


Часть вторая ПОД ОГНЕМ
Глава I СНОВА ДАВИД
Никто из петербуржцев не знал адреса конспиративной квартиры в Дубравнике. Андрея поэтому направили к двум сестрам, Марии и Екатерине Дудоровым; у них он мог узнать про Зину.
Не без затруднений добрался он до темного переулка, где они жили, и нашел их мрачный, неоштукатуренный дом из красного кирпича.
На самом верху бесконечной каменной лестницы с провалившимися ступеньками Андрей остановился перед выкрашенной в желтую краску дверью.
Квартира, он догадывался, была тут, потому что выше уже помещались одни чердаки.
На его звонок отворила дверь высокая, бедно одетая девушка с болезненным цветом лица; на вид ей можно было дать не то двадцать лет, не то и все тридцать.
— Что вам угодно? — холодно спросила она, не поднимая глаз на посетителя.
— Сестры Дудоровы здесь живут? — спросил Андрей.
— Войдите, — сказала девушка.
Андрей вошел в комнату, поразившую даже его привычный глаз нигилиста своей бедностью. За всю мебель, если бы ее продать, едва можно было выручить несколько рублей.
Комната была разделена на две половины ситцевой занавеской. Передняя часть, в которой очутился Андрей, служила гостиной, а за занавеской помещалась спальня.
— Что вам угодно? — повторила девушка тем же холодным тоном.
— Мне нужно видеть госпожу Дудорову, — сухо ответил Андрей.
— Меня или Машу? — спросила девушка.
— А, значит, вы Катерина Дудорова? — сказал Андрей. — Я имею письмо к вам обеим от Лены Зубовой. Моя фамилия Кожухов.
юз


Болезненное лицо девушки просияло.
— Как я рада! — воскликнула она. — Садитесь. Я сейчас позову сестру.
Она торопливо вышла, и Андрей сел у непокрытого стола из простого дерева. Связки рукописей различных форматов и почерков были разбросаны по столу. В одном конце сложены были переписанные начисто листы.
Андрей знал от Лены, которой сестры Дудоровы приходились дальними родственницами, что им досталось от отца маленькое наследство. Но они отдали все до последней копейки на общее дело. Теперь они, очевидно, зарабатывали себе хлеб перепиской и другого рода работой. На одном из стульев Андрей заметил богатое вышиванье — вещь, слишком роскошную и слишком бесполезную для личного употребления в этом более чем скромном жилище.
Через минуту вбежала Маша, извещенная сестрой о прибытии интересного гостя из Петербурга. Она была старшая, но выглядела моложе благодаря своему оживленному лицу со вздернутым носиком и блестящими карими глазами.
— Мы не ожидали вас так скоро,—сказала она.— Зина думала, что вы будете здесь дня через три. Вы, конечно, хотите сейчас же отправиться к ней?
— Да, если это вам удобно.
— О да! Я через минуту буду готова и провожу вас. Это недалеко.
Она скрылась за занавеску, и Андрей слышал, как она возилась с переодеванием.
Сестрам очень хотелось оставить гостя у себя подольше. Им интересно было расспросить о петербургских новостях, но они не решались задерживать его.
— Как поживает Лена? — спросила младшая сестра, оставшаяся с Андреем.
Андрей в нескольких словах сообщил все, что знал про нее.
— Послушайте, Кожухов, — раздался голос Маши из- за занавески,—у нас есть также адрес Давида. Я могу вас свести к нему, если хотите.
— Давид здесь? — воскликнул Андрей, бросая обрадованный взгляд на занавеску. — Я этого и не подозревал. Выходите, однако, скорей из вашей засады и давайте разговаривать по-человечески.
104


— Сию секунду! — раздался голос Маши, все еще из- за занавески.
Она вышла из своего убежища в другом платье. Во рту она держала несколько шпилек.
— Давид был на румынской границе, чтобы устроить через своих евреев перевозку книг, — сказала Маша, наклонив голову и закалывая шпильками свои косы.—Он остановился здесь по дороге... право, не знаю куда... Теперь я совсем готова, — прибавила она, надевая шляпку.—К кому же вас вести — к Зине или к Давиду?
Выбор был затруднителен.
— Пойдем к тому, кто ближе, — сказал Андрей.
Оба жили недалеко, но Давид оказался ближайшим
соседом.
— Вы надолго в Дубравник? — спросила Маша по дороге.
— Не знаю еще... Это зависит от обстоятельств...— уклончиво ответил Андрей. Он не знал, состоит ли девушка членом местной группы и посвящена ли она в дело, по которому он приехал. — А вы постоянно тут живете? — спросил он, чтобы переменить разговор.
— Нет, мы постоянно живем в деревне и скоро вернемся туда. Здесь же мы поселились на время, чтобы приготовиться к экзамену на учительниц: нам обещаны места в деревенской школе.
— Вам, вероятно, трудно готовиться к экзаменам и в то же время заниматься перепиской и вышиванием?
Маша улыбнулась.
— Приходилось гораздо труднее без работы, уверяю вас. Теперь нам отлично живется, — продолжала она веселым голосом, — и через несколько месяцев мы окончательно поселимся в деревне.
— Вы, я вижу, народница, как и Лена, — заметил Андрей.
— Да, конечно. А вы? Судя по словам Лены, мы и вас считали народником.
— О нет! Я не дохожу до таких крайностей.
Он стал убеждать свою спутницу, желая обратить ее на путь истины. У них завязался оживленный спор, но без раздражения и запальчивости: принципиальные разногласия между террористами и народниками еще не приняли тогда острого характера. Правда, между ними происходили иногда перепалки, но вообще обе партии пока работали мирно, рука об руку, часто в одних и тех же кружках.
105


Давид оказался дома и в ту минуту, когда входили гости, играл с сыном хозяйки — чумазым мальчуганом с большими голубыми глазами и целым лесом белокурых кудрей, который при виде чужих стремглав выбежал из комнаты. Как и все евреи, Давид очень любил детей, хотя и был по принципу против семейной жизни.
Он остановился в еврейской гостинице, где был совершенно как дома. Он всегда жил там, когда приезжал в Дубравник, и находился в самых лучших отношениях с хозяевами. Никому не приходило в голову требовать у него паспорта, и его знали просто под именем Давида.
Андрей и Давид очень обрадовались друг другу.
— Ты, брат, явился как раз вовремя. Приезжай ты одним днем позже, и нам не удалось бы свидеться. Я завтра же уезжаю, — сказал Давид.
Маша собралась уходить.
— Прощайте, — сказала она Андрею. — Надеюсь, вы не забудете дороги к нашему дому?
Исполнив свою миссию, она хотела уйти, чтобы не мешать им «конспирировать».
Давид остановил ее:
— Подождите минутку. Мне нужно узнать от вас, кто из ваших одесских друзей уцелел после недавних арестов и застану ли я кого-нибудь из них в живых?
— Разве ты едешь в Одессу? — с изумлением спросил Андрей.
— Да, в Одессу.
— Но ведь ты был там всего три недели тому назад... Никогда еще не встречал я человека с такой страстью к разъездам, — прибавил он, обращаясь к девушке.
— «Страсть к разъездам»!..—воскликнул с негодованием Давид. — Я просто в бешенство прихожу, как подумаю, какую прорву денег я истратил в эти три недели, не говоря уже о потере времени. И все это по милости наших нелепых народников, к которым эта барышня чувствует такую нежность, — прибавил он, кивнув в сторрну Маши.
— Бедные народники! — вздохнула Маша. — За все им приходится отдуваться.
— Нет, ты выслушай, — горячился Давид, схватив Андрея за рукав. — Я им твердил множество раз, что буду переправлять через границу сколько угодно их литературы, что никаких тут нет лишних хлопот, а наоборот, это расширяет наши пограничные дела. С их стороны требовалось только покрывать свою долю расходов
106


и держать человека для приемки транспортов. Ну, этого обязательства они никогда не выполняли! — прибавил он, глядя с укоризной на Машу. — И я вынужден был сам доставлять их книжки в город. Тем не менее я продолжал работать для них, и все обстояло благополучно. Но вот, на грех, несколько недель тому назад им удалось завербовать в члены своей группы некоего Аврумку Блюма — круглого дурака, должен сознаться, хотя он и еврей. Ты, кажется, испытал это на себе?
Андрей кивнул головой, улыбаясь.
— Не знаю, потому ли, что народники нашли его достаточно умным для себя, или по другой причине, только раз завелся у них собственный еврей, они вздумали открыть и собственную границу.
— Давид, Давид! — старалась протестовать Маша.
— Нет, дайте мне договорить; слово будет за вами потом. Отправляют Аврумку в Кишинев, снабдив деньгами, и он устраивает перевозку книг, условившись платить...— тут Давид остановился, чтобы подготовить драматический эффект, — по восемнадцати рублей с пуда!
Он молча посмотрел на Андрея, потом на Машу, потом опять на Андрея.
Маша показалась ему достаточно потрясенной, но на Андрея его слова не произвели никакого воздействия, так как он не имел никакого понятия о ценах.
— Восемнадцать рублей с пуда! Ведь это неслыханное дело. Я никогда не плачу больше шести, — возмущался Давид. — Платить такие цены — чистый позор. Это портит границу. К контрабандистам потом приступа не будет.
Он горячился и сопровождал свою речь странной еврейской жестикуляцией, возвращавшейся к нему в минуты сильного возбуждения.
— Само собой разумеется, — продолжал он более спокойным тоном, — я поднял шум, как только узнал об этом. Я снова взял перевозку на себя, и мне пришлось съездить на границу, чтобы привести все в порядок.
— И ты все уладил, конечно? — спросил Андрей.
— Да, но не знаю, надолго ли. Я не уверен, что они не выкинут такой же штуки со мной еще раз, если найдут другого еврея, скажем, поумнее Аврумки.
— Как вам не стыдно, Давид! — вмешалась Маша.— Ведь я слышала об этой истории от одесситов.
— Ну и что же? По-вашему, не так?
— Конечно, нет! Ваша граница — немецкая: до нее
107


очень далеко, и у них нет там никого из своих людей, тогда как румынская граница — совсем рядом, и в Каменце есть ветвь кружка. Отсюда же рукой подать до Каменца. Вот почему они послали Блюма попытать счастья. Никакого тут не было недостатка доверия к вам и ни малейшего желания хвастнуть собственной границей.
Давид сделал пренебрежительный жест рукой.
— Ладно, ладно! Старого воробья на мякине не проведешь. Я-то знаю, в чем дело. Скажите лучше, где найти вашего Аврумку: мне нужно сообщить ему о результатах моей поездки.
Маша дала ему адрес.
— Теперь мне пора собираться. У меня свидание с Зиной.
Он вытащил свой неизменный холщовый саквояж и стал в нем рыться. Не находя, впрочем, того, что ему понадобилось, он начал понемногу выпоражнивать все содержимое на диван. Рубашка, губка, щетка для волос, маленькая подушка, том немецкого романа, пара носков, несколько жестянок появлялись одно за другим. Оказалась полная экипировка человека, проводящего большую часть своей жизни в вагоне.
— Мой саквояж имеет удивительную особенность: все нужное в данную минуту всегда оказывается на самом дне, — произнес Давид, когда наконец на диване появилась маленькая шкатулка швейцарской резной работы.
В ней хранились белые и черные нитки, целый ассортимент пуговиц, игольник, наперсток и ножницы. Тогда Давид взял пальто и уселся портняжничать.
— Дайте я вам зашью, — предложила Маша.
— Нет, я гораздо лучше сделаю. Женская работа непрочная, — отвечал Давид.
Чтобы не сидеть без дела, Андрей начал складывать вещи Давида обратно в саквояж. Между ними оказался маленький зеленый мешочек, шести-семи вершков в длину. Когда Андрей взял его в руки, из него вывалился странный предмет. Сначала он подумал, что это детская игрушка, купленная Давидом для одного из своих любимцев: к миниатюрному пьедесталу был прикреплен маленький деревянный кубик, и от него шли два толстых ремня... Но в мешочке лежал кусок шерстяной материи, белой с черными полосами, и Андрей тотчас же узнал молитвенную принадлежность евреев. Он как-то раз хо¬
108


дил в еврейскую синагогу и теперь был уверен, что не ошибся в своей догадке. Деревянный кубик изображал алтарь, который евреи прикрепляют ко лбу во время чтения молитв, а полосатая шаль была священный талес, надеваемый на голову и плечи.
— Посмотрите, что у него тут такое! — обратился Андрей к Маше, показывая ей кубик и шаль.
Оба расхохотались. Им забавно было видеть эти вещи у Давида — атеиста, как и все они.
— Это мой паспорт в дороге, — спокойно заметил Давид,— и я никогда с ним не расстаюсь. Волшебное средство, чтобы прогонять полицию и шпионов, когда им приходит в голову заподозрить меня, что я нигилист...— Он улыбнулся, откусывая нитку своими белыми зубами.—Теперь пойдем к Зине, — прибавил он.—Я готов предстать перед начальством.
Маша попросила кланяться Зине, а также и Анюте.
— Кто эта Анюта? — спросил Андрей, когда они остались вдвоем.
— Анна Вулич, твоя старая знакомая. Ты с нею встретился на границе, неужели забыл? Она говорит, что хорошо тебя помнит. В Швейцарии она ке зажилась и теперь исполняет роль горничной в конспиративной квартире.
— Ах, да! — сказал Андрей. — Я очень хорошо ее помню. Только благоразумно ли с вашей стороны поручать молодой, неопытной девушке такую серьезную обязанность?
— Сперва я то же думал, но она прекрасно выполняет свою роль. Выбор, впрочем, сделан Зиной, а она, знаешь, мастер узнавать людей и привязывать их к себе.
Г л а в а II КОНСПИРАТИВНАЯ КВАРТИРА
Через несколько часов, в этот же день, состоялось нечто вроде военного совета в маленькой квартире Зины, в одном из предместий Дубравника. Только четверо присутствовали на нем: Зина, Вулич, Давид и Андрей.
Вулич принимала мало участия в разговоре. Опустившись в глубокое кресло, так что ее маленькие ножки болтались в воздухе, она внимательно слушала, переводя свои быстрые карие глаза от одного собеседника к другому.
109


Зина объясняла Андрею план побега и советовалась с ним.
— Вы только что приехали, со свежей головой: вы лучше можете судить, — говорила она.
Андрей долго и молча рассматривал план тюрьмы, наскоро сделанный для него Зиной.
— Ну скажите же что-нибудь, бога ради! — не вытерпела она.—Что вы сидите, точно громом поражены?
— Говоря по правде, — вымолвил наконец Андрей, — мне ваш план не нравится. Очень уж много совпадений. Такие проекты никогда не удаются. Все это слишком сложно; малейшая проруха в чем-нибудь может погубить все дело. Кроме того, и по сущности этот план несостоятелен. Вот вам мое мнение.
Все предприятие держалось на помощи уголовных заключенных, с которыми политическим удалось войти в тайные сношения. Один — бывший разбойник, прозванный Беркутом, а другой — вор, по имени Куницын, вызвались содействовать побегу Бориса и его друзей. Их предложение было принято. Подкоп, через который предполагалось бежать, быстро подвигался вперед и через неделю был бы готов. Его рыли Беркут и Куницын: их камера была в нижнем этаже, между тем как политические, за которыми надзор был гораздо строже, содержались в верхнем этаже тюрьмы.
Когда все будет готово, в назначенный час, ночью, политические отмычкой откроют двери своих камер и сойдут вниз, к уголовным, а оттуда пройдут в подкоп.
Опасность заключалась не в том, что двое уголовных играли такую важную роль в предполагавшемся побеге,
В этом не было ничего необыкновенного. Политические заключенные, содержимые в тюрьмах с уголовными, часто приобретают сильное и благотворное влияние на последних, пробуждая в них лучшие нравственные чувства и иногда вербуя между ними горячих друзей. Беркут и Куницын были преданы Борису душою и телом и не раз доказали, что им можно довериться. Но в их камере было еще пятнадцать арестантов, и они по необходимости были посвящены в тайну подкопа. Конечно, они не знали, что его роют для политических: Беркут и Куницын заявили, что сами собираются бежать, а арестантская братия хорошо умеет хранить свои тайны. Однако стоило кому-нибудь напиться контрабандной водки, и роковое слово могло сорваться в присутствии сторожей. Наконец, большую опасность представлял спуск
НО


с верхнего этажа по коридорам, охраняемым днем и ночью.
— Все это крайне рискованно,—сказал Андрей в заключение. — Их, наверное, арестуют во время странствований по этажам, если не раньше.
— Какой побег не связан с большим риском, Андрей? — возразила Зина. — Позвольте, я покажу вам, что эти странствования, как вы их называете, вовсе не так опасны.
Она взяла новый листок бумаги и набросала план внутренности тюрьмы, которую она знала до мельчайших подробностей.
Всего политических заключенных в ней содержалось в то время девять человек. Их камеры находились в двух смежных коридорах, расположенных под прямым углом в северо-западной части здания. Борис и его двое товарищей помещались, к счастью, в одном коридоре. После полуночного обхода Залесский, один из заключенных в смежном коридоре, привлечет к своей двери надзирателя, приставленного специально к политическим, и вступит с ним в беседу. Он нарочно проделал это несколько раз, чтобы тот не заподозрил никакого умысла. Зина показала на плане, что, стоя у дверей Залесского, надзиратель не может видеть, что делается в другом коридоре. Двери и замки камеры будут тщательно смазаны маслом, и беглецы выйдут без сапог.
Когда они выйдут из своих камер, им придется открыть отмычкой дверь на лестницу и спуститься в этаж к уголовным арестантам. На весь нижний этаж полагается один часовой, и он все время ходит кругом, так что им нужно будет уловить момент, когда он скроется из виду. Тогда они проберутся в камеру Беркута и Куницына, которые их будут ждать и укажут отверстие подкопа.
— А куда выходит подкоп? — спросил Андрей.
— Сюда, — ответила Зина, указывая место на первом плане, за внешней стеной тюрьмы.
— А часовой где?
— Здесь.
Она отметила точку на линии стены, очень близко от отверстия подкопа.
— Вот видите! — воскликнул Андрей. — Они выйдут под самым носом у часового.
Он попросил Давида и Вулич взглянуть на план, как бы призывая их в свидетели.
— Если б вам поручили размещение часовых, то вы
ill


бы, конечно, расставили их так, чтобы устранить все препятствия,— сказала Зина, теряя терпение. — Но раз эго не так, то необходимо применяться к обстоятельствам и мириться с тем, чего нельзя изменить.
Зина умела так же хорошо схватывать подробности, как и Андрей, но разница была в их темпераментах. Андрей мог быть отважен до безумия в деле, которое принимал горячо к сердцу, но ему нужно было время, чтобы привести себя в такое состояние. Первое, что всегда бросалось ему в глаза, — это были препятствия. Зина, наоборот, воодушевлялась сразу и не остывала до конца. Когда они оба участвовали в каком-нибудь деле, то неизбежно ссорились.
— Что ж, попробуем счастья, — сказал Андрей. — Мы должны устроить как можно лучше. Что касается часового, то мне пришла в голову идея... Но прежде всего я должен сам осмотреть место. Скажите, какая будет моя роль?
Зина объяснила ему. За тюрьмой, недалеко от выхода, беглецов должна ожидать коляска, которая доставит их в безопасное место. Василий, умевший хорошо править и знавший прекрасно город, предназначался кучером. Но было решено иметь еще одного надежного человека на месте, чтобы помочь бегущим сесть в коляску и защитить их в случае нападения.
Андрей одобрительно кивнул головой.
— Это основательно,—произнес он.—Мало ли что может случиться!
На следующий день Андрей должен был осмотреть местность вместе с Василием. Этим совещание кончилось. .
— Где бы мне тебя повидать завтра? — спросил Давид Андрея перед уходом.
— Не имею понятия. Спроси Зину. Я в ее распоряжении.
— Приходите завтра утром к Рохальскому, — сказала Зина.—Мы все там соберемся. Тогда же вы узнаете, как Андрей устроился с Василием. Они будут жить вместе.
Василий занимал маленькую комнату на постоялом дворе, где помещалась его лошадь. Он выдавал себя за кучера и слугу небогатого купца, который застрял на ярмарке в Ромнах и скоро должен приехать.
Андрею приходилось сыграть роль мнимого купца, и он должен был запастись платьем, соответствующим


его паспорту и общественному положению: ему нужен был длинный кафтан, высокие сапоги, фуражка, жилет известного покроя и т. п. Василий тем временем мог известить содержателя постоялого двора о скором приезде своего хозяина.
Давиду поручено было немедленно сообщить Василию о приезде Андрея. Завтра у Рохальского они окончательно условятся насчет следующего дня, когда Андрей водворится на постоялом дворе.
Сам Василий никогда не приходил к Зине на дом, и прямых сношений между обеими квартирами не полагалось. Убежище Василия было временное, так как полиции легко будет напасть на его след, едва только побег станет известным. Постоялый двор решено было покинуть вместе с лошадью и коляской в ту же ночь, как совершится побег, Василий же и Андрей должны были скрыться в другом месте. Что касается освобожденных, то они спрячутся в доме у Зины, где и будут сидеть безвыходно, пока полиция будет рыскать по городу, разыскивая их. Было, следовательно, весьма важно, чтобы дом Зины не имел никаких сношений с постоялым двором и вообще оберегался от всего, что могло бы возбудить подозрение. Обе женщины жили почти в полном уединении. Все участвующие в затеваемом предприятии встречались на улицах или в городском саду, где обменивались краткими сообщениями; если же нужно было обсудить что-нибудь сообща, они назначали свидание у знакомых и друзей вроде Рохальского.
— Где же я буду ночевать? — спросил Андрей по уходе Давида.
— На сегодня, пожалуй, оставайтесь здесь.
Андрей рад был бы случаю побыть подольше в обществе Зины, но счел неблагоразумным оставаться — с деловой точки зрения. На следующее утро назначено было собрание у Рохальского, на котором он должен был присутствовать, и ему пришлось бы выходить из дому и возвращаться среди бела дня. Его могут заметить и заподозрить, что в доме кто-то скрывается.
— В таком случае я вас провожу сейчас же к Рохаль- скому, — сказала Зина. — Он с удовольствием приютит вас на ночь, и вы будете налицо к завтрашнему собранию.
Рохальский был человек со средствами, веселого нрава, либерал и поддерживал дружеские сношения с революционерами. Он жил широко, гостеприимно, никогда
113


не имел столкновений с полицией, и дом его считался одним из самых безопасных в Дубравнике.
Приближаясь к новому большому дому ка одной из тихих улиц аристократического квартала, Зина указала Андрею на ряд освещенных окон в третьем этаже.
— Мы застанем его дома. У него, очевидно, гости,— сказала она.
— Однако в Дубравнике рано собираются по вечерам, да и народ скуповатый у вас, — заметил Андрей, — ни одной кареты или извозчика не видать у подъезда.
— Кто победнее, выбрался раньше и пешком, — сказала Зина.
Когда они подошли поближе, Андрей заметил в доме через улицу, в одном из окон первого этажа, двух пожилых дам, смотревших вверх, как будто по направлению квартиры Рохальского. Обе, казалось, были очень заинтересованы происходившим в доме насупротив. Подозрение мелькнуло в голове Андрея.
— Подождите минутку, — сказал он Зине.—Чем нам идти вдвоем, пустите меня сперва на разведку. Мне кажется, тут что-то неладно.
— Полноте! Дом Рохальского совершенно безопасен, — сказала Зина, направляясь к подъезду.
Входные двери были раскрыты настежь. На подъезде и по белой каменной лестнице виднелись следы ног, показавшиеся Андрею слишком большими и слишком многочисленными.
Когда Зина направилась к дверям, Андрей схватил ее под руку и насильно увел ее в сторону.
— Очень может быть, что у Рохальского все обстоит благополучно, — сказал он. — Вернее всего, что вы правы. Но что вам стоит подождать минуты две-три на улице, пока я удостоверюсь?
Странное упорство овладело им. Эти незначительные симптомы, схваченные больше внешними чувствами и слишком слабые, чтобы принять определенную форму в уме, вызвали в Андрее то, что суеверные люди называют предчувствием. Но Зина ничего подобного не почувствовала и настаивала на своем, приводя в доказательство, что вчера еще была у Рохальского.
— Пустяки! — прибавила она, выдергивая руку.
— Если вы не пустите меня одного, я совсем не пой- ду, — решительно заявил Андрей.
Зина пожала плечами и взглянула ему в лицо, в конце концов сильно пораженная его настойчивостью.
114


— Если в самом деле ваши подозрения основательны,— сказала она, — то и вам не следует идти. Лучше погуляем взад и вперед по улице, авось все выяснится.
Так поступить было бы всего благоразумнее. Но от людей нельзя ждать постоянного благоразумия. Пьяница, храбро миновавший один кабак, тем сильнее рискует при виде следующего. Человек, который может поздравить себя с первым осторожным шагом, чувствует тем большее искушение сделать второй шаг, совепшенно безрассудный.
Андрей и Зина поменялись теперь ролями.
— Незачем поднимать истории из-за такого пустяка. Мы можем так провести целые часы на улице, не убедившись ни в чем. Подождите меня вот у этого угла; я вернусь через минуту.
Он вошел в подъезд. Не было видно ни души. Мертвая тишина царила во всем доме. Когда он поднялся до первого этажа, дверь одной из квартир, выходящих на площадку, тихонько отворилась. Сморщенное безбородое лицо не то старика, не то женщины — Андрей не мог разобрать — высунулось оттуда, быстро и внимательно взглянуло на него и моментально скрылось. Он слышал, как дверь заперли изнутри и задвинули засовы.
Странно! Андрей поднялся выше, ступая как можно осторожнее, но не обнаруживая в то же время нерешительности. Во что бы то ни стало необходимо было ввиду предстоящего завтра собрания удостовериться, безопасно ли у Рохальского.
Он быстро составил себе план действия. Он пройдет мимо третьего этажа и подымется до четвертого; узнав, кто там живет, спустится к квартире Рохальского и позвонит. Если ему отворит полиция, он назовет фамилию верхних жильцов, как будто ошибся дверью. На всякий случай Андрей отстегнул чехол своего револьвера и выдвинул немного кинжал, висевший у него сбоку, чтобы иметь оружие под рукою.
Поднявшись до третьего этажа, где виднелась медная дощечка на дверях Рохальского, Андрей остановился на минутку. Он был в нерешимости: идти ли дальше или нет? Его план был хорош в теории, но с ним он рисковал отрезать себе отступление. Он внутренне упрекал себя за то, что не спросил про верхних жильцов у Зины, которая случайно могла знать их имя. Но шум быстро отодвигаемых засовов за дверьми и характерное бряцание шпор и сабель разрешили все сомнения. Полиция на¬
115


ходилась в квартире Рохальского. Четверо жандармов стояли наготове в передней, с инструкцией арестовать всякого, кто явится.
Они слышали осторожные шаги Андрея и ждали только его звонка, чтобы, открыв двери, броситься на него. Но так как он медлил, то они побоялись, что он, пожалуй, уйдет, и решили выйти из своей засады.
Прежде чем они успели открыть двери, Андрей, однако, обогнул выступ лестницы и как мяч покатился вниз. Он не видел жандармов, но слышал их крики, топот их ног и бряцание сабель, когда они бросились за ним. Началась бешеная погоня, в которой преследователи и преследуемый не видели, а только сльцпали друг друга. Но шансы были неравны между неуклюжими солдатами, с их длинными кавалерийскими саблями, и проворным молодым человеком, как Андрей, которому теперь очень пригодилась ловкость, приобретенная в горных экскурсиях. Перепрыгивая по шести-семи ступенек зараз, он опередил жандармов на целый этаж. Внезапная мысль осенила его при виде газового рожка. Он закрутил газ. На следующей площадке он сделал то же самое и быстрым движением опрокинул на лестницу длинную деревянную скамью, стоявшую у стены. На лестнице воцарилась темнота, и его преследователи замедлили погоню, в чем Андрей убедился по затихавшему шуму. Затем он услыхал, к своему удовольствию, как кто-то споткнулся об его импровизированную баррикаду и тяжело упал с громкими ругательствами. Шум почти прекратился; жандармы спускались с большой осторожностью, опасаясь новых приключений. Андрей потушил газ и в подъезде и, выйдя на улицу, захлопнул за собой входную дверь, оставив таким образом полицию в совершенной темноте.
Зина, дожидавшаяся шагов за сто от дома, не могла слышать шума на лестнице. Андрей вернулся, по ее мнению, слишком скоро.
Но, когда он стал подходить хотя и ускоренным, но ровным шагом, без всяких признаков возбуждения на лице, она двинулась к нему навстречу.
Андрей остановил ее жестом.
— Жандармы! — шепнул он, подходя к ней ближе.
Затем он самым любезным образом предложил ей руку и повел ее по направлению к дому, где жил Рохаль- ский. Так как жандармы могли каждую минуту выбежать
116


оттуда, то лучше было встретиться с ними лицом, чем иметь их за спиною.
Зина не возражала. Она сразу догадалась, в чем состоит тактика Андрея, и сразу ее одобрила.
Они не успели сделать десяти шагов, как дверь с шумом распахнулась и оттуда выскочило четверо взъерошенных жандармов, причем один из них закрывал платком свой окровавленный нос. Они растерянно смотрели во все стороны и, не видя никого на улице, кроме медленно идущих им навстречу прилично одетых господина с дамой, подбежали к ним.
— Ваше благородие,—быстро проговорил один из них,—не заметили ли вы бежавшего человека?
— Из этой двери? — спросил Андрей, указывая на дверь Рохальского.
— Да, да!
— С рыжей бородой, в серой шляпе?
— Да, нет... все равно! Куда он побежал?
— Сюда, — Андрей указал на улицу за собою, — он только что пробежал мимо нас и, наверное, завернул в первую улицу направо. Вы еще его поймаете... только бегите пошибче.
Они помчались и скоро исчезли из виду.
Зина и Андрей продолжали спокойно идти под руку. Завернув за угол, Зина наняла проезжавшего извозчика и дала ему первый попавшийся адрес, желая как можно скорее выбраться из опасного места.
Инцидент кончился. Они были вне опасности.
— Неожиданный реприманд!1 — заметил Андрей, не желая распространяться при извозчике.
— Да, это вам в наказание за то, что вы не хотели остаться у нас! — сказала Зина.
— Наказание! Что вы говорите, Зина? — воскликнул Андрей. — Это скорее награда за мое хорошее поведение. Подумайте только, что бы там случилось завтра, в десять часов, если б я не пошел сегодня?
— Ах, в самом деле! — спохватилась Зина. — Я и не подумала. За последнее время память у меня стала совсем куриная.
Конечно, полиция устроила засаду в квартире Рохальского, и их друзья непременно попались бы в ловушку.
Зина привстала и, повысив голос, чтобы заглушить шум колес, крикнула извозчику новый адрес.
1 конфуз (от фр. reprimands).
117


Они скоро остановились и сошли на углу какой-то улицы.
— Теперь расскажите подробно, что случилось, — сказала Зина, снова взяв Андрея под руку.
Андрей передал в нескольких словах свое приключение: свои подозрения сперва, их подтверждение и, наконец, бегство.
— Какое счастье, в самом деле, что мы пошли туда ! — задумчиво сказала молодая женщина. — От каких пустяков, подумаешь, иногда зависит наша судьба! Необходимо послать Давида или кого-нибудь другого оповестить всех наших и предупредить об опасности. Мы около гостиницы Давида, узнаёте?
— Нет.
— Мы подходим к ней с другой стороны.
Она оставила его руку и вошла в темные ворота. Там она сняла свою элегантную шляпу и завязала ее в носовой платок. Она отдала Андрею зонтик, сняла перчатки и накинула на голову шаль на манер крестьянских девушек.
Переодетая таким образом, с узелком в руках, она походила на молодую хорошенькую швею, идущую с работой к заказчикам.
— Подождите меня тут. Я вернусь через четверть часа. Покажите мне ваши часы.
Она сравнила их со своими.
— В восемь часов без трех я буду здесь, ни раньше, ни позже.
— Вы сохранили свои петербургские привычки? — с одобрением заметил Андрей.
— Да. Нет ничего несноснее неопределенного ожидания.
Она исчезла в темноте.
Андрей хорошенько присмотрелся к дому и, выбрав самое прямое направление, пошел вперед, поглядывая от времени до времени на часы. Когда прошло менее половины назначенного срока, он повернул назад, стараясь идти тем же ровным шагом. Он пришел только минутой раньше.
Белое пятно появилось вдали; это был носовой платок в руках Зины. На голове у нее опять была шляпа. Рядом с нею двигалась темная фигура: Давид шел поздравить Андрея с избавлением от опасности.
— Вот в таких провинциальных городах нашему брату иногда приходится очень жутко, — смеялся Давид.—
118


Хорошо, что ты на первых же порах обжег себе пальцы.
Зина повторила еще раз все свои поручения Давиду, и он тотчас же пошел исполнять их.
— Я начинаю трусить, — сказала она, когда они остались вдвоем. — Давид сообщил мне еще об одном совершенно неожиданном аресте: тоже человек с видным общественным положением. Нет, я не могу вас доверить таким господам. Вы остаетесь пока у меня.
— Хорошо. Идем.
— Да, но только нам лучше прийти домой после десяти часов, когда всё спит на нашей улице и никто нас не заметит.
Оставалось целых два часа, которые нужно было чем- нибудь наполнить.
Андрей предложил погулять вдоль реки. Они будут беседовать и любоваться великолепной южной ночью.
— Нет, — сказала Зина. — Мы можем с большей пользой провести время. Давайте пойдем к тюрьме — тогда вам завтра незачем будет ходить с Василием. Вам обязательно нужно осмотреть место ночью, так как побег назначен на ночь.
Они отправились прямо к тюрьме. Большое квадратное здание в два этажа выступало из-за высокой стены, отделявшей его от остального мира. Большая унылая площадь, без малейшего следа растительности, окружала острог, примыкая одним углом к открытому полю.
Зина и Андрей обошли вокруг площади по прилегающим улицам и очутились у начала той улицы, где предполагалось стоять карете. С этого пункта лучше всего можно было осмотреть всю позицию.
— Обратите внимание на общий вид, — сказала Зина. — Вам не нужно ни считать шаги, ни мерить расстояния. Все это Василий проделал уже несколько раз. Он вам расскажет.
Место, выбранное для кареты Василия, было недурное, или, вернее сказать, наименее дурное. Оно было несколько далеко от устья подкопа, но зато окружающие дома укрывали этот пункт от возможных выстрелов со стороны тюрьмы. Улица была хорошая. Даже в эту сравнительно раннюю пору там никого не было. Андрей высказал свое мнение Зине.
— Слабый пункт вон там, — сказала она, указывая на находящийся неподалеку кабак. — Здесь царствует мертвая тишина в полночь, а в том несчастном кабаке заси-
119


живаются часто до двух часов ночи. В случае тревоги половые или глупые посетители могут выбежать и наделать хлопот.
— О, что касается этого, то вам нечего беспокоиться,—сказал Андрей.—Я беру на себя удержать их, а в случае надобности расправиться с ними, если они только вздумают мешаться не в свое дело. Я бы даже посоветовал Василию стоять ближе к кабаку — оно выйдет натуральнее. Я же буду сторожить на углу и дам знак Василию отъехать в тот момент, когда наши выйдут кз подкопа.
Они опять свернули в боковую улицу, вышли с другой стороны на площадь и прошлись по ней в направлении, параллельном тюремной стене.
— Вот камеры политических, — сказала Зина, указывая ему на ряд окон в верхнем этаже, из которых некоторые оставались темными, другие же были слабо освещены изнутри.
— Можете вы мне указать окно Бориса? — спросил Андрей взволнованным голосом.
— Седьмое от угла; оно освещено. Он, вероятно, читает теперь. Левшин в пятой, а Клейн в третьей камере от угла. В их окнах темно — должно быть, спят. Однако неприлично так всматриваться в тюремные окна, — прибавила она, толкнув его руку. — Часовой вас заметил.
Андрей никак не ожидал, что очутится так близко к Борису сегодня же. Мысль, что его друг тут, за этим окном, что он мог бы услышать его голос, пожать ему руку, — эта мысль сильно взволновала Андрея. Безумное желание промелькнуло у него в голове: ему вдруг захотелось крикнуть имя Бориса в надежде, что тот его узнает.
Зине пришлось оттащить его за руку, чтобы заставить уйти.
Они шли молча. Когда тюремная площадь осталась далеко позади, Андрей спросил:
— Скажите, мог ли бы он нас увидеть из своего окна днем?
— Нет, — отвечала Зина. — Окна прорезаны очень высоко в стене и выкрашены в белую краску, сквозь которую ничего не видно. Но я передам ему, что мы проходили мимо его окна сегодня вечером и видели свет в его камере. Ему будет приятно.
— Я тоже хочу написать ему, можно? — спросил Андрей.
120


— Конечно! Пишите сколько угодно. Я могу доставить ему решительно все. Мы с ним теперь в деятельной переписке. Но уговорить его сторожей было очень трудно. Знаете ли, что меня два раза чуть-чуть не арестовали. Мне не везло, и я все нападала не на настоящих людей.
На возвратном пути они все время говорили о Борисе. Дома Зина показала Андрею карточку своего маленького сына Бори, полученную несколько дней тому назад.
— Посмотрите, что за прелесть! — воскликнула она с материнскою гордостью, держа перед Андреем и не выпуская из рук фотографию малютки с пухлыми ручками, круглыми удивленными глазками и раскрытым ртом.
— Славный мальчуган! —сказал Андрей.— Не находите ли вы, что он очень похож на Бориса?
— Вылитый отец! — подтвердила Зина, очень довольная таким замечанием постороннего. — И я надеюсь, что со временем он будет таким же хорошим революционером. Ему всего год и четыре месяца, но он уже содействовал революции по мере своих сил.
Зина рассказала, как она взяла с собой мальчика — ему было всего девять месяцев от роду — в Харьков, где ей приходилось быть хозяйкой конспиративной квартиры.
— Ничто не дает дому такого миролюбивого и невинного характера и ничто так не устраняет подозрений, как присутствие ребенка, — прибавила она улыбаясь.— Мой Боря нам оказался очень полезен. Ну, скажите, кто из нас так рано вступал на революционное поприще? Надеюсь, что и позже, когда вырастет, он будет молодцом.
Андрей выразил надежду, что к тому времени Россия не будет нуждаться в революционерах.
— Ну, а что же с ним теперь? — поинтересовался он.
Тень пробежала по лицу молодой женщины.
— Я не могу держать его у себя, чтобы в случае моего ареста ему тоже не пришлось бы испытать тюремного заключения. Для этого он слишком еще мал. Он у матери Бориса, в деревне. Его там очень любят, и мне часто пишут о нем. Надеюсь, что я увижу его, если удастся, после нашего предприятия.
Вулич давно ушла спать, а они все еще разговаривали в гостиной, где Андрею была приготовлена постель. Зина расспрашивала его про Жоржа, Таню и Репина. Заметив некоторую странность в тоне его голоса, когда
121


речь заходила о Тане, Зина спросила: в чем дело? Они были так дружны, что ее вопрос не показался ему нескромным, но Андрей избегал всяких излияний. Он не мог говорить в легком тоне о своих чувствах, а толковать об этом серьезно с Зиной в ее положении ему было стыдно.
Глава III В ОЖИДАНИИ
В течение следующей недели Андрей и Василий сделали все нужные приготовления и благополучно обосновались в своей гостинице. Они прожили там целый месяц, а дело побега не подвинулось ни на волос.
Через несколько дней после приезда Андрея в Ду- бравник случилось неприятное осложнение. В камеру, где содержались Беркут и Куницын, поместили еще одного арестанта, некоего Цуката, фальшивомонетчика, которого сразу заподозрили в шпионстве. Общим советом уголовных решено было прекратить подкоп до тех пор, пока им не удастся выжить подозрительного сожителя. В продолжение трех недель все они, дружными усилиями, старались сделать жизнь невыносимой непрошеному гостю. И действительно, несчастный Цукат взмолился к начальству. Его перевели в другую камеру, и тогда только подземная работа возобновилась.
Такие задержки были в высшей степени неприятны, истощая средства и пагубно влияя на общее настроение.
Главные участники в деле вынуждены были проводить все это время в полном бездействии. Было бы безумием с их стороны присоединиться к местной агитации и пропаганде, которые в Дубравнике шли своим чередом, как и в других городах. Им необходимо было держаться в стороне от всего, что могло бы их компрометировать. Самое тщательное изучение их будущего поля действия и прилегающих улиц было сделано в несколько дней. И, покончив с этим, им пока ничего не оставалось, как сидеть сложа руки и выжидать.
Андрею в качестве купца нельзя было постоянно сидеть дома, не возбуждая подозрений. Кроме того, ему нужно было поддерживать сношения с Зиной, у которой сосредоточивались все необходимые сведения. Поэтому он каждое утро выходил «по делам» и отправлялся в городской сад или другое условленное накануне место, где
122


в случае важных новостей его аккуратно в одиннадцать часов встречала Зина или, чаще, Вулич. Молодой девушке, очевидно, было приятно его общество, и Зина охотно предоставляла ей это маленькое развлечение.
Остальную часть дня Андрей проводил дома. Исполнив свои обязанности кучера и лакея, Василий присоединялся к нему. Нельзя сказать, чтоб им было очень весело. Несмотря на внешнее спокойствие, они были слишком взволнованы ожиданием предстоящего, чтобы находить удовольствие в занятиях или в чтении. Даже на романе им трудно было сосредоточиться. Иногда они пускались в длинные разговоры, обсуждая с разных точек зрения революционные задачи. Друзья и знакомые, текущая литература, Гамбетта и Бисмарк — все подвергалось обсуждению. Но оба не были охотники до разговоров и большую часть своего времени проводили молча, каждый сидя или лежа в своем углу с папиросой в зубах.
Василий переносил этот образ жизни замечательно легко. Он присматривал за лошадью, смазывал сбрую и по целым часам глядел в окно, с невозмутимым спокойствием покуривая папироску, как будто всю жизнь ничем иным не занимался. Андрей старался примириться с вынужденным бездействием — боец должен уметь выжидать. Выдержка в приготовлениях так же важна для успеха дела, как и храбрость и ловкость в его исполнении. Но Андрея страшно томило тдкое прозябание йзо дня в день, особенно на первых порах после деятельной жизни в Петербурге. С течением времени он, конечно, стал привыкать к новым условиям и острое чувство тоски притупилось. Но все-таки он со жгучим нетерпением ждал решительного дня, когда товарищи и он сам будут наконец свободны.
Солнце садилось. Оба друга были, по обыкновению, дома. Андрей лениво растянулся на кушетке, перед ним лежала раскрытая книга, которой он, однако, не читал; Василий сидел у окна и курил, как вдруг раздался стук в дверь. Он вскочил и побежал в переднюю, где ему полагалось пребывать. Нельзя же кучеру сидеть в одной комнате с хозяином! С проворностью, которой трудно было ожидать от такого неуклюжего субъекта, Василий схватил щетку, сунул левую руку в сапог и стал чистить его с усердием настоящего преданного слуги.
Но тревога оказалась напрасной. Вошла Анна Вулич.
123


На этот раз комедия Василия была ни к чему. Бросив сапог и щетку, он последовал за девушкой в комнату.
Вулич приходила изредка в гостиницу, причем всегда спрашивала кучера Василия. В этом ничего не было удивительного. Она была одета как горничная, а Василий в качестве неженатого молодого человека мог иметь свой «предмет».
Не встретив никого при входе, Вулич поднялась наверх и сама постучалась.
— Не хотите ли принять участие в пикнике под открытым небом? — сказала она. — Старшая Дудорова выдержала экзамен, и мы празднуем сегодня это событие. Соберется несколько друзей, и будет, наверно, очень весело.
Андрей и Василий охотно приняли приглашение.
— Зина будет? — спросил Андрей.
— Нет-с, они не будут; но они позволили мне пойти, — сказала шутливо Вулич, подделываясь под тон настоящей горничной.
Она направилась к кушетке, с которой поднялся Андрей, подобрав платье, как при переходе через грязную улицу. Усевшись, она позаботилась, чтобы платье не касалось пола.
Комната, в которой жили оба друга, не отличалась образцовой чистотой. Стол, вытираемый локтями, сравнительно был чист; только на четырех углах его виднелась пыль, перемешанная с хлебными крошками. Но на полу расстилался голубовато-серый слой пыли, как первый тонкий снежок. Куски белой, желтой и синей оберточной бумаги были разбросаны в живописном беспорядке. Некоторые из них, впрочем, потеряли уже свой натуральный цвет от пыли: видно было, что уже не первый день они лежат все на том же месте. Пестрая мозаика пола дополнялась раскиданной там и сям яичной скорлупой, окурками папирос, сухими корками хлеба; и все это хрустело под ногами, а сдвинутое с места, подымало облака пыли.
Дело в том, что комнаты Андрея наняты были без прислуги и убирать их входило в обязанности Василия. Но Василий, хотя и бегал в лавочку, чистил сапоги Андрея и ставил самовар с похвальной аккуратностью, считал подметание комнаты излишней тратой времени и энергии. Он никак не мог понять, почему пыль, по которой люди спокойно ходят по улице, так нетерпима на


полу. Так как Андрей тоже не обращал на это внимания, то комнаты подметались приблизительно раз в месяц.
Пикник устраивался в небольшом лесу за версту от города. Нужно было отправиться туда пешком, а ужин предполагалось варить на открытом воздухе, поздно вечером. Василий, как человек практический, сообразил, что им не худо бы сперва подкрепиться. У него все оказалось под рукой, и он объявил, что состряпает закуску в одну минуту.
Оба друга редко ходили обедать в трактиры; оно было бы и дорого и не совсем безопасно ввиду разношерстных посетителей подобных мест. Поэтому они ели большей частью у себя дома, импровизируя очень дешевые обеды, без всяких хлопот. Кусок ветчины, несколько яиц, сельди и неизбежный чай вполне отвечали их неприхотливым вкусам.
Василий открыл шкафик, в котором хранились чайная посуда и всякая провизия. Там оказалась краюха хлеба, чай, сахар и немного молока. В обыкновенное время этого было бы достаточно, но ему хотелось отличиться перед гостьей. Он сбегал в лавочку и через несколько минут явился с большим куском сыра и с завернутыми в бумагу горячими сосисками.
Самовар между тем уже кипел и бурлил. Василий поставил его на стол и заварил чай. Посуды у них было немного: две тарелки и две вилки на всех. Они достались Вулич как гостье и Андрею как хозяину. Василий же в качестве кучера удовольствовался блюдцем и перочинным ножиком, привешенным к поясу на ремешке.
— Как хотите, а я не могу есть за таким столом. На нем хоть репу сей! — заявила Вулич, рисуя кончиком мизинца целые узоры на пыльной поверхности стола.
— Только-то! Сейчас вытру, — сказал Василий.
Он оглянулся кругом и увидел висящие на стене розовые панталоны. Василий был очень бережлив и не любил расставаться со своими вещами, так что он все привез с собою из Швейцарии в надежде, что авось пригодится. Но так как Зина строго-настрого запретила ему показываться где бы то ни было в его необыкновенных розовых панталонах, привлекавших всеобщее внимание, то он и повесил их на стене, чтобы, как он выражался, придать «жилой вид» комнате. Однако желание доставить удовольствие гостье в ту минуту преодолело в нем бережливость. Схватив свои столь долго хранимые панталоны, он оторвал кусок и услужливо вытер им
125


стол, прежде чем рассмеявшаяся девушка успела остановить его.
— Вы настоящий дикарь, Василий! — воскликнула она.
— Почему? — удивился он. — Шерстяной тряпкой лучше вытирать пыль, чем бумажной.
— Очень возможно. Но жаль, что вы не употребляете ни той, ни другой и никогда, я вижу, не берете метлы в руки, — сказала она, указывая на пол. — Вы бы постыдились держать в таком беспорядке комнату вашего хозяина!
Василий только пожал плечами.
— Что комната! Это пустяки, — вмешался Андрей. — Вы лучше расследуйте, не окончательно ли мы впадаем в варварство.
И он рассказал, как Василий, с тех пор как стал кучером, мыл лицо только по воскресеньям и приучился обходиться без полотенец, вытирая лицо об подушку, а руки оставляя сохнуть на воздухе.
— Лицо и руки скорее грубеют от этого, — объяснил Василий равнодушным тоном.
Он с невозмутимым спокойствием прихлебывал свой чай, не обращая более никакого внимания на шутки своего друга, как будто речь шла не о нем.
После чая Василий и Вулич ушли, Андрей же оставался некоторое время дома. Неблагоразумно было бы выйти втроем. Он нагнал их на площади недалеко от гостиницы.
Уже темнело, когда они подошли к дубовой роще на восточной окраине города. В лесу было пусто, так как день был будничный. Свежий вечерний ветерок донес до них звуки приятного, хотя и не очень сильного баритона, певшего какую-то песню.
— Я знаю, чей это голос. Это Ватажко поет! — воскликнула Вулич.
Она схватила Андрея под руку и ускорила шаги. Дочь юга, она страстно любила музыку и сама недурно пела.
Следуя по направлению голоса, они скоро вышли на небольшую зеленую лужайку на опушке леса, окруженную с трех сторон густою стеною деревьев. С четвертой стороны тянулись кустарники, которые скрывали лужайку из виду, но не мешали любоваться окрестностями Дуб- равника и полями, расстилавшимися направо и налево.
Певец сидел под деревом. Он был товарищем Вулич по Женевскому университету и еще совсем молодой ч§-
126


ловек, казавшийся вдвое старше своих лет благодаря обильной растительности на щеках и подбородке.
Молодая женщина невысокого роста, в темно-синем платье стояла возле него и слушала пение. Белокурые волосы, обрамлявшие короткими локонами ее миловидное личико, нежный и очень белый цвет кожи, светло-голубые глаза — все вместе придавало ей вид не то херувима, не то барашка.
Она отрекомендовалась Войновой.
— Варя? Ах, простите за фамильярность! Варвара Алексеевна? — спросил Андрей.
— Да, Варвара Алексеевна, или Варя, что мне больше нравится, — приветливо сказала молодая женщина.
Ее хорошо знали, эту Варю Войнову. И друзья ее были правы, называя ее матерью всех страждущих. Будучи женой доктора либеральных убеждений, она посвятила себя всецело заботам о политических заключенных, делая все, чтобы облегчить их участь, как будто они были членами ее родной семьи.
— Хорошо, что я с вами обоими познакомилась,— сказала она с улыбкой Андрею и Василию, которого она тоже видела теперь в первый раз. — Когда ваша очередь придет, я буду с большим усердием хлопотать о вас.
Они поблагодарили ее за обещание, но выразили надежду, что еще не так скоро попадут в число ее клиентов.
Сестры Дудоровы собирали в лесу хворост, чтобы разложить костер. Привлеченные новыми голосами, они подошли в сопровождении молодого человека в серой блузе, с светлыми, как лен, волосами, с бесцветными глазами и пуговкой-носом на очень смешном лице. В объятиях у него была вязанка хвороста, которую он тут же бросил на траву.
— А, Бочаров! —вскричала Вулич.—Идите сюда, я вас познакомлю с друзьями.
Бочаров принадлежал к революционной организации в Дубравнике. Он был легальный, то есть жил под своим именем, с настоящим паспортом. Однако в последнее время у него пошли неприятности с полицией.
Все уселись на траву, и Андрей выразил удивление, что Бочаров так свободно разгуливает, между тем как, говорят, полиция очень следит за ним.
— Это правда, — сказал Бочаров серьезным тоном. — Но я вошел в соглашение с приставленным ко мне шпионом, и мы отлично уладились. Раз в неделю он является
127


ко мне на квартиру, и я сообщаю ему названия мест, которые я якобы посещал, и он оставляет меня в покое.
Вулич заметила, что такая привилегия, должно быть, дорого ехму стоит.
— О нет! —воскликнул Бочаров. — Стану я платить! Ни копейки не стоит. Я заставил его сдаться безусловно. В один прекрасный день, недели две тому назад, когда мне страшно надоело иметь его постоянно за собою по пятам, я с утра запасся куском хлеба и колбасой и стал ходить с места на место, не останавливаясь ни на минуту. Так я проходил весь день, до вечера, а он все ходил за мною. Устал я, признаться, порядком, но ему досталось еще хуже того, так как он с утра ничего не ел, а я от времени до времени стращал его: «Погоди, говорю, негодяй, я тебя заставлю высунуть язык. Будешь ходить за мною до самой зари и не посмеешь отстать, потому что, предупреждаю тебя, я иду на свидание к важному революционеру». Он молча, нахмурившись, .продолжал следовать за мною, пока, наконец, не выдержал и взмолился: «Послушайте, господин, ведь я тоже, говорит, человек, а не собака. Вы бы постыдились. У меня жена и дети, их кормить надо...» Кто бы мог предположить, что у этих мерзавцев есть жены и дети? Однако я смягчился и предложил ему компромисс, который он тотчас же принял; и вот я опять свободный человек.
Новый гость, прибывший позже других, присоединился к компании в эту минуту, извиняясь, что дела помешали ему прийти раньше. Его звали Миронов, и одно время он был волостным писарем в деревне. Сестры Дудоровы и вообще все революционеры в Дубравнике были о нем очень высокого мнения как о человеке, близко стоявшем к народу. Так что он был некоторым образом героем дня.
Его, между прочим, нарочно пригласили, чтобы познакомить с Андреем и Василием, с которыми он тотчас же вступил в разговор с развязностью человека, сознающего себя знаменитостью и твердо убежденного в том, что он для всякого представляет интерес.
— Миронов! Вот Войкова страстно желает познакомиться с вами,—вскричала, смеясь, старшая Дудорова.
— Вовсе нет! —протестовала Войнова.
— Да, да! Идите сюда!
Миронов улыбнулся Андрею в виде оправдания, как бы желая этим сказать: «Что прикажете делать! Я бы
128


хотел остаться с вами, но... всякое положение имеет свои неудобства».
— Какой отвратительный человек! — шепнула Андрею Вулич. — Если б я знала, что он тут будет, я бы не пришла.
— Чем? Что вы имеете против него? — спросил Андрей.—Говорят, он замечательный пропагандист между крестьянами.
— Это он сам говорит, а нам остается только верить. Как бы там ни было, но он мне противен.
Тем временем зажгли костер, и черный железный котел задымился над красным пламенем. Василий взялся варить гречневую кашу с салом.
Густые потемки охватывали круг, освещенный пламенем костра. Небо низко нависло над лесом; только несколько звезд пробивалось бледными лучами промеж ветвей высоких деревьев. Огни зажглись в городе, который, казалось, разросся и отошел вдаль, принявши вид острова, отделенного от лужайки широким морем мрака.
Все уселись вокруг костра, молча поглядывая на закипавший котел. Василий поправлял огонь и помешивал кашу длинной ложкой. По мере того как он двигался, тень его чудовищных размеров то расстилалась по лужайке, то подымалась по стволу какого-нибудь старого дерева, то разбивалась на части и исчезала на неправильной стене торчащих ветвей, фантастически освещенных снизу. Разная мошкара с жужжаниехМ носилась в воздухе, врываясь на секунду в полосу света и затем исчезая во мраке. Треск огня сильнее оттенял окружающую тишину.
— Как раз время, чтобы рассказывать страшные истории с привидениями, — сказала Вулич.
— Отчего же не для пения? — возразила Маша Дудо- рова. — Ватажко, Вулич, — продолжала она, — устройте хор.
Пробовали петь хором народные песни, но безуспешно. В сущности, только Ватажко и Вулич умели петь, а Бочаров нарочно фальшивил, чтобы посмешить компанию.
Вулич берегла свой голос и только подтягивала. Она знала, что ее очередь впереди, и именно сегодня ей хотелось показать себя.
Украинский элемент преобладал в компании, и все стали упрашивать Вулич, чтобы она спела настоящую малороссийскую песню.
Она согласилась.
5 С. М. Степняк-Коавчивский, т. 2 129


— Что мне спеть? — обратилась она к Андрею, сидевшему рядом.
— То, что вам больше всего по душе,—отвечал он.
Вулич кивнула головой.
Она сняла верхнюю кофточку, чтобы ничто не мешало ей, и отошла немного в сторону. На минуту она задумалась, и лицо ее приняло серьезное, почти суровое выражение; потом она запела. Ее полузакрытые глаза смотрели далеко вперед, и казалось, она вся ушла в свою песню. Но она чувствовала, что взгляд Андрея устремлен на нее и что он изумлен и восхищен ею. Это возбуждало и одушевляло ее, придавая особую прелесть песне в ее собственных глазах. В песне воспевался молодой казак, который оставляет дом и возлюбленную и отправляется к неверным, чтобы освободить от цепей и рабства товарищей, томящихся в турецком плену.
Вулич не была профессиональной певицей, хотя могла бы петь на сцене, если б захотела. У нее был такой сильный голос, что в обыкновенной комнате он резал ухо своей силой. При хорошей обработке голоса она могла бы пойти далеко. Но никакая школа не выучила бы ее петь народные песни лучше, чем она их пела. Она родилась в самом сердце своей родины, среди широких полей, где сложились эти могучие, страстные мотивы, и пела их так, как только дети степей умеют петь. Ее голос звучал мягко и нежно под небесным сводом, в ночной тишине, разливаясь мелодичными волнами по спавшим кругом равнинам.
Ей не аплодировали и вообще ничем не выражали одобрения. Только Маша шепнула Бочарову, что она никогда еще не видела Вулич в таком ударе. Василий хмурился на огонь, опершись щекой на руку, кивая головой от времени до времени. Андрей отошел, чтобы лучше слышать и быть одному.
Девушка не видела его, но она чувствовала, где он. Окончив песню, она тотчас же обернулась к нему, вся раскрасневшись от артистического удовольствия и сознания своего успеха. Легкими шагами она подошла к нему и опустилась на траву, прежде чем он успел разостлать что-нибудь. Она была очень хороша в этот вечер в своем малороссийском костюме, который очень шел ей.
— Иной с удовольствием пошел бы драться с турками,—сказал Андрей, — только бы быть воспетым с таким чувством.
130


— Понравилась вам моя песня? Я так рада. Я пела ее для вас, — шепнула она, — и про вас. Я уверена, что вам удастся разбить цепи наших товарищей, как сделал казак в песке.
— Но это будет наполовину вашим делом, — сказал Андрей, — потому что вы в нем принимаете такое же участие, как и я.
— Нет, мы, женщины, не принимаем участия в казацких подвигах и не разделяем казацкой славы! — сказала она тоном сожаления. — Мы можем только подводить вам коней и подавать саблю и ружье... Но мы и не ропщем; довольно с нас и того, что нам выпало на долю,— прибавила она весело.
Под влиянием какого-то внутреннего огня глаза ее блестели особенно ярко, щеки горели радостью и жизнью. Обыкновенно молчаливая, она в этот вечер была олицетворенное веселье, оживляя всех своей шаловливостью и резвостью.
Ужин прошел очень весело, хотя и был очень плохой, так как Василий — всегда крайне заботливый без нужды — в этот раз забыл помешать кашу в самый критический момент и она пригорела. Немного погодя Вулич предложила прыгать через огонь, как это делают в петровки деревенские парни и девушки. Она прыгала с Андреем, Ватажко и еще раз с Андреем. Затем она спела малороссийскую любовную песню «Месяц» с такою трогательною задушевностью, что Василий чуть-чуть не расплакался. Когда же он стал умолять ее, чтобы она повторила то же самое, она разразилась веселою удалою песенкою, полною живого украинского юмора, который по сравнению с лихой веселостью великороссов — то же, что пение парящего в небе жаворонка в сравнении с криками морской чайки, заигрывающей с бурей.
Она наслаждалась своей властью над чувствами и настроением окружающих. Ей приятно было видеть, как лицо Василия внезапно просветлело, как он делал жест рукой, точно бросая что-то на землю, и как он подергивал плечами, точно готов был вскочить и пуститься вприсядку.
Но ее собственное сердце не разделяло веселья, возбуждаемого в других. Оно все более и более сжималось от грусти, пока она пела веселые песни. К концу силы изменили ей; подступавшие рыдания сдавили ей грудь, и последняя веселая нота оборвалась с болью. Она с трудом удержала накипевшие слезы.
5*
131


Она села поодаль, одна, и с той минуты ничто не могло бы заставить ее петь. За весь остальной вечер она почти ни слова более не выронила. Ей хотелось одного: чтобы все скорее разошлись и оставили ее одну.
Из всех присутствовавших одному Андрею эта оборвавшаяся нотка сказала нечто, или, вернее, все. Он до некоторой степени был уже подготовлен к такому открытию. Молодая девушка и не старалась скрывать тайну своего сердца.
Сомнений быть не могло: она любила его. А ок, что мог он предложить взамен этого величайшего из сокровищ женской души? Одну лишь благодарность и дружбу; но к чему они ей?
Он старался убедить себя, что его огорчило это открытие. Но он знал, что это неправда. Есть мужчины с исключительно тонкой нервной организацией, в которых несчастная любовь возбуждает чрезвычайную нежность и симпатию к женщинам вообще. Но Андрей не принадлежал к их числу. Неудачная любовь к Тане сделала его мстительным по отношению к женщинам. И теперь первым его ощущением было злорадство. Он был отомщен за свое унижение. Мысль, что это не делает его ни на йоту счастливее, явилась позже. Теперь он чувствовал гордость и удовлетворение.
Им нужно было возвращаться в город вместе. У заставы компания разделилась. Василий и Андрей предложили проводить Вулич домой. Но она наотрез отказалась от их услуг: ей не нужно провожатых и она легко доберется до дому одна. Когда Андрей попробовал настаивать, она рассердилась.
Андрей и Василий отправились к себе в гостиницу. Здесь их ожидал сюрприз: на столе оказалось письмо, адресованное Андрею. От заспанного служителя они узнали, что в их отсутствие приходил мальчик из «конторы», куда Андрею полагалось отправляться каждое утро, и оставил записку. На клочке бумажки было неразборчиво и малограмотно нацарапано несколько слов, приглашавших Андрея явиться на другой день в «контору» вместо одиннадцати в десять часов.
Записка могла быть только от Зины и, несомненно, означала, что что-то случилось. Без крайней необходимости Зина не стала бы нарушать установленного порядка свиданий.
132


Глава IV
НОВЫЙ ПЛАН
Зина и Андрей должны были встретиться в городском саду. За полчаса до назначенного времени он уже сидел на скамье, в конце уединенной аллеи. Завидев сквозь деревья светло-коричневое платье Зины, он поднялся к ней навстречу.
— Что случилось? — спросил он.
Она не сразу отвечала. В эту минуту мимо них проходил господин, совершавший свою утреннюю прогулку. Некоторое время они шли молча. Лицо Зины было сурово и озабоченно; несомненно, что-то случилось, но что именно — Андрей не мог догадаться.
— Ну? — спросил он, когда никто не мог их услышать.
— Все пропало,—ответила Зина, глядя ему прямо в лицо.—Подкоп открыт.
— Открыт? — воскликнул он.
— Вчера ночью. Сядем на скамейку, и я все расскажу по порядку.
Они уселись на любимую скамью Зины. Она была скрыта от любопытных, и в то же время прохожих можно было видеть издали.
Зина в кратких словах изложила все, что произошло. Куницын только что спустился под пол, чтобы вырыть последние несколько футов земли, как в камере произошла свалка между его товарищами. Они играли в карты. Один из них сплутовал, а другой бросился на него с но- жЪм и ранил в плечо.
Сторожа сбежались на шум.
Куницын едва успел прыгнуть к себе в постель, но не имел времени прикрыть отверстие подкопа. Один из сторожей споткнулся об край торчавшей доски, и затем, конечно, все открылось.
Андрей внимательно глядел на Зину все время, пока она говорила. Но едва ли он слышал ее слова. Одно он ясно сознавал — это то, что их план лопнул.
— Вот вам результаты всех этих проволочек! — проговорил он укоризненно.
Он был так охвачен досадой, что не почувствовал, как несправедливо и жестоко было его замечание.
Могло быть и хуже, если б мы не были осторожны,— спокойно отвечала Зина. — Если б сторожа проведали о подкопе раньше, через Цуката, они устроили бы
133


ловушку и все наши были бы схвачены. Теперь нам только остается начать все сызнова.
— В третий раз, кажется? — сказал Андрей с раздражением.
— Нет, в пятый. Мы пробовали и бросали три различных плана, прежде чем остановились на этом.
— Что же мы теперь будем делать? Есть у вас что- нибудь в виду? — спросил Андрей, стараясь быть спокойным.
— Может быть, что-нибудь и подвернется. Нужно подумать... Борис посоветует... Скверно то, что деньги уплывают.
Наступила длинная пауза, и оба погрузились в свои мысли.
Зина первая нарушила молчание:
— Мне сообщили, что прокурор получил распоряжение ускорить процесс Бориса.
Она узнала это от жены одного из чиновников прокуратуры и поделилась новостью с Андреем, по своему обыкновению.
— Что из этого воспоследует? — осведомился Андрей.
— Ничего особенного. Им придется подвергнуться новым допросам, вот и все.
— А где производятся допросы: в тюрьме или их возят для этого в другое место? — встрепенулся Андрей.
— Их обыкновенно приводят под конвоем в здание суда, где заседает следственная комиссия.
— Что, если попытаться освободить их по дороге? — И Андрей повернулся лицом к Зине.
Она с удивлением взглянула на него:
— На улице, в большом городе? Среди бела дня? Да в своем ли вы уме?
— Я не предлагаю это как нечто окончательное. Мне только сейчас пришло в голову. Во всяком случае, не мешает подумать. Можете ли вы сказать мне, сколько приблизительно бывает конвойных?
— В последний раз их сопровождали четыре жандарма.
— Только четыре! Это еще не так дурно.
Он начал отстаивать свой план более серьезно, доказывая, что опасность нападения на полицию днем среди улицы вовсе не так велика, как это кажется с первого раза. Если попытка была бы сделана, то все решилось бы в ту или другую сторону в течение минуты. Толпа не
134


имела.бы времени собраться. При первых же выстрелах прохожие разбежались бы, чтоб не попасть в беду. К тому же легко выбрать местом нападения более или менее глухую улицу. Тюрьма находится на окраине города, и прилегающие улицы почти пусты в самую оживленную пору дня.
— Но вы забываете самое главное, — заметила Зина. — Против нас конвой. На четырех жандармов нужно иметь по крайней мере четырех с нашей стороны, допуская даже, как вы говорите, что внезапность нападения будет преимуществом для нас. Да трое конвоируемых — вот уже семь человек. Два экипажа и два кучера необходимы, чтобы увезти всех. Подумайте только, что за путаница выйдет...
— И все-таки, если постараться, можно добыть и денег и людей на это, — сказал Андрей.
— Пожалуй. Но это будет настоящая битва, а не нападение врасплох, что вовсе не в наших интересах. Какой смысл имеет освобождать арестованных, если в обмен придется поплатиться освободителями?
Андрей произнес многозначительное «д-да» и беспокойно задвигался на своем месте. Его план был слишком сложен — против этого ничего нельзя было возразить.
Он не настаивал на нем больше и стал внимательно рассматривать песок у себя под ногами.
Он пытался мысленно упростить задачу; один экипаж и одного из нападающих можно отбросить... И все-таки дело было трудное.
— Что вы скажете на это? —спросила Зина, у которой внезапно мелькнула новая мысль. — Что, если вооружить арестованных?
— Превосходно! Но разве это возможно?
— Я думаю, что да. Наш надзиратель передает решительно все: он раз доставил им связки пилок и ключей; может быть, он передаст и револьверы. Во всяком случае, я наведу справки.
— Да, и как можно скорее. Это упростит дело до чрезвычайности.
На следующее утро Зина, к великой радости Андрея, сообщила ему, что надзиратель находит предложение совершенно выполнимым.
В таком виде план упрощался и на следующем собрании был одобрен единогласно. Решено было, что, вооружив арестованных, можно обойтись двумя нападающими при двух экипажах. Василию поручено было купить еще
135


одну лошадь и пролетку, а Зина должна была подыскать двух между революционерами в Дубравнике — одного в качестве кучера, а другого для нападения.
Новые обстоятельства заставили их поторопиться с приготовлениями, чтобы быть наготове для немедленного действия.
Зина узнала, что заключенных потребуют к допросу через две недели, если не раньше. Невозможно было в такой короткий срок приготовить все необходимое для новой попытки. Но нельзя было, с другой стороны, упустить случай, который мог оказаться последним.
Во избежание трудностей Андрей предложил не вербовать новых помощников. Имея сносную верховую лошадь, он брался расстроить конвой кавалерийским нападением, если конвоируемые присоединятся к атаке в тот же самый момент. Борис и его товарищи, все трое, были решительные люди. Они могли бы иметь на своей стороне преимущество двух, а быть может, и трех выстрелов. Если им удастся парализовать одного из конвойных — предположение не невозможное, — численное превосходство будет на их стороне. Вчетвером они легко могут обратить в бегство конвой. Роль Василия оставалась та же. Ему только предстояло запастись кучерским платьем и подновить экипаж, чтобы он имел приличный вид днем. Всем троим легко будет уместиться в одном экипаже, а Андрей на коне сумеет спастись и даже в случае надобности прикрыть Василия.
План был очень рискованный. Что ни говори, арестанты все-таки были арестанты. Один Андрей мог начать атаку. На Василия нечего было рассчитывать, так как его дело только увезти освобожденных. Но Андрей твердо верил в удачу, и ему удалось внушить эту веру товарищам. Что больше всего говорило в пользу его предложения — это его простота и дешевизна. Долгие отсрочки истощили деньги, добытые на побег. Зине, обладавшей талантом доставать деньги, удалось, правда, через Бочарова сделать заем в две тысячи рублей на три месяца у одного господина в Дубравнике, и петербургский кружок взялся уплатить долг. Но, кроме этой суммы, пока ничего не предвиделось.
Приходилось соблюдать строжайшую экономию. Теперь расходы сводились к покупке лошади и седла, а это было им под силу.
— Вы только не вздумайте покупать мне рысака,— говорил Андрей Зине, которая в качестве кассира охотно
136


слушала такие речи. — На самом заурядном коне можно остановить преследователей, скачущих на извозчиках, — в случае, если таковые окажутся. А если подвернется верховой — казак или кавалерийский солдат, — тогда, будь у меня рысак, или нет, все равно все пропало.
Лихорадочная деятельность сменила томительно-сонливое выжидание. В несколько часов Василий и Андрей обошли всех барышников и напали на довольно хорошую степную кобылку. Продавец ручался, что она приучена к седлу. Они ушли и вернулись с подержанным седлом, купленным Василием. Испытавши лошадь и поторговавшись вдоволь, они наконец сошлись в цене и увели свое новое приобретение на постоялый двор.
Следующие несколько дней Андрей провел на коне, изучая нрав своей лошади. Она оказалась очень горячая, быстрая и не очень пугливая. Последнее обстоятельство было первой важности, так как в предстоявшей схватке обмен выстрелами был неминуем. Ему стоило некоторого труда приучить своего Росинанта, как он в шутку называл коня, к звуку выстрелов. Когда, выехавши в поле, он в первый раз выпалил над ее ухом, она подскочила под ним как бешеная. На второй и третий раз она вела себя лучше. После недельного упражнения оба — и всадник и лошадь — были готовы к действию. Выстрел между ушами вызывал в ней дрожь, и ничего более. Остальное время Андрей посвятил изучению предстоявшего поля битвы и возможных путей отступления.
Зина тем временем была занята обучением часовых, сторожевых и вестовщиков. Их было восемь человек, и они должны были целым рядом искусных и деликатных маневров свести конвой и нападающих в данном месте и в данный момент.
Время, когда заключенных потребуют к допросу, было известно лишь приблизительно. Выбор дня и часа зависел вполне от прокурора. Поэтому необходимо было быть постоянно наготове, пока предполагалось, что заключенных потребуют на допрос.
Сигнал, по которому вся машина будет пущена в ход, должен был исходить из самой тюрьмы. Прежде чем сдать заключенных под охрану жандармов, их тщательно обыщут и переоденут в тюремной конторе. Как только им велено будет спуститься вниз, Клейн положит кусок синей бумаги в углу своего окна, ставши для этого на стул.
В дни судебных заседаний, каждое утро с девяти ча¬
137


сов до трех пополудни, на это окно наведен был бинокль из одного из домов, расположенных против тюрьмы. Двое из участников предприятия наняли там комнату и по очереди наблюдали. Когда один уставал, другой замещал его, чтобы ни на минуту не оставлять окна из виду.
С появлением сигнала в окне Клейна один из них должен был бежать вниз, в трактир, где Ватажко в качестве вестовщика дожидался вместе с одним из часовых. На последнем лежала обязанность известить своих товарищей, сидевших в другом трактире, чтобы они заняли свои места, между тем как Ватажко, взяв извозчика, который был всегда наготове, должен был помчаться в гостиницу к Василию. Здесь же все — люди, лошади и экипаж — были всегда готовы к немедленному выезду.
Принимая во внимание время, необходимое для перемены платья, обыскивания и других формальностей, сопряженных с передачей арестантов на руки конвою, Андрей и Василий успеют получить сигнал от Ватажко и добраться до места раньше, чем заключенные выйдут из тюрьмы.
От тюрьмы до здания суда было сорок минут ходьбы. Перейдя тюремную площадь — дело двух или трех минут, — конвоируемые арестанты вступят в переулок длиною с четверть версты, ведущий в недавно открытую улиц> — немного к востоку от тюремного здания,— довольно широкую и не совсем застроенную. Два ряда недавно посаженных лип тянулись по обеим сторонам ее, но они не мешали свободному проезду экипажа и лошадей. На всем протяжении улицы не было ни одного полицейского поста, и только в конце ее, ближе к центру города, виднелось несколько лавок. Пройти эту улицу возьмет минут двенадцать, и потому решено было сделать нападение здесь. Избранное место нападения находилось в пяти минутах расстояния от угла переулка. Пять часовых должны были разместиться, не теряя друг друга из виду, по линии, ведущей от тюремной площади к новой улице, чтобы посредством условных знаков моментально доводить до сведения нападающих обо всем, что происходит на этом пути. Сами же нападающие должны были скрываться из виду до решительного момента.
Лучше всего было сделать попытку на пути в суд. Но в случае неожиданного препятствия — по улице мог проходить в критическую минуту отряд солдат или полицейских, похороны или свадебная процессия — нападение от¬
138


кладывается до возвращения конвоируемых обратно в тюрьму после допроса. В этом случае придется произвести перемену фронта. Нападение совершится в том же пункте, как наиболее удобном на всем пути, но Андрей и Василий должны ждать в другом месте. Все участники предприятия — часовые и остальные — должны двинуться по направлению к суду, образуя новую линию, с тем чтобы следить за конвоем, которому может вздуматься изменить обратный путь, о чем Андрей извещается немедленно. Во избежание путаницы Зина должна присутствовать на месте и следить, чтобы все было в порядке.
Осуществление этого дела было в высшей степени сложно и затруднительно. Все должно было идти с правильностью часового механизма. Малейшая задержка или промедление могли погубить все.
В воскресенье утром, когда все было готово, они проделали настоящую репетицию, чтобы убедиться, что все пойдет как следует. Роль арестованных и конвоя исполняли Маша Дудорова и Бочаров, причем последний в шутку повесил себе на левое плечо пучок веревок в форме аксельбанта, чтобы больше походить на жандарма. В назначенное время оба торжественно двинулись от тюремной площади к зданию суда, а через час возвращались обратно, причем часовые при виде их подавали сигналы, а вестовщики и нападающие проделывали все необходимые движения, как будто нападение происходило на самом деле.
В общем, все шло очень хорошо. Время и расстояние были точно рассчитаны. Все твердо знали свои роли. Несколько сигналов были заменены другими, так как они оказались недостаточно ясными на расстоянии. Словом, все было наготове. Предполагалось, что заключенных потребуют к допросу на следующей неделе — в понедельник или в среду. Так как понедельник сошел тихо, а по вторникам и четвергам следственная комиссия не заседала, то можно было рассчитывать почти наверное на среду.
Василий поднялся утром рано, в шестом часу, и в сотый раз осмотрел каждый винт в экипаже, каждый гвоздь лошадиных подков, каждую пряжку в упряжи. Все было в замечательном порядке, вычищено и смазано как бы напоказ.
Он засыпал лишнюю порцию овса лошадям и с особенным старанием выскреб их щеткой. Затем он пошел
139


наверх, вымылся, причесался и почистил свое платье. Когда иробило восемь, он разбудил Андрея, который крепко спал, просидевши накануне до поздней ночи за работой.
Поставив самовар, Василий,собрался идти в конюшню, чтобы запрягать лошадь, когда дверь отворилась и вошла Зина.
Она держала в руках корзинку для провизии, а на голове у нее была накинута серая шаль.
Конечно, она могла зайти, с тем чтобы посоветовать что-нибудь: часто хорошие мысли приходят в голову в последнюю минуту. Так, по крайней мере, утешал себя Андрей, чтобы прогнать дурное предчувствие при ее появлении.
Но, когда она сняла платок, покрывавший ее рот и подбородок, и Андрей увидал ее бледное, взволнованное лицо, сердце его упало.
— Новая беда? — воскликнул он.
— Нет. Но вот прочтите, — сказала Зина, подавая ему телеграмму из Петербурга, которую он быстро пробежал глазами.
Телеграмма была от Тараса Кострова и заключала в себе самую обыкновенную коммерческую новость, но смысл ее был очень важен. Костров от имени комитета просил отложить их попытку на три дня.
Очевидно, в Петербурге затевалось что-то очень важное в продолжение этих трех дней и попытка в Дубравнике могла помешать.
Андрей и Зина хорошо понимали возможность таких неприятных совпадений. Но они также знали — Андрей, во всяком случае, знал, — что при теперешнем положении дел уступить такому требованию значило рисковать всем предприятием.
— Как тебе это понравится, — с саркастической улыбкой сказал Андрей, передавая Василию телеграмму.
В ответ Василий скомкал ее в кулак и бросил на стол, протяжно свистнув.
«А я-то как хорошо смазал сегодня экипаж и почистил лошадей!» — мелькнуло у него в голове среди грустных размышлений о неудаче.
Андрей хотел во что бы то ни стало отделаться от этого нового препятствия.
— Слишком поздно откладывать наше дело, — сказал он.
140


— Вовсе нет, — отвечала Зина.—Раз оно еще не начиналось, его можно отложить.
— Но ведь это значит отказаться от него совсем. Может быть, мы теряем наш последний шанс.
— Может быть, — сказала Зина.
— Ну, в таком случае я не думаю, чтобы они могли требовать от нас такой уступки. Если же они будут настаивать, то мы, с своей стороны, имеем полное право продолжать наше дело до конца, невзирая ни на что. Ведь все было окончательно решено, подумайте! Мы работаем тут месяцами, собираемся завершить дело счастливым окончанием, и вот ради какого-то нового плана, быть может фантастического проекта, от нас требуют отказаться от дела, где речь идет о жизни трех наших товарищей. Нет, это уже чересчур. Никогда ничего не удастся сделать партии, если она будет придерживаться такой тактики!
Зина вспылила, как будто эти слова были для нее личным оскорблением.
— Не говорите глупостей, Андрей! — вскричала она. — Они очень хорошо знают, как обстоит наше дело. Неужели вы думаете, что они не способны взвесить так же, как и мы здесь, что повлечет за собою такая задержка? Если, несмотря на это, они послали телеграмму, значит, их дело важнее нашего. Да ведь вы сами знаете, что нам придется уступить.
Таковы были ее слова. А взгляд ее больших серых глаз говорил в то же время: «Зачем вы мучаете меня понапрасну? Неужели вы думаете, что я менее вас заинтересована в этом деле? Или что я сама не передумала этого много раз?»
Андрей нервно прикусил губы и больше не настаивал.
— Предупредили ли их, — он думал про заключенных,—что сегодня ничего не будет?
— У меня не было времени, — отвечала Зина.—Телеграмма получилась вчера ночью, после моего свидания с надзирателем. Не видя никого на улице, они сами догадаются, что сегодня ничего не будет.
— Нет, так не годится. Они просто подумают, что мы не успели выбраться, и будут ждать нападения на обратном пути. Их нужно сейчас же предупредить. Они могут устроить так, чтобы их вызвали еще раз к допросу.
— Это правда; но как предупредить их теперь?
— Отчего бы нам с вами не выйти к ним навстречу?
141


Увидя нас обоих на улице, пешком, они поймут, что мы пришли их только повидать и что сегодня ничего нельзя сделать.
Зине очень понравилось это предложение. Только она боялась, чтобы конвойные, заметив лицо Андрея, не заподозрили его в следующий раз, когда увидят его в другом костюме и верхом.
— Ну их, все эти предосторожности! — воскликнул Андрей. — Они не вспомнят моего лица, как и сотни других, которые попадутся им по дороге.
Василий, по своему обыкновению, поддержал Андрея, и Зина уступила. Они тотчас же вышли.
Пройдя несколько сот шагов от гостиницы, они увидели извозчика, мчавшегося по направлению к ним. Волосатое лицо Ватажко виднелось из-за спины кучера, которому он что-то объяснял.
— Эй, остановись! — закричал Андрей.
Ватажко соскочил с извозчика. Он мчался с известием, что в окне Клейна выставлен сигнал. Заключенных потребовали в суд. Все часовые были на своих местах.
— Вернитесь скорей и разошлите их по домам, — сказала Зина. — Сегодня ничего не будет, и не нужно, чтоб их видели на улице. — Заметив его озабоченное лицо, она прибавила: — Ничего особенного; просто * отложено на три дня.
Ватажко поторопился исполнить новое поручение. Зина и Андрей отправились на улицу, где рассчитывали встретить Бориса с товарищами.
Было холодное осеннее утро, какое внезапный северный ветер приносит с собою в этот влажный, теплый край. Накрапывал мелкий холодный дождик и колол лицо и руки своими косыми струями. По мере того как они подвигались вперед, дождь усиливался, заставляя прохожих ускорять шаги и прятать свои продрогшие шеи в воротники пальто. Зина открыла зонтик. У Андрея же зонтика не было, потому что он по своей временной профессии принадлежал к классу, где зонтик еще не в большом употреблении. Но дождь его нисколько не беспокоил.
— Какая прекрасная погода! — проговорил он со вздохом, указывая на улицу.
Зина улыбнулась, кивнув утвердительно головой.
Погода была в самом деле очень подходящая для их предприятия, и обидно было упускать такой случай.
142


Даже самые многолюдные центры были почти пусты.
Повернув в улицу, обсаженную липовыми деревьями, которую они могли видеть из конца в конец, они внезапно вздрогнули.
— Вот они! — произнесли оба одновременно вполголоса, не поворачивая головы.
Сквозь густую пелену дождя они увидали своих друзей, подвигавшихся к ним навстречу. Два жандарма шли впереди, два позади. Арестанты находились посередине. Вскоре их легко можно было различить, и они, в свою очередь, увидели своих друзей.
Из них троих один Борис смотрел здоровым и бодрым. Он шел посередине, и его густая русая борода развевалась по ветру. Лицо выражало радость неожиданной встречи, нисколько не озабоченное тем, что может означать эта встреча. Левшин и Клейн были очень бледны, быть может от болезни, быть может от волнения.
Обе группы друзей постепенно приближались, сохраняя по внешности полное равнодушие. Чем ближе они подходили, тем важнее было скрыть малейший признак того, что они интересуются друг другом. Но и те и другие, не глядя, видели и чувствовали взаимную близость.
Зина замедлила шаги. Они теперь приближались очень медленно, и все-таки расстояние между друзьями уменьшалось с поразительной быстротой. Чтобы продлить хоть на минуту жгучую радость и в то же время жгучую боль этого немого свидания, Зина подошла к крыльцу какого-то дома, как бы желая укрыться от дождя. Тут ей пришла в голову счастливая мысль, которую она тотчас же привела в исполнение.
Подняв ручку зонтика над своей головой, она взглянула на Бориса и начала стучать в дверь с видом хозяйки дома, которая знает, что ее ждут, и потому не хочет звонить.
Андрей был несколько удивлен, что Зина стучится в чужой дом, но тотчас же догадался, что за этим что-то кроется. На самом деле Зина телеграфировала мужу сообщение на тюремном языке, в котором каждая буква обозначалась небольшим числом стуков. И Зина и Борис благодаря тюремному опыту умели читать по этой азбуке одинаково хорошо глазами и слухом, точно так же, как опытные телеграфисты разбирают телеграмму во время передачи ее аппаратом.
143


Вот что Зина сообщала Борису: «Добейтесь еще одного допроса». Она сделала это так быстро, что кончила, прежде чем ее друзья успели пройти мимо дома. Легкий, едва заметный кивок со стороны Бориса дал ей знать, что он понял и постарается исполнить ее поручение.
В эту минуту дверь дома отворилась, и горничная спросила Зину, что ей угодно.
Она осведомилась, дома ли полковник Иван Петрович Крутиков — первое попавшееся ей в голову имя. Узнав, что это дом протопопа Суханова и что никакого полковника Крутикова тут нет, Зина извинилась и ушла.
Арестанты были уже далеко.
Зина и Андрей вернулись домой в самом лучшем настроении духа. Теперь они были уверены, что отсрочка не будет иметь дурных последствий.
Глава V СХВАТКА
Зина и Борис обменялись письмами вечером того же дня. Зина объяснила заключенным причину отсрочки. Борис, в свою очередь, извещал друзей, что поступил согласно их указаниям; его и товарищей, наверное, потребуют к допросу в следующее заседание комиссии. Это будет в субботу, так как до того заседание не состоится.
В пятницу дело, из-за которого произошла отсрочка, благополучно сошло в Петербурге, и Андрей и Василий очень были довольны, что последовали совету Зины. Тем не менее, прощаясь с нею в этот день, Андрей предупредил ее:
— Если сегодня ночью придет телеграмма вроде той, то вы лучше не являйтесь с нею. На этот раз мы ни за что не отложим, и вы только напрасно нас растревожите.
— Вам нечего бояться, — сказала Зина. — Такие вещи не случаются каждые два дня.
Они еще раз сели, в последний раз, на ту самую скамью, где три недели тому назад Андрей узнал о провале подкопа и где тогда же было положено основание новому плану.
Они думали, но не говорили о завтрашнем дне. Да и не о чем было говорить: все было решено и ничего нельзя было изменить. Они сделали все, что могли, и приняли все меры предосторожности. Теперь течение
144


событий было вне их контроля. Исход зависел от тысячи случайностей, которые предстояло встретйть на месте ловко и смело; но ни предусмотреть, ни предугадать их не было возможности.
Зина посмотрела на часы.
— Мне пора идти домой, — сказала она, поднявшись.
— До свиданья, — произнес Андрей, торопливо сжимая обе протянутые к нему руки.
Они попрощались просто и спокойно, как это делали каждый день. За ними могли подсматривать, и они инстинктивно избегали всего необычного в своем обращении, чтобы не давать повода к подозрениям. Слишком многое зависело от завтрашнего дня, чтобы пренебречь малейшими предосторожностями.
На следующее утро Василий с девяти часов сидел в кучерском платье у ворот своего постоялого двора и внимательно присматривался к соседнему повороту.
В половине одиннадцатого Ватажко проехал на извозчике не останавливаясь. В руке у него был белый носовой платок — условленный сигнал; он им даже слегка помахивал в воздухе для большей очевидности: Ватажко был возбужден и слишком молод, чтобы действовать с самообладанием опытного конспиратора.
Василий бросился наверх уведомить Андрея и встретился с ним на лестнице. Увидав сигнал из окна, Андрей уже спокойно спускался во двор, вполне вооруженный для предстоявшего дела.
Его лошадь была оседлана и доедала свой овес. Он зауздал ее и подтянул подпруги. Василий тем временем повернул экипаж к воротам, сел на козлы и быстро уехал. Одним прыжком Андрей очутился в седле и выехал вслед за Василием.
За воротами они кивнули друг другу головой на прощание, едва обменявшись взглядами. Они не знали, встретятся ли еще раз когда-нибудь; но в ту минуту они были слишком поглощены своим делом, чтобы задумываться о будущем. Они поехали по разным направлениям, так как должны были ждать в различных местах* прежде чем соединятся для общего действия.
В десять минут Андрей доехал уже до маленькой уединенной площади — когда-то бывший рынок — по со- седству с ведущей в город роковой улицей. Ватажко в качестве специально приставленного к нему часового был уже там. Он только что отпустил своего извозчика и нырнул в узенький кривой переулок, соединяющий площадь
145


с улицей. Стоя посередине переулка, он мог видеть оба его конца и сам был на виду, так что мог передавать Андрею все сигналы, получаемые с улицы.
Подъехав к переулку, Андрей увидел своего часового, дававшего ему знать, что заключенные еще не вышли из тюремных ворот. Василий, которого Андрей не мог видеть, находился на своем посту на другом конце переулка, получая сигналы от ряда часовых, расположенных по направлению к тюремной площади.
Андрей сошел с лошади и стал водить ее под уздцы, как будто прогуливая ее. Оставаться неподвижно, верхом, посреди площади, значило бы привлекать к себе внимание любопытных. Он был в купеческом кафтане, под которым легко было спрятать оружие. Проходя мимо переулка, он опять увидел Ватажко — со шляпою на голове, — из чего следовало, что заключенные все еще в стенах тюрьмы. Но в ту же самую минуту он снял ее и остановился с непокрытой головой, сметая со шляпы приставшую соломинку. Сердце сильно забилось у Андрея: друзья, стало быть, вышли из тюрьмы; они шли навстречу.
Однако он не сел еще на коня. Держа лошадь под уздцы, он спокойно шел вперед: он дожидался еще одного, самого важного сигнала.
Заключенных предполагалось снабдить короткими револьверами, которые надзиратель взялся им передать. Но так как перед самым выходом из тюрьмы арестантов тщательно обыскивают, то надзиратель предложил положить револьверы в карманы их шинелей, ’которые он сам должен был накинуть им на плечи, после того как все формальности будут выполнены.
Все зависело от того, удалась ли эта хитрость. Арестованные, проходя мимо первого подчаска, должны были дать знать, вооружены ли они или нет. Это решало, состоится ли сегодня нападение.
Ватажко, раньше того изображавший праздношатающегося, разглядывающего картинки в окне какой-то лавки, совсем забыл свою роль. Расставив ноги, он стоял посреди переулка и с затаенным дыханием следил за движениями Василия. Когда желанный сигнал был подан, он бросился сообщить добрую весть Андрею.
Его роль как часового была кончена. Ему незачем было дожидаться других сигналов, потому что Василий быстро двинулся вперед, чтобы быть на месте предстоявшего нападения. Ему нужно было приехать туда раньше,
146


чтобы конвоируемые могли его увидеть на своем посту.
Андрей, наоборот, должен был двигаться все время, так как ему необходимо было встретиться с партией в заранее определенном месте. Теперь ему еще рано было показываться на улице; приходилось прождать еще минут пять-шесть. Он лишний раз обошел свою маленькую площадь, держа лошадь на поводу и стараясь идти обыкновенным шагом.
Ватажко шел рядом с ним по тротуару.
— Держитесь у поворота в переулок и не волнуйтесь,—повторил ему в последний раз свои инструкции Андрей. — Если ничего не произойдет, поспешите известить Зину. Помните, где она будет дожидаться? На бульваре, третья скамейка от входа.
— Да, я хорошо помню.
Слова эти относились к тому случаю, если бы нападение пришлось отложить до возвращения партии из суда. Но Андрей надеялся, что надобности в такой нежелательной отсрочке не представится.
— Теперь пора! — воскликнул он.
Он легко вскочил в седло, пока Ватажко держал коня под уздцы.
— Прощайте! — сказал юноша.—Успех зависит от
вас.
— И от моего Росинанта, — сказал Андрей с улыбкой и потрепал лошадь по шее.
Кивнув приветливо головой, он поехал рысью в переулок, где прежде стоял Ватажко.
Когда он въехал в улицу, он сдержал лошадь и стал присматриваться. Улица была совершенно безопасна. Но его глаза притягивались, как магнитом, к маленькой колонне, издали казавшейся неподвижной, хотя она приближалась правильным, военным шагом.
«Вот они, вот! —сказал про себя Андрей.—Что бы ни случилось, сегодняшний день не пройдет даром».
Своими дальнозоркими глазами он вскоре мог различить трех арестованных и заметил, что Борис был в короткой куртке, без шинели. Он, по всей вероятности, не был вооружен. Было очень досадно. Но Левшин pi Клейн были одеты как следует — значит, вооружены. Пожалуй, этого хватит на всех. Очевидно, сами они так думали, иначе не дали бы сигнала, что у них есть оружие.
На левой стороне улицы Андрей увидел экипаж с Василием на козлах. Видна была только его широкая суту¬
147


ловатая спина в синем кучерском кафтане и глянцевитая шляпа. Он имел вид усталого извозчика, лениво поджидавшего седока.
Ни одного настоящего извозчика не было видно на протяжении улицы. На обязанности часовых, освободившихся теперь со своих постов, было не давать останавливаться извозчикам, чтобы жандармы не могли ими воспользоваться для погони. Их нанимали и уезжали подальше, а затем все отправлялись на бульвар, к Зине, за дальнейшими приказаниями.
Андрей и его товарищи медленно сближались друг с другом, причем Андрей ехал шагом. На улице было почти пусто; только там и сям виднелись редкие прохожие. Но веселая жизнь текла своим чередом в это яркое солнечное утро. Толстая баба, в переднике, повязанном под мышками, толкала вперед тележку с фруктами и сластями, громко выкрикивая свои товары. Два запачканных мальчугана с разинутыми ртами смотрели на соблазнительную тележку и никак не могли понять, отчего это большие, которым все можно, так равнодушно проходят мимо. Окна домов были раскрыты. Веселые лица высовывались оттуда, любуясь прекрасной погодой. С одного балкона доносились громкий разговор и смех.
Андрею показалась странной и удивительной эта веселая беззаботность улицы, которая через несколько минут сделается ареной жестокой борьбы, смятения и кровопролития.
Нападение должно было произойти саженях в десяти позади экипажа, чтобы оставить Василию открытый путь. В момент, когда конвоируемые выстрелят в первый раз по конвою, Андрей должен оказаться в тылу конвоя и напасть на жандармов во время их схватки с арестантами. Он регулировал поэтому свои движения таким образом, чтобы проехать мимо конвоя недалеко от экипажа. Легким давлением ноги он направил послушного коня в пространство между конвоем и Василием. Ни он не глядел на арестованных, ни они на него, но и те и другие с тревогой следили друг за другом. Левшин был ближе к нему. Андрей физически ощущал устремленный на него вопросительный взгляд и едва заметно кивнул головой в знак одобрения. Он только приветствовал их этим движением, но возбужденный Левшин принял это, очевидно, за сигнал. В то же мгновение Андрей увидал, как он вытащил револьвер из кармана и направил его в жандарма, шедшего за ним. Раздался выстрел,
148


послышалось громкое проклятие, и на мгновение все скрылось в облаке дыма, так что Андрей ничего не мог видеть.
Дело началось. Повернув лошадь, Андрей вынул револьвер и выжидал, держа палец на собачке. Сквозь рассеявшийся дым он увидел, как жандарм, который не был ранен, бросился на своего противника и схватил его за горло. В следующую же секунду револьвер Андрея задымился у него в руке, и жандарм грохнулся наземь. Последовало неописуемое смятение.
Возгласы жандармов, крики прохожих и вопли женщин, разбегавшихся в разные стороны, стук торопливо закрываемых окон смешались со звуками быстрых, раздававшихся наудачу выстрелов.
Видя, что действие происходит слишком близко от его кареты, Василий двинулся вперед, остановившись на расстоянии саженей в десять. С поводьями в одной руке, с револьвером в другой, он наблюдал за происходившим и за улицей, свирепо поворачивая головой направо и налево, сверкая своими маленькими глазами наподобие лютого зверя. Освободившись от своего врага, Левшин побежал и вскочил в экипаж благополучно. Клейн собирался последовать его примеру. Но унтер-офицер, высокий, рослый парень, командовавший тылом, успел схватить его за руку и вырвать револьвер. Андрей бросился к нему на помощь. Унтер-офицер выстрелил в него, но не попал, толкаемый во все стороны Клейном, которого он все еще не выпускал из рук. В одну минуту Андрей наскочил на него, пришпорив лошадь, и чуть не смял его под собою.
Вынужденный защищаться от лошади, унтер-офицер на мгновение выпустил Клейна, который тотчас же побежал к экипажу. Жандарм бросился вправо в надежде повернуть лошадь Андрея и нагнать беглеца, но с быстротой молнии Андрей повернул коня и стал между ними.
— Больно торопишься, голубчик! — крикнул он ему, прицеливаясь.
Два выстрела раздались одновременно. Андрей ранил жандарма в руку, и тот выронил револьвер, между тем как его пуля пробила лишь кафтан Андрея, не задев его, но она ударила лошадь Василия. Подскочив, лошадь помчалась во всю прыть, несмотря на все усилия кучера удержать ее. Левшин и Клейн были спасены; Борис же оставался в руках неприятеля. Но двое из конвойных уже
149


не могли драться. Теперь остались двое против двоих. Бориса можно было увезти на крупе лошади.
«Еще одно усилие — и победа за нами!» — сказал торжествующий Андрей самому себе, приготовляясь к новому нападению.
Борис находился в пятй саженях от него и энергично сопротивлялся двум жандармам, старавшимся связать его шнурками своих аксельбантов. Он было вырвался от них и, будучи не вооружен, надеялся как-нибудь скрыться во время суматохи, если ему не удастся попасть в экипаж к Василию. Но они его нагнали, и теперь положение его было очень критическое.
— Держись, друг! — кричал ему Андрей. — Сейчас я — около тебя.
Он бросился на помощь к Борису. Но тут Андрей сделал серьезный промах. Он был хороший стрелок, и ему следовало этим воспользоваться. Но, увидев, как жандарм с рыжими усами связывал руки Борису, он забыл обо всем и, пришпорив лошадь, понесся к ним. Ун- тер-офицер, хотя и раненный, не потерял еще сил и подбежал на помощь к товарищам. Андрей стремительно бросился на него, почти приподняв грудью лошади его грузное тело, ударившее всею своею тяжестью рыжего жандарма. Тот упал на землю и увлек за собою Бориса, а лошадь инстинктивно поскакала вперед со своим седоком. Таким образом, несколько драгоценных моментов было потеряно, и шансы все больше становились против Андрея. Когда он повернул лошадь, он увидел Бориса, стоявшего неподвижно между двумя жандармами. Он не сопротивлялся более; его лицо было искажено злобой и глаза устремлены на что-то угрожающее вдали.
— Спасайся! Полиция! — закричал он голосом, которого, Андрею казалось, он во всю жизнь не забудет.
Он оглянулся, и проклятие вырвалось из его груди. Привлеченные шумом, двое полицейских бежали по улице. Третий только что выскочил откуда-то по соседству.
Борис погиб!
Но они еще далеко, можно сделать еще одну попытку. С яростью и отчаянием в душе, со стиснутыми зубами Андрей бросился на жандармов в безумной надежде убить всех троих до прибытия полиции. Но он слишком торопился. Он стрелял почти не целясь, не подумав, что, действуя так, он может легко ранить самого Бориса. Да что за беда, если он даже будет убит! Лучше пасть от руки друга, чем быть удушенным палачом... Ни один из
150


выстрелов не попал в цель, между тем как один из жандармов слегка ранил его в ногу. В бешенстве он бросил пустой револьвер на землю и взялся за другой, который имел про запас.
— Беги! Они тебя поймают! — сквозь дым раздался голос Бориса, более настойчивый, чем прежде.
Двое полицейских направлялись к Андрею. Один из них успел схватить его за полу кафтана, с тем чтобы стащить с лошади. Андрей повернулся в седле и так ударил его тяжелым револьвером по голове, что тот так и покатился. Но надежды больше не оставалось — битва была проиграна. Он пришпорил свою лошадь, подобрав поводья, чтобы нельзя было за них ухватиться, и быстро ускакал. Несколько пуль вдогонку прожужжали мимо его ушей. Он слышал за собою неистовые крики жандармов.
Но горе тому, кто вздумал бы остановить его в ту минуту! К счастью, никто и не пытался. Его лошадь, которая, казалось, не менее его самого порывалась выбраться из этого места, помчала его с быстротой, делавшей честь ее преданности. Через полминуты он был уже на другом конце проспекта, и перед ним расстилалось открытое поле. Но он туда не поехал, а свернул налево и очутился в настоящем лабиринте узеньких улочек и переулков старого рабочего квартала. Тут он поехал тише, поворачивая то направо, то налево, чтобы сбить с толку преследователей, в случае если они будут справляться, по какому направлению он поехал. Наконец он выбрал узкий темный проход, в котором было только два мальчика, и > через него вышел на открытую дорогу. Он снова пустил коня во весь опор и помчался как стрела по мягкой, немощеной дороге.
У юго-восточной заставы он увидел городового, который посмотрел на него, когда он проезжал мимо.
Андрей повернул в улицу, ведущую в город, зная очень хорошо, что городовой сообщит об этом в случае розыска. Пропустив несколько улиц, он опять свернул направо и выехал в открытое поле на прежнюю дорогу.
Завидев деревянные кресты старого кладбища, он сдержал лошадь. Тут кончалось его путешествие. Ехать дальше не было надобности: он находился на другом конце города, в трех верстах от места схватки. Чтобы выследить его, полиции нужно было по крайней мере часа два времени. Он был, в сущности, вне опасности, однако времени терять нельзя было.
Осмотревшись кругом и убедившись, что никто его не
151


видит, Андрей спешился и, ведя за собою лошадь, спустился в глубокий овраг старого кладбища.
Здесь он в первый раз вспомнил про свою рану. Она была ничтожной, простой царапиной и не мешала ему двигаться. Но просачивавшуюся кровь нужно было остановить, чтобы она не послужила указанием лля преследователей. Он кое-как перевязал ногу. Затем он открыл небольшой саквояж, находившийся за седлом. В нем было длинное, военного покроя пальто из серого холста, какие носят бедные офицеры в отставке, и военная шапка. Спрятав собственную шапку в карман и переодевшись, Андрей принял совершенно другой вид. Лошадь пришлось оставить на месте в качестве жалкого трофея полиции. Как существо неответственное, она не подвергалась риску быть наказанной за участие в политическом преступлении. Ему даже захотелось оставить на лошади записку в этом смысле, пока он снимал с нее уздечку и седло.
Но ему было не до шуток. Теперь, когда возбуждение, вызванное опасностью, прошло, жалкий результат их усилий поразил его.
«Какое несчастье! Какой страшный удар Зине!» — повторял он с горечью.
Он оставил кладбище и с тоской и тяжестью в сердце вернулся в город, направляя свои шаги на новую квартиру, приготовленную для него Василием.
Глава VI ПРИКЛЮЧЕНИЯ ВАСИЛИЯ
Убежище, куда укрылся Андрей, находилось в центре города. Недели за две перед тем Василий нанял там меблированную комнату. Необходимо было, чтобы квартирная хозяйка показала, в случае если ее будут допрашивать, что ее жилец, Онисим Павлюк, как теперь назывался Василий, жил у нее за много дней до столкновения с полицией. По правде сказать, в отыскивании убежища Василий руководился еще одним соображением, более частного характера, — ему хотелось припрятать по возможности больше вещей, которые удобно было перевезти с постоялого двора. Если этого не сделать заблаговременно, думал он, все пропадет там понапрасну. Но об этих соображениях он не сообщал своим товарищам, ме¬
152


нее расчетливым, чем он, чтобы не давать нового повода их насмешкам.
Будучи свободен по вечерам, он не ленился совершать ежедневные прогулки версты в три и ухитрялся проживать на двух квартирах сразу. Как только начинало вечереть, он являлся в новое жилище с узелком под мышкой, заявляя, что только что вернулся с работы. В полночь, когда все в доме засыпало, он уходил, повалявшись предварительно на постели, чтобы хозяйка подумала, что он проспал ночь и рано утром ушел.
Василий уговорил и Андрея показаться туда же за несколько дней до покушения, чтобы таким образом сделать новую квартиру вполне безопасной. Он представил своего друга хозяйке как будущего сожителя, которому он сдал полкомнаты со столом. Андрей изображал из себя писца, у которого часто бывает срочная работа на дому, — таким образом, он мог впоследствии не выходить по целым дням, не возбуждая ничьих подозрений. Ему было бы опасно показываться на улице в первые дни после их попытки. Весь город был перевернут вверх дном. Жандармы, казалось, хлопотали больше о том, чтобы схватить его, чем поймать беглецов, против которых они не чувствовали личной злобы. Самое подробное и точное описание его примет было роздано повсеместно, и сотни ищеек высматривали его по всему городу. Кроме того, жандармам удалось открыть настоящее имя Андрея, очевидно благодаря неосторожности кого-нибудь из неопытных товарищей. Это подлило масла в огонь. У него было много старых счетов с жандармами, о чем они теперь и вспомнили.
Василий был в более выгодном положении. Хотя в инструкциях, розданных шпионам, требовалось изловить также и кучера, однако в данном случае они, собственно, не знали, кого ловить. Внимание конвойных жандармов было так поглощено Андреем, что они даже не присмотрелись к внешности его товарища. Описание примет Василия, данное ими, не согласовалось с показаниями служителей постоялого двора, где найден был экипаж, так что полиция пришла к заключению, что человек, смотревший за лошадьми в гостинице, и кучер, увозивший беглецов, были два разных субъекта.
Василий, во всяком случае, считал себя — теперь, как и перед тем, — в полной безопасности в Дубравнике. Он свободно расхаживал по улицам, исполняя всевозможные поручения: покупал еду и приносил газеты Андрею и со¬
153


общая новости о друзьях, доставляемые Анною Вулич, с которою он видался через день в городском саду. Он делал все, что мог, чтобы развлечь своего друга и рассеять тоску, очевидно снедавшую Андрея, хотя он и старался ничего не показывать.
На самом деле неделя, проведенная Андреем в его новом убежище, была одной из самых грустных в его жизни. Мысль, что двое товарищей вырваны из рук неприятеля, не утешала его в потере Бориса. Левшин и Клейн были друзьями, ради которых он ни на минуту не задумался бы нанести удар и рискнуть жизнью. Если бы дело шло о нйх одних, он был бы вполне счастлив. Но теперь он не мог иначе смотреть на свою попытку, как на поражение. Утрата Бориса испортила все.
Нельзя сказать, чтобы его больше всего мучила жалость к Борису. В эту минуту Андрей вовсе не думал об участи, ожидавшей его друга. Его сердце ныло от сожаления к самому себе за то, что ему не удалось отбить Бориса тогда же, и от глубокого сострадания к Зине, смешанного с чувством стыда за обманутые ожидания и за причиненные ей муки. Если бы не несколько промахов с его стороны, все могло бы кончиться совершенно иначе. Борис был бы теперь с Зиной, а по окончании карантина и он присоединился бы к ним. Картина, представлявшаяся ему, была так привлекательна, так реальна и еще недавно так осуществима, что он с трудом удерживался, чтобы не кричать от бешенства и боли при мысли, что это нелепый сон, жестокая игра воображения.
Он ни на минуту не хотел допустить, что нужно оставить всякую мысль о спасении друга. Необходимо попытаться еще раз. Новое обвинение будет выставлено против Бориса — покушение на бегство из-под стражи. Полиция будет стараться раскрыть подробности. Это повлечет к бесконечным задержкам, которыми и нужно воспользоваться для новой попытки. Андрей составил уже два-три плана в своем воображении. Но все это было смутно, неопределенно и скорее похоже на воздушные замки, чем на настоящие проекты. Между тем недавние происшествия мучительно жгли его мозг. Зачем он сделал этот глупый кивок головой Левшину и тем заставил его выстрелить не вовремя, не давши поэтому возможности Клейну быть готовым? Зачем он потерял голову, увидев Бориса, борющегося с двумя жандармами? Если б он только слегка удержал лошадь или даже напал бы сбоку, он смял бы одного из жандармов, вместо того
154


чтобы повалить на землю Бориса. Андрей придумывал сотни новых комбинаций, и все они оказывались лучше той, к которой он прибегнул на самом деле. Мысль, что эти комбинации тоже могли бы окончиться неудачей, не приходила ему в голову. Он видел только одну сторону дела. Успех представлялся ему таким легким, простым и естественным, что горькая действительность, к которой он возвращался после своих фантазий, казалась ему чем- то невероятно чудовищным.
В одиночестве временного заключения мрачное настроение Андрея все усиливалось с каждым днем. Василия это очень огорчало. Он сделал несколько неудачных попыток развлечь его. Но, как человек робкий и нерешительный, не привыкший влиять на других, он не верил в силу своей убедительности и боялся, что вместо облегчения только растравит раны Андрея.
Он поэтому благоразумно решил оставить его в покое. Андрей оживет, когда вернется к друзьям и работе. Ждать теперь недолго: пароксизм полицейской горячки уже значительно улегся. Не поймав никого, полиция действительно решила, что все участники предприятия давно выехали из города, и скоро наступило время, когда Андрею можно было ослабить свой карантин и начать выходить из дому.
Василий, конечно, сообщил об этом своему товарищу, и он рассеянно согласился с ним, но не торопился воспользоваться благоприятными обстоятельствами.
— Сегодня иллюминация и фейерверк в городе, — добавил Василий. — Вулич хочет посмотреть и сказала, что зайдет за тобой.
Андрей только пожал плечами и заметил, что нисколько не интересуется ни иллюминацией, ни фейерверком.
— Я лучше останусь стеречь квартиру; но почему бы тебе, Василий, не пойти? — прибавил он.—Ступайте вдвоем, и потом ты мне расскажешь, что я потерял, оставшись дома.
Василию это не понравилось.
— Я не могу пойти с Вулич, — сказал он, — потому что у меня сегодня свидание с Зиной.
И он тотчас же ушел, хотя знал, что попадет в назначенное место по крайней мере часом раньше, чем нужно. Тем временем должна была прийти Вулич, и он думал, что лучше оставить их одних: молодая девушка, наверно, сумеет разогнать мрачное настроение Андрея.
155


Доброта и скромность Василия были тут как нельзя более кстати. Во время приступов такой нравственной болезни, какою страдал Андрей, самым лучшим исцелителем является женская дружба. Мужчина никогда не обнаружит перед другим таких ран своего сердца, о которых будет чистосердечно говорить с женщиной.
После открытия, сделанного на пикнике, Андрей не искал общества Вулич, но и не избегал его. У обоих было слишком серьезное дело на руках, чтобы заниматься своими личными чувствами, и она бы обиделась, если бы он вел себя иначе. Они видались часто и очень подружились.
Когда девушка пришла и сообщила ему новости дня, Андрей первый же заговорил о гнетущем его горе.
— Видите, Анюта,—сказал он,—как вы ошиблись, предсказывая мне успех в тот вечер.
Он намекал на разговор в лесу во время пикника.
— Нельзя сказать, чтобы я совсем ошиблась, — возразила она. — Как ваша рана? Василий говорит, что пустяки, а все-таки, мне кажется, вы нездоровы.
Махнув пренебрежительно рукой, Андрей уверил ее, что о ране не стоит разговаривать. Он был бы счастлив, как птица небесная, с дюжиной подобных ран, если бы дело кончилось как следует.
Он заговорил о том, что его мучило, в таком тоне, каким никогда не говорил с Василием. Он не утаил перед нею о своих поздних сожалениях и горьком самообвинении.
Горячие и энергичные протесты девушки не заставили его отказаться от своего мнения. Но ему тем не менее приятно было, что она так думает, хотя и ошибается.
— А наши беглецы все еще укрываются в вашем доме? — спросил он.
— Нет, они уехали вчера вечером в Одессу. Город принял нормальный вид. На улицах нет ничего необычайного. Вам незачем оставаться дольше взаперти, иначе это может возбудить подозрения.
Она стала звать его на иллюминацию, и, к великой ее радости, Андрей согласился.
— Я совсем забыла передать вам следующее, — сказала Вулич, взяв его под руку, когда они очутились на улице. — Ваши петербургские товарищи пишут, что одна ваша знакомая предложена Жоржем в члены кружка. Он и спрашивает, согласны ли вы и Зина вотировать за нее.
156


— Как ее зовут? — спросил Андрей, и лицо его внезапно покрылось яркой краской.
Он слишком хорошо знал, кто она. Была только одна девушка, которую они трое знали и которую Жорж мог бы предложить в члены.
— Таня Репина, — ответила Вулич, подозрительно взглянув на него.
— А, Репина! И Жорж ее предлагает? — продолжал Андрей, все более смущаясь.
Рука девушки, опиравшаяся на его руку, задрожала и потом как бы закоченела.
— Кто эта Таня Репина? — спросила она сдавленным голосом.
— Наша приятельница, дочь адвоката Репина, — ответил Андрей, глядя прямо перед собою.
Маленькая рука нервно сжалась, и Вулич медленно отступила, как бы желая его лучше рассмотреть.
— Приятельница, вы говорите?
— Ну да, — сказал Андрей, и их глаза встретились.
Лицо Вулич потемнело. В ее глазах сверкнуло выражение неприязни, почти ненависти.
— Это неправда, вы любите ее! — почти вскричала она, выдернув свою руку.
Андрей сердито посмотрел на нее. «Какое право имеет она вмешиваться в тайны, которых я никому не раскрывал?» На минуту их взгляды скрестились, как два сверкающих меча в поединке. Но Андрей, который первый должен был нанести удар, отвернул голову.
Они сделали несколько шагов молча. Когда он снова посмотрел на нее, лицо его было уже не сердитое, а грустное.
— Что ж... да, я люблю ее... — сказал он. — Теперь вы довольны ?
— А она... она любит вас? — прошептала девушка, наклонив голову.
— Нет, она меня не любит, если вам хочется это знать.
Вулич еще ниже наклонила голову, стараясь концом зонтика снять что-то с носка своего башмака.
— Но «почему же? — спросила она, выпрямляясь.
В ее голосе было такое наивное, выдававшее ее изумление, что Андрей невольно улыбнулся.
— Это навряд ли будет вам интересно, — сказал он мягким тоном.—Только знайте и помните, Анюта,—
157


продолжал он, — что ни одной живой душе я не говорил того, что вы знаете.
— Ни даже ей?
— Она последняя, кому бы я признался в этОхМ... Но не будем больше касаться этого сюжета. Ведь вы не для допроса вытащили меня из дому, а для развлечения, ну и постарайтесь исполнить свою миссию.
— Да, конечно! — воскликнула Анюта с живостью, взяв его опять под руку и подымая к нему улыбающееся лицо. — Если б я только была в силах!.. — прибавила она, понижая голос.
— Передайте Зине, что я подаю голос за принятие, — сказал Андрей деловым тоном.
Не успели они скрыться из виду, как Василий вернулся домой. Он очень обрадовался, не застав Андрея. Идти па иллюминацию была его затея, и он был уверен, что прогулка окажется очень полезной Андрею; Вулич лучше других сумеет развлечь его. Василий говорил это себе с чувством внутреннего удовлетворения, не совсем лишенного зависти. Он так живо воображал удовольствие, какое он бы испытал на месте Андрея!
Под неуклюжей, грубоватой внешностью Василий хранил очень нежное сердце. Он влюблялся множество раз, но почему-то предпочитал всегда безнадежный, молчаливый род любви, избирая своим предметом именно тех женщин, на взаимность которых он меньше всего мог рассчитывать. Лена привлекала его своей холодной недоступностью: в глубине души он все еще оставался ей верен. Но за последнее время он сделал открытие, что может так же безнадежно полюбить Вулич, как и Лену. Он еще не был в нее влюблен, но ему было приятно помечтать о ней, и он стал оказывать ей внимание и услуги, которых она никогда не замечала.
Теперь он предался приятным ожиданиям ее возвращения. «Она, наверное, зайдет, — думал он,—и не откажется от чая после длинной прогулки». Сидя за столом, Василий ждал, мечтательно прислушиваясь к мягкому шуму самовара, который держал наготове для своих друзей. В эту минуту дверь у подъезда хлопнула и заслышались приближающиеся к его комнате шаги. Он встал и отворил дверь. Но, вместо того чтобы увидеть тех, кого он так ждал, он очутился лицом к лицу с полицией.
«Вот тебе и на! — внутренне сказал себе пораженный Василий. — Должно быть, из-за моего проклятого паспорта».
158


Он действительно угадал.
Голова у Василия была устроена на особый лад. Если он действовал, не задумываясь ни на минуту, то обнаруживал необыкновенную находчивость и изобретательность в самых затруднительных обстоятельствах. Но когда ему хотелось быть особенно ловким и он долго размышлял над чем-нибудь, то часто случалось, что у него заходил ум за разум и он делал самые забавные и грубые ошибки.
Именно такую оплошность он сделал, когда устраивал последнюю квартиру. Фальшивый паспорт, полученный им от товарищей в Дубравнике, не вполне удовлетворял его. Он удостоверял о праве мнимого Онисима Павлюка, окончившего курс в среднем учебном заведении, на поступление в высшее учебное заведение. Это придавало паспорту более благородный характер, а Василий совершенно основательно предпочел играть роль ремесленника или мелкого торговца. Эти тонкие соображения заставили его подправить паспорт и улучшить при помощи маленькой подчистки. Василий очень искусно умел «лечить» паспорта, как и вообще умел делать всякие ручные работы. Он уничтожил нежелательное «высшее» и поставил вместо него скромное «низшее» точно таким же почерком, каким был написан весь паспорт. Операция удалась как нельзя лучше.
Когда он сообщил о своем подвиге Андрею, тот просто расхохотался. Паспорт был окончательно испорчен этой поправкой. Сущая бессмыслица, чтобы из высшей школы имели право поступать в низшую.
Василий был поражен верностью этого замечания, которое почему-то раньше не пришло ему в голову. Оставалось утешаться тем, что дело сделано и поправить его нельзя: паспорт был уже отправлен в прописку. Была, впрочем, еще одна надежда на то, что полицейские никогда не читают груды паспортов, представляемых в прописку, и ограничиваются осмотром печатей, подписей и внешнего вида.
— А если даже случайно прочтут, — сказал Андрей улыбаясь, — то примут твою поправку за описку, потому что ни один человек в здравом уме не поместит такой вещи нарочно в фальшивом паспорте.
Случилось именно так, как предполагал Андрей. Квартальный прочел это странное место. Но так как документ оказался во всех других отношениях вполне удовлетворительным и имел на себе несколько прописок из
159


других полицейских участков, то он решил, что не стоит из-за этого производить арест. Прописав паспорт, он отложил его в сторону, с тем чтобы при первой возможности отнести его лично собственнику и навести справки, а затем уже в случае надобности принять надлежащие меры.
Появление полиции поразило Василия, но не смутило его. Он охотно отвечал на вопросы квартального, выдавая себя за слесаря на полтавской железной дороге.
— Приехал в Дубравник искать работы, но думаю скоро вернуться домой, — говорил он. С своим загрубелым лицом, жесткими руками и простым платьем Василий очень походил на простого рабочего или городского ремесленника. Он так хорошо играл свою роль деревенского дурачка, так мастерски подделывался к народной речи, был так наивен и робок перед начальством, что у квартального исчезло всякое сомнение относительно самого Василия.
Но кзартирная хозяйка доложила полицейскому, что с Василием в комнате проживает другой жилец, паспорт которого еще не отдан в прописку. Описание наружности другого жильца возбудило любопытство квартального.
С простосердечием и словоохотливостью невинного человека Василий объяснил, как он совершенно случайно познакомился с этим Иваном Закупаловым — имя Андрея по паспорту — и как он сдал ему полкомнаты за столько-то.
— А паспорт потребовал у него? — осведомился квартальный.
— Как же, ваше благородие, — с живостью отвечал Василий. — Я отнял у него, чтобы он невзначай не сбежал бы, не уплативши. С чужими нужно осторожно, ваше благородие!
Василий вытащил из своего голенища драгоценный документ, завернутый в тряпку.
— Да ты зачем сейчас в прописку не отдал? — строго спросил квартальный.
— Не успел, ваше благородие, — пробормотал он. — Извините, сделайте милость.
Квартальный ничего не сказал, но имел вид недовольный. Василий почесал затылок, потоптался ногами на одном и том же месте и опустил руку в карман. Вытащив мелкую серебряную монету, он робко положил ее на угол стола перед квартальным.
— Не побрезгуйте, ваше благородие, — сказал он, низ¬
160


ко кланяясь, — моим приношением. Оно хоть и малое, но от чистого сердца.
— Возьми назад, дурак! — сказал квартальный, отказываясь от скромной взятки.
Такое наивное проявление чувств почтительности не ухудшило отношений квартального к Василию.
— Когда вернется твой жилец? — спросил он.
— Не могу сказать, ваше благородие, — отвечал Василий своим обычным благодушным тоном. — Он любит- таки выпить, осмелюсь доложить об этом вашему благородию. Иной раз приходит домой очень поздно. А одну ночь и вовсе не спал дома.
— Ладно, а я все-таки подожду, — сказал квартальный, решительно усаживаясь. — А тебя как зовут?
— Онисим, ваше благородие.
— Так вот что, Онисим. Ступай вниз и скажи околоточному, чтобы пришел сюда; и ты с ним возвращайся.
Сердце упало у Василия. Очевидно, вся его комедия была ни к чему.
Но ему ничего не оставалось, как играть свою роль до конца. Он исполнил приказание и вернулся в сопровождении околоточного.
Ничего не подозревая об опасностях, ожидавших его дома, Андрей тем временем бродил по городу вместе с Вулич. Они пошли на иллюминацию и пробыли с четверть часа в городском саду. Андрей не находил никакого удовольствия в том, что видел. Все ему казалось возмутительно глупым в этот вечер — фейерверки, иллюминация и больше всего ребяческое веселье толпы взрослых людей, забавлявшихся такими пустяками.
Они вернулись рано. Андрей хотел проводить Вулич домой, но она не позволила. Их дом был уже «попорчен» пребыванием бежавших. Ему не следовало даже близко подходить к этому месту. Она поэтому предложила проводить Андрея.
Они остановились за несколько домов до его квартиры.
— Не зайдете ли? Еще не поздно,—уговаривал ее Андрей.
— Нет, мне нужно торопиться домой. Я обещала вернуться к десяти.
Они попрощались, и Андрей пошел вперед.
Подымаясь по тускло освещенной грязной лестнице, Андрей увидел Василия, стоявшего на самом верху. Он был босиком, без шапки и без сюртука. Его лицо было
6 С. М. Степняк-Кравчинский, т. 2 161


бледно. Он усиленно и странно жестикулировал. На* сколько Андрей мог догадаться, его друг требовал, чтоб он не шевелился и молчал. Он остановился. Спустившись неслышными шагами, Василий быстро подошел к Андрею и, приложившись к его уху, шепнул:
— У нас полиция. Уходи скорее.
— Полиция! Так уйдем вместе, — шепнул ему в ответ Андрей.
Василий энергично замотал головой в знак отказа и без дальнейших разговоров побежал наверх и исчез не в их комнату, к удивлению Андрея, а в маленький незанятый чуланчик насупротив.
Когда серая тесемка жилетки Василия, торчавшая наподобие короткого хвостика, скрылась за дверь, не оставляя никакой надежды на объяснение, Андрей спустился на цыпочках и вышел на улицу.
Вулич еще не успела повернуть за угол.
— Анюта! — окрикнул ее Андрей внятным, хотя и пониженным голосом, который далеко раздался среди ночной тишины.
Девушка повернула голову и пошла к нему навстречу. Она подумала, что Андрей забыл сообщить ей что-ни- будь важное.
— Очевидно, так решено свыше, что я должен вас проводить сегодня домой, — сказал он. — У меня полиция.
Вулич страшно перепугалась.
— Полиция! Василий арестован?
— Нет, он, несомненно, не арестован, потому что иначе они не позволили бы ему ждать на лестнице и предупредить меня.
Он рассказал об их странном свидании.
— Что меня больше всего сбивает с толку, — прибавил он, — это то, что Василий предпочел остаться, между тем как ему так легко было уйти со мной.
— Это очень странно,—заметила Вулич.
Да и на самом деле это было странное приключение — одно из тех, которые бывают только с людьми как Василий.
Исполнив поручение квартального и приведя врага к себе в комнату, Василий смирно присел на кончик стула в углу. Он сохранял невинный и беззаботный вид, но внутренне страшно волновался. Время шло. Андрей мог вернуться каждую минуту — вероятно, в сопровождении Вулич.
162


Полицейские заговорили между собою, причем околоточный, стоя подле своего начальника, нашептывал ему что-то на ухо. Василий очень хорошо заметил, как квартальный, а за ним и околоточный посмотрели на место за дверью, где можно бы укрыться в момент, когда войдет Андрей.
Они, эти мерзавцы, составляли, очевидно, план атаки на Андрея спереди и сзади!
Но как помешать этому? Окна их комнаты выходили во двор, так что он не мог оттуда дать Андрею сигнал об опасности. Да и в предстоявшей свалке от него мало было бы пользы, так как он не имел при себе оружия. Его револьвер находился в боковом кармане куртки, снятой им до прихода полиции, и теперь надеть ее он не мог, не возбудив подозрений. Василий не знал, что придумать, когда вдруг отдаленный звук ракеты подал ему хорошую мысль.
— Ваше благородие! — воскликнул он самым невинным тоном. — Можно посмотреть на иллюминацию из окошка? Вон из чуланчика все видно.
Квартальному хотелось поговорить наедине с околоточным.
— Ступай, коли хочешь. Только ты мне понадобишься скоро.
Таким образом Василию удалось забраться в чулан, где он провел отвратительные минуты, стоя у дверей с бьющимся сердцем и прислушиваясь к малейшему шуму внизу.
Когда ему удалось предупредить Андрея, он вернулся в чулан с чувством облегчения и радости и на этот раз вполне насладился хорошо заслуженным развлечением.
Василий по природе был миролюбивый, добродушный и несколько ленивый человек. Он избегал каких бы то ни было тревог и относился к жизни легко, насколько это было возможно в его положении, всегда предпочитая сглаживать или осторожно- обходить препятствия, вместо того чтобы идти к цели напролом.
Глава VII ЗИНА У СЕБЯ ДОМА
В доме Зины, где на время укрылся Андрей, сильно тревожились за Василия. Его друзья терялись в догадках. Полиция, вероятно, случайно попала на его квартиру,
6*
163


и он как-нибудь запутался. Но, зная его, они сперва надеялись, что он вывернется и присоединится к ним, самое позднее, на следующее утро. Между тем утро прошло, а Василий не показывался.
Они стали беспокоиться. Зина через жену знакомого надзирателя узнала имена всех арестованных за последние несколько дней, ко Василия не было между ними. Вулич тем временем отправилась в город навести справки у товарищей. Она вернулась с удивительным, хотя и приятным известием, что Ватажко встретил Василия на улице. Он был свободен, так как ни жандарм, ни околоточный не сопровождали его. Но, очевидно, он попал в какую-то передрягу, так как быстро прошел мимо и сделал Ватажко знак не разговаривать и не подходить к нему.
Первоначальные их предположения подтверждались. Василий, очевидно, запутался как-нибудь с полицией и теперь старается ее одурачить.
— Теперь нам нечего о нем беспокоиться, — сказал Андрей. — Он их, наверное, проведет и скоро будет опять с нами.
Зина с ним согласилась.
Когда новая тревога улеглась, старые заботы и планы снова завладели ими.
Вечером, после чая, когда хлопоты по дому были кончены и все трое собрались в Зининой комнате, Андрей приступил к делу, спросив Зину, какие у нее теперь виды и намерения относительно Бориса.
Он ходил взад и вперед, заложив руки за спину, не глядя на Зину.
— Вот письмо Бориса об этом, — сказала она. — Я получила его на другой день после попытки, но не передала вам тогда, потому что мне было не до того. Но я сохранила его для вас.
Она вынула из потаенного места два клочка бумаги: один — узкий и длинный, как бы срезанный край газеты, а другой — квадратный листок в несколько вершков, вырванный заглавный лист из книги. Обе бумажки были мелко исписаны карандашом.
В этом письме, написанном в ночь после поражения, Борис благодарил своих друзей, рисковавших ради него жизнью, в особенности Андрея, в таких теплых и задушевных выражениях, что у Андрея глаза наполнились слезами. Но в настоящем положении Борис считал все дальнейшие попытки к его освобождению делом безна¬
164


дежным и, по всей вероятности, гибельным для его друзей. В заключение он просил Андрея тотчас же вернуться в Петербург, а всю организацию распустить без дальнейших отлагательств.
— Надеюсь, вы не находите его заключение обязательным для нас? — спросил Андрей, стараясь говорить хладнокровным и деловым тоном.
— Конечно, нет! — воскликнула Зина.
— Я очень рад, что вы не пришли в уныние,—продолжал он. — Настойчивость в подобных делах — самое главное. Делались неудачные попытки четыре раза сряду, а на пятый удавалось. Будем надеяться, что и нам лучше повезет в следующий раз.
— Да. Но вот в чем Борис совершенно прав, — заметила Зина, — вы не должны больше принимать участия в новой попытке. Вы сделали все, что было возможно. Оставаться долее здесь для вас — было бы напрашиваться на гибель.
— То же самое можно сказать и относительно вас.
— Нет, не то же самое. Полиция меня не знает, между тем как ваше имя открыто и на вас особенно злы. Кроме того, — прибавила она, — есть соображения чисто личные, по которым я одна должна продолжать это дело.
Андрей остановился прямо против нее.
— Личные соображения? — спросил он с удивлением.— Я вас не понимаю, Зина; или, если понимаю, что вы этим хотите сказать, то я самым энергическим образом должен протестовать. Такое дело нельзя переносить на узкую почву личных привязанностей. Мы предприняли освобождение Бориса как человека, дорогого для нашей партии, а не потому, что некоторым из нас он очень близок. Наши чувства и симпатии тут ни при чем.
— Я бы никогда не позволила рисковать кем бы то ни было ради Бориса, если б я думала, что его освобождение — мое личное дело, — сказала Зина.
— Хорошо. В таком случае не все ли равно, кто из нас будет вести дело? Вы противоречите себе.
— Нет, — возразила она, — я говорила о прошлом. Теперь же все переменилось к худшему, и в этом вся разница. Если бы Борис был мне чужой, я, вероятно, решила бы отказаться от дальнейших попыток. Но я не могу... Вот почему я одна должна взять на себя все.
Она нахмурилась и опустила голову на стол, перед которым сидела.
165


— Теперь вы, конечно, понимаете,—прибавила она более спокойным тоном, подымая голову, — что приходится иногда принимать в расчет и личные мотивы.
Он сел около нее на стул и молча поднес ее руку к своим губам.
Вырвавшееся у Зины признание только подтвердило то, что он давно уже говорил самому себе. Она просто горела на медленном огне. Постоянные выжидания, вечные думы о деле, от которого зависела жизнь Бориса, и ряд неудач — такие мучения были выше человеческих сил. Внезапное несчастие легче было бы перенести. Теперь страдания ее достигли такого предела, когда разум теряет контроль над чувствами. Если она останется в Дубравнике, то непременно выкинет что-нибудь отчаянное и погубит себя без всякой пользы. Ее нужно увезти отсюда во что бы то ни стало.
— Послушайте, Зина, и вы тоже, Анюта, потому что вы должны мне помочь уговорить ее, — сказал Андрей, все еще не отпуская руки Зины. — Вы совершенно правы, говоря, что, преследуемый по пятам полицией, я навряд ли могу быть полезен тут. Но этому помочь легко. Вот что я предлагаю: я отправлюсь завтра в Петербург и пробуду там недели две. Я начну бывать на студенческих сходках, в разных салонах и вообще постараюсь показываться всюду и наделаю как можно больше шума, чтобы привлечь внимание полиции. Когда она убедится, что я окончательно поселился в Петербурге, я тихонько вернусь сюда. Но вы должны доверить мне все и уехать отсюда. Нужно иногда принимать к сведению и личные соображения, как вы говорите. Ведь вы убиваете себя здесь, и этого допустить нельзя. Примите мой совет, вызванный личной дружбой к вам — если не чем-нибудь лучшим, — только не упрямьтесь. Примите мое предложение, и давайте поменяемся местами! Что же вы молчите?
Зина задумалась, опустив голову на грудь. Ей больно было обижать Андрея отказом от предложения, сделанного в такой форме. Но она не могла иначе поступить.
— Нет, не могу! — сказала она, медленно качая головой.
Он встал со своего места и два раза прошелся по комнате.
Вулич, прикорнув в углу, не решалась вмешиваться. Что она могла сказать после Андрея?
Андрей тоже молчал. Бесполезно было уговаривать
166


Зину. Она решила погибнуть — и погибнет... Он не.мог удержать ее и не в силах был осуждать ее за упрямство. Она не могла поступить иначе при данных обстоятельствах, и побуждения ее были хорошие. Но никому не было от этого легче.
— Не женись, молодец, слушайся меня! — вырвалось у Андрея, и эти слова лучше всего выражали его чувства в ту минуту.
Поучительное замечание не относилось ни к кому в частности, и меньше всего к Зине, которая не могла уже воспользоваться благим советом.
Но именно Зина и откликнулась на него. Она обрадовалась возможности переменить разговор.
Задумчиво облокотившись на стол, она разводила пальцем узоры по скатерти.
— Такова мораль, выведенная вами из басни, не правда ли?
Андрей не сейчас ответил. Откинувшись назад, Зина ласкала теперь рыжего кота Ваську, который, желая присоединиться к компании, прыгнул к ней на колени. Она не спускала с Андрея вопрошающего взгляда.
— Ну да. Так оно и выходит, — сказал он наконец.
Он старался отнестись к решению Зины с покорностью и смирением, насколько это было в его силах. Если такая хорошая женщина с такими прекрасными побуждениями решила так, а не иначе, — значит, так нужно. Он не надеялся увидеть ее еще раз до отъезда, и его единственным желанием было не испортить тех немногих часов, которые им оставалось провести вместе.
Он сел около нее на диване.
— Тем, которые ведут такую жестокую борьбу, как наша, приходится закалять сердца против нежных чувств, — сказал он задумчивым тоном.
Он был расстроен и не чувствовал охоты вступать в спор. Но на этот раз Зина перешла в наступательный образ действия. Она много думала о вопросе, вызвавшем замечание Андрея, особенно в последнее время. Ей не хотелось, чтоб Андрей расстался с нею под впечатлением, что она теперь относится отрицательно к тому, что так высоко ценила прежде.
— Почему же вам не принять в таком случае теории Нечаева, — сказала она с легкой иронией, — по которой чем больше революционер походит на бревно, тем ближе он к совершенству? Все сильные человеческие чувства на¬
167


лагают на вас некоторым образом путы. Но скажите, какой прок от людей, не способных на такие чувства?
— Вы смешиваете два совершенно различных рода чувств, — уклончиво ответил Андрей.
Зина собиралась возражать... Но как раз в эту минуту случилось нечто окончательно прервавшее их разговор.
— Погодите минутку. Как будто стучат, — сказал Андрей.
Они стали прислушиваться. Стука не было слышно, но раздался странный шум, как будто горсть мелких камешков была брошена в оконное стекло.
— Шалость какого-нибудь мальчугана! — заметила Зина.
Они никого не видели на улице. Но Вулич открыла окно и, выглянув, радостно воскликнула:
— Василий!
Она бросилась вниз, чтобы впустить его.
Через минуту рослая фигура Василия с сияющим лицом показалась в дверях. В одной руке у него был чемодан, в другой — узелок с бельем.
Андрей и Зина поднялись ему навстречу, чтобы обнять и приветствовать его, будто он возвратился из дальнего путешествия.
— Я говорил, что он выйдет сух из воды! — сказал Андрей и так хлопнул его по плечу, что тот зашатался. — Ну, расскажи, какие у тебя были приключения за это время?
— Хлопотливая была возня! — вздохнул Василий, усаживаясь в кресло.—Я сам себе не верю, что все кончилось.
— Вы были арестованы? — спросила Вулич.
— Хуже! — отвечал Василий, махнув рукой.
— Что? Вас, может быть, пытали? — сказала с улыбкой Зина.
— Хуже этого, уверяю вас! — повторил Василий.
— Да что же, наконец, с тобой произошло? Рассказывай все по порядку, — торопил его Андрей.
Василий рассказал, как пришла полиция, как справлялась об Андрее, как он разыграл дурачка и получил позволение смотреть на фейерверк из чуланчика.
— Отчего ты не ушел вместе со мною? — спросил Андрей.
— Конечно, — сказал Василий, почесывая затылок,— это было бы самое лучшее, если б я мог предвидеть, что
168


случится потом. Но я думал, что полиция уйдет и оставит меня в покое. Вот я и решил остаться на время.
— Ну, что же дальше? Долго они меня дожидались? — спросил Андрей.
— До полуночи! — сказал Василий с негодованием. — Они позвали меня через полчаса после того, как я тебя предупредил, и мне пришлось занимать их разговорами. И курьезная вещь, — добавил он другим тоном,—я сам их задерживал, подавая надежду, что ты можешь еще вернуться!
Изумленная улыбка появилась на губах у Василия, но исчезла немедленно, и лицо его сделалось опять серьезным.
— В половине первого полицейские поднялись с места. «Наконец они уберутся к черту!» — подумал я. Но не тут-то было. Перед уходом квартальный стал подучивать меня не говорить тебе, когда ты вернешься, об их посещении, и прибавил, что придет завтра в восемь часов утра. Это было мне совсем не с руки; но я не хотел портить паспорт бегством и решился выжидать. Он явился.
«Жилец вернулся?»
«Никак нет, ваше благородие».
«Где он может быть?»
«Не могу знать, ваше благородие!»
Я был уверен, что теперь он уйдет взаправду. Но он пристал ко мне, как пиявка.
«Послушай, Онисим, — он так ласково говорит мне, — я вижу, ты парень хороший, и если будешь вести себя как следует, то получишь от меня три рубля. Оставь свои вещи тут и обойди все трактиры и кабаки по соседству: авось найдешь своего жильца».
«Слушаю-с, ваше благородие, — говорю я, — да только мне нужно сегодня в Полтаву ехать».
«Ничего, у тебя много еще времени. Помни, три рубля заработаешь, коли поймаешь! — И он наставлял меня: — Когда увидишь, не пугай его. Скажи, что паспорт прописан и получен обратно. Он обрадуется и пойдет с тобой охотно. Затем, как завидишь первого городового, хватай его за шиворот и волоки. Понимаешь?»
«Понимаю, ваше благородие», — говорю я.
«Сделаешь так, как я тебе приказываю?»
«Сделаю, ваше благородие!»
Рассказывая историю своего приключения, Василий
169


снова вошел в роль разыгранной им комедии и передавал все в лицах среди общего хохота друзей. Он нагнул голову, вытянул шею, сжал губы с выражением сосредоточенного внимания и энергично кивал головой в знак согласия.
— Мы вышли вместе из дому, — продолжал он, — и я начал обходить кабаки и трактиры. Мне необходимо было это сделать, потому что я не был уверен, что за мною не следит шпион. Вот тогда-то я и встретил Ватажко, но подумал: лучше не разговаривать с ним. В четыре часа дня я вернулся домой. До поезда в Полтаву оставалось полтора часа, и я уже надеялся, что настал конец моим мытарствам. Расплатился я с хозяйкой, уложил вещи и вышел на улицу, размышляя о том, как бы безопаснее добраться до вас. Но смотрю — и что же? Вижу, мой квартальный переоделся в партикулярное платье и следит за мною из-за угла. Проклятый! Он все еще не хотел оставить меня в покое. Мне ничего не оставалось делать, как ехать на вокзал, вместо того чтобы идти к вам. Я взял извозчика, следом за мной квартальный нанял другого. Мы приехали задолго до отхода поезда. Касса еще не была открыта. Квартальный стоял у прилавка с газетами. Я прогуливался взад и вперед и глазел в окна, на двери, на потолок — на все, одним словом, кроме квартального, которого мне не полагалось видеть. Однако я ни на минуту не терял его из виду. Я рассчитывал, что, проводив меня на вокзал, он оставит меня в покое. Но он и не думал уходить и все время следил. Касса наконец открылась. Публика потянулась гуськом за билетами. А он все еще тут, негодяй! Я направился к кассе, надеясь, что это его удовлетворит. Квартальный действительно ушел с своего места, но только для того, чтобы приблизиться к кассе. Я не знал, что делать. Взять билет в Полтаву и выйти на первой станции? Но у меня всего было два рубля в кармане — меньше чем полбилета. Спросить билет только до следующей станции, а не в Полтаву? Этого я не мог сделать, потому что квартальный услышал бы меня и, заподозрив, что я кругом обманул его, вероятно, арестовал бы меня. Публика между тем по очереди подходила за билетами, и я ближе и ближе придвигался к кассе, хотя все еще понятия не имел, что делать и чем все это кончится.
Наконец я очутился лицом к лицу с кассиром. Квартальный стоял у решетки за моей спиной.
«Билет в Полтаву, третьего класса!»— заявляю
170


я громким, решительным голосом и начинаю расстегивать жилетку, чтобы вынуть деньги из-за пазухи.
«Торопитесь, вы задерживаете публику!» —кричит кассир.
«Сейчас, — отвечаю я решительно. Вытаскиваю крест из-за пазухи и хватаюсь руками за голову. — Братья православные ! Меня ограбили!» — закричал я не своим голосом и отскочил от кассы как сумасшедший.
Толпа собралась вокруг меня, и я начал объяснять, что у меня была двадцатипятирублевая бумажка, все мое имущество, и привязана была она веревочкой к кресту; но что мошенник жилец, которого я подобрал на улице, обокрал меня ночью и сбежал.
И я вытирал рукавом слезы, настоящие слезы, которые текли из глаз во время моего печального повествования!..
Загрубелое лицо Василия осветилось на минуту его добродушно-удивленной улыбкой, и он продолжал:
— Когда мои слушатели были достаточно растроганы, я вытер слезы, схватил свои вещи и бросился вон, вскочив на первого попавшегося извозчика.
— А квартальный, — спросила Вулич, — не последовал за вами?
— Нет, не последовал. Я так был огорчен потерей моих денег, что на минуту потерял его из виду. Но, отъехав немного, я оглянулся и никого за собой не увидел. Я провел вечер, бродя из одного места в другое, чтобы убедиться, что за мной не следят. На этот раз меня оставили в покое.
— Он, должно быть, вернулся в часть, — сказала, смеясь, Зина,—и написал донесение высшему начальству о проделках революционеров над простаками, которых они заманивают в свои сети.
— Объясни, пожалуйста, — спросил Андрей, — зачем ты вернулся домой после того, как тебе поручили обход кабаков, раз ты остался один? Я этого не могу понять. Если даже за тобой шел шпион, ты бы гораздо проще мог от него отделаться.
Василий пожал плечами, удивленный, в свою очередь, этим вопросом.
— А вещи, оставленные дома? — возразил он.
Андрей так расхохотался, как будто это насмешило
его больше, чем все приключения Василия.
— Вы должны, конечно, взглянуть на сокровища, которые наш Вася пошел добывать из вражьих рук, — обратился он к Зине и Вулич.
171


Он было направился к чемодану с явным намерением обнаружить его содержимое на удивление всей компании. Но Василий схватил чемодан и решительно уселся на нем. Он ни за что не позволил бы показывать свои вещи дамам.
На следующий день Андрей попрощался с друзьями и отправился обратно в Петербург с поручением от Зины достать денег на ее предприятие. Василий остался в Дубравнике. Он совершенно справедливо заключил, что благодаря своей счастливой внешности он везде одинаково безопасен, и потому решил не оставлять Зину до конца. В характере Василия было нечто поистине рыцарское, и эта черта проявлялась лучше всего в его обращении с женщинами. У него всегда была дама сердца, по которой он вздыхал, но, как настоящий рыцарь, он всегда был к услугам женщин, которым мог бы оказаться полезным, и никому он не был так предан, как Зине.
Глава VIII НЕОЖИДАННОЕ ОСЛОЖНЕНИЕ
Петербург был в праздничном одеянии, когда Андрей, только что приехавший из Дубравника, выходил из вокзала. Выпал первый снег, а это большой праздник для северянина. Улицы, тротуары, скамейки, крыши, барки на соседнем канале — все было покрыто ровной сверкающей пеленой свежего снега. Черные неподвижные деревья приняли фантастический вид под белым пушистым слоем, покрывавшим даже тончайшие их ветки. Солнце терялось где-то в глубине густого, медленно падавшего снега, но кругом внизу было необыкновенно светло. Белый покров земли блестел мягким светом, веселя глаза и сердце после унылых осенних красок. Воздух был свежий и бодрящий, наполненный возбуждающим ароматом снега и зимы. Большие белые хлопья засыпали шляпы, пальто, волосы и бороды прохожих и придавали им вид ряженых. Лица были веселы, лошади бежали бойко. Кое-где неслышно скользили санки, и их собственники гордились тем, что первые приветствуют красавицу зиму.
Невольно поддавшись общему веселью, Андрей быстро шагал по Лиговке, торопясь на квартиру Лены. На этот раз он никого не предупредил о своем приезде; но
172


он знал, что Лена живет на Литовском канале, недалеко от вокзала, и надеялся застать ее дома.
Она как раз выходила из ворот, в своей меховой шапочке, веселая и свежая, как день, когда Андрей окликнул ее по имени. В изумлении она уставилась на него, и сейчас же ее лицо осветилось приветливой улыбкой.
— Наконец-то вы вернулись! — воскликнула она. — Я боялась, что после того, что случилось в Дубравнике, вы там застрянете навсегда. Но скажите, вы серьезно вернулись?
— Да, серьезно, — отвечал Андрей.
Лена выходила из дому по собственному делу, но ради Андрея согласилась сделать круг и проводить его на конспиративную квартиру. Она стала расспрашивать об их попытке, которая произвела довольно сильное впечатление среди революционеров. Андрей отвечал на ее расспросы без особенной охоты, но и без видимого неудовольствия. Перемена места и окружающей обстановки притупили в нем прежнюю болезненность ощущений. Теперь он мог говорить об этом деле спокойно, как о совершившемся факте, с которым нужно мириться.
— А что нового у вас? — спросил он в свою очередь.
— В вашей группе, вы хотите сказать?
— Да.
— Ничего особенного. Таня выбрана в члены. За нее было пять поручителей и ни одного голоса против. Она уже согласилась. Надеюсь, она окажется хорошим приобретением для нас.
— Я в этом уверен, — подтвердил Андрей.
— Она работала некоторое время в Нарвской части и для начинающей вела дело очень хорошо, — продолжала Лена.—Жаль, что ей придется скоро уехать.
— Разве? — спросил Андрей, внезапно опечалившись.
— Она уезжает в Москву. Решено усилить наш тамошний кружок: он сильно прихрамывает. Жоржу поручили съездить в Москву для пропаганды, а Таня вызвалась сопровождать его. У нее там хорошие связи, и ими можно будет воспользоваться.
— Теперь понимаю...—пробормотал Андрей, отвернувшись, чтобы скрыть свое смущение.
Такое известие не удивило его. Он был приготовлен к чему-нибудь в этом роде. Но острая, холодная боль, резнувшая его от слов Лены, показала, как много скрытой надежды таилось в его глупом сердце.
— Говорят, они скоро поженятся, — в своем неведении
173


продолжала Лена. — Мне говорили, что они давно влюблены друг в друга. Но я, собственно, этому не верю и ничего не замечала. Вероятнее всего, одна болтовня.
— Почему же? Жорж очень хороший человек, — сказал Андрей, стараясь быть беспристрастным.
Лена ни на минуту не подозревала, чтобы этот разговор имел специальное значение для Андрея. Будучи по природе и привычкам малонаблюдательна, она не заметила его смущения. Любовь еще не заговорила в ее собственном сердце, и вообще она вопросом о любви интересовалась менее всего. Слухи об отношениях Жоржа и Тани она передавала как самую обыкновенную новость и затем равнодушно перешла к другим новостям.
В конспиративной квартире Андрей застал нескольких друзей, в том числе Жоржа. С радостным восклицанием он бросился Андрею на шею. Он тоже разделял опасения Лены, что его друг застрянет в Дубравнике, и тем более обрадовался он его возвращению.
Жорж с участием стал расспрашивать про Зину. Андрей чистосердечно рассказал все и не скрыл от него, как рискованно было ее положение в Дубравнике. Они беседовали и задушевно и непринужденно. Но когда остальные ушли и Андрей с Жоржем остались одни, оба почувствовали некоторую неловкость. Андрей горел нетерпением узнать что-нибудь про Таню, но не мог собраться с духом и спросить. А Жорж, как нарочно, даже не упоминал ее имени. Это так противоречило обыкновенной манере Жоржа кстати и некстати говорить о Тане, что Андрей заподозрил, что он умышленно так поступает. Жорж, очевидно, разгадал его тайну и воздерживался от разговоров о Тане из деликатности. Это было очень хорошо с его стороны, и Андрей решил воспользоваться тонким намеком. Он продолжал разговор о безразличных предметах насколько мог. Наконец не выдержал и спросил: живет ли еще Таня у отца?
— О нет, — отвечал Жорж, — это невозможно. Она доставила бы ему массу неприятностей. Она живет теперь отдельно, в том районе, где ведет пропаганду.
Жорж ничего не прибавил, но устремил на своего друга взгляд, полный симпатии и вместе грусти, что сильно задело Андрея. Он отвернул голову и заговорил с ним о его статье. После этого он тщательно избегал упоминать имя Тани. Сострадательный взгляд Жоржа поднимал в нем желчь и злобу.
Андрей возобновил свою любимую работу — пропа¬
174


ганду между рабочими — и засел почти безвыходно на Выборгской стороне. У него появился какой-то голод на работу, и он брал на себя все, что ни подвернется. Даже требовательная, придирчивая Лена была от него в восторге, говоря, что он скоро наверстает потерянное.
В то же время прежняя нелюбовь Андрея к пропаганде среди интеллигенции перешла у него в положительное отвращение. Он наотрез отказался ходить на какие бы то ни было студенческие сходки или собрания, кроме чисто деловых. Он даже редко виделся со своими друзьями и товарищами по делу. Зачем? Одно баловство и потеря времени! Он был в самом стоическом настроении, стараясь очистить свою жизнь от всего, что не было строгим долгом.
Жорж был единственным человеком, с которым он видался: может быть, потому, что для него это была своего рода епитимья, ему так хотелось доказать себе, что его приступ пошлой ревности к Жоржу прошел совершенно и что он с ним в прежних дружеских отношениях. Он твердо держался бы своего решения, если б не этот несносный взгляд меланхолического сострадания, появлявшийся по временам в выразительных глазах Жоржа. Он был у него два раза в первую неделю по приезде, но тем и ограничился, оправдываясь недосугом.
Тани он предпочел не видеть вовсе. Он был доволен тем, что возложенное на него Зиной поручение не требовало личного свидания. С того дня как Таня сделалась членом партии, все ее деньги шли на дело, и в распоряжении ими другие товарищи, конечно, имели такой же голос, как и она. Андрей легко достал от организации половину суммы, необходимой Зине. Остальное обещал достать через месяц Репин, которого Андрей навестил через несколько дней по возвращении из Дубравника.
Он встретил Таню не ранее как через две недели на собрании кружка, к которому они оба принадлежали. Около дюжины мужчин и женщин, занимавшихся пропагандой между рабочими, сошлись, чтобы обсудить свои специальные дела. Между присутствовавшими был знаменитый Тарас Костров. Он принадлежал к числу пионеров пропагандистской деятельности в народе; но конспи- рационные дела давно заставили его отказаться от такой работы. Теперь он появлялся на собраниях, когда время позволяло, и сегодня он пришел ненадолго, собственно для того, чтобы повидаться с Шепелевым, одним из по¬
175


стоянных членов этого кружка, с которым ему нужно было о чем-то переговорить.
Хотя комната была полна народом, однако первым бросался в глаза Тарас Костров. Нельзя было не обратить внимания на это гордое, прекрасное лицо, отражавшее сильный ум и безграничную смелость.
Обменявшись дружеским кивком с Костровым, Андрей подошел поздороваться с Таней, которую он увидел в самом далеком углу погруженной в чтение только что отпечатанной народной книжки.
Андрей не без некоторого опасения отправлялся на это собрание, где, он знал, ему предстояло встретить Таню. Но теперь, когда они очутились лицом к лицу, он почувствовал только тихую радость. Девушка дружески поздоровалась с ним, но скоро снова погрузилась в чтение, которым она, казалось, была сильно заинтересована. Андрей не захотел ее беспокоить. Он протянул через несколько голов руку Лене и уселся.
Еще не все были в сборе, хотя назначенный час уже прошел. В ожидании публика развлекалась частными разговорами, и комната наполнилась гулом сдерживаемых голосов. Тарас и Шепелев усердно вели свой деловой разговор. Шепелев — бледнолицый молодой человек с длинными волосами и белокурой бородкой, в высоких сапогах и жилетке, застегнутой доверху, какую обыкновенно носят мастеровые, — объяснял что-то своему собеседнику. Тарас слушал, рассеянно глядя перед собою. Он мог слушать речь с большим вниманием и в то же время думать о другом — он так хорошо понимал все с полуслова. В эту минуту его беспокойные мысли были далеко: он думал о новом предложении, которое внесет на собрании совсем иного характера, куда он должен пойти через полчаса. Он знал очень хорошо, что его предложение вызовет бурю, и уже заранее почувствовал в себе прилив доброты и мягкости. Вот почему его темные сверкающие глаза глядели так ласково на собеседника и тон его случайных возражений был так кроток и мил. Тарас Костров известен был в партии как человек не только очень сильный, но отчасти и властолюбивый. Он носил, впрочем, бархатную перчатку на своей железной руке. Манеры у него были мягкие и чарующие, и его речи в самом разгаре спора становились «слаще меда», как выражались его противники.
Когда наконец все собрались, приступлено было к прениям без всяких формальностей. Шепелев, окончив¬
176


ший к тому времени свой разговор с Тарасом, оглянулся кругом и, убедившись, что все налицо, приступил к делу. Без всяких предисловий и околичностей он стал излагать, что было сделано в его районе со времени последнего собрания и что имелось в виду предпринять. Его часто прерывали вопросами и замечаниями, так что собрание походило больше на дружескую беседу, чем на формальное заседание.
Лена должна была говорить после Шепелева, но она отказалась, заметив, что ничего особенного не имеет сообщить о своей группе.
— Послушаем лучше, что нам Таня расскажет, — добавила она. — Она работает на новом месте, и, кажется, не на бесплодном.
— Покамест, должна признаться, мне нечем похвастать, — сказала Таня.
Однако, насколько выяснилось из расспросов главным образом Тараса и Андрея, виды на будущее были недурные.
Очевидно было, что при старании ее участок мог бы сделаться важным центром.
— Отчего бы не прикомандировать на время опытного пропагандиста в Нарвскую часть? — посоветовал Тарас.
Но ему нельзя было дождаться результата своего предложения. Неумолимая стрелка часов напомнила ему, что он должен уйти. Пожав руку Шепелеву, он торопливо вышел.
— Я совершенно согласна с Тарасом,—сказала Лена. — Положим, все мы заняты, но, по-моему, кому-нибудь из нас не худо было бы оставить старое место, где пропаганда уже пустила корни, и перейти на новое. На первых порах мужчина был бы полезнее женщины.
Она посмотрела на Андрея, и он с досадой и смущением почувствовал, что краснеет под ее взглядом. Его решение не видаться с Таней иначе, как на деловых собраниях, сразу испарилось под взглядом Лены. Теперь он знал, что он, в сущности, пришел на это собрание с тайной надеждой: быть может, какое-нибудь случайное обстоятельство сблизит его с Таней.
— Шепелев может оставить свое место, — раздался чей-то голос.
Андрей почувствовал себя несчастным. Ему показалось, что его надеждам пришел конец. Шепелев был один из лучших и наиболее опытных пропагандистов.
177


— Да, пусть Шепелев идет в Нарвскую часть, — повторило несколько голосов.
Вопрос, казалось, был решен, но Лена вмешалась.
— Я думаю,—сказала она,—что Андрей гораздо больше подойдет для этого, чем Шепелев.
Она стала приводить свои доводы, делая характеристику каждого из них с полной откровенностью и беспристрастием. Шепелева она признала хорошим лектором и спорщиком. Рабочие понимали его хорошо и легко поддавались его пропаганде. Но зато, с другой стороны, он не умел заводить новых центров, а также не умел намечать новых людей — он был недостаточно энергичен и предприимчив для этого. Кроме того, он трудно знакомился с народом. Андрей в обоих случаях имел преимущество перед ним.
Лена произнесла свою речь в однообразно-деловом тоне, не повышая голоса. Ее голубые глаза останавливались, пока она говорила, то на одном, то на другом кандидате, и спокойное выражение их не менялось, произносила ли она похвалу или выражала порицание.
Шепелев слушал очень внимательно хладнокровную критику самого себя, опираясь локтем на спинку своего стула и теребя бороду пальцами. Он от времени до времени улыбался резкостям Лены, а в общем, искренне любовался ее прямотой.
— Да, я тоже думаю, что вы лучше подойдете, чем я, — обратился он к Андрею, когда Лена кончила.— Можете ли вы без затруднения оставить свою работу?
Теперь, когда то, чего он за минуту так страстно желал, зависело от одного его слова, он вдруг испугался, точно пропасть открылась под его ногами.
— Конечно, может! — сказала Лена, которая не хуже Андрея знала его работу.
Андрей робко взглянул на Таню, стоявшую около него. Она казалась смущенной и недоумевающей от такого неожиданного предложения. Это задело Андрея за живое. Чего они оба так заботятся о нем? Он находил такое поведение и со стороны Жоржа довольно странным; но от нее он этого никак не ожидал. Влюблен ли он, нет ли, — во всяком случае, он не тряпка и докажет им, что во всем касающемся дела он никогда не будет руководствоваться личными чувствами.
И он тотчас же дал свое полное согласие на предложение.
Когда кончились рассуждения о текущих делах, он
178


обратился деловым тоном к Тане с просьбой рассказать некоторые подробности о ее работе, которая теперь касалась их обоих.
Она объяснила кое-что, прибавив, что ее рабочие соберутся в ее квартире сегодня вечером. Самое лучшее для Андрея будет отправиться теперь же к ней и познакомиться с рабочими и самому на месте убедиться, как обстоит дело.
Андрей был свободен в этот вечер, и у него не было основания отказаться от такого приятного приглашения. Они тотчас же ушли, и Андрей значительно смягчился по отношению к Тане.
По дороге он спросил, как ее отец отнесся к их разлуке и часто ли видается она с ним теперь. Этот разговор сразу поставил их на прежнюю дружескую ногу. Андрей относился с искренним уважением к старому адвокату. Таня это знала, и ей было особенно приятно вспомнить об этом теперь. С Жоржем она почти совсем не касалась своей семейной драмы. Несмотря на свою чувствительность и деликатность, он в некоторых отношениях был дубоват; ее даже иногда злило сознание, что эта сторона ее жизни была почти непонятна ему. С Андреем было иначе, и она почувствовала облегчение, поговорив с ним о вопросе, сильно мучившем ее.
Таня жила не одна. Конспираторы имели в своем распоряжении несколько пожилых женщин, большей частью бывших в услужении в семьях революционеров. Они исполняли иногда роль квартирных хозяек, если эта обязанность не требовала особой сноровки. Мало кто из них понимал толк в конспирациях, но на их преданность и верность можно было положиться. Одна из таких женщин, прежняя няня Зины, изображала квартирную хозяйку Тани.
Таня весело показывала Андрею свое новое жилище, не поражавшее роскошью и так мало походившее на ее помещение в отцовском доме. Квартира — самая подходящая по местоположению — была слишком велика для нее. Она состояла из пяти комнат, и из них только на три хватало Таниной мебели. Остальные две комнаты были совершенно пусты и придавали квартире унылый, нежилой вид. Но Таня утверждала, что они делают ее жилище похожим на старинный замок.
Самая большая комната, снабженная длинным сосновым столом и простыми стульями и скамьями, служила местом собрания рабочих.
179


Они скоро стали собираться. Их было семь человек, но из предосторожности они разбились на две партии.
Андрей был представлен Таней как друг, намеревающийся поселиться по соседству и принять участие в общих занятиях. Рабочие радушно приветствовали его и сразу отнеслись как к своему человеку. Но он не хотел вмешиваться в беседу на этот раз, желая присмотреться, как Таня справляется со своими новыми обязанностями.
Он приготовился быть очень снисходительным, но скоро убедился, что об этом не может быть и речи. Таня — эта нежная, светски воспитанная барышня, привыкшая к салонам, — чувствовала себя как дома среди рабочих. Без малейшего усилия, руководимая лишь горячим желанием быть понятой, она употребляла слова и выражения, наиболее доступные ее слушателям. Она вкладывала так много души в свою работу, что почти сливалась в одно со своей аудиторией.
Такое начало подавало большие надежды, хотя, конечно, дело не обходилось и без промахов. Она как будто боялась давать волю собственным порывам. Раза два Андрей уловил в ее словах теплую, заразительную волну глубокого чувства. Но именно в ту минуту, как ее собственное волнение передавалось слушателям, она обуздывала себя, подобно робкому наезднику, который не решается довериться горячности своего благородного коня.
Немного больше опыта и практики научат ее. Во всяком случае, задатки у нее прекрасные. Если вначале Андрей старался не быть слишком требовательным, то к концу ему пришлось остерегаться другой крайности — как бы не хвалить через меру.
После чтения начались разговоры. Андрей вмешался и направил беседу так, что дал всем возможность высказаться. Ему хотелось составить себе понятие о своих новых товарищах.
Они распрощались самым дружеским образом, и рабочие взяли с Андрея слово прийти еще раз, как только он переедет в их края.
Таня попросила Андрея остаться еще час-другой; ей так хотелось потолковать с ним.
Она переживала медовый месяц своей революционной деятельности. Все было для нее свежо и имело захватывающий интерес. Привычка не успела еще умерить го¬
180


рячности, а опыт еще не научил сдержанности. В свою работу она вносила жар прозелита и женщины.
Первым ее вопросом, когда они остались одни с Андреем, было: как ему понравились ее ученики. По ее мнению, каждый из них имел в себе что-нибудь обещающее или симпатичное. Андрей не совсем разделял ее взгляд. Но он был в таком хорошем настроении в этот вечер, что готов был находить прекрасное во всем.
— Одним словом, я уверен, что через несколько месяцев у нас будет хорошая организация в этой части, — сказал он.
Таня была в восторге от такого блестящего будущего.
— Нам нужно разделить работу для большей успешности,— заметила она. — Я беру на себя обучение и предварительную подготовку, а вы займитесь окончательной обработкой.
— Если уже разделение труда необходимо, — сказал Андрей, — то обработку нужно предоставить вам, а я буду подбирать вам людей. Я всегда был того мнения, что в деле пробуждения душ мы, мужчины, должны уступить место женщинам.
Таня с удивлением смотрела на него. Ей трудно было поверить, что он говорит серьезно.
— Но я так плохо с ними разговариваю и так мало знаю, — сказала она.
— Конечно, вам придется много работать самой. Но уверяю вас, что ученость — не главное качество в хорошем пропагандисте. Это ничто в сравнении...
— С чем? — спросила девушка, впиваясь в него глазами.
— В сравнении с умением волновать сердца и зажигать в них ваш собственный энтузиазм. Вам, может быть, хочется знать секрет, как это делать?
— Конечно! — воскликнула Таня. — Вы не должны хранить такой секрет про себя.
— Тайна состоит в том, что нужно все это чувствовать самому.
Таня рассмеялась. Она ожидала чего-то необычайного и в то же время очень практичного. А оказалось — только это!..
— Почему же женщинам такое преимущество перед мужчинами? — спросила она.—Разве вы бессердечные, разве вы лишены энтузиазма?
181


— Нет. Но есть разница в степенях, и в этом — вся суть. Я не могу не впадать в лиризм, когда думаю о наших женщинах, а это мне не к лицу. В самом деле, они слишком хороши для нашей матушки-России, по крайней мере для времени, в котором мы живем.
Он замолчал и задумался.
— И вы преуспеете в выбранной вами работе, — прибавил он, серьезно глядя на нее. — У вас все драгоценные качества, необходимые для успеха. Верьте моему слову, потому что я кое-что смыслю в этом.
Он говорил спокойным тоном, но глаза, обращенные к Тане, горели восторгом. Он был так счастлив, что имел случай поднести ей эту скромную похвалу.
Таня вспыхнула от удивления и большого удовольствия, вызванных этими словами.
— Дорого бы я дала, чтобы ваше пророчество оказалось верным! — сказала она и затем прибавила: — Когда же вы перебираетесь в нашу часть?
— Через несколько дней. Но я могу начать работу хоть с завтрашнего дня. Два часа расстояния не бог весть что.
— Очень хорошо. Значйт, я буду ждать вас завтра вечером,— сказала Таня, крепко пожав ему руку на прощание.
Андрей вернулся домой счастливым человеком. Он наслаждался воспоминаниями проведенного вечера и уверенностью, что завтра же опять увидит Таню. В новой и высшей фазе ее жизни она преобразилась в его глазах и казалась окруженной ореолом. Лучшие стороны ее души, о которых он прежде только догадывался, теперь выступили в полном блеске. Как быстро она выросла! Такие чудеса, думал он, происходят только с девушками. Он оставил ее ребенком. Теперь она женщина, но с чистотою детской души. Он чувствовал, что любит ее сильнее, чем когда-либо, но прежние опасения окончательно исчезли. Его решение избегать Таню показалось ему сот вершенной нелепостью. Он не ожидал и не искал взаимности в ответ на свою любовь. Зачем же в таком случае избегать девушку, с которой у него так много общего? Они так хорошо работали вместе в этот вечер и смогут точно так же продолжать свою работу в будущем, невзирая на то, любит ли он ее или нет. Только в старых романах любовь составляет главный интерес в жизни. Он же сумеет жить высшими идеалами.
182


Глава IX ЗА ОБЩЕЙ РАБОТОЙ
Андрею не раз пришлось порадоваться за свое смелое решение. В продолжение целого месяца после переезда в Нарвскую часть он изведал такое счастье, что выше его могли бы стоять только восторги взаимной любви: счастье совместной работы с любимой женщиной в деле, которому оба отдавали лучшую часть своей души.
Самые ничтожные мелочи ежедневной жизни получали в его глазах новое значение и прелесть. Небольшие успехи, достигнутые в пропаганде, казались ему настоящими триумфами и наполняли все его существо глубокой радостью. И в самом деле, его работа шла успешнее обыкновенного. У него внезапно обострилось понимание людей, и он стал гораздо красноречивее. Согретый собственным чувством, он относился задушевнее к людям вообще.
Большую часть своего времени он проводил вне дома. Двадцати четырех часов в сутки ему не хватило бы на всю работу, которую он взвалил себе на плечи. Через Таниных рабочих его сношения на фабриках с их товарищами значительно расширились. Из этих новых знакомых и последователей он выбирал наиболее надежных и приводил их на собрания. Так как одно присутствие на этих собраниях было сопряжено для рабочих с таким же риском, как если бы они участвовали в убийстве или поджоге, то новые члены кружка выбирались лишь с полного согласия и одобрения всех остальных. Андрей и Таня следовали этому благоразумному правилу, хотя Андрей вскоре приобрел такую популярность, что, в сущности, его голос был всегда решающим. Умный и образованный человек среди полуграмотных крестьян и ремесленников является всемогущим, если только внушит к себе доверие с их стороны.
Число последователей росло очень быстро. Пришлось организовать новый центр в том же участке, так как многим собираться в одном и том же доме было рискованно. Первоначальный посев начинал пускать ростки. Конечно, дело было все-таки небольшое: пропагандисты группировали вокруг себя только выдающихся рабочих и сносились с маленькими кружками, которым было безопаснее собираться на частных квартирах.
Но именно в таких небольших кружках и вырабатываются искренние, беззаветно преданные делу борцы.
183


В дружеской беседе с глазу на глаз — вот когда человеческая речь глубже всего западает в душу. Их пропаганда, несмотря на ограниченную сферу, была очень плодотворна. Они не только излагали своим слушателям известное учение: они вдохновляли их теми же чувствами, какими были проникнуты сами.
Доля Тани в этом общем труде была такая же, как и ее старшего товарища и руководителя. В своем стремлении выдвинуть ее вперед Андрей строго придерживался их программы в разделении труда. Он взял на себя заводить новые сношения, открывать новые центры и выбирать новых людей. Но на собраниях у Тани он лучшую часть работы предоставлял ей.
Благодаря постоянному поощрению со стороны Андрея Таня отделалась от того, что так часто парализует умственную деятельность женщины, когда она работает вместе с мужчиной: чувство слабости и недоверия к самой себе исчезло в ней. И, раз освободившись от этого чувства, она быстро развивалась и делала большие успехи в пропаганде. По утрам она сидела дома, читая и усердно приготовляясь к своей любимой работе. По вечерам, когда у нее не было своего собрания, она по приглашению ходила на чтения своих товарищей по пропаганде: они скоро оценили ее.
Успехи Тани бесконечно радовали Андрея. Его чувства к ней незаметно становились все глубже и глубже. Каждый день он находил в ней новые привлекательные черты. Ему казалось, что Таня всегда вкладывала свое собственное нечто, придававшее особую свежесть и необыкновенное изящество всему, что бы она ни делала. В свою любовь к народу она вносила столько искренности и горячности, а в ее спокойном и простом отношении к опасностям, окружавшим ее со всех сторон, и в ее равнодушии к ожидавшей ее участи было столько прекрасного и трогательного. Все это он часто видел раньше и в других девушках, но теперь оно приобрело для него новый смысл и новое очарование. Так иногда, стоя в благоговейном созерцании перед картиною великого художника, мы открываем в ней бесконечные красоты, прежде ускользавшие от нас.
По временам тайный ужас охватывал сердце Андрея: он чувствовал, что начинает любить Таню слишком глубоко. Но такие моменты случались редко и продолжались недолго. Вообще, внутри его царило удивительно приятное спокойствие, заглушавшее даже его ревность.
184


С Жоржем он редко видался. Молодой поэт опять был очень занят, а Андрей не часто появлялся в городе. В последнее время Жорж перестал преследовать его своим меланхолическим взглядом, и благодаря этому их отношения улучшились, хотя старая дружба, конечно, не возобновилась. Оба испытывали какую-то неловкость. Андрей сваливал всю вину на Жоржа. Если он дорожит его дружбой, то пусть первый и объяснится чистосердечно. Любовь Тани к Жоржу не возбуждала зависти в Андрее. Их совместная работа установила между ними такую прочную связь, что казалось, ничто не порвет ее. Вкусы Тани такие же скромные и незатейливые, как у Андрея, и высшая политика, в которой вращается Жорж, вряд ли когда-нибудь увлечет ее: выйдет ли она замуж или нет — она никогда не бросит теперешней своей работы. Что бы там ни случилось, он был уверен, что в духовной жизни Тани ему всегда достанется лучшая доля. Это сознание даже располагало его к великодушию.
Каждый раз, когда ему случалось быть наедине с Жоржем, он ожидал объяснения. Но Жорж, очевидно, избегал этого жгучего вопроса и оставлял своего друга в мучительном выжидании.
Андрей знал, что он мог бы выяснить все, поговорив с самой Таней; при их дружбе такой разговор был возможен. Но каждый раз, когда вопрос готов был сорваться с его уст, какой-то неопределенный страх удерживал его — страх, как ему казалось, оскорбить ее своей нескромностью. Он предпочитал не думать о ее любви к Жоржу. Настоящее было так восхитительно, что не следовало его портить опасениями за будущее, и, когда такого рода мысли приходили ему в голову, он просто отгонял их, как отгоняют птиц с любимого посева.
Одно его огорчало: ему мало было того времени, что он проводил в обществе Тани. Расставаться с нею хотя бы на один час ему было тяжело. Но сама работа налагала часто такое лишение, и он покорялся, стараясь потом наверстать свое время. К общему делу он, конечно, не ревновал ее.
Он был доволен и счастлив. Он твердо верил, что их теперешние отношения могут продолжаться бесконечно, пока одно обстоятельство не показало ему, что здание, которое он считал твердым как камень, разваливалось, как карточный домик, от одного прикосновения.
185


Глава X
КРИЗИС
Однажды вечером Андрей и Таня сидели одни на ее квартире. Было довольно поздно, и в доме все погрузилось уже в первый глубокий сон. Они вернулись полчаса тому назад с очень успешного собрания у одного из товарищей. Вечер был необыкновенно удачный. Таня читала очень трогательный рассказ из народной жизни. Под впечатлением этого рассказа она одушевилась и говорила необыкновенно хорошо. Теперь она вернулась домой в самом приятном настроении. Андрей, по обыкновению, провожал ее. Он тоже был в хорошем расположении духа и не мог устоять против желания зайти на полчаса под предлогом, что недурно было бы напиться чаю после таких продолжительных рассуждений.
У Тани был с собою ключ от квартиры. Ее квартирная хозяйка уже спала. Чтобы не беспокоить ее, они решили сами позаботиться о чае. С большими хлопотами и смехом им удалось поставить самовар и опустошить шкафик с провизией, причем Таня осторожно вытащила ключи у хозяйки из-под изголовья: старушка всегда прятала их на ночь под подушку.
Когда все оказалось на столе, оба вдруг сделали открытие, что они очень голодны. Они с удовольствием поужинали и весело разговаривали.
Андрей коснулся прочитанного рассказа.
— Нужно рекомендовать эту книжку нашим друзьям, — сказал он. — Сколько помню, ни одна так сильно не действовала на рабочих. Необходимо внести ее в обиходный список нашей литературы.
Таня согласилась и обещала взять книжку с собою в первый же раз, как пойдет к Лене.
— Но, может быть, не конь, а наездник выиграл приз, — сказал с улыбкой Андрей. — Я надеюсь, что после вашего сегодняшнего успеха вы не станете более сомневаться в ваших способностях и блестящем будущем как пропагандистки среди рабочих.
— Да, я надеюсь сделать кое-что в этом направлении,—сказала Таня, счастливая, как жаворонок, расправляющий молодые крылья при первом полете.—Теперь я одного боюсь: привыкну обращаться с рабочими и, пожалуй, разучусь разговаривать с интеллигентами.
— Разве вы много от этого потеряете?— ласково заметил Андрей.
186


— Конечно, в особенности теперь! — с живостью воскликнула Таня.
— Почему? — осведомился Андрей.
Слова девушки несколько резнули его ухо.
— А потому, что я хочу испытать свои силы и на этом поприще. Мне так хочется заварить кашу среди моих старых приятельниц. Жорж сказал вчера, что мы едем в Москву недели через две.
Сердце у Андрея похолодело. В сущности, Таня не сообщила ему ничего нового. Он, конечно, не забыл о предстоявшей ей поездке в Москву с Жоржем. Он не мог этого забыть, если бы даже хотел, — это была одна из зловреднейших птиц, посещавших его ниву, и спугивать ее было нелегко. Он был приготовлен к этому известию, но не ожидал, чтобы она так радовалась перспективе расстаться с ним и с работой, к которой, он полагал, она так привязана. Больше всего его огорчил тон, в каком она говорила.
Он устремил печальный взгляд на прекрасное, счастливое лицо, тщетно стараясь найти в нем что-нибудь более соответственное его собственным чувствам.
— Вам очень хочется в Москву? — спросил он упавшим голосом.
Таня ничего не сказала в ответ. С закрытыми глазами и сияющей улыбкой на устах она только несколько раз утвердительно кивнула головой.
Ее раскрасневшееся лицо как будто досказывало остальное. Она расставалась с ним без сожаления, как с чужим! Он ничего не значил для нее, между тем как она была всем для него. Она удовлетворялась его обществом за неимением лучшего. Как только он исчезнет с ее горизонта, она забудет о его существовании.
Губы Андрея побледнели.
— Я хорошо понимаю, что вас должна очень радовать поездка в Москву, — сказал он медленным, спокойным голосом, хотя внутри у него все кипело от злобы.—Такая скука — вечно повторять одно и то же кучке простых рабочих. То ли дело одерживать победы среди интеллигенции, которая вас будет воспевать и распространять вашу славу во все концы!
Девушка была поражена таким оскорбительным обвинением. Так ли она его поняла? Но, подняв на него широко раскрытые, изумленные глаза, она едва узнала его холодное, суровое лицо, до того всегда дружеское и ласковое.
187


— Неужели вы считаете меня такой легкомысленной? — проговорила она.
Голос ее дрогнул. Слезы сверкнули в глазах.
При виде ее слез жгучее чувство раскаяния охватило Андрея. Он готов был броситься к ее ногам и умолять о прощении за первое огорчение, причиненное ей. Но ка- кой-то злой дух овладел им и наполнил его слова желчью и ядом.
— Как же мне иначе к вам относиться, — продолжал он с запальчивостью, — когда вы сами заявляете, что горите нетерпением бросить дело, по вашим же словам, такое вам дорогое; когда перспектива блистать в привилегированной среде, между светскими пустомелями, кружит вам голову; когда...
Он не мог продолжать и, схватив шляпу, выбежал не попрощавшись.
С этого вечера все омрачилось. Они кое-как помирились на следующее утро, но примирение ничего не поправило. Самая основа их дружбы была подорвана. Андрей больше не верил в существование той нравственной связи между ними, на которую он до сих пор возлагал так много надежд.
Когда вспышка прошла, он сознался, что преувеличил, допустивши, что Таня к нему совершенно равнодушна. Он соглашался, что она, пожалуй, сохранила к нему тепловатое чувство дружбы. Но это было хуже, чем ничего. Он жаждал всего, и то малое, что ему выпало на долю, только напоминало о том, чего ему недоставало. О ревности к Жоржу не могло быть и речи. Жорж или кто другой — не все ли ему равно? Он ревновал ко всему — ко времени, к мыслям, которых она не делила с ним. Эта нового рода ревность совершенно уничтожила старое чувство, как сильная боль заставляет нас забывать про более слабую. Очаровательная и опасная интимность их отношений сильно разожгла любовь Андрея незаметно для него самого. Теперь все прорвалось наружу, наполняя его сердце, зажигая в нем кровь. Он не мог существовать без нее, потому что в ее отсутствие он терзался мыслями о ней. Спасаться бегством теперь было поздно. Он считал часы и минуты, когда опять представится малейшая возможность снова ее увидеть. Но, как только он добивался этого счастья, воспоминания его обид подымались из самых недр его души, поглощая все хорошее и доброе в его чувствах к девушке. Самое удовольствие от ее присутствия отравлялось для него. Преж¬
188


няя глубокая радость уступок и подчинения, милому существу исчезла. Он чувствовал себя униженным такой зависимостью и возмущался против ее власти, способной сделать его счастливым или несчастным по произволу. Внутренняя борьба поддерживала в нем постоянное раздражение. Он сделался сварливым и придирчивым, вечно ссорился и спорил с Таней, и ему не стыдно было пользоваться своим преимуществом в диалектической ловкости, чтобы тем сильнее мучить ее.
Таня переносила его первые нападки молча, не защищаясь: они слишком сильно ее задевали. Но скоро она изверилась в справедливости Андрея и стала возмущаться против его ни на чем не основанных вспышек. Взаимное понимание, установившееся между ними за эти несколько месяцев дружеских отношений, исчезло в несколько дней. Оставаясь один, вне мучивших его впечатлений, Андрей с ужасом сознавал, как быстро росло их отчуждение. Он старался вернуть потерянное, являясь с повинной. И тотчас же начиналось повторение старого.
Таня мучилась не менее Андрея. Раз утром, придя неожиданно, он застал ее с заплаканными глазами. Он почувствовал себя величайшим преступником и готов был покаяться во всем. Но с первых же слов Таня отнеслась к нему так недружелюбно, что они рассорились хуже, чем когда-либо.
Они катились вниз по крутой наклонной плоскости и вынуждены были докатиться до конца, не имея возможности остановиться.
Близился полный, неотвратимый разрыв. Андрей желал, чтобы это случилось поскорее и положило бы предел невыносимому положению. Силою обстоятельств он принужден был бы расстаться с нею, чего он не в состоянии был сделать по собственной инициативе. И все-таки он страшился удара и делал неловкие усилия отдалить грозивший момент.
Он принял наконец решение не видаться с нею вне их общих занятий. Пятницу он стоически провел у себя дома. Это был лучший день в неделе для Андрея, потому что не было никаких собраний и он обыкновенно уходил с Таней в город, или читал, либо разговаривал с нею у нее на квартире. Теперь же он решился не бывать у нее совсем. Но ему это стоило таких усилий, что на следующий же день он пришел гораздо раньше под предлогом,
189


что ему заранее нужно поговорить о предстоявшем собрании.
Они обсудили дело в пять минут, и ему больше не о чем было говорить. В первый раз со времени их знакомства он затруднялся в сюжете для разговора с Таней. Он пожалел, что нарушил свое решение и явился так рано только для того, чтобы разыгрывать из себя глупца. Он сразу пришел в раздражительное настроение.
— Давно ли вы видались с Лизой? — спросил он, чтобы как-нибудь наполнить неприятную паузу.
Он сделал это без умысла, но более неприятной темы нельзя было выдумать.
Лиза была светская барышня, кузина Тани. Андрей знал ее немного и недолюбливал. Кроме того, ее имя напоминало об этой несчастной поездке в Москву. Таня по приезде туда намеревалась остановиться в доме Лизы.
— Я не видалась с нею с прошлой зимы, когда она навестила нас в Петербурге, — ответила Таня коротко и серьезно.
У Тани в руках было шитье, и она усердно работала, повернувшись в профиль к Андрею.
Снова наступило молчание — натянутое, мучительное молчание, тревожно действовавшее на нервы, как подавляющее спокойствие перед бурей.
Чтобы нарушить эту невыносимую напряженность, Таня попробовала заговорить об их общей работе, доставлявшей им прежде такой неистощимый запас для обмена мыслей и чувств.
Но Андрей не поддался на удочку: он не для этого пришел. Потом, когда Таня нервозно возобновила свои попытки, он разозлился, что она заводит речь о том, что, в сущности, так мало ее занимает.
Он резко переменил разговор, повернув его на более подходящие к случаю предметы — на ее московские планы и знакомства, — и выказал глубокий, хотя и недружелюбный интерес. Таня отвечала, не подымая головы от шитья. Но ее пальцы дрожали, и иголка часто попадала вкривь и вкось. Она знала очень хорошо, что на этот раз Андрей заговорил об ее поездке с целью задеть ее. Но она дала себе слово не выходить из себя и не ссориться с Андреем до последней крайности. Через три дня она уезжает с Жоржем, а по возвращении поселится в другом участке, и ей не хотелось расставаться враждебно с Андреем.
190


Но ее хладнокровие, вместо того чтобы успокоить Андрея, довело его до крайнего раздражения и отчаяния. Оно доказывало ему, что он стал для нее так безразличен, что никакие его придирки не могут затронуть ее. Ему ничего не оставалось, кроме жестокого удовольствия — узнать, докуда доходит ее равнодушие к нему. Он стал осмеивать ее излюбленные планы, издеваться над ее московскими друзьями и кончил тем, что сказал, что, по его наблюдениям, революционеры из аристократии только на время драпируются в демократический плащ: так или иначе старое обличье скажется в них, и чем скорее, тем лучше.
Этого Таня не могла перенести. Она вскочила возмущенная, негодующая.
— Послушайте, Андрей!.. — начала она голосом, дрожавшим от гнева.
Андрей тоже встал, бледный, опираясь правой рукой на стол. Злой дух, владевший им до того, исчез. Он ждал этого момента, напрашивался на него, страшился его — и вот он наступил, и Андрей готовился принять удар.
Маленькая керосиновая лампа, висевшая на стене, освещала его наклоненную голову и нахмуренные брови. Он был мрачен и подавлен.
— Андрей, — продолжала девушка, внезапно смягчившись, — объясните, почему вы с некоторых пор так изменились ко мне? Если вы находите во мне недостатки, почему вы не скажете чистосердечно, по-братски, как вы делали прежде? Если же не можете, то к чему нам терзать друг друга? Не лучше ли мирно расстаться и каждому идти своей дорогой?
Она не сердилась больше — ей стало грустно. Голос ее звучал мягко и ласково. Но Андрей еще более побледнел.
— Если б я только мог расстаться с вами, Таня! Лучше было бы никогда с вами не встречаться, — сказал он едва слышным голосом.
— Почему? Разве я причинила вам...
Она остановилась. Внезапное предчувствие чего-то большого заговорило в ней.
— Разве у вас глаз нет? — почти резко произнес Андрей. — Разве вы не понимаете, что я люблю вас до сумасшествия?
Он поднял на нее глаза и весь проникся на минуту изумлением, перешедшим в восторженную, дух захватывающую радость. Не ошибся ли он?.. Ее лицо просветле¬
191


ло. Она протянула к нему руки, сделала шаг вперед и, бросившись к нему на шею, залилась слезами счастья.
— Таня, моя дорогая! Возможно ли это? Ты меня любишь? — спрашивал он дрожащим голосом.
Она только ближе прижималась к нему.
— Сколько горя ты мне причинил, — прошептала она.
— Прости меня. Я сам страдал невыносимо. Но теперь все это кончилось. Мы будем счастливы с тобой! — воскликнул он торжествующим голосом. — Сами боги позавидуют нам!
Он усадил ее на стул и опустился на колени перед нею, покрывая поцелуями ее холодные руки и зардевшееся сконфуженное лицо. Он рассказал ей подробно о поглощавшей его страсти и спросил, как это случилось, что она полюбила его. Он требовал фактов, доказательств, чтобы вполне убедиться в своем счастье, свалившемся на него с небес.
— Я думал, ты любишь Жоржа, — сказал он с улыбкой смущения и в то же время гордости.
— Жорж — лучший из людей, гораздо лучше тебя, — сказала она, сильно прижимая пальцем его лоб.—Но с того вечера, когда ты в первый раз заговорил со мною в нашем доме — помнишь? — ты овладел моим сердцем. И это чувство росло и росло... Не знаю сама почему. Должно быть, в наказание за грехи моих праотцев! — прибавила она с улыбкой, устремив на него долгий любящий взгляд.
Звук колокольчика у входной двери призвал их к действительности. Первая партия рабочих явилась на собрание.
Таня встретила их по обыкновению, и вечер прошел так же спокойно, как и всегда. Только она была особенно красива в этот вечер, как бы озаренная торжеством счастья. Но Андрей не мог подавить кипучих восторгов в своем сердце. Даже пример Тани не помог ему совладать с собою. Он попрощался со всеми и торопливо вышел.
На дворе стоял жестокий мороз. Зима покрывала белым саваном землю, деревья, дома. Но Андрей не чувствовал холода и ничего не замечал вокруг себя. В его сердце кипел источник жизни, разливавший румянец по щекам. Кровь быстрее бежала по его жилам, и он все шел, окутанный темнотою ранней северной ночи.
Это не сон, это правда, она в самом деле его любит! Ее руки покоились вот тут, вокруг его шеи, — он чувство¬
192


вал еще их прикосновение. Ее первый робкий поцелуй горел на его устах. Эта ослепляющая красота, это глубокое сердце, сокровищницы которого он один так хорошо знал, принадлежали ему всецело, ему одному и навсегда! Весь мир вокруг, люди, он сам — все казалось ему изменившимся, обновленным, и из глубины его потрясенной души подымался хвалебный гимн отвлеченному, безликому божеству их общего поклонения; оно теперь стало живым существом, с которым можно говорить и которое услышит его горячие обеты. Он знал, что любимая им девушка не взглянула бы даже на него, если бы не его преданность великому делу, которому они оба посвятили свою жизнь.
Его мысли обратились к Жоржу, и сердце его наполнилось раскаянием и нежностью. Как он был с ним резок, как грубо относился к его неизменной ласке и доброте! Да, он должен прямо идти к нему, объяснить все начистоту и сказать: «Брат, я грешен перед небом и тобою!»
Жорж был дома и сидел, зарывшись в свои книги и рукописи. Увидев лицо Андрея, он тотчас же догадался, зачем он пришел. Казалось, он давно был приготовлен к этому.
Он с первых же слов прекратил запутанное и смущенное признание Андрея и, пожав ему руку, пожелал счастья. Ни тени ревности нельзя было подметить в его больших голубых глазах, устремленных на счастливого соперника. Андрей нисколько не удивился, но ему показалось очень странным, что Жорж принял его объяснение как нечто само собою известное.
— Я давно знал, что она любит тебя, — спокойно заметил Жорж.
— Ты знал? Каким же образом? — удивился Андрей.
— Наипростейшим образом: она сама мне об этом сказала... раз как-то...—Он остановился на минуту, как бы погрузившись в воспоминания. — Вот почему,—продолжал он, — я был нем как рыба. Иначе я бы сказал.
— Сказал? Кому?
— Тебе, конечно! Кому же другому?
— Жорж, умоляю тебя, не договаривай до конца, если не желаешь окончательно подавить меня своими чрезмерными добродетелями, — сказал Андрей, стараясь под шуточным тоном скрыть свое смущение.
Жорж пожал плечами.
— Какие тут добродетели! Простая последователь-
7 С. М. Степняк-Кравчинский, т. 2 193


ность моих добрых чувств к вам обоим. Разве ты на моем месте поступил бы иначе? — спросил он, поглядывая на своего друга с напускным простосердечием.
Андрей весь вспыхнул от стыда. Он знал, что не мог бы поступить, как Жорж, и ему было неприятно сознаться в этом.
Видя, как хорошо он попал в цель, Жорж залился таким веселым, добрым смехом, что Андрей почувствовал облегчение и тоже рассмеялся.
Затем Жорж спросил серьезным тоном:
— Надеюсь, ты не приревнуешь ко мне за то, что я еду с Таней в Москву?
— Нет, я еще не унизился до такого рода ревности и, надеюсь, никогда не унижусь! — воскликнул Андрей улыбаясь. — Не считай меня хуже, чем я на самом деле.
Глава XI ПЕРЕДЫШКА
Таня обещала вернуться очень скоро и сдержала слово. Через две недели Андрей встречал ее на вокзале. Вскоре после того они поженились. Для этого не понадобилось, конечно, вмешательства попа или полицейского. Они просто объявили о своем браке близким друзьям.
Их новые отношения не изменили внешней стороны их жизни. Они возобновили прежнюю работу, хотя для этого им пришлось поселиться на другом конце города, так как старый участок стал для них небезопасен. В одном из переулков Кронверкского проспекта они нашли маленькую квартирку из двух комнат и кухни, в которой Таня сама стряпала.
Комнаты были малы, с низкими потолками и плохо меблированы, маленькие окна почти всегда были покрыты матовым слоем инея. Мороз был еще во всей силе, хотя чувствовалось приближение весны. В солнечный день они могли любоваться видом безобразных серых домов через улицу. Ничего поэтического или живописного не было в этом жилище; в своей наготе оно казалось почти мрачным. И, однако, оно было для них земным раем — если только позволительно так выражаться, говоря трезвым языком современного человечества.
Первые захватывающие восторги счастья скоро прошли. Они не гармонировали ни с их образом жизни, ни с тем, что творилось вокруг. Но они уступили место бо¬
194


лее спокойному и более высокому счастью — общности мыслей и чувств и той бесконечной прелести взаимного изучения, которое у влюбленных начинается только после брака.
Они были так глубоко и бесконечно счастливы, как только могли это когда-либо вообразить.
Правда, одного важного элемента для полного счастья не существовало для них. Они даже не обманывали себя иллюзиями насчет его продолжительности. Наступила короткая передышка — и они это знали. Дамоклов меч беспрерывно висел над их головами. Каждый день, каждый их час мог оказаться последним. Опасности, постоянно окружающие революционера, несколько раз подходили к ним очень близко, как бы нашептывая memento mori1 то Андрею, то Тане, то обоим вместе.
Но они не роптали. Опасности, сопровождавшие их жизненный путь, были в то же время светочами их любви. Что они больше всего ценили и любили друг в друге — была именно эта безграничная преданность родине, эта готовность каждую минуту пожертвовать всем ради нее. Они и любили друг друга беззаветной любовью, полной юного энтузиазма и веры, потому только, что находили друг в друге олицетворение высокого идеала, к которому стремились. Так как верность самим себе, своим идеалам и самой их взаимной любви налагала на них жизнь, полную опасностей, они не отступали. Пусть свершится неотвратимое: они не потупят глаз, что бы ни случилось.
У них не было болезненной жажды самоистребления; они оба были слишком полны бодрости и здоровья, и жизнь теперь представляла для них столько прелести. Но и страха они не знали. Мрачное будущее не портило красоты настоящего. Оно придавало лишь большую цену каждому часу, каждой минуте, проведенной вместе.
Однажды утром — в начале весны — Андрей попросил Таню прочесть ему вслух какую-то статью из новой книжки журнала, взятого у Репина, у которого они провели вечер накануне. Они очень любили читать вместе и потом обсуждать прочитанное. Но сегодня Таня отказалась читать. Лицо ее подернулось печалью чуть ли не в первый раз за четыре месяца их совместной жизни.
— Что с тобой, родная? — озабоченно спросил Андрей. — У тебя такой серьезный и торжественный вид.
1 помни о смерти (лат.).
7*
195


Таня не могла в точности объяснить, что с нею. Ничего особенного, просто угнетенное состояние духа.
Она сидела у стола. Андрей расположился на полу у ее ног — его обычная поза, когда они беседовали вдвоем.
— Скажи, о чем ты думаешь, и я постараюсь догадаться, что тебя угнетает.
— Не стоит думать об этих пустяках. Я немного расстроена — вот и все. Пройдет само собою.
— Но я хочу знать, чем ты расстроена. Не я ли причиной? Если — да, то ты напрасно огорчаешься, потому что лучшего мужа днем с огнем не найдешь.
— Шутки в сторону, — сказала Таня, и под влиянием слов Андрея ее грустное настроение приняло определенную форму.—Теперь-то мы счастливы, — продолжала она, — но кто знает, на радость или на горе мы с тобой сошлись?
— Всякий поп, если мы позволим ему вмешаться в наши дела, скажет, что на радость и на горе, — отвечал Андрей.—Но откуда у тебя эти вопросы? Я ничего подобного еще не слыхал от тебя. Уж не жалеешь ли ты, что вышла за меня замуж?
— Нет, я не о себе говорю, — сказала она, проводя рукой по густым волосам Андрея. — Но, может быть, ты когда-нибудь пожалеешь об этом. Я часто слышала, что революционеры портятся, когда женятся.
— Так вот что тебя беспокоит! Страх за мою чистоту и беспорочность?
Но он не мог продолжать в том же тоне. Ее глубокие темные глаза смотрели на него с выражением трогательной грусти.
Горячая волна благодарности и любви поднялась в его сердце, когда он заглянул в эти дорогие ему глаза, упиваясь их ласкающим мягким светом.
— Дорогая моя, ты сделала из меня другого, лучшего человека! Ты открыла в моей душе такие источники энтузиазма, преданности и веры в людей, каких я не подозревал за собою. Тебе ли так рассуждать после этого?
— Разве? — недоверчиво проговорила она, продолжая гладить его волосы.
— Ах, если б я мог тебе объяснить! Знаешь, когда я был мальчиком, я был очень религиозен. Потом мне часто приходилось слышать, что только религия дает самые высокие, чистые настроения души. Но когда я с тобою и твоя рука покоится на моей голове или когда
196


наедине я начинаю думать о тебе, я испытываю ту же сладость смирения, то же стремление к поклонению, ту же страстную потребность нравственной чистоты и самопожертвования, как и в былые времена религиозного детства. Я рад тогда сознаться в моих недостатках и слабостях, и я страстно желаю очиститься от них, чтобы без страха предстать потом перед тобою...
Таня слушала серьезно, сперва удивленная, потом увлеклась, поддаваясь обаянию его страстной речи. Но при последних словах она протянула вперед руки, точно этим движением она отстраняла настоящий фимиам.
— Андрей, прошу тебя, не говори так со мной. Я перестану верить в твою любовь, если ты будешь меня превозносить. Я знаю, что во мне нет ничего особенного, и хотелось бы, чтобы ты оценил меня по достоинству.
Андрей со спокойной улыбкой выслушал маленькое наставление. Он осторожно взял ее за руку и поцеловал один за другим ее пальцы.
— Дитя! — произнес он наконец. — Кто тебе сказал, что я тебя считаю исключительной натурой? Нет, дорогая, я уже не мальчик. Я знаю, что мы с тобой — обыкновенные смертные. Я не фантазирую на твой счет — я люблю тебя. Но разве любят только исключительное и необыкновенное? Какое печальное зрелище представляла бы вселенная, если бы оно было так на самом деле! Я знаю, что между нашими товарищами есть женщины такие же хорошие и преданные делу, как ты. Но мне-то что до этого? Иногда я вижу солнце и чувствую теплоту его лучей, но преспокойно занимаюсь своим делом или отдыхаю — как придется. Но завтра я увижу то же солнце, быть может, менее яркое и прекрасное, чем накануне, только облака вокруг него сложились в другой форме, цвета сгруппировались иначе, — и вот я стою перед ним, погруженный в созерцание, и оторвать не могу глаз. Я не знаю да и не хочу знать, за что я тебя люблю.
— А я знаю теперь, — прервала его со смехом Таня, — и сейчас тебе объясню. У тебя очень скромные вкусы. Я уверена, что ты способен приходить в восторг от солнца, когда оно так покрыто облаками, что скорее похоже на круглое масляное пятно в бумажном фонаре... О вкусах не спорят, и я согласна быть твоим солнцем на этих условиях.
Она развеселилась и радостно улыбалась. Но ее глаза все еще отражали более глубокое, захватывающее чувство, вылившееся в долгом, долгом взгляде. Как он лю¬
197


бил эти карие, глубоко прозрачной чистоты глаза с их меняющимся выражением! Как он любил этот взгляд, всегда заставлявший трепетать его сердце от счастья!
— Радость моя! — воскликнул он взволнованным голосом, поднимая свое лицо к ней. — Скажи, чем я заслужил такое счастье? Какое право имею я быть счастливым, когда вокруг так много горя и страданий? Я часто спрашиваю самого себя, что такое я сделал, чтобы заслужить твою любовь, и как отплатить за нее?
Она закрыла ему рот рукою. Ее удивительные глаза изменили свое выражение; их таинственная глубина как бы подернулась завесой, и дрожавшие на дне ее огоньки потухли. Они смотрели спокойно и серьезно.
— Нельзя так безумствовать, — сказала она. — Любовь женщины — не награда. Это свободный и обоюдный дар.
Ее выговор немного отрезвил Андрея, но только на минуту.
— Ты права; ты всегда права, моя дорогая. Но тем более должен я быть тебе благодарен. Я бы воспевал тебя в песнях, как это делали старинные трубадуры, если б только умел сочинять такие песни.
— Мой трубадур, — сказала она улыбаясь, — что бы сказали наши революционеры, если б они услыхали, что Андрей Кожухов — непреклонный, суровый Кожухов — предается таким излияниям?
— Что ж, они бы только больше уверовали в меня, если знают толк в людях, — с живостью отвечал Андрей. — Поверь мне, только прирожденный трус боится, что в решительный момент его жизни любовь к женщине может парализовать его силы. Они найдут меня готовым, когда мой час пробьет. И ты, моя ненаглядная, не правда ли, ты скажешь, как та дева-черкешенка:
Мой милый, смелее вверяйся ты року!
— Постараюсь, — ответила она с бледной улыбкой, любуясь поднятым к ней счастливым и смелым лицом Андрея.
Никогда еще он не был ей так дорог, никогда еще она так не гордилась его любовью. Но возможность потерять его — эта возможность, которую она до сих пор допускала, не веря в нее,—теперь предстала в ее уме во всей страшной реальности.
С нервным порывом, противоречившим ее словам, она обвила руками его шею и крепко прижала к груди
198


его голову, которая теперь была ей дороже всего на свете.
Громкий звонок, сопровождаемый двумя более слабыми, наполнил нестройными звуками их маленькую квартиру. Звонок этот означал приход друзей. Однако оба вздрогнули и посмотрели друг другу в лицо.
Андрей быстро поднялся № пошел отворять двери.
Таня, оставшаяся на своем месте, сначала услыхала радостное восклицание Андрея при виде неожиданного друга, но это приветствие замерло, как брошенный в топкое болото камень. Затем раздался быстрый подавленный шепот нескольких голосов, сменившийся зловещим молчанием. Андрей вернулся в комнату в сопровождении Жоржа и молодого человека, ей незнакомого. Андрей был бледен. У двух других был серьезный и грустный вид.
— Что случилось? — воскликнула с тревогой Таня, подымаясь к ним навстречу.
— Большая беда, — сказал Андрей. — Зина и Василий арестованы после упорного сопротивления. Оба будут приговорены к смерти через несколько недель. Вулич убита во время сопротивления.
Он опустился на стул и провел рукой по лбу. Оба гостя тоже сели. Незнакомец очутился против Тани, и их глаза встретились.
— Ватажко, — отрекомендовался он сам. — Я только что из Дубравника с этим известием и со специальным поручением к Андрею.
— Когда это случилось? — спросила она.
— Три дня тому назад, — отвечал Ватажко. — Полиция старалась держать все дело в тайне, но это невозможно. Завтра известие появится во всех газетах. Весь город уже говорит об этом.
Он стал излагать вполголоса подробности катастрофы. Но по мере своего рассказа он все более и более воодушевлялся и когда дошел до описания перестрелки с полицией, то пришел в настоящий экстаз. Действительно, самозащита была геройская. В глухую полночь полиция старалась тайком войти в квартиру, занимаемую Зиной и Василием Они отвинтили петли от наружных дверей и думали застать всех врасплох, в постели. Оно так бы и вышло, если бы, на счастье, Вулич не зачиталась поздно у себя в комнате. Она услыхала подозрительный шум и, увидав входивших жандармов, выстре¬
199


лила, когда они меньше всего этого ожидали. Несколькими выстрелами она заставила их отступить на лестницу и в продолжение двух-трех минут одна удерживала их, пока сама не упала, раненная в голову. Она была без признаков жизни, когда Василий подоспел к ней на помощь.
— Какая она оказалась львица, эта девочка! И какая прекрасная смерть! — невольно вырвалось у Андрея.
— Оставшиеся в живых, — продолжал Ватажко, — попытались пробиться с револьверами в руках, но это оказалось невозможным. Тогда они отступили во внутренние комнаты и забаррикадировались. Они сожгли все компрометирующие документы и не пускали полицию в продолжение получаса, пока не истратили всех зарядов. Затем они объявили, что сдаются.
Ватажко добавил, что, по полученным сведениям, их будут судить через несколько недель, вместе с Борисом. Зину разыскивали по его делу, и полиция очень обрадовалась, захватив ее наконец. Василия будут судить с ними за вооруженное сопротивление. Нельзя было сомневаться, что все трое будут приговорены к смертной казни.
— Но этого допустить невозможно! — воскликнул Ватажко с жаром.—Мы освободим их силою! — Он вскочил со своего места в пылу возбуждения.
То расхаживая по комнате, то останавливаясь перед одним или другим и энергично жестикулируя, он объявил, что их кружок в Дубравнике решил сделать попытку освобождения. Все без исключения революционеры горячо сочувствуют этому делу. Волонтеров мохсно набрать сколько угодно между интеллигенцией и среди городских рабочих. Если только держать это предприятие в большой тайне, то оно может увенчаться успехом. Во всяком случае, они решили попытаться.
— Мы решили, — заключил он, обращаясь к Андрею, — что для такого важного дела необходимо назначить атамана, и единогласно выбрали вас. Меня послали, с тем чтобы рассказать вам все подробно и спросить, согласны ли вы присоединиться к нам?
Андрей поднял голову и посмотрел на посланца, явившегося с таким серьезным предложением.
— Хорошо ли вы взвесили ваш выбор? — спросил он. — Я еще не был атаманом ни в одном деле.
200


— Лучшего атамана, чем вы, мы и выдумать не могли бы! — воскликнул Ватажко.
Он объяснил причины, которые их побудили выбрать Андрея. Все члены тамошней организации знали его лично и доверяли ему вполне. Кроме того, он был очень популярен среди местных революционеров, знавших его по репутации и готовых следовать за ним скорее, чем за кем-либо другим.
— Пусть будет по-вашему, — сказал Андрей. — В таком деле я готов служить в какой угодно роли.
— Я так и говорил им, я так и говорил! — повторял Ватажко, с жаром потрясая Андрея за руку. — Мы все того мнения, что вам незачем ехать в Дубравник сейчас. Если полиция узнает, что вы там, она сейчас же насторожит уши. Вам лучше оставаться здесь до поры до времени. Мы будем сообщать вам все до мельчайших подробностей и советоваться с вами...
Андрей снова был оторван от спокойной работы и счастливой, безмятежной жизни, снова брошен в водоворот революционного потока.
Он съездил на короткое время в Дубравник с целью позондировать почву. Там он узнал, что Бочаров, на участие которого в предстоящем деле он рассчитывал, и сестры Дудоровы были арестованы несколько дней тому назад. Это было очень некстати. Сперва Андрей не придал большого значения самому факту их заарестова- ния и надеялся, что их скоро выпустят. Но вскоре после его приезда Варя Войнова явилась к нему. Она пришла после свидания с некоторыми из арестованных и от них услыхала вести, заставившие ее плакать от досады и негодования. Миронова, с которым Андрей и Василий встретились на пикнике сестер Дудоровых, арестовали три месяца тому назад. С первых же дней он выкинул белый флаг. Теперь, чтобы выпутаться и выйти на свободу, этот негодяй стал признаваться во всем, что знал и о чем лишь догадывался, выдавая массу людей.
Благодаря его показаниям Бочаров и сестры Дудоровы были арестованы. Он, между прочим, подробно рассказал о злополучном пикнике в лесу, называя всех присутствовавших. Этот инцидент, незначительный сам по себе, устанавливал факт знакомства Дудоровых и Бочарова с такими деятельными революционерами, как Андрей и Василий. Всех троих собирались судить вместе с Борисом, Зиной и Василием, и их дело принимало, таким образом, очень серьезный оборот.
201


Во всем остальном Андрей вынес скорее благоприятные впечатления. Обстоятельства задуманного освобождения в Дубравнике складывались гораздо лучше, чем он ожидал. Под рукой оказались превосходные боевые силы, и он составил великолепный план действия. Имелись порядочные шансы на успех, да и на какой еще грандиозный успех! В нем проснулись инстинкты бойца. Что же до опасностей — он о них не думал и в глубине души не верил в их существование.
Он вернулся к Тане возбужденный и счастливый.
Но для нее дни безмятежного спокойствия прошли. Она знала, что Андрей прав, что оставаться позади в таком деле он не может. Но это сознание доставляло ей мало утешения. Оно не разгоняло ее тревог и опасений за него.


Часть третья ВСЕ ДЛЯ ДЕЛА
Г л а в а I ЗАИКА
Одно из предместий богоспасаемого города Дубравника носит название Валы — название, которое звучит довольно странно теперь, когда ни на улицах, ни между большими огородами и запущенными садами этой местности не найдется ни одного холмика.
По всей вероятности, название это более соответствовало действительности во времена оны, когда это место впервые было вызвано к жизни главным образом помещиками в их поисках за городскими резиденциями. Многие из домов и по сю пору сохранили еще следы своего происхождения. Обширные дворы окружены многочисленными службами для размещения десятков слуг, неизменно сопровождавших господ в их периодических переселениях в города. Конюшни, каретные сараи, бани свидетельствуют о попытке наших отцов сохранить по возможности помещичий строй жизни. Самые дома — те из них, которые еще не пошли на слом для замены новыми, — большей частью деревянные, не без претензии на архитектуру. Там и сям можно видеть балконы с карнизами и балюстрадами в виде украшения, маленькие башни со спиралями, зубчатые двери и окна, указывающие на капризы фантазии у людей с своего рода артистическими наклонностями.
После освобождения крестьян эти дома от бывших помещиков перешли в руки скупщиков-купцов, так часто заступающих место дворян. Кулаки и спекуляторы разных наименований недолго оставались в домах, не подходящих для деловых операций и мало для них привлекательных в других отношениях. Они жили в качестве неприятелей, овладевших городом после осады и оставшихся там лишь на время, для того только, чтобы все имеющее какую-либо ценность превратить в деньги.
Еще раз Валы переменили свой вид и население. Дома, службы и пристройки снимались большей частью ме¬
203


щанами и рабочими. В их глазах главной приманкой была земля, сдававшаяся при домах, — сады и огороды, в которых возделывались овощи. Дома они сдавали жильцам из господ; сами же со своими семьями теснились в пристройках и службах. Такая метаморфоза оказалась самой прочной. Собственники домов повышали цену съемщикам, а эти последние ухитрялись выжимать ренту из своих жильцов.
Город представлял рынок для сбыта овощей и давал с каждым годом увеличивавшееся число дачников, для которых слова «природа» и «свежий воздух» имели некоторое значение, так что за пользование ими они не прочь были платить по мере сил.
В начале весны 187* года в одном из таких домов сидели у открытого окна два молодых человека. Один из них, юноша лет двадцати, напряженно всматривался в темноту, старательно разглядывая каждого входившего в сферу света тусклого уличного фонаря.
Это был Ватажко. Другой был наш знакомый — Андрей, приехавший в Дубравник с неделю тому назад и поселившийся с товарищем в этом тихом квартале.
— Никого? — спросил он.
— Никого.
— Странно, — заговорил Андрей после небольшой паузы. — Суд должен был кончиться часа три тому назад. Заике давно пора бы быть здесь, Ксению повидать ведь недолго.
— Может быть, ее не пустили на суд, — предположил Ватажко.
— Ну вот еще! Кого же пускать, коли не барышню с ее положением?
— Ну так остается предположить, что Заика погиб от взрыва, потому что он никогда не опаздывает, — пошутил Ватажко.
— Что ж, может быть, и взаправду погиб, — согласился Андрей серьезным тоном. — Он так неосторожно обращается со своим любезным зельем, что может быть взорван каждую минуту.
— Не побежать ли мне к нему справиться? — предложил Ватажко.
— О чем? Взорван он или нет?
— Ну вот! Видел ли он Ксению, и что она ему рассказала.
— Если он взорван, то ничего не скажет, а если нет,
204


то придет тем временем сюда, и вы с ним разойдетесь. Лучше подождем.
Наступило молчание.
— Какая скука! —не выдержал наконец Ватажко.— Уж задам же я Заике, когда он придет!
Он бросил последний безнадежный взгляд на пустую улицу, как вдруг с противоположного конца послышался стук приближающегося экипажа.
— А! Вот он наконец! — весело вскричал Ватажко, мигом забывая свой гнев.
Андрей тоже выглянул в окно и увидел Заику, быстро подъезжавшего на открытых дрожках.
Это был человек средних лет, геркулесовского сложения, с черной бородой почти до пояса. Дотронувшись своей длинной рукой до плеча извозчика, он приказал ему остановиться у ворот. Это было против правил, так как извозчика следовало остановить, не доезжая до дому, но Заика, очевидно, спешил.
Через минуту он входил в комнату, нагибая свою длинную голову, чтобы не удариться о косяк низкой двери. Ватажко успел тем временем запереть окна, спустить занавеску и зажечь пару свечей.
— Ну что, каковы новости? — спросил Андрей. — Рассказывайте скорее.
— Сейчас, дайте прежде раздеться. Заранее предупреждаю, что ничего особенного, — ответил вошедший, слегка заикаясь.
Вблизи его худая, слегка сгорбленная фигура вовсе не напоминала Геркулеса. Борода при свечах оказалась не черною, а русою, падающей на грудь двумя длинными космами. На худом продолговатом лице с длинным прямым носом были замечательны только серые беспокойные глаза, вспыхивавшие иногда каким-то фосфорическим блеском. Глядя на них, приходило в голову, что он, пожалуй, может видеть в темноте, как кошка.
— Видели кузину? — спросил Андрей.
— Видел.
— Так садитесь и рассказывайте все по порядку.
Заика сел и начал рассказывать. Политический процесс действительно начался перед военным судом. В первом заседании было сделано еще очень немного, но опытный человек мог уже вывести некоторое заключение относительно дальнейшего хода дела. Во-первых, Заика сообщил, что большинство членов суда было назначено генерал-губернатором специально для этого процесса.
205


Это был плохой знак. Обвинительный акт, прочитанный в этом заседании, тоже не предвещал ничего хорошего. Относительно того, под какую статью подведут трех главных подсудимых — Бориса, Зину и Василия, — не могло быть никаких сомнений. Иначе стояло дело Бочарова и сестер Дудоровых, не виновных, в сущности, ни в чем, кроме простого знакомства с конспираторами. Поэтому заключение обвинительного акта об участии всех подсудимых в общем заговоре с целью низвержения трона и всего прочего было весьма зловещим. Оно говорило о намерении обвинительной власти требовать смертной казни для всех подсудимых.
— Но разве же это возможно? Какие же у этой скотины могут быть доказательства? — прервал Ватажко рассказ гостя.
— Все тот же пикник в лесу, на котором был предатель Миронов, — отвечал Заика. — Дудоровы и Бочаров были на пикнике. От Василия они не добились ни одного слова. Он молчит с самого ареста. Но опять же Миронов утверждает, что Василий был там вместе с Андреем и Вулич. Кроме того, дворник Дудоровых узнал карточку Вулич и показал, что она часто приходила к Дудо- ровым.
Заика замолчал, считая дело совершенно разъясненным. Одни конспирировали, другие были с ними знакомы, а следовательно, все одна шайка. Русским людям слишком хорошо знаком этот обычный прокурорский прием.
— Ну, а как подсудимые? — спросил Андрей, переходя к более интересной теме.
— Ксения говорит, что они все время разговаривали между собою и на суд почти не обращали внимания. Только раз они взволновались и протестовали.
Заика передал затем, что взволновали подсудимых грязные клеветы, которые прокуратура сочла долгом взвести на подсудимых, в особенности на трех женщин. Он не мог рассказать всего, так как сам не был на суде, а кузина многое пропустила в своем рассказе. Но и переданного было достаточно, чтобы привести в бешенство Ватажко.
— Негодяй! — вскричал он, сжимая кулаки. — Хотелось бы мне, чтобы он попался мне под бомбу!
Но ни один мускул не дрогнул на лице его старшего товарища.
206


— Что это вы, друг? — спросил он. — Разве вы ожидали от них чего-нибудь иного?
— Нет, но это уже слишком! — возразил Ватажко. — Мясники и те не бросают грязью в животного, которое они ведут на убой.
— На то они и мясники, а это царские опричники,— заметил Андрей. — За хорошие оклады да чины они с родной матери шкуру сдерут.
— Да нет, я все-таки не верю, что приговорят всех шестерых. Трое ведь ровно ничего не сделали! — продолжал Ватажко цепляться за последний луч надежды.
— Наивный же вы, видно, человек, — иронически заметил Заика. Серые глаза его вспыхнули и заискрились. Он устремил их на минуту на юношу и затем презрительно отвернулся. И его жена ровно ничего не сделала, но ее увезли от него и держали в тюрьме, пока она не помешалась и не зарезалась в припадке безумия осколком разбитого стакана. Малодушные надежды Ватажко на человеческие чувства со стороны власти возбуждали в нем негодование, умеряемое лишь презрением.
— Приговорить-то всех приговорят, в этом я не сомневаюсь, — сказал Андрей в раздумье. — Это даст возможность генерал-губернатору выказать свое милосердие, пощадивши Дудоровых, а не то и Бочарова. Может статься, что и суду позволят сделать маленькую скидку, чтобы показать независимость. Они всегда улаживают промеж себя такие комедии. Не думаю, чтобы было более трех казней. Борис и Василий — наверно, а там или Зина, или Бочаров, — закончил Андрей не совсем твердым голосом. — Но что об этом загадывать! — добавил он после небольшой паузы. — Расскажите лучше, как идут ваши работы, — обратился он к Заике.
— Все готово. Я сделал бомб на пятьдесят человек и еще две дюжины лишних. Остается только вставить разрывные трубки. За этим дело не станет.
Они заговорили о своем плане, и через полчаса Заика ушел с несколько большими предосторожностями, чем при своем появлении.
Глава II В ХРАМЕ ФЕМИДЫ
Суд тем временем делал свое дело. Он длился пять дней. Если бы выполнялись все формальности, предписанные военно-судебными уставами, которые не грешат.
207


как известно, медлительностью, то суд протянулся бы по крайней мере втрое дольше. Но город был так возбужден происходящей на его глазах судебной трагедией, что нашли нужным торопиться. Обыкновенная публика не допускалась в залу заседаний. Входные билеты были розданы с самой крайней осторожностью служащим, их женам и небольшому числу каких-то непроходимо благонамеренных частных лиц. Для предупреждения каких бы то ни было сочувственных демонстраций на улице сильные полицейские и жандармские патрули охраняли окрестности здания суда и разгоняли всякие сборища, арестовывая упрямых, не уходивших по первому требованию.
Тем не менее толпы сочувствующих или просто любопытных беспрерывно образовывались вблизи суда. Стоило только какому-нибудь приличного вида господину или даме появиться из дверей здания, как их тотчас же окружала целая дюжина совершенно незнакомых им, неизвестно откуда взявшихся людей, осыпая их вопросами о том, что делается на суде. Возвращаясь домой, обладатели билетов могли быть уверены, что застанут у себя нескольких знакомых или друзей, не попавших на суд, но в большинстве случаев гораздо больше заинтересованных в его исходе, чем привилегированные счастливцы.
От мужа к жене, от приятеля к приятелю волнующие известия быстро распространялись по городу. Хотя газетные отчеты были очень кратки и часто умышленно искажены цензурою, тем не менее все, кто интересовался делом, имели о нем довольно подробные сведения. Симпатии публики были, как и всегда, на стороне слабейших. А ежедневные, ежечасные известия о поведении обеих сторон могли только усилить эти чувства. Город находился в лихорадочном возбуждении. Волнение распространилось даже на тех, кто в обычное время совершенно не интересуется политикой. Обеспокоенный растущим сочувствием к подсудимым и опасаясь «беспорядков», генерал-губернатор частным образом приказал председателю суда и прокурору окончить дело как можно скорее. Суд заторопился, пропуская формальности, и погнал дело на почтовых. Комедия быстро приближалась к своей трагической развязке.
В городе пошел слух, что приговор будет произнесен в четверг, на пятый день суда. Возбуждение — в особенности среди известной части публики — дошло до такого
208


предела, что власти приняли серьезные меры против ожидаемых беспорядков. Внутренность суда заняли солдатами и полицией. Батальон пехоты и два эскадрона казаков стояли под ружьем на дворе соседнего казенного здания. Полицейские патрули были удвоены. Но толпа вокруг здания суда тем временем учетверилась. Вечером, после закрытия фабрик, к ней присоединились также рабочие. Полиция была уже не в состоянии разгонять народ, не прибегая к оружию, что считалось пока несвоевременным.
В самой зале суда характер публики постепенно изменился. Благодаря настойчивым приставаниям к высокопоставленным знакомым и родственникам, а также подкупу того-другого из сторожей, в залу заседаний удалось пробраться многим из тех, против кого и были приняты все эти предосторожности. Окидывая взглядом публику, как подсудимые, так и судьи с удивлением замечали, что теперь она вовсе не была такая сплошь «благонамеренная», как в первые дни. Вперемежку с военными мундирами и бритыми чиновничьими фигурами ультраблаго- намеренного типа появились более нейтральные физиономии. То тут, то там мелькали лица, не сулившие пре- стол-отечеству уж ровно ничего хорошего.
Во втором ряду стульев жена председателя контрольной палаты — дама вполне благонамеренная — выставляла напоказ свои бриллианты, кружева и свою собственную пухленькую миловидную головку. Она смерть как боялась «нигилистов» и пришла лишь потому, что одна знакомая уверила ее, что будет ужас как занимательно. Ее сильно тревожило, однако, как бы с подсудимыми женщинами не сделалось истерики: это могло отозваться на ее слабых нервах. Но рядом с чувствительной барыней сидела девушка, в которой, по смелому и серьезному выражению лица, легко было узнать «нигилистку», несмотря на длинные волосы и голубое шелковое платье, взятое специально для этого случая у подруги. В задних рядах сидели уже явные «нигилисты» — студенты в очках и стриженые, не по моде одетые девушки.
В одиннадцать часов вечера суд удалился для постановления приговора. Он возвратился лишь в половине третьего. Но очень немногие из публики ушли за это время из залы. Приговор должен был состояться во что бы то ни стало. Все знали, что их ожидания не будут обмануты, и чем дальше подвигалось время, тем меньше было охоты уходить. Суд мог возвратиться каждую ми¬
209


нуту, и публика ждала и ждала. Время тянулось убийственно медленно. В переполненной людьми зале становилось нестерпимо душно, так как все окна были заперты для предупреждения сношений с улицею. Это еще более усиливало всеобщую усталость и томление. В сероватой мгле приближающегося рассвета судебная зала принимала странный, удручающий вид. Шесть серебряных подсвечников с тускло мерцающими свечами на судейском столе придавали ей что-то погребальное. Тесно скученная публика была молчалива. Никому не было охоты толковать теперь о вероятном исходе прений, происходивших в совещательной комнате.
Только со скамьи подсудимых доносился неумолкаемый звук тихих голосов. Там знали, что после приговора их разлучат и не позволят видеться до самой казни, и эти люди, связанные узами тесной дружбы, спешили воспользоваться немногими минутами, которые оставалось им пробыть вместе. Судя по оживленному, быстрому говору, они были в хорошем настроении и ничуть не подавлены ожидаемым приговором. Но публика не могла видеть ни одного из них. Скамья, занятая ими, была заслонена стеной из двенадцати жандармов с саблями наголо.
За дверьми судебной залы толпа, которую усталые полицейские предоставили наконец самой себе, была гораздо шумнее и нетерпеливее, чем в зале суда. Тут собрались наиболее беспокойные элементы населения, возбужденные к тому же победой над полицией. «Нигилистов» была здесь целая куча. Когда зеваки, утомленные долгим ожиданием, поразбрелись, они очутились в передних рядах сплошным валом. Многие оказались знакомы. Пошли оживленные разговоры и толки, по которым можно было сейчас же узнать, что говорившие не были еще конспираторами.
Вдруг в одном из окон суда мелькнул белый платок.
— Приговор! — крикнул голос из толпы. Мгновенно всякий шум прекратился, и вся масса плотнее придвинулась к зданию суда с поднятыми вверх лицами.
В зале судебный пристав возвещал о начале последней сцены бесстыдного фарса. Суд шел для объявления приговора.
Публика встала, как один человек, и ждала притаив дыхание. Казалось, можно было слышать усиленное биение этих многочисленных сердец, замиравших одни — от
210


страха за судьбу дорогих людей, другие — от потрясающего драматизма минуты.
За длинным зеленым столом, освещенным шестью погребальными свечами, один за другим появились шесть членов суда. Их вид далеко не соответствовал понятию о неподкупных служителях Фемиды. Смущенные, тревожные лица говорили скорее о только что сознательно совершенной гадости, чем о выполнении сурового долга. Из двух стоявших лицом к лицу групп — судей и подсудимых — в последней было, несомненно, гораздо больше и спокойствия и достоинства. Они тоже встали одновременно с публикой и стояли теперь на виду у всех. Но в первую минуту очень немногие взглянули на них. Все глаза были прикованы к председателю, который с бумагой в руках готовился произнести роковые слова.
Усиленно громким голосом он начал читать какое-то вступление, казавшееся бесконечным. Но вот публика вздрогнула, точно по ней пробежала электрическая искра: произнесено первое имя — Бориса. За ним следует долгое, долгое бормотание, в которое никто не вслушивается,— это перечисляются его преступления. Затем краткая пауза и приговор — смерть! Хотя никто и не ожидал пощады для Бориса, тем не менее слова «смертная казнь» упали на натянутые нервы как удар молота. Вторым следовало имя Василия. Бормотание было менее утомительно, так как было короче, и опять удар молота — смерть! Нервы дрогнули, но выдержали. Очередь за Зиной, судьба которой возбуждала все больше споров и сомнений. Молчание стало, казалось, еще глубже. «Жизнь или смерть? Жизнь или смерть?» — спрашивал себя внутренне каждый во время долгого бормотания председателя. Преступления нагромождались на преступления. Грозный молот поднимался все выше и выше, затем мгновенный перерыв, и он с грохотом падает вниз — смерть! Протяжный вздох, похожий на стон, пронесся по зале. Все, даже самые предубежденные, с симпатией и смущением обратили взоры на эту молодую благородную женщину, так спокойно и скромно стоявшую впереди своих товарищей. Приговор потряс всех, но напряженность ожидания ослабела — самое худшее уже миновало. Трое остальных подсудимых были так мало скомпрометированы, или, вернее, были так невинны, что их могли приговорить разве что к пустякам.
Бормотание, следовавшее за именем Бочарова, четвертого по списку, еще более успокаивало и убаюкивало
211


всякие опасения публики. Это были не преступления, а какие-то вздорные мелочи. Многие вовсе перестали слушать, как вдруг голос председателя как-то подозрительно дрогнул; последовала короткая пауза, и среди всеобщего оцепенения раздался приговор — смерть!
Изумленное «ах!» вырвалось из всех грудей. Соседи обменивались взглядами, спрашивали глазами, не ослышались ли они.
— Премного благодарен, господа судьи! — звонко раздался по зале насмешливый голос осужденного.
Нет, они не ослышались. Но как же это? За что? Напряженное желание знать, что будет дальше, сдержало негодование публики.
Председатель не осмелился призвать осужденного к порядку: он притворился, будто не слыхал его восклицания, и поспешил перейти к следующему имени. Очередь была за старшей Дудоровой. На этот раз публика следила с напряженным вниманием за всеми пространными изворотами и хитросплетениями при перечислении преступлений. Чтению, казалось, не будет конца. Дело опять шло о сущем вздоре. Не может быть, чтоб за это — смертная казнь! Но публика была теперь настороже. Она слышала то же предательское многословие, ту же запутанность и неясность мотивировки, как и в предыдущем приговоре. Некоторые фразы звучали очень скверно. Сомнение перемежается с надеждой, раздражая нервы до последней степени. Молот висит в воздухе, поднимаясь, опускаясь и снова поднимаясь. Он упал наконец — смерть!
Долго сдерживаемые страсти разом прорвались наружу. Восклицания, истерический хохот женщин, крики и проклятия наполнили залу. Люди вскакивали на стулья, крича и неистово жестикулируя, точно охваченные внезапным безумием. Никогда еще стены этого здания не видели подобной сцены.
Добрая дама во втором ряду — жена председателя контрольной палаты — упала в обморок, не дождавшись истерики подсудимых женщин. Жандармский офицер, командовавший конвоем, бывавший у них в доме, бросился к ней со стаканом воды. Но ее соседка, девушка в голубом шелковом платье, быстро загородила ему дорогу.
— Не смейте трогать ее! — закричала она в лицо офицеру, защищая рукою неподвижно лежавшую женщину.
И столько ненависти и презрения было в ее голосе,
212


жесте и сверкающих глазах, что любезный молодой человек съежился, как побитая собака, и исчез, а девушка достала воды с адвокатского стола и принялась ухаживать за соседкой. Она видела ее в первый раз, не знала ее имени, но предположила в ней своего человека, друга подсудимых — каким она, может быть, была в момент обморока,—и этого было достаточно, чтобы защитить ее от ненавистного прикосновения жандарма.
За судейским столом смятение было почти так же сильно, как и среди публики.
Бледный от стыда председатель делал бесплодные попытки унять бурю. Никто его не слушал, но он не дал приказа очистить залу. Ему хотелось, наоборот, чтобы публика осталась и выслушала конец дрожавшей в его руке бумаги. Шестая из подсудимых, младшая Дудорова, принимая во внимание ее молодость, была приговорена не к смертной казни, как требовал прокурор, а к пятнадцати годам каторги. Судьям хотелось оповестить публику о своей гражданской доблести. Но среди всеобщего шума никто не расслышал приговора. Молодой человек — тот самый, который махал платком, — отворил окно и, высунув голову, закричал толпе:
— Смертная казнь! Всем смертная казнь! — Он утверждал потом, что слышал собственными ушами шестой смертный приговор, хотя председатель, несомненно, читал другое.
В ответ послышался угрожающий рев толпы, усиливший беспорядок в зале. Некоторые из «благонамеренных» вообразили, что толпа врывается в залу и сейчас начнет их всех резать. В припадке панического страха они принялись кричать из-за собственной шкуры. Полицейский офицер, охранявший здание снаружи, вбежал в залу и бросился к председателю. С минуту они совещались, и затем полицейский выбежал в другие двери. Председатель отдал приказ двинуть войска и разогнать толпу во что бы то ни стало. Судьи исчезли во внутренние комнаты, а полиция принялась очищать залу.
Кровавое столкновение казалось неизбежным. Но его не случилось. Самые крайние элементы — организованные революционеры — не желали вооруженного столкновения, которое могло только помешать успеху их более серьезной попытки отбить приговоренных нечаянным нападением.
Манифестация произошла сама собой и была сделана главным образом посторонними людьми под впечатле¬
213


нием минуты. Это было хорошо, но не надо было заходить далеко.
Сдерживающее влияние, идущее от крайних к более умеренным, редко бывает безуспешным. Когда эскадрон казаков, за которым следовала пехота, показался в конце улицы, толпа разошлась, и все дело ограничилось криками и несколькими каменьями, брошенными в солдат.
Глава III БОРЬБА С ПРЕПЯТСТВИЯМИ
В пятницу — через два дня после произнесения приговора — в газетах появилось известие, что генерал-губер- натор заменил смертную казнь для старшей Дудоровой двенадцатью годами каторжной работы и сократил на шесть лет срок каторги для ее младшей сестры. Смягчение было значительно и возбудило самые сангвинические надежды в той многочисленной части публики, которая рада первому предлогу, чтобы отделаться от всякого неприятного ощущения. По городу вдруг пошли слухи, что и с остальными приговоренными будет поступлено так же милостиво. Уверяли, что генерал-губернатор за помилование и хлопочет об этом в Петербурге. Передавались даже его подлинные слова, которые одни из вестовщиков будто бы слышали от него лично, а другие — «от самых достоверных людей».
Ни Андрей, ни его товарищи не могли разделять этих иллюзий. Благодаря Ксении, кузине Заики, им удалось установить постоянные сношения с неприятельским лагерем.
Они знали, что губернатор еще ничего не решил и что приписываемые ему слова были продуктом фантазии, если не сознательной ложью. Для Василия и Бориса о помиловании не могло быть и речи. Но приговор над Зиной или Бочаровым, а пожалуй и над обоими, мог быть смягчен. Однако ничего определенного нельзя было сказать. Все зависело от настроения петербургских властей в данный момент. При такой неизвестности работа заговора становилась подавляюще трудною. Малейшая неосторожность могла навлечь роковые последствия, так как стоило полиции открыть или даже заподозрить существование заговора, и четыре друга повиснут в воздухе в виде отместки. При таких обстоятельствах сосредоточение руководства всем в руках одного лица было очень
214


полезно, устраняя опасность многочисленных собраний и совещаний. Но и одному человеку было трудно действовать смело и энергично ввиду громадной ответственности.
В тайну предприятия были посвящены до сих пор только семь человек, хотя для его выполнения нужно было по крайней мере всемеро больше. Меньше чем с полсотней людей даже с динамитными бомбами нельзя было отважиться напасть на вооруженный конвой. Охотников предполагалось завербовать за день или за два до момента действия. Это было лучшим средством сохранить тайну предприятия, требовавшего стольких участников. Семь человек, составлявших ядро заговора, были набраны из местных революционеров с хорошими связями среди городских кружков. Каждый из них, в свою очередь, намечал пять —десять человек, надежных и смелых, которым можно было предложить участвовать в деле. Затем Андрей уж должен был дать знак к созыву этого отряда. План этот соединял быстроту с осторожностью. Но вскоре оказалось, что нужно было пожертвовать той или другою.
Суббота и воскресенье не принесли ничего нового. В понедельник по городу распространился слух, что уголовные под присмотром конвоя копают ямы на Пушкарском поле, где должны были стоять виселицы. Но для скольких приготовлялись они? Для одного? Но работы велись в слишком больших размерах. Для двух, для трех или для всех четырех? Город снова взволновался, на этот раз самыми мрачными слухами. Те самые люди, которые три дня тому назад говорили с полной уверенностью о помиловании, разносили теперь совершенно противоположные известия.
Андрей знал, что последние слухи так же произвольны, как и предыдущие. Генерал-губернатор не говорил ни с кем об этом деле. Но самая отсрочка решения была очень подозрительна. Казни политических преступников производились иногда почти тайком, через несколько часов после утверждения приговора, во избежание волнения публики. Что, если генерал-губернатор думает и теперь поступить таким образом? Между опасностью опоздать с приготовлениями и риском скомпрометировать дело преждевременной оглаской выбирать было страшно трудно.
Андрей решил держаться своего первого плана и ждать до конца. Через Ксению он мог узнать о кон¬
215


фирмации через два часа после того, как бумага выйдет из губернаторского кабинета. Таким образом, даже в самом худшем случае все-таки у него останется от семи до восьми свободных часов. Такого срока было мало для организации пятидесяти человек, но на тридцать или сорок можно было наверное рассчитывать. Лучше было рискнуть действовать с меньшим числом людей, чем возбудить подозрение полиции. Впрочем, можно было рассчитывать, что губернатор пожелает соблюсти приличие и не станет чересчур торопиться.
Последние дни Андрей вовсе не выходил из комнаты, так как ожидаемая весть могла прийти каждую минуту.
В ночь с понедельника на вторник он спал легким тревожным сном напряженного ожидания, как вдруг слабый стук в стекло заставил его вскочить на ноги.
Он отворил окно и увидел в тени стены фигуру женщины слишком небольшого роста для Ксении, которую он ожидал.
— Кто тут? — спросил он шепотом.
— Я, горничная Ксении Дмитриевны. Они сами не могли прийти и прислали это письмо, — послышался снизу такой же тихий голос.
— Давайте сюда! — сказал Андрей, протягивая руку.
— Я вас не знаю, — отвечала девушка, отступая назад, — мне приказано передать письмо Александру Ильичу в собственные руки.
Андрей обернулся, чтобы разбудить Ватажко, но тот уже подошел к окну. Он кивнул головой девушке, которая улыбнулась ему в ответ как знакомому. Белая бумага мелькнула в полутьме, переходя из одних рук в другие, и девушка вдруг бросилась бежать, охваченная внезапным страхом, не давши сказать ей спасибо.
Маленький ночник горел в углу комнаты. В тревожное время, когда полиция могла ежеминутно явиться, Андрей всегда оставлял на ночь огонь в комнате. С драгоценной и страшной бумажкой в руке он сел на пол и, перегнувшись к ночнику, прочел при его свете следующие набросанные карандашом слова:
«Приговор утвержден губернатором всем четырем. Казнь в следующую среду, в десять часов утра, на Пушкарском поле». Внизу стояла буква К., то есть Ксения.
С минуту Андрей продолжал сидеть на полу, собираясь с мыслями. Известие поразило его сильнее, чем он хотел бы сознаться. Относительно Бориса и Василия
216


у него и раньше не было никаких надежд. Но Зина, Бочаров,—Бочаров в особенности!
Людям добросердечным обыкновенно всего сильнее жаль невинных жертв русского самодержавия, и они в этом совершенно правы. Сами революционеры, оценивающие по-своему «виновность» и «невинность» в этого рода делах, также всего сильнее жалеют своих «невинных» товарищей, так как они действительно самые несчастные. Ничего не сделавши, они не могли заранее привыкнуть к мысли о своей судьбе, и они умирают с сожалением, быть может, с горьким упреком самим себе за прошлое безделье и излишнюю осторожность. Таково было положение Бочарова, которого Андрей успел оценить и полюбить во время суда, где этот остроумный юноша вел себя блистательно. Можно сказать, что во все эти тяжкие дни судьба Бочарова его больше всего мучила. А теперь его казнят, и Зину тоже...
— Прочтите вслух! — воскликнул Ватажко.
Андрей подал ему записку. Он не в силах был читать
ее громко и решительно не слыхал крика негодования, вырвавшегося у его товарища. Зверское решение приводило его в то состояние, когда негодование цивилизованного человека переходит в необузданное бешенство дикаря. Слепая, нерассуждающая жажда мести, отплаты страданиями за страдания — вот что переполняло в эту минуту его душу. Бледный, со стиснутыми зубами, он метался взад и вперед по своей маленькой комнате, как зверь в клетке.
Ватажко, сидя на постели с письмом в руке, следил за ним глазами.
— Ну, не дадим же и мы пощады! — сказал наконец Андрей, овладевая собою. — Идите, сзывайте наших. Я пойду на конспиративную квартиру... Когда обойдете всех, — прибавил он, — идите к Заике и скажите ему, чтобы бомбы и все прочее было готово к вечеру. Часов в шесть вы придете с тележкой и все свезете — знаете куда.
— Да, знаю, — отвечал Ватажко.
— Так до свидания. Надо идти.
Было около четырех часов утра, когда Андрей вышел на улицу. Впереди было еще целых тридцать часов, и за это время можно было все устроить без всякой торопливости, но он хотел собрать своих раньше, чем распространится по городу известие об утверждении приговора.
217


Скорым шагом он в полчаса дошел до конспиративной квартиры и вошел в нее, отперев дверь запасным ключом. Все спали, и никто не слыхал его прихода. Оповещенные Ватажко товарищи не могли собраться раньше как через час. В ожидании их Андрей разложил перед собою план города и определил на нем путь, которым должны были вести приговоренных. При его практическом знании местности ему нетрудно было выбрать лучший пункт для нападения. Он остановился на короткой улице, находившейся между двумя поворотами пути, невдалеке от площади. Правда, благодаря близости к месту казни улица могла оказаться занятой народом, но это неудобство вознаграждалось чрезвычайно удобным путем для отступления — сперва через ряд узких улиц, в которых погоня могла быть легко задержана бомбами, а дальше через городской сад, спускавшийся к реке. Войдя в сад, можно было затворить за собою высокие железные ворота и запереть их двумя или тремя принесенными с собою большими замками. Для большей задержки можно было также приладить у ворот несколько штук усердно рекомендуемых Заикой переносных торпед его собственного изобретения. Затем оставалось только спуститься по саду к пристани, где их будет ждать давно припасенная лодка. В нее предполагалось усадить освобожденных и раненых, если таковые окажутся. Остальные заговорщики должны были выйти через дальний конец сада и затем пробраться задами на Пушкарское поле, где они могли спокойно замешаться в ожидающую казни толпу.
Товарищи Андрея начали сходиться с разных сторон. В четверть шестого все семеро были в сборе и начали военный совет. Он был непродолжителен.
— Слышали? — спрашивал Андрей каждого из входивших.
— Слышал, — отвечал тот.
Андрей в немногих словах изложил им свой план, который был одобрен без всяких прений. Ему сообщили, в свою очередь, время и место трех собраний, на которые предполагалось созвать вновь завербованных заговорщиков. Еще раньше было решено созвать вместо одного многолюдного собрания несколько маленьких. Андрей обещал побывать на каждом, хотя бы на короткое время.
Все было кончено в полчаса, и семеро заговорщиков разошлись в разные стороны.
Тем временем известие, поднявшее на ноги заговор¬
218


щиков, было набрано, отпечатано и преподнесено в виде утреннего приветствия мирным жителям Дубравника.
У немногих читателей не дрогнуло сердце при известии о предстоящей завтра казни четырех человек, и в том числе женщины. Русские люди непривычны к подобным расправам. Что же касается до образованной части публики, то в ней эта весть возбуждала лишь жалость, негодование или бешенство, смотря по темпераменту и отношению к осужденным.
Люди, намеченные как возможные участники в освобождении, были, конечно, не из равнодушных. Большинство из них ничего не знало, получивши приглашение явиться на собрание для обсуждения какого-то важного общественного дела. Но, прочтя о предстоящей казни, все догадались, в чем дело. Когда им сообщили, что все уже готово, рассказали в общих чертах план освобождения и назвали имя предводителя, все были охвачены энтузиазмом и единодушно и радостно присоединились к предприятию. Андрей появлялся на всех трех собраниях. Со своей всегдашней решительностью и хладнокровием и сдержанным бешенством сегодняшнего дня он был именно таким предводителем, какого было нужно.
Когда он вернулся с последнего собрания на конспи- рационную квартиру, там его ожидал очень приятный сюрприз. В его комнате сидел Давид, только что приехавший из-за границы. Узнавши где-то на противоположном конце Европы о том, что творилось в Дубравнике, Давид тотчас же помчался домой и поспел как раз вовремя.
— Я теперь под твоей командой, — сказал он Андрею. — Надеюсь, ты дашь мне работу.
— Дам, брат, дам сколько угодно! — весело отвечал Андрей.
Его настроение улучшилось с утра. Соприкосновение с новыми товарищами придало ему бодрости. Он был так же доволен своими ребятами, как и они им.
— А ведь дело наше, ей-ей, выгорит! — сказал он Давиду. — С нашими бомбочками да с пятьюдесятью ребятами, молодец к молодцу, мы такого натворим, что небу жарко станет. В семь часов у нас будет последний военный совет. Увидишь сам, что это за народ.
В назначенный час люди начали собираться один по одному. Некоторых Давид знал, другим он был представлен в качестве нового товарища.
Собрание было гораздо оживленнее и шумнее утрен¬
219


него. Дело организации, существовавшее тогда лишь в области возможного, теперь было выполнено, и выполнено как нельзя лучше. Все это чувствовали и были полны надежд. Что же до опасности, на которую они шли, — дело было такое хорошее, что никто об этом и не думал.
Все вопросы вершились очень проворно. Споров и дебатов не было: время было слишком дорого. Многие, однако, делали различные предложения и подавали советы, которые Андрей принимал либо отвергал без разговоров, ставя свое окончательное решение. Общий план был очень прост. Завтра, с семи часов утра, Андрей с десятью товарищами займет выбранное для действия место. Остальные сорок человек будут рассыпаны в разных пунктах поблизости, так как толпиться всем вместе на пустой улице было бы опасно. Затем, по мере того как начнет сходиться публика, Андрей соберет и своих. Если улица будет занята сплошной толпой, заговорщики станут двумя полувзводиками по обеим сторонам улицы, друг против друга, чтобы не быть смятыми и разрозненными, когда при первом взрыве народ шарахнется и бросится бежать.
Если же, наоборот, улица будет слабо наполнена, заговорщики должны будут стоять врассыпную. В таком случае Андрей со своим десятком составит авангард, который задержит на минуту процессию и даст время остальным сбежаться со всех сторон. Все это, впрочем, как и многое другое, могло быть окончательно решено лишь на месте действия.
— Теперь,—сказал Андрей, посмотрев на часы,—пора идти за оружием.
Была половина восьмого. Ватажко должен был перевезти бомбы из квартиры Заики. Fix предполагалось выдать на эту ночь семерым вожакам для хранения в безопасном месте. Раздать их людям решено было на другой день утром, перед началом действия, в видах осторожности. Полиция могла накануне казни произвести на всякий случай несколько ночных обысков и, наткнувшись на такие опасные вещи, догадалась бы, в чем дело.
Более обыкновенное оружие, вроде револьверов, могло быть роздано немедленно.
Совещание кончилось, и присутствующие собирались разойтись, чтобы встретиться завтра на поле битвы.
Из школьных воспоминаний Андрей знал, что перед битвой классические военачальники говорят речи. Но он
220


не был речист, да и смешно было бы с его стороны воодушевлять таких людей.
— Итак, до завтра! — сказал он вместо речи.
Некоторые уже направлялись к дверям, когда Давид
подозвал Андрея и обратил его внимание на подозрительного человека, вертевшегося около дома.
— Я уже минут десять наблюдаю за ним, — сказал Давид. — Он все посматривает на наши окна, хотя и пытается не подать виду.
Андрей взглянул на улицу.
— Ничего, это мой приятель! —поспешил он успокоить присутствующих.
Незнакомец был полицейский писарь, сообщавший ему за небольшое вознаграждение все доходившие до него интересные сведения.
— Да не подходите вы к окнам, — остановил он любопытных. — Приятель мой не храброго десятка и — чуть что — сбежит.
Все отошли от окон, и Андрей, выйдя на улицу, в течение нескольких минут тихо говорил с полицейским.
Когда он вернулся, его лицо было далеко не спокойно, хотя выражало скорее злость, чем смущение.
— Полиция уже что-то проведала, — заговорил он сердитым тоном. — Кто-то разболтал! Это просто срам!
— Что? Что такое? Невозможно! Уверены ли вы в том, что говорите? — запротестовали в один голос все присутствующие.
— Совершенно уверен. Полицейский рассказал мне, что незадолго до закрытия присутствия вбежал частный пристав и тотчас прошел к полицеймейстеру. Через пять минут оба поспешно вышли и поехали к губернатору. Они были очень взволнованы и продолжали говорить, проходя через канцелярию. Он уверяет, что ясно расслышал слова «динамитные бомбы». Ни выдумать, ни во сне их увидеть он не мог, так как, конечно, ничего не знает о нашем деле... Ну, что вы на это скажете?
Все были ошеломлены. Факт был налицо, положительный, несомненный и тем не менее совершенно невероятный. Революционеры не всегда осторожны. Тот или другой из вновь завербованных мог проболтаться сестре, невесте, близкому приятелю. Это было в пределах возможного. Поэтому-то и было решено привлечь большинство лишь в последний момент. Но подобным путем тайна не могла распространиться далеко. Только измена,
221


прямой донос могли привести к такому быстрому открытию.
Одна и та же оскорбительная, унизительная мысль читалась на лице присутствующих.
Торопливо все семь голов собираются в тесный кружок. Торопливым шепотом задаются и отвечаются вопросы, слишком обидные, чтобы произнести их вслух, особенно при посторонних, какими были теперь Андрей и Давид.
— Нет, невозможно! Они вербовали только верных, надежных людей! — решительно заявляли все семеро, обращаясь к Андрею. — Полиция ждет какой-нибудь попытки и, вероятно, испугалась какого-нибудь вздора. Ошибка, наверное, разъяснится, и она сама успокоится. До настоящего заговора она ни в коем случае не могла добраться. Дело все кончится пустяками.
Громкий звонок, сопровождаемый сильным стуком в дверь, избавил Андрея от необходимости отвечать. Он только иронически кивнул головой на дверь и вынул из кобуры свой большой пятиствольный револьвер.
Все поняли знак и тоже схватились за оружие в твердой решимости дорого продать свою жизнь.
Прислонившись к стене, с револьвером в правой руке, Андрей левой медленно отодвинул засов.
Но вместо выстрела оставшиеся в комнате услышали в прихожей сердитое восклицание Андрея:
— Что за черт?! Не могли вы постучать как следует?
— Я очень спешил, — оправдывался Ватажко, так как это был он.
— Ну что бомбы? Доставлены, конечно? — спросил Андрей смягчаясь.
— Нет, — сказал Ватажко, — нельзя было взять бомб...
— Как? Вы их до сих пор еще не взяли? Что же вы все это время делали? — снова вспылил Андрей.
Они вышли тем временем из прихожей и стояли среди комнаты. Все глаза были тревожно устремлены на них.
— Страшное несчастие! — быстро заговорил Ватажко.— Заика ранен, может быть, уже умер теперь. Сегодня около полудня в его квартире произошел взрыв. Когда мы подошли к дому с тележкой, мы увидели, что в том этаже, где он жил, все стекла перебиты, в нескольких даже рамы взломаны — это было, должно быть, что-то ужасное!
222


— А бомбы? Как же с бомбами? — перебил Андрей. — Входили вы в дом?
— Нет, не входили. Мы увидели, как туда вошел полицейский надзиратель. На дворе суетились городовые. Полиции, очевидно, уже дали знать, и дом был занят. Скверно, убийственно скверно!
— Что же вы сделали? — спросил Андрей упавшим голосом. — Узнали вы что-нибудь окончательно?
— Да. Мы прошли мимо дома. Я оставил тележку товарищу, а сам обошел вокруг и задами вернулся к дому со стороны реки. Дочь садовника работала в огороде; я с ней заговорил, и она рассказала, что в доме был взрыв, что Заика лежит без чувств и что в его квартире полиция. Я попросил ее никому обо мне не говорить и спрятался за кусты у забора. Мне в щелку видны были ворота и часть двора. Там стояли две тюремные кареты; я видел, как вынесли на носилках Заику и положили в одну из них, а в другую выносили и укладывали разные вещи: ящики, потом какие-то склянки, а потом и бомбы, одну за другой, с большой осторожностью. Я не стал больше смотреть и поспешил к вам, чтобы рассказать... Больше мне нечего было ждать.
Да, больше нечего было ждать, не на что было надеяться! Андрей видел это ясно. Будь только у него бомбы, он не посмотрел бы ни на что и пошел бы завтра разбивать конвой, хотя враги и были предупреждены. Но теперь всему конец, все потеряно! Через четырнадцать часов Зина, Борис, Бочаров и Василий будут повешены. Ни для кого из них нет спасения. А они так надеялись, они так были уверены, что их путь к эшафоту будет путем к свободе... Лучше бы и не начинать ничего, чем возбудить в них такие надежды и так жестоко обмануть в последнюю минуту.
Ни у кого не было охоты прерывать молчание. Это была одна из тех минут, когда каждый доволен, что не он предводитель и не на нем лежит обязанность указать выход из безвыходного положения.
— Что же нам теперь делать? — спросил Давид, высказывая вслух общее чувство.
Подняв свою опущенную голову, Андрей увидел, что все глаза устремлены на него с тем же вопросом.
Это очень удивило его.
— Что нам теперь делать! — воскликнул он. — Да разве вы не видите, что единственное, что мы можем сделать теперь для наших друзей, — это известить их поско¬
223


рее, что всякая надежда потеряна, чтобы дать им хоть сколько-нибудь приготовиться к завтрашнему дню.
Что-то похожее на болезненный стон протеста пронеслось по комнате. Совет был слишком неожидан, слишком странен, в особенности от Андрея. Большинство присутствующих не пришло еще ни к какому определенному заключению, вполне полагаясь на своего вожака. Безнадежное решение, успевшее созреть в уме Андрея в эти несколько минут, было неожиданностью для его товарищей.
Раздались возражения, которые становились все громче и громче. Говорили, что попытка должна быть сделана, хотя и без бомб. Их пятьдесят человек, готовых биться до последней капли крови. До завтра можно собрать еще по крайней мере столько же. В оружии тоже недостатка не будет. Зачем бросать дело?
Самым горячим сторонником борьбы во что бы то ни стало был Ватажко. С резкостью, свойственной в подобных случаях молодым людям, он настаивал, что отступление было бы позором для революционеров и преступлением перед товарищами. К удивлению Андрея, Давид склонялся на ту же сторону. Но он уже принял решение, и оно было бесповоротно. Что могла сделать горсть людей с револьверами и кинжалами против сомкнутого строя штыков и ружей, особенно теперь, когда власти предупреждены? Ничего из попытки не выйдет, кроме бесплодной бойни. Она даже не одушевит никого как пример, а, напротив, вызовет всеобщее уныние.
— Ну так сидите себе дома! — вскричал Ватажко, теряя всякое самообладание. — Мы пойдем одни, а уж не станем смотреть сложа руки, как будут вешать женщину.
В эту минуту Андрей был не способен обидеться или говорить о партийной дисциплине.
— Друг мой,—сказал он, кладя руку на плечо юноши, — зачем вы хотите омрачить последние минуты наших дорогих друзей? Мы не можем спасти ни одного из них; нас всех только перебьют перед их глазами. Зачем же нам прибавлять этот ужас к их и без того тяжелому испытанию.
Ватажко повесил голову и замолчал. Никто не возражал больше. Собрание уныло разошлось расстраивать все, что было ими сделано, а Андрей поспешил исполнить последний долг по отношению к приговоренным: сообщить им о случившемся, чтоб они не питали ложных надежд.
224


Такие люди, как они, должны встретить смерть лицом к лицу, а не быть схваченными ею сзади', точно в ка- кой-то недостойной игре.
Он отнес свое письмо тюремному сторожу, через которого шла переписка. Впоследствии он узнал, что оно в тот же вечер дошло по назначению. Зина даже ответила на него от имени всех товарищей. Это предсмертное письмо ее вовсе не было печально, а, напротив, бодро и светло. Но, когда Андрей читал его, сердце его рвалось на части и он, этот человек с железными нервами, рыдал, как ребенок, потому что, будучи задержано при передаче, оно попало к нему лишь через два дня, когда все уже было кончено и рука, писавшая эти трогательные строки, была холодна и неподвижна, а продиктовавшее их сердце застыло навек.
Глава IV ПОУЧИТЕЛЬНОЕ ЗРЕЛИЩЕ
Андрей проснулся разом, точно кто толкнул его в бок. В комнате чуть брезжился свет. На соседней колокольне раздался равномерный бой. Он взглянул на свои часы, лежавшие вместе с кинжалом и револьвером на стуле подле его изголовья: они показывали пять. Тут он понял, в чем дело. Накануне, еще в самом пылу приготовления к предстоящему дню, он сказал себе, что надо будет встать в пять часов, чтобы успеть все сделать: он обладал способностью просыпаться в заранее назначенный час. Вечером он ни разу не вспомнил об этом и теперь проснулся механически, хотя спешить ему было уже не к чему. Накануне он вернулся домой поздно, до крайности утомленный неблагодарными усилиями предупредить возможность какой-нибудь безумной попытки со стороны горячих голов. Но краткий сон не освежил его. Он и во сне не терял смутного ощущения действительности и проснулся с полным сознанием того, что несет с собою наступающий день.
Ватажко спал в той же комнате здоровым сном двадцатилетнего возраста. Андрей подумал было разбудить его перед уходом, но удержался. Лицо юноши имело во сне такое спокойное и довольное выражение, что ему жалко стало возвращать его раньше времени к мучительной действительности.
8 С. М. Степняк-Кравчннский, т. 2 225


Андрей оделся, заставил себя съесть кусок хлеба и тихонько вышел на улицу.
Солнце уже встало, хотя его не видно было за жидкими серыми облаками, заволакивавшими все небо, предвещая дождь. Город еще спал, и ставни были повсюду закрыты. Тележки мусорщиков, возы дров да ночные извозчики, возвращающиеся по домам, одни нарушали тишину пустынных улиц. Кое-где дворники подметали тротуары перед домами. Прохожих было мало, да и те шли по большей части скорым деловым шагом. Но время от времени Андрею попадались люди, в которых по медленной, утомленной походке, лихорадочным глазам й по убитому выражению лиц ему нетрудно было узнать товарищей по страданию — друзей или знакомых приговоренных, или, вернее, просто сочувствующих, которых эта ночь мучений выгнала, как и его, из домов на улицу. Иные выглядели до того изнуренными, что, очевидно, шатались всю ночь, стараясь победить физической усталостью невыносимую душевную боль.
Без единой мысли в голове, без всякого определенного чувства, кроме тупой грызущей тоски, Андрей шел, куда несли его ноги, пока не очутился совершенно неожиданно на слишком хорошо знакомом месте. Он остановился и осмотрелся. По обеим сторонам улицы стояли ряды высоких белых домов. Налево открывался узкий, идущий под гору переулок, в конце которого виднелся угол другой улицы. Дальше лежал городской сад. Это было место, выбранное для нападения. Андрей и сам не знал, зачем он попал сюда. Вчера он приходил на это место, полный надежд, чтобы присмотреться заранее ко всем подробностям местности.
Всего несколько часов прошло с тех пор, но все, что готовилось тогда, казалось ему теперь каким-то смутным, далеким сном. И, однако, это не был сон, а настоящее, заправское дело, которое могло увенчаться блистательным успехом.
Он сел на тумбу, думая свою безнадежную думу. С какими чувствами он был бы здесь в этот самый час, не случись этого злополучного взрыва! Что могло быть причиной этого ужасного несчастия? Случай или неосторожность? Вероятно, неосторожность. Бедный Заика так привык к своему динамиту, что обращался с ним как с простым тестом. А тут, во время горячей работы, он, вероятно, и совсем распустился. Но Андрей не мог строго судить его в эту минуту. Он сам был слишком несча¬
226


стлив, чтобы чувствовать к нему что-нибудь, кроме жалости. Бедняга! Хорошо, если он умер. А то какая адская мука сознавать себя невольной причиной такой страшной катастрофы! Но, может, он жив, на свое несча- стие, и его подлечивают, чтобы повесить через месяц. Жертвы! Жертвы без конца! Не успевают эти мерзавцы покончить одних, как уж готова другая смена, — без конца, без конца. И это все, что есть лучшего и благороднейшего...
В эту минуту на некотором расстоянии появилась пара этих самых «мерзавцев», о которых он думал. Один был полицейский офицер, другой — нижний чин, оба — мелкие, ничтожные представители своей породы. Но что за дело? Они той же породы, и ему стоит только захотеть, чтобы спровадить их куда следует. По мере того как они приближались, дикая, бессмысленная жажда мести разгоралась в нем сильнее и сильнее. Все горячие речи и необузданные предложения юных революционеров вроде Ватажко, еще вчера так энергично отвергнутые, казалось, перешли в его собственный ум, и теперь он внутренне повторял их тем же тоном, в тех же выражениях, в каких слышал накануне. Кобура его револьвера сама подвинулась вперед; ручка кинжала соблазнительно защекотала его ладонь. Без всякого участия сознательной воли отлично скомбинированный план двойного нападения сам собою вырос в его голове. К счастью, рассудок еще не. совсем оставил Андрея. Он вскочил с тумбы и, не поворачивая головы, быстро удалился, боясь, что поддастся безумному искушению, если полицейские окажутся слишком близко от него.
Нет, он чересчур понадеялся на свои нервы. Если вид этих двух ничтожеств до такой степени взволновал его, что же будет при виде казни? Он, наверное, выдаст себя так или иначе. Лучше не ходить, чем рисковать этим. Да и к чему? У него еще будет случай увидеть очень близко и во всех подробностях по меньшей мере одну казнь, а именно — свою собственную, когда придет его черед. Но ни на один день не сократит он добровольно того срока, который судьба уделила ему для борьбы.
Он решил ходить, и ходить безостановочно, пока не минует время казни, а тогда вернуться на конспиративную квартиру.
Он свернул в сеть узких улиц и переулков и направился к центру города наперерез. Но чем дальше он шел, тем труднее и труднее становилось пробираться сквозь
8*
227


толпу народа, двигавшуюся в противоположном направлении. Улицы были положительно запружены. Сотни и тысячи людей шли, ехали, бежали к одному и тому же пункту, спеша занять лучшие места.
Думали ли они о предстоявшем зрелище? Кому они сочувствовали? Убиваемым или убийцам? Ничего нельзя было угадать по деревянным лицам, прекрасно сохранявшим тайные мысли и чувства, если таковые имелись.
Деревянные лица, поддевки, пальто, пиджаки, кафтаны и чуйки — синие, серые, черные, — женские перья, шляпки, шляпы и картузы становились все гуще и гуще. Их компактная мйсса совершенно преградила наконец дорогу, и продраться вперед можно было, лишь усиленно работая локтями. Но к чему? Разве есть какая-нибудь цель впереди? Андрей перестал бороться. Его лицо тоже сделалось деревянным, и он отдался людскому потоку, машинально подвигаясь в том направлении, куда шла толпа. Сперва они двигались довольно быстро, но затем все медленнее и медленнее. Сколько времени продолжалось это шествие, Андрей не мог сказать. Он знал только, что они шли очень долго. Время от времени, когда одна толпа сталкивалась с другою толпою, выходившей из какого-нибудь переулка, происходила остановка. В эти минуты говор стиснутой людской массы яснее доходил до слуха, и Андрей слышал речи, такие же деревянные, как и лица. Слова раздражали его слух своею плоскостью, но он не мог бы припомнить ни одной слышанной фразы, если бы от этого зависела его жизнь.
Затем произошла долгая остановка, точно несколько людских потоков столкнулись в узком проходе. Потом толпа быстро ринулась вперед, раздавшись в стороны; Андрей очутился на свободе на открытой площади и вдруг задрожал с головы до ног. Высоко перед ним на светлом небе вырисовывались четыре черные виселицы — угловатые, неподвижные, ужасные! Он инстинктивно взглянул на своих соседей справа и слева: крайняя грусть, как и радость, ищут сочувствия. Все глаза были прикованы к тем же черным угловатым предметам, и на деревянных лицах появилось выражение страха. Но толпа все валила вперед, и Андрей с нею.
Четыре черные виселицы стояли на черном, огороженном черными перилами помосте и с черными ступенями в середине, по которым взойдут приговоренные. Андрею видны были с его места концы веревок, и блоки, и кольца, и тихо-тихо качались веревки, и казались они
228


такими тяжелыми, точно желали оторваться и упасть на землю. По черному помосту ходила взад и вперед коренастая развеселая фигура с русой бородой, в поддевке, красной рубахе и с шапкой набекрень. У подножия черных ступеней виднелась группа людей в военных мундирах, синих и черных, с серьезными лицами, и между ними несколько всадников. Все это вместе — черный помост со столбами и группа серьезных фигур — было обвито со всех сторон, как кольцом, стеною пехоты с блестящими ружьями и примкнутыми штыками. Твердой и холодной как камень казалась эта стена из людей и железа, сквозь которую могла пробиться только смерть. На некотором расстоянии от первой живой стены была вторая — из конных людей. Они находились так близко от зрителей, что Андрей мог видеть их лица, и трудно было решить, кто смотрит равнодушнее — лошади или люди, сидевшие на них. За лошадьми опять узкий интервал, а затем цепь полицейских, сдерживавших толпу.
Новые людские потоки все приливали и приливали, запружая всю площадь. Разместившись, толпа уставлялась в терпеливом ожидании на черную платформу. Их общее пугало — смерть — должка была явиться там воочию, страшная, но для них безвредная, и начать свою адскую пляску, на которую они будут смотреть, цепенея и замирая от ужаса и любопытства, как смотрит обезьяна в глаза змеи.
Не для этого отвратительного зрелища пришел сюда Андрей. Ему хотелось взглянуть в последний раз в лица своих друзей, быть может, обменяться с ними прощальным взглядом. Здесь, на площади, через головы двойного ряда солдат это было невозможно.
Выбравшись из толпы, он прошел перед шеренгой конных жандармов, стороживших публику сзади, и свернул в улицу, по которой должны были везти приговоренных. Здесь два ряда полицейских держали середину мостовой совершенно свободной,-но тротуары были так переполнены, что яблоку некуда было упасть. Андрей сделал крюк переулками и снова вышел на ту же улицу, подальше от площади, где не было уже такой давки.
Он выбрал себе место и осмотрелся. Кругом был все простой серый люд, оттиснутый сюда публикой почище. Очевидно, люди пришли спозаранку pi ждали, вероятно, уже очень давно, так как успели перезнакомиться и даже, по-видимому, забыть, зачем пришли. Андрей начал прислушиваться. Очень немногие говорили о чем-нибудь
229


имеющем отношение к казни. Впереди его старуха бранила молодую девушку за то, что та забыла перед уходом поставить щи в печь, за что ей не миновать трепки, когда мужики придут обедать. Долговязый парень, с узкими плечами и длинной шеей, вплотную охваченной воротом розовой рубашки, лущил семечки, весь поглощенный, по-видимому, старанием выплевывать шелуху как можно дальше на середину улицы. Краснощекая бабенка с ребенком на руках протолкалась за предписанную публике линию. Молодой полицейский поспешил восстановить нарушенный порядок, отпустив при этом несколько вольных замечаний насчет того, как хлопотно будет бабе наживать нового ребенка, если лошади задавят того, который у нее на руках. Баба бойко отшучивалась, а публика добродушно хохотала. Но сзади Андрей расслышал голоса, продолжавшие какой-то спор, очевидно, политического характера.
— Ну вот выдумал — на царя! Говорят тебе, господа на господ пошли. А то — на царя! Да кто на него руку-то подымет? Ведь его ни пуля, ничто не берет.
Андрей повернул голову. Говоривший был человек средних лет, в синей чуйке, по-видимому, мелкий лавочник. Его собеседник, на вид не то дьячок, не то пономарь, что-то ответил, но так тихо, что ничего нельзя было расслышать.
Направо от Андрея деревенский мужик в сером кафтане с худым загорелым лицом и жидкой седой, выпяченной вперед бородкой разговаривал с другим мужиком тоже о политике, хотя об этом не сразу можно было догадаться.
— Так вот они четверых-то тогда и захватили, тех самых, что нынче казнить будут. А пятый, что был у них за атамана, как увидел, что дело плохо, обернулся рыжим котом и шмыг в трубу. Так его и не поймали. Да только на третий день приходит это начальство, чтоб дом семью печатями печатать, а рыжий-то кот — шасть в дверь. Тут его сейчас цап-царап — и к архиерею. Теперь владыко, сказывают, по святым книгам его отчитывает, чтоб он опять человеческий образ принял.
— Ну! — воскликнул удивленный слушатель.
— Верно говорю. Сказывают, было в ведомостях.
Андрей вспомнил, что газетчики действительно заработали немало пятачков сообщениями о рыжей Зининой кошке, которую нашли мяукающей от голода в опустелой квартире спустя несколько дней после ареста. Из
230


всех подробностей катастрофы этот факт, по-видимому, всего сильнее поразил народное воображение и дал повод к созданию нелепой легенды.
Вдруг по толпе пробежал какой-то шум, и вся она всколыхнулась, как лесная заросль при приближеиии бури.
— Едут, едут! — пронесся шепот тысячи голосов.
Все разговоры мгновенно прекратились на полуслове. Среди мертвого молчания вдали послышался бой барабана.
Вестовой проскакал по направлению к месту казни. Рысью проехал отряд казаков, гарцуя на своих горячих лошадях. Толпа провожала их взглядом, но никто не обернулся за ними вслед. Все глаза были обращены в одну сторону, с одним и тем же выражением страха и ожидания. Наконец то, для чего собрались и чего с таким напряжением ждали эти тысячи людей, показалось вдали, и нервная дрожь пробежала по многоголовой толпе, составлявшей в эту минуту одно тело.
На бледном фоне неба Андрей увидел волнующуюся линию черных киверов и лес пик, а сквозь них туманные очертания, напоминающие человеческие головы и плечи. Все это — туманные очертания, и щетина пик, и черная волнистая линия под ними — казалось частью какого-то огромного чудовища, подвигавшегося вперед тихо-тихо, как черепаха.
Вот процессия подошла ближе, и уже можно разглядеть ее лучше. Андрей видел теперь колесницу, лошадей, кучера, даже лицо кучера; но, как он ни напрягал зрение, он не мог разглядеть лиц четырех человеческих фигур, возвышавшихся над поездом. Наконец он понял почему.
Осужденные были обращены к нему спиной, сидя на высокой скамье с плечами, привязанными к спинке широкими черными ремнями. На всех было надето что-то серое, неуклюжее, бесформенное, точно они были завернуты в одеяла. Но вот фигуры еще приблизились, все такие же бесформенные и одинаковые, но Андрей различал теперь цвет их волос и узнал по каштановым волосам Василия, по темно-русым — Бориса и - по более светлым — Бочарова. Но он все еще не мог признать Зины в фигуре, сидевшей по правую сторону Бориса. С развеваемыми ветром кудрями на непокрытой голове она казалась мальчиком.
«Ее остригли, чтобы удобнее было повесить», — догадался он наконец.
231


Над головами осужденных пролетела какая-то птица, бесцветно окрашенная бесцветным колоритом серого неба: не то голубь, не то ворон, не то кобчик. Она, казалось, заглянула в эги четыре обращенные к ней лица и увидела с высоты четыре столба с перекладинами, ожидавшие их там, на черном помосте, и, точно охваченная паническим страхом, она понеслась прочь, как только могли нести ее сильные крылья. О, как он позавидовал этому счастливому созданию, которое могло улететь далеко-далеко от грешной, залитой кровью земли! Будь у него даже крылья, он не мог бы теперь двинуться с места.
Дрожа как в лихорадке, со страшно бьющимся сердцем, он стоял, не смея моргнуть, чтобы не пропустить того мгновения, когда он сможет обменяться взглядом с осужденными. И в то же время он боялся этого мгновения, предчувствуя, что с ним связано что-то ужасное. Он убежал бы, если бы его ноги не были пригвождены к земле, как глаза его были прикованы к этим четырем высоко поднимавшимся фигурам.
Борис повернулся на скамье, подвинув своими сильными плечами связывавшие его ремни, и обратился лицом влево. Андрей видел его в профиль и по движению губ догадался, что тот говорит что-то толпе. Борис несколько раз уже пытался это делать в продолжение пути. Но бой барабанов стал так оглушителен, что нельзя было разобрать ни одного слова. Борис оставил напрасные усилия и гневно откинулся назад. Еще несколько поворотов колес, и Андрей увидел их всех прямо в лицо. Они сидели в ряд, опираясь на одну и ту же доску.
Лицо Бориса дышало гневом бойца, пересиленного числом, скованного, ко не покорившегося до конца. Василий тихо разговаривал с Бочаровым, сидевшим с краю. Он говорил, очевидно, что-то ободряющее, так как на губах юноши показалась слабая улыбка. На этом возвышении черты лица Василия утратили свойственный им оттенок грубости. Безгранично спокойный, серьезный и мужественный, он казался теперь Андрею совсем не тем человеком, которого он прежде знал.
Но со всяких подмостков над толпой царит женщина. Все эти тысячи глаз, казалось, смотрели на одно лицо, видели одну фигуру — ту, что сидела по правую руку Бориса. Прекрасная, как только может быть прекрасна женщина, с головой, окруженной как бы ореолом светлых развевающихся волос, она обводила добрым,
232


жалостливым взглядом теснившуюся у ее ног толпу, у которой в эту минуту было к ней одно чувство. Она ко- го-то искала там глазами. В своем прощальном письме, еще не полученном Андреем в это время, она писала, что все они были бы рады, если бы кто-нибудь из друзей стал на видном месте на пути к эшафоту, чтобы они могли увидеть друг друга. Она ожидала, что придет именно Андрей, и наконец нашла его в толпе. Он стоял совсем близко внизу с поднятой к ней головою. Их глаза встретились.
Ни тогда, ни после Андрей не мог понять, как это сделалось, но только в эту минуту все изменилось в нем, точно в этом добром, жалостливом взгляде были какие- то чары. Тревога и страх, негодование, жалость, месть — все было забыто, все потонуло в каком-то великом, невыразимом чувстве, охватившем все его существо. Это было нечто большее, чем энтузиазм, большее, чем готовность на всякие жертвы. Это была положительная жажда мученичества, внезапно пробудившаяся в нем. Он всегда порицал это чувство в других и считал себя самого совершенно к нему не способным, но теперь оно переполнило его душу и сердце, трепетало в каждой фибре его существа. Быть там, среди них, на этой черной, позорной колеснице, с плечами, привязанными к деревянной доске, подобно этой женщине, склоняющей над толпою свое лучезарное лицо, — это была не казнь, не жертва, а выполнение страстного желания, осуществление мечты о высочайшем счастье! Забывши место, толпу, опасность, все, повинуясь лишь неодолимому порыву, он сделал шаг вперед, протянул к ней обе руки. Если он не крикнул громко что-нибудь, что бесповоротно погубило бы его, то только потому, что голос отказался повиноваться ему. А может быть, его слова были заглушены барабанным боем, так же точно, как его движение затерялось к общей толкотне толпы. С обеих сторон улицы народ ринулся вперед, присоединившись к громадной толпе, шедшей следом за процессией.
Когда туман, застлавший на минуту глаза Андрея, рассеялся, он увидел, что невдалеке от него происходит какая-то свалка. Двое полицейских, подхватив какого-то человека под руки — как дьяконы, когда вводят архиерея в церковь, — тащили его, очевидно, в участок. К своему крайнему удивлению, Андрей узнал в арестованном того самого мужика, который рассказывал о рыжем коте и отчитывании. По-своему взволнованный видом осу¬
233


жденных, он встал посреди улицы на колени и, положив земной поклон вослед им, принялся читать за них какие- то молитвы.
Процессия и толпа удалились. Андрей не захотел за ними следовать. К чему? Разве не передали они ему свой последний, великий завет? Что могли они сказать ему еще? Постоявши, пока колесница и толпа скрылись за углом, оставя улицу почти пустою, он тихо удалился. Перед ним лежало безлюдное предместье. Он быстро пересек его и продолжал идти вперед, не замечая, что оставил мостовую и идет уже по большой дороге, окаймленной полями и огородами. Он был очень задумчив, но уже не ошеломлен, как поутру, так как теперь он мог уже рассуждать логически. Думы его были невеселые, но уже по другим причинам, чем утром, и характер их был не тот.
Мелкий кустарник пересек дорогу длинной полосой. Впереди показалась обнаженная роща, сквозь ветви которой мелькало серое небо. По очертанию ближайших деревьев можно было узнать дуб. Андрей повернул голову и, окинув взглядом местность, тотчас узнал, что это была та самая роща, где шесть месяцев тому назад сестры Дудоровы устроили свой пикник. Теперь его бесцельное шатание получило смысл: ему захотелось взглянуть на старое место, как человеку, вернувшемуся после многих лет на родину, хочется взглянуть на кладбище, где лежит прах его родных и близких.
Он нашел знакомую прогалинку. Вот дерево, под которым пела Вулич. Вот место, где горел костер. Вот тут сидели Бочаров и Дудоровы, а там стоял Василий с черпаком в руке. Сколько было надежд, сил, энергии — и что из всего этого вышло!
Кругом было уныло и мертво. Как крышка гроба, давили серые свинцовые тучи. Самые деревья с торчащими вверх корявыми, узловатыми ветвями казались черными исполинами, в немом мучении простирающими свои искалеченные руки к безответному небу. Но вдруг солнечный луч скользнул между облаков, и все разом преобразилось. Свежие почки, предвестницы обновленной жизни, дотоле незаметные, кучками показались на ветках. Ярким изумрудом засияла свежая трава на лужайке и на огромном поле у подножия холма; заблестели белые домики предместья. Вся природа весело улыбнулась в ответ на улыбку весеннего неба.
«Уж на какой ты радости разыгралося?» — грустным
234


вопросом мелькнуло в голове Андрея. Но вдруг сердце его болезненно сжалось и забилось, как подстреленная птица, и что-то жгучее подступило ему к горлу: он вдруг почувствовал, не как догадку, а как несомненную, непоколебимую уверенность, что теперь, в эту самую минуту, все кончилось там, на черном помосте... Закрыв лицо руками, он опустился на кочку. Но он тотчас же снова вскочил на ноги. Нет! Такое горе — священный залог. Его должно хранить и беречь целиком в самой глубине души, до конца дней, а не расточать в жалких и бесплодных излияниях.
Он быстро, почти бегом, направился обратно в город. Лицом к лицу с равнодушными, быть может, враждебными людьми он сумеет сдержать в себе все: он это знал.
Город понемногу принимал свой повседневный вид. Застывшая на минуту жизнь спешила войти в обычную колею. Предместье было еще пусто, так как отхлынувший поток людей еще не успел до него достигнуть. Но дальше начал попадаться народ, а там все больше и больше. Толпа упилась вполне и лихорадочной дрожью ожидания, и замиранием ужаса, и тем оцепенелым недоумением и грустью, которые наступают после подобных зрелищ. Все это было оставлено позади. Теперь народ двигался проворно и разговаривал громко, как солдаты после долгого учения, где им пришлось поневоле молчать.
Представление кончилось, и зрители расходились по домам. Скольким из них это зрелище заронило в душу мысль или чувство, которого они не забудут всю жизнь? А сколько таких, которые вынесли из него только лучший аппетит к ожидающему их обеду?
На конспиративной квартире собралось, не сговорившись, человек восемь. Среди них бросалось в глаза полное отсутствие женщин. Многие из мужчин тоже пришли только к вечеру. Между присутствующими Андрей увидел, к своему удивлению, и Жоржа, которого предполагал за тридевять земель, в Петербурге.
Дело в том, что петербургский кружок узнал раньше самого Андрея о взрыве в квартире Заики, так как об этом тотчас же дано было знать по телеграфу центральной петербургской полиции, а оттуда известие немедленно достигло секретными путями до революционеров. Вместе с тем они узнали, что пребывание Андрея в Дубравнике уже не тайна для полиции и что туда посылают
235


несколько знающих его в лицо шпионов. Таня, испуганная всем этим, убедила Жоржа ехать немедленно в Дубравник и опередить таким образом отправляемых шпионов.
Но Жорж не спешил сообщить Андрею о причине своего приезда, и Андрей не спешил его расспрашивать. Они наскоро пожали друг другу руки, и Жорж молча подвинулся на диване, давая место Андрею. Тот сел, и оба стали слушать.
Всеобщее внимание приковал человек средних лет, с гладко выбритым лицом, по прозванию «Дядя». В качестве чиновника на государственной службе он имел право доступа на самый черный помост, и он воспользовался этим правом, чтобы приговоренные увидели хоть одно дружеское лицо среди своих врагов. Он видел всю процедуру казни и теперь рассказывал о ней ровным, глухим голосом, просто, без всяких отступлений или комментариев.
Два человека стояли около него. Остальные сидели, кто на стуле, кто на подоконнике или на диване, застывши в различных позах, не шевелясь, не смотря друг на друга. Все слушали. Никто не предлагал вопросов, никто не делал замечаний.
Когда рассказ стал приближаться к роковому концу, Андрей почувствовал, что Жоржа начинает подергивать нервная дрожь. Он крепко сжал его за локоть и потянул книзу, чтоб он не разнервничался и не помешал слушать. Жорж сдержал себя и выслушал до конца ужасные, жестокие подробности. Но тут его нервы не выдержали. С ним сделалась истерика.
— Перестань, баба! — злобно вскричал Андрей, вскочив с своего места и тряся его за плечо. — Кровью, а не слезами отвечают на такие вещи!
Великая и страшная мысль зародилась в эту минуту в его душе. Но он не высказал ее. Ему нужно было много и много раз передумать ее про себя, прежде чем высказать вслух. Есть слова, которые преступно бросать на ветер и позорно брать назад, раз они высказаны.
Жорж успокоился через несколько времени, и они присоединились к кружку толковавших между собою товарищей. Все только и говорили что о необходимости скорой мести. Генерал-губернатор, прокурор, жандармский полковник выставлялись «кандидатами», на головы которых должен был пасть удар.
Один Андрей молчал. «Все это было бы недурно,—
236


думал он, — но стоит ли игра свеч? Какая польза в этих ничтожных нападениях на ничтожных людишек, которые все, от мала до велика, не больше как пешки, без собственной воли и власти? Сколько бы их ни перебили, гнусное здание деспотизма от этого не пошатнется. На каждый удар правительство всегда может ответить десятью, и революция выродится в мелкую борьбу между полицией и конспираторами. Если уж бить, так надо целить выше — в того, кто является краеугольным камнем, главою всей системы».
Он равнодушно слушал горячие речи товарищей, потерявшие для него всякий интерес, и скоро ушел, взяв Жоржа под руку.
Долго бродили они, так как им о многом хотелось переговорить. Жорж рассказал Андрею причину своего приезда и настаивал, чтобы он в ту же ночь ехал в Петербург. Таким образом он избегнет расставленных сетей. Андрей тотчас же согласился. Ничто более не удерживало его в Дубравнике.
Жорж успел оправиться от нервного потрясения, вызванного рассказом о казни. Из них двоих он был теперь наиболее бодрым.
— Нам нечего падать духом от неудач, — говорил он. — Наша победа зависит от нашей способности переносить одну неудачу за другою.
— Может быть,—задумчиво отвечал Андрей,—но в таком случае мы должны метить так, чтобы самая наша неудача была победою.
— Что ты этим хочешь сказать? — спросил Жорж, уловив что-то особенное в лице Андрея.
— Узнаешь потом, — уклончиво ответил Андрей, не желая пока высказываться.
Глава V ПРОЩАЛЬНОЕ ПИСЬМО
По возвращении Андрей и Жорж застали Ватажко, дожидавшегося их с большим нетерпением. Давид был тут же — такой истомленный и убитый, каким Андрей еще никогда его не видал.
— Как жаль, что вы раньше не пришли! — обратился к ним Ватажко. — Приходил Дядя и хотел вас видеть, Андрей.
— Зачем?
237


— Вам письмо от Зины, и ему нужно было повидать
вас.
— Письмо от Зины? — воскликнул Андрей. — Где оно? У вас?
— Нет, он не мог его получить, не повидавши вас. Затем он и приходил. Надзиратель ждал вас в трактире в условленный час. Но вы не пришли.
Правда, Андрей счел за лишнее явиться на свидание теперь...
— В таком случае я сейчас же отправлюсь к нему на дом, — сказал Андрей, желая поправить свою ошибку.
— Слишком поздно, — возразил Ватажко.—Вы едва ли поймаете ваш поезд в Петербург.
— Черт с ним, с поездом! Если сегодня не удастся, я завтра повидаю надзирателя.
Им, однако, удалось уговорить Андрея не ходить к нему на дом, а назначить свидание на завтра, в трактире, что было безопаснее.
На следующее утро Ватажко отправился к надзирателю, чтобы уговориться относительно свидания, но он оказался на дежурстве в тюрьме и мог вернуться домой только поздно ночью. Ватажко явился ни с чем.
— Он, конечно, не взял с собою письма Зины в тюрьму. Не у жены ли оно? — спросил Андрей.
— Я то же думал, — отвечал Ватажко.—Но жена говорит, что ей не известно, куда он прячет такие письма.
Все это было до крайности неприятно и означало, что Андрею придется по крайней мере прожить еще лишний день в Дубравнике, чего он никак не мог бы себе позволить из-за шпионов.
— Ну, так я пойду к нему в тюрьму, — заявил Андрей и тем вызвал всеобщее оцепенение.
— В тюрьму! В своем ли вы уме? — вскричал Ватажко.
— Почему же нет? Сегодня дают свидания политическим, и я пойду с Варей, которая видается с Дудоровы- ми.
— Тебя узнают и тут же арестуют, — сказал Жорж.
— Ну вот еще! Кому придет в голову искать меня в приемной тюремного здания? Это только кажется страшно. Впрочем, — прибавил Андрей спокойным тоном, — я пошел бы, если бы даже была опасность. Я должен прочесть это письмо раньше, чем выеду отсюда.
Послание от погибших друзей имело для него, кроме задушевного смысла, еще другое, более важное значение.
238


Он был убежден, что именно в нем, в этом письме, найдет ответ на обуревавшие его сомнения и тревогу, и решил во что бы то ни стало раздобыть его.
Давид молчал. Он был очень взволнован и колебался — ему не меньше Андрея хотелось знать содержание письма Зины. Но вместе с Жоржем он стал отговаривать Андрея от слишком рискованного шага. Он предложил остаться в Дубравнике еще дня два-три и привезти письмо в Петербург.
Но Андрея трудно было урезонить. За последние дни он жил в атмосфере смерти и всевозможных ужасов, й ощущение опасности в нем окончательно притупилось.
— Нечего толковать! — сказал он с нетерпением. — Я пойду один и вернусь к поезду. Встретимся на вокзале.
Не дождавшись возражений, Андрей вышел и быстрыми шагами направился к Варе.
Свидания с политическими происходили между двумя и четырьмя часами пополудни. В половине второго Андрей, с провизией и книгами в руках, направлялся к мрачному квадратному зданию, с которым у него связывалось так много воспоминаний. Варя Войнова шла рядом с ним. Она хорошо знала процедуру тюремных свиданий и охотно согласилась на просьбу Андрея. Ей даже показалась забавной эта затея. Но при виде тюрьмы с ее массивными железными воротами и вооруженными часовыми ею овладело чувство страха и раскаяния: «Что, если его там арестуют?»
— Послушайте, Кожухов, — сказала она, — отдайте мне провизию и книги и ступайте домой. Меня страх берет, что эта шутка окончится скверно.
Андрей поднял опущенную голову и встрепенулся, как бы со сна.
— Чему быть, того не миновать, — сказал он рассеянно.
На самом деле он совсем не думал о том, что с ним может случиться, и даже хорошенько не расслышал слов Вари. Его давило мучительное сознание, что два дня тому назад четверо погибших друзей выехали из этих самых ворот и последовали на виселицу.
Часовой впустил их и, когда они переступили высокий порог, с шумом задвинул засовы и запер ворота. Андрей очутился в пасти льва. На минуту он почувствовал изумление и беспомощность человека, внезапно брошенного в тюрьму. Он смотрел и прислушивался. Раздавался сдавленный шум голосов в царившем кругом полумраке.
239


Слабый свет проникал из щелей железных ворот, находившихся по обоим концам проезда, в котором они стояли. Тюрьма была четырехуголыюй формы и заключала внутри небольшой двор. Ведущий ко двору проезд под сводом служил в то же время приемной для приходивших на свидания.
Когда глаза Алдрея привыкли к темноте, он различил группу мужчин, женщин и детей, скучившихся около железных решеток по обеим сторонам узкого проезда. Посетители к уголовным составляли большинство. Но в углу, направо от входа, можно было заметить несколько человек, мужчин и женщин, црияадлежавших по внешнему обличью к привилегированным классам. Обилие цветов и книг в руках у большинства из них резко отличало их от остальной публики. Они явились на свидание с политическими.
Варя направилась к ним, а Андрей следовал за нею на некотором расстоянии. Обычная обстановка и знакомые лица вернули ей самоуверенность и бодрость. Она забыла и думать об опасности в этом месте, где чувствовала себя совершенно как дома. Она поздоровалась со всеми и обменялась новостями и вопросами. Бледнолицая дама с мальчиком лет десяти задержала ее дольше других. В руках у нее был большой букет цветов.
— Какие чудные цветы! — воскликнула Варя.— Дайте мне немного для моих заключенных. Я сегодня не захватила с собой.
И, овладев букетом, она без церемонии разделила его пополам. Из своей половины она передала часть стоявшему около нее седому господину.
— Вот для вашей дочери, — сказала она.— Цветы больше всего радуют заключенных.
Затем она обратилась к старухе крестьянке в простом деревенском платье, с темным ситцевым платком на голове.
— Много ли еще у вашего сына денег? — спросила она.
— Два рубля, матушка, — отвечала старуха.
— Этого не хватит на месяц, — заметила Варя. — Я принесу еще два в следующее воскресенье.
Она вынула из кармана толстую потертую записную книжку и сделала в ней отметку. В качестве революционной сестры милосердия она заведовала денежным фондом для заключенных и заботилась о том, чтобы все
240


они, богатые и бедные, получали свою долю денег, книг, белья и всего остального.
— Кто эта барыня с ребенком? — спросил Андрей.
— Жена Палицына, мирового судьи, — сказала Варя. — Его отправляют в Сибирь на каторгу. Она следует за ним. Горько ей приходится, потому что она вынуждена оставить мальчика у родственников.
Варя рассказала ему и об остальных посетителях. Старый господин — местный купец — пришел попрощаться с младшей дочерью, которую вслед за двумя старшими ссылают в Восточную Сибирь. Старуха крестьянка навещает сына, одного из лучших пропагандистов-само- учек из рабочих. Другие принадлежали к разным классам и состояниям и были связаны лишь общим горем.
Звяканье цепей и засовов у внутренних ворот прервало их разговоры. Ворота открылись настежь, обдавая на минуту светом мрачный проезд. Затем въехал тюремный фургон с партией уголовных, выходивших на свободу.
Внутренние ворота тотчас же заперли; вслед за ними открылись наружные; фургон исчез, и все снова погрузилось в темноту.
Все дожидались молча. По временам у дверей, ведущих к тюремной конторе, появлялся сторож и выкликал имена тех, к кому пришли на свидание.
— Долго еще нам ждать? — спросил Андрей Варю.
— Нет, недолго. У фальшивомонетчиков свидания уже кончились; теперь идут воры и грабители, а за ними по списку наша очередь, — прибавила она с улыбкой.
Наружные ворота хлопнули еще раз, впустив старика в потертой чиновничьей шинели. Он беспокойно оглядывался кругом, щуря свои маленькие глаза и стараясь отдышаться. Очевидно, он торопился, чтобы не опоздать. Когда он снял шляпу, чтобы вытереть платком лоб и лысину, лицо его показалось Андрею как будто знакомым.
— А, вот и Михаил Евграфович! Наконец! — сказала Варя, указывая на тучного полицейского офицера, показавшегося в дверях конторы.
— Посетители к политическим! — выкрикнул он.
Варя быстро поднялась на ступеньки, ведущие к конторе, и тотчас же подошла к полицейскому, которого довольно хорошо знала.
— Михаил Евграфович, — обратилась она к нему, — я привела с собой брата Дудоровых. Он приехал нарочно
241


из Москвы и уезжает завтра. Он не успел получить разрешение, а между тем...
Полицейский бросил испытующий взгляд на предполагаемого брата, который приблизился и вежливо поклонился.
— Запишите имя в конторе, — повернулся он к Варе. — Только это в последний раз. Вы знаете правила.
Старый лысый господин тем временем подошел к разговаривавшим.
Услыхав имя Дудоровых, он вздрогнул и с большим изумлением посмотрел на молодого человека, заявлявшего себя братом осужденных девушек. Он произнес многозначительное «гм», но пока молчал.
— Позвольте, сударь, — обратился он наконец к офицеру довольно спокойно, — я тоже прошу свидания с сестрами Дудоровыми. Я Тимофей Дудоров, их дядя.
— Не могу разрешить, — резко ответил офицер. — Уже и без того двое пришли к ним на свидание.
— Но у меня специальное разрешение, и они мои племянницы. Раз вы допускаете посторонних, — сказал он, бросая подозрительный взгляд на Андрея.
— Невозможно. Приходите в другой раз, — продолжал офицер, не слушая его.
Отдав громким голосом какое-то распоряжение одному из служащих, он удалился в контору. Но старик не хотел угомониться. Он был вне себя за выказанное ему непочтение.
— Это неслыханно! Я пожалуюсь тюремному смотрителю ! — гремел он, направляясь в контору.
Варя вся похолодела. Она предвидела катастрофу. Бросившись к беспокойному старику, она схватила его за руку. *
— Что вы делаете! — шепнула она ему, отводя его в сторону. — Он жених Маши, и они любят друг друга до безумия. Они собираются повенчаться, как только выяснится ее положение. Вы их погубите вашими жалобами. Успокойтесь, ради бога: я все улажу.
— А, понимаю! — сказал он, смягчившись. — Вам бы следовало меня предупредить.
Варя отправилась в контору для объяснений, а старик подошел приветствовать своего будущего родственника.
— Я знаю вашу тайну, молодой человек, и с своей стороны желаю вам всякого благополучия и счастья,— начал он, но вдруг остановился.
Андрей поднял на него недоумевающий взгляд, и тут
242


они узнали друг друга. Дядя Дудоровых оказался тем самым попутчиком, с которым Андрей возвращался из- за границы в Петербург.
— Мы, кажется, где-то встречались с вами, — произнес он упавшим голосом.
И раздражение и снисходительность исчезли в нем сразу. Он вспомнил свои радикальные речи в вагоне, и теперь страх охватил его и парализовал все его способности.
— Может быть, — заметил осторожно Андрей,—но я никак не могу припомнить, при каких обстоятельствах.
Старик сразу почувствовал дружеское расположение к Андрею и счел лишним освежать в его памяти их разговор.
— Я, конечно, не стану препятствовать вашему свиданию с Машей, — сказал он. — Вы передадите ей от меня привет. Нам, старикам, нужно уступать место молодым.
Со свойственной ему болтливостью он разговорился о своих племянницах, расхваливая обеих, особенно Машу, объясняя, как он был поражен известием об их участии в конспирациях.
— Это эпидемия, сударь мой, чистая эпидемия! — повторял он.
Между тем Варя вернулась с приятными вестями. Все уладилось к лучшему. Дяде дадут свидание с младшей племянницей, а Варя и Андрей повидают Машу.
Дудоров попал в первую партию посетителей и был вызван через несколько минут. Четверть часа спустя он вернулся, очевидно весьма довольный собою. Проходя мимо Андрея, он с таинственным видом шепнул ему:
— Я поручил передать Маше о вас. Ей будет приятно знать заранее.
Потянулась новая вереница посетителей к политическим — отцы, матери, дети, жены. С цветами и узелками в руках, возбужденные перспективою свидания, они торопливо следовали друг за другом, оживленные каким-то лучом надежды. Назад они возвращались без цветов и с потухшими взглядами. Казалось, бездна, в которую они окунулись на минуту, лишила их и цветов и света. Некоторые из них были так глубоко потрясены, что едва сдерживали свое волнение. Как тени, подвигались они под темным сводом к выходу. Эта картина подействовала подавляющим образом на Андрея. Нервы его, обыкновенно не особенно чувствительные, были сильно потрясены за последние дни. Он читал на лицах этих
243


посетителей историю неповеданных миру страданий и слез, и ему казалось, что за два часа, проведенных им в тюремной приемной, он насмотрелся на такую бездну горя, какой не видал раньше за всю свою жизнь.
Наконец вызвали к Марии Дудоровой.
— Идем! — сказала Варя.
Быстрыми шагами прошли они через какие-то темные коридоры, где сталкивались с шедшими им навстречу тенями, лиц которых они не могли разглядеть. Их ввели в очень высокую светлую комнату, скорее похожую на коридор. Вдоль ее, по обеим сторонам, находилось как бы два громадных шкафа с железными решетками вместо стекол. При ближайшем рассмотрении можно было заметить, что эти решетки — двойные; за первой решеткой была поставлена другая на расстоянии двух или трех аршин от первой. В промежутке между ними ходил стражник. В самой комнате сидели два сонных сторожа; на их обязанности лежало наблюдать за посетителями.
— Где же заключенные? — спросил Андрей.
— Их сейчас приведут. Сперва необходимо заполучить нас, — отвечала Варя.
Старший сторож заявил, что все принесенное для заключенных должно быть передано дежурному.
Андрей взял у Вари вещи и направился к форточке, за которой стоял дежурный — знакомый Андрею надзиратель. Андрей пропустил вперед других посетителей и затем уже впихнул свой довольно большой узел.
— Сестрам Дудоровым! —сказал он громким голосом и сейчас же прибавил шепотом: — Мне необходимо письмо сегодня. Где оно?
Дежурный, казалось, ничего не расслышал. Он медленно разворачивал и рассматривал содержимое узла.
— В задней комнате, под старым ящиком, — отвечал он, не подымая глаз с жареной курицы, которую разрезал на четыре части, чтобы убедиться, не спрятано ли в ней чего-нибудь.
Варя уже разговаривала с Машей Дудоровой, видневшейся из-за второй решетки. Лицо ее изображало светлое пятно под густой железной вуалью.
— Так вот кто мой жених! — засмеялась она, увидев подходившего Андрея. — Я никак не могла догадаться со слов Кати.
— Как же вы поживаете и сестра ваша? — спросил Андрей.
Маша сообщила, что они обе совершенно здоровы
244


и что их скоро отправят в Сибирь. Она даже назвала ему прииск, где их водворят.
У Андрея оказалось там несколько товарищей, и он попросил передать им привет.
Они беседовали вполголоса, чтобы их не было слышно извне. В сущности, им нечего было опасаться, так как их знакомый надзиратель притворялся, будто ничего не слышит.
Девушка обещала исполнить поручение и, в свою очередь, из-за решетки посылала ему горячий привет и выражала надежду, что он еще долго будет на свободе и многое успеет сделать.
— Постараюсь! — с чувством отвечал он.
Отрывки этого разговора долетели до Машиного соседа с левой стороны. Она обменялась с ним двумя-тре- мя словами шепотом.
— Мой сосед Палицын желает с вами познакомиться, Андрей, — сказала ему Маша.
Стоявший за решеткой известный революционер и бывший мировой судья Палицын был человек лет сорока, невысокого роста, с энергичным лицом, квадратным подбородком и такой же головой. Андрей мог бы легко догадаться об этом раньше по жене и сыну, стоявшим против его клетки.
Он был рад познакомиться с Палицыным и выразил сожаление, что они не могут встретиться по сю сторону решетки.
— Почем знать? Может быть, еще встретимся на свободе, — весело отвечал он, вскидывая головой. — Высоки тюремные стены, а ястреб и того выше парит. Ну, да вот мой сынок скоро заместит меня, — прибавил он, указывая на мальчика, который весь вспыхнул.
Их разговор был неожиданно прерван раздавшимся на всю комнату громким восклицанием: «Андрей, Андрей !»
Задремавшие сторожа встрепенулись. Все повернулись в сторону, откуда шел оклик. Андрей смотрел с удивлением и любопытством, Варя — с нескрываемым ужасом.
Один из заключенных с противоположной стороны энергично манил рукой. Андрей прошел через комнату и приблизился к решетке.
— Митя! Возможно ли? Ты здесь? — Он узнал старого друга и товарища по университету, с которым меньше всего ожидал встречи в таком месте.
Сторож вмешался.
245


— Пожалуйте на ваше место, — сказал он резко. — Запрещено разговаривать с заключенными без разрешения.
— Очень хорошо, — вежливо отвечал Андрей, не торопясь, однако, уходить.
— Третий год! По подозрению! — выкрикивал между тем молодой человек. — Чахотка. Доктор говорит, одна восьмая легких осталась! — продолжал он торжествующим голосом, как будто ему доставляло громадное удовольствие делиться с Андреем такими необыкновенными новостями.
Неудержимый кашель прервал его речь. Подали сигнал о прекращении свидания, и заключенных стали уводить. Посетители тоже начали расходиться. Варя и Андрей замыкали шествие.
Между тем в проезде под воротами происходила какая-то суматоха.
— Что случилось? — спросила встревоженная Варя.
— Привезли нового политического,—сообщила ей Палицына.
В самом деле, два жандарма распоряжались в подворотне: один отворял ворота, другой удерживал теснившуюся публику.
Общество тюремных сторожей было совершенно безопасно для Андрея, потому что никто, кроме знакомого надзирателя, не знал его в лицо. С жандармами же дело обстояло иначе; ему следовало избегать их по многим причинам. Но почему-то ему показалось, что именно теперь, после свидания, он вне всякой опасности. Желание узнать, кого привезли — быть" может, знакомого, близкого товарища, — заставило его забыть всякую осторожность.
Он протолкался вперед и, склонившись к решетке, стал дожидаться при входе, в двух шагах от ворот. Он ждал не напрасно. Когда въехала тюремная карета, он увидел через решетчатую дверцу изможденное, страшно бледное лицо Заики. Продержав его три дня в больнице, власти нашли, что он достаточно оправился, и перевели его в тюрьму.
Пораженный таким ужасным открытием, Андрей не заметил, как сам в эту минуту сделался предметом внимательного созерцания со стороны рыжего жандарма, следовавшего за каретой. Он так заинтересовался Андреем, что, протолкавшись вперед, пошел доложить по начальству.
Через минуту он вернулся с другим жандармом, по¬
246


старше чином. Но Андрея и след простыл. Не дождавшись Вари, он шмыгнул из ворот и быстро зашагал по направлению к квартире надзирателя, где хранилось драгоценное письмо. Ему было слишком тяжело, и он предпочел уйти один.
Часовой, привлеченный въезжавшей каретой, не заметил выходившего Андрея и на все расспросы с полною уверенностью отвечал, что никто не выходил из ворот за последние пять минут.
Глава VI ВЕЛИКОЕ РЕШЕНИЕ
Жоржу, мало привыкшему к революционной практике, пришлось провести несколько часов в мучительном ожидании. Страх за Андрея овладел им, и он поминутно обращался к Ватажко с тайной надеждой найти у него успокоение, но юноша своими ответами только хуже усиливал его волнение.
— Нет, мы не должны были отпускать его, — говорил Жорж с чувством позднего раскаяния.
— Авось сойдет, — спокойно заметил Ватажко. — Андрей побывал и не в таких передрягах.
Юноша приобрел уже некоторую опытность и привык довольно хладнокровно относиться к опасности.
— Положим, — возразил Жорж, — а все-таки так легко бывает провалиться на пустяках.
С этим Ватажко охотно согласился и начал приводить в подтверждение самые поразительные примеры из своего собственного опыта и из жизни товарищей.
Нельзя сказать, чтобы он был подходящим собеседником в эту минуту.
Жорж чувствовал себя обиженным и очень несчастным. Он не мог простить себе, что не настоял на своем, и горько упрекал себя в излишней податливости — он всегда так делал в подобных случаях. Он охотно преувеличивал свое влияние на Андрея и именно теперь был уверен, что если бы проявил немного больше энергии, то мог бы настоять на том, чтобы письмо было предоставлено Давиду, и отговорить Андрея от его отчаянного похождения.
Велика же была его радость, когда Андрей явился минута в минуту к назначенному сроку.
247


Петербургский поезд уходил в половине десятого. Нужно было торопиться.
— Идем, — сказал Андрей. — Вещи, конечно, уложены?
Но вещи, конечно, не были уложены. Погруженный в думы о том, что могло случиться и чего можно было бы избежать, Жорж забыл обо всем остальном. К счастью, сборы были недолгие. У них было ровно столько вещей, сколько нужно было, чтобы сойти за обыкновенных путешественников, и, наскоро уложившись, они отправились на вокзал.
Из-за Андрея пришлось принять чрезвычайные предосторожности. Ватажко с вещами поехал вперед на извозчике. Он должен был купить билеты, занять места в вагоне и только за несколько минут до отхода поезда встретить Андрея и Жоржа недалеко от станции. Толкаться ка людях в ожидании поезда было бы небезопасно.
Оба друга последовали на другом извозчике минут десять спустя и сошли у перекрестка около вокзала. Ватажко подошел к ним раньше, чем они ожидали. Билетов он не стал покупать, так как убедился, что Андрею невозможно даже показаться. Выслежизание уже началось. Рыжий жандарм, очевидно, узнал Андрея, и ему устроили западню на вокзале, наполнив его полицейскими. Два парня в штатском платье — вероятно, шпионы, знавшие Андрея в лицо, — стояли у входа и нагло заглядывали всем в глаза. Они, несомненно, узнали бы Андрея, и по их знаку его бы тут же арестовали.
Оставив вещи в приемной, Ватажко поторопился к друзьям и предложил им выбраться из города другим путем, а именно: доехать до следующей станции на лошадях, а оттуда взять билеты в Петербург. Давид выедет к ним навстречу и предупредит в случае опасности.
— Но почему же вы не купили билета Жоржу? Ему, надеюсь, нечего опасаться. Зачем же ему оставаться тут? — заметил Андрей.
Ватажко не подумал об этом, но время еще не ушло, и Жорж мог бы поймать поезд.
Однако он решительно этому воспротивился.
— Решено было, что мы едем вдвоем, — заявил он, — и я не вижу причины, почему и мне не взять билета со второй станции.
Теперь он твердо решил не уступать, как бы в отместку за свою прежнюю податливость.
248


Андрей, впрочем, не противился.
— Хорошо, — сказал он,—едем вместе.
Он был рассеян, удручен и мало обращал внимания на то, что делалось вокруг. Тюрьма и Зинино письм глубоко взволновали его и еще более усилили то хаотическое настроение, в котором он находился. Думы овладели им, и он еще не находил выхода из своих сомнений.
Они пошли втроем, причем Ватажко объяснял им, как достать лошадей и вообще устроить все к лучшему.
— Если вы, — прибавил он, — ничего не имеете против пешего хождения, то ничего безопаснее нельзя придумать. Всего каких-нибудь двадцать пять верст.
Такая мысль понравилась им, особенно Жоржу.
— А как же быть с нашим платьем? — спросил он.— Господам не полагается путешествовать пешком, а доставать крестьянскую одежду возьмет еще день.
— Я постараюсь достать платье сегодня же, — сказал Ватажко. — Попробую у братьев Шигаевых — они мои приятели, плотники.
Новый план был очень хорош, так как давал возможность двинуться в путь рано утром. Ватажко побежал к своим плотникам.
Он вернулся очень поздно с большим узлом к себе на квартиру, где Андрей и Жорж приютились на ночь. Все уладилось как нельзя лучше.
В узле оказалось крестьянское платье на двоих и еще два холщовых мешка с разными предметами, какими обыкновенно запасаются странствующие плотники. Кроме того — что было всего важнее,—братья Шигаевы снабдили Андрея и Жоржа своими паспортами.
Андрей поручил Ватажко поблагодарить плотников за их услугу и обещал вернуть паспорта сейчас же по приезде в Петербург.
— Торопиться не к чему, — заметил Ватажко. — Паспорт старшего брата, Филиппа, можете держать сколько угодно. Кстати, приметы сходятся с вашими, да к тому же Филипп не побоится неприятностей с полицией из-за вас. Он вас очень полюбил.
— Как так? Не будучи даже знаком со мною? Оно выходит совсем романтично, — сказал Андрей с улыбкой.
— Нет, он знает вас и даже разговаривал с вами. Он был один из пятидесяти. Помните, как на одном из наших собраний один молодой рабочий, черноволосый, заявил, что ему револьвер не нужен, что он явится с топо¬
249


ром за поясом: оно сподручнее. Он и есть Филипп Шигаев.
— Да? Так я хорошо его помню. Только забыл его имя. Однако нам долго разговаривать не полагается,— спохватился Андрей с внезапной резкостью.—Давайте ляжем спать. Завтра надо рано вставать.
Он боялся, чтобы начатый разговор не перешел на последние ужасные события. Ему необходимо было отдохнуть физически и нравственно, а между тем связанные с таким разговором мучительные воспоминания окончательно лишили бы его сна.
«До завтра!» — сказал он самому себе, закрывая глаза с твердым намерением уснуть.
У него было смутное предчувствие, что завтра все выяснится, все решится. Это его слегка успокоило и помогло прогнать нахлынувшие мысли.
Он спал как убитый. Но зато он проснулся раньше других. Вместе с первыми проблесками сознания в нем заговорило твердое убеждение, что ему сегодня предстоит выполнить важное дело, оставленное им недоконченным накануне. Он тотчас же вспомнил, о чем он думал перед сном, вспомнил посещение тюрьмы — и все то, что случилось вчера, все, что он пережил за эти дни, сразу всплыло перед ним.
«Сколько жертв! Зина погибла; Борис, Василий и Бочаров — тоже. Обе Дудоровы и много, много других похоронены заживо. Его самого арестуют не сегодня завтра. И казнят. И кому какая польза от всех этих жертв?»
В его воображении всплыла картина толпы, возвращавшейся с места казни, и его обдало холодом. Но он прогнал от себя это видение.
Нет, не к тому привели его революционная практика и собственные размышления. Эти жертвы погибли недаром. Они — застрельщики, поднявшие дикого зверя с его логовища и поплатившиеся за то своей жизнью. Оставшиеся в живых товарищи должны теперь продолжать их дело.
Мысль, неопределенно бродившая в его душе со времени рассказа Дяди, теперь носилась над ним, как ястреб, описывающий круги над своей добычей, и в форме неумолимого вопроса требовала немедленного и окончательного ответа.
Полуодетый, он потихоньку двигался взад и вперед по комнате босиком, чтобы не разбудить Жоржа.
250


В его голове ясно формулировалась одна мысль: борьба с наемными слугами деспотизма сделала свое дело. Теперь нужно напасть на самого царя, и он, Андрей, должен взять на себя это дело.
«А Таня?» — зазвенел внутри его какой-то голос.
Сердце его оборвалось на минуту, но ничем не ответило на мучительный призыв. Оно получило удар, но, как резиновый мяч, отдало его назад, не залившись кровью. Ввиду бесконечных, неизмеримых страданий России что значит их личное горе? Таня для него не только жена, она — друг, она — товарищ в великой борьбе. Она одобрит его решение и мужественно вынесет свою долю страданий.
Личные соображения не смущали его. Его волновала принципиальная сторона дела. Следует ли начинать эту борьбу или нет?
Андрей знал, что, каково бы ни было его личное мнение, окончательное решение будет зависеть от Исполнительного комитета. Но он знал также, что есть случаи, когда внесенное предложение составляет половину дела, а есть дела, в которых половина так же важна, как и целое.
Серьезность замысла и сопряженная с ним ответственность заставили бы задуматься самого легкомысленного и недобросовестного человека, а Андрей не был ни тем, ни другим.
В его теперешнем настроении ответ напрашивался сам собою. Горечь неудачи, жажда мщения, тяжелые испытания последних роковых дней, все то, что на время было задавлено в глубине души, теперь клокотало в его сердце, грозное pi готовое каждую минуту прорваться наружу. Но он не давал воли своей страсти. Ему хотелось обсудить дело по существу, без всякого отношения к самому себе.
Нравственное право и справедливость замышляемого не подлежали для него никакому сомнению. Но своевременно ли, полезно ли было для освобождения страны вступить теперь на этот путь? Снова и снова обсуждал он этот вопрос, взвешивал его со всех сторон по возможности спокойно и хладнокровно, с внутренним трепетом человека, который ступает на зыбкий мост, переброшенный через пропасть, и с дрожью в душе обдумывает каждый шаг, как бы не оборваться.
И на каждое сомнение он находил один ответ: да, да! Конечно, да! Попытка будет и своевременна и полезна.
251


Пусть комитет обсудит; но он обязан внести свое предложение.
Почему, однако, из всех революционеров именно он должен взять на себя этот акт возмездия и самопожертвования?
Но этого вопроса он уже не мог обсуждать беспристрастно, как геометрическую задачу.
То нечто, клокотавшее в его душе, рванулось теперь наружу, не дожидаясь отпора, и охватило огнем все его существо. Оно разом уничтожило все его колебания, заглушило любовь, личные привязанности, чувство жалости, подобно тому как прорвавшийся поток лавы уничтожает дома, ограды, веселые рощи — все, что попадается ему на пути. Андрей круто остановился посреди комнаты. Лицо и глаза его горели мрачным и восторженным пламенем. Он вскинул вверх обе руки тем же самым движением, каким приветствовал Зину, когда она шла на казнь.
Решение — окончательное, бесповоротное — было принято. Теперь о нем можно было заговорить.
Он разбудил Жоржа и сообщил ему, с каким намерением едет в Петербург. Жорж не пришел в восторг от такой новости. Он казался скорее огорченным — более из-за Тани, чем из-за Андрея, хотя не решался коснуться такого щекотливого предмета. В принципе он, однако, ничего не имел против соображений Андрея; на первых порах и этого было довольно.
Они подняли Ватажко, спавшего в соседней комнате, и стали собираться в дорогу. По всем соображениям, надо было выйти из города часов около восьми, когда крестьяне возвращаются домой с базара.
В мешках, присланных плотниками, оказалось по куску хлеба с солью, мерка, кое-какие инструменты и два хороших топора с короткими ручками. Андрей и Жорж засунули их за пояс: они дополняли костюм и в случае нужды могли пригодиться для самозащиты. Одно в путешественниках не гармонировало с их настоящим званием — их обувь. У Ватажко нашлись высокие охотничьи сапоги впору Жоржу. Андрей же вынужден был отправляться в барских сапогах. Но на такую мелочь они решили не обращать внимания и, попрощавшись с Ватажко, быстро вышли, закинув мешки за спину.
Когда они стали подходить к заставе, им тотчас бросились в глаза два городовых, стоявших около нее в ленивой, выжидающей позе. Со времени уничтожения отку¬
252


па живые столбы порядка и закона были уничтожены; два деревянных столба, выкрашенные в казенные пестрые краски, одни олицетворяли собою начальство. Присутствие же двух полицейских, несомненно, обозначало что-то необычайное.
Их предположения вполне оправдались, когда они подошли поближе. Баба с пустой корзиной, в которой теперь помещался ребенок, прошла заставу почти незамеченная, но двое пожилых мужчин — крестьянин и мещанин — были внимательно осмотрены с головы до ног полицейскими; их, впрочем, оставили в покое, так как одному из них было лет пятьдесят, а другому — под сорок. С молодым же рабочим, следовавшим за ними, произошла почти драка. Его о чем-то. спрашивали, и он, по- видимому, отвечал довольно резко, так как один из полицейских — коротконожка с физиономией бульдога — бросился на него с поднятыми кулаками. Молодой парень отразил удар и убежал вперед, выкрикивая что-то в насмешку.
Нетрудно было нашим путешественникам догадаться, зачем поставлены эти два стража.
— Надо приготовиться! — воскликнул Жорж, закипая воинственной отвагой.
— Вовсе нет, — возразил Андрей. — За этим дело не станет. Предоставь все мне. Увидишь, все сойдет благополучно.
Но внутренне он уже раскаивался, что взял с собою Жоржа. К чему было подвергать его опасностям, которые в конце концов могут оказаться серьезными!
Они очутились у самой заставы. Оба полицейских впились в них глазами — особенно в Андрея — со смешанным выражением наглости и нерешительности.
— Стой! — крикнул коротконогий городовой, преградив им дорогу.
Они остановились.
— Кто такие и куда идете? — спросил он.
— Плотники, домой ворочаемся, — спокойно отвечал Андрей.
— Имя? Адрес? Какой губернии? Сколько времени проживали в городе? — сыпал полицейский.
Андрей отвечал не колеблясь. Он хорошо изучил свой паспорт.
— Почему не поехал по чугунке? Теперь все ездят.
— Чай, дороги вольные, — огрызнулся Андрей, подумав, что не мешает иной раз дать отпор.
253


— Ладно! Разговаривай, да с опаской. Паспорт при тебе?
— Паспорт, вот он.
— Покажи, что у тебя в мешке-то?
— Чего показывать? Ничего вашего там нет, — сказал Андрей обиженным тоном.—Только время зря терять с вами.
— Делай, что приказывают, да смотри в оба! — строго заметил ему городовой.
Андрей пожал плечами и раскрыл мешок с полузаде- той и полунасмешливой миной. Осмотрев все содержимое, полицейский сам почувствовал, что напрасно теряет время и свое и чужое.
— А ты? — обратился он к Жоржу более мирным голосом.
— Семен Шигаев. Тоже домой иду.
— Братья? — поинтересовался полицейский.
— Да, братаны, — объяснил Жорж, сообразив, как мало сходства у него с Андреем.
Тем временем у ворот скопился народ, ждавший своей очереди.
— Ступайте! — сказал полицейский, беспомощно махнув рукой.
Андрей перебросил свой мешок через плечо и двинулся, радуясь, что инцидент кончился. Но тут другой полицейский — худой, с злым, покрытым оспой лицом, до сих пор не принимавший участия в происходившем, — наклонился к своему сангвинику-товаршцу, старшему чином, и стал ему что-то нашептывать, указывая на злополучные сапоги Андрея.
— Стой! — крикнул он Андрею. — Тебя в участок свести нужно.
Жорж тоже остановился. Он не сомневался, что теперь все погибло.
— Зачем в участок? — отвечал Андрей.—Я не пьян, и паспорт мой как следует быть.
— Уж там рассудят! Наше дело останавливать вашего брата.
— По какой же причине?..
— Это уж нам знать!
Дело принимало нехороший оборот. Справиться с такими двумя балбесами было бы легко, но бежать и скрыться среди бела дня представляло большие затруднения.
Быстро обозревая местность и обдумывая, как поступить в случае крайности, Андрей между тем громко
254


протестовал против такого обращения с человеком при паспорте и хвастал своими хорошими местами и хозяевами, которые дадут ему самые лучшие рекомендации.
— Семен, — обратился он к Жоржу в пылу справедливого негодования, — ступай-ка да попроси управляющего господина Архипова, чтобы пришел сейчас сюда. Близехонько,— объяснял он полицейским, называя одну из соседних улиц.
Ему хотелось услать Жоржа. Один он чувствовал бы себя гораздо лучше, и, во всяком случае, его положение было бы не хуже.
Полицейские, казалось, ничего не имели против этого, так как в их инструкциях подобный казус не предвиделся. Но Жорж не двигался с места. Он понял маневр Андрея, естественный и совершенно основательный с «деловой» точки зрения, но он не мог уйти, оставив Андрея одного в беде.
— Нет, лучше не ходить, — сказал он.—Ефим Га- врилыч с норовом. Он рассердится, коли его из-за пустяков тревожить,
Андрею невозможно было настаивать.
— Ведите нас в участок, коли так, да скорее. Потому нам некогда.
Прежде чем предпринять что-нибудь, необходимо было оставить это место, потому что у ворот скопилось уже довольно много прохожих и зевак.
— Дожидайся дозора, — коротко ответил полицейский. — Нам из-за вас службу бросать не приходится.
— Ладно!
Они отошли и, усевшись неподалеку на земле, закурили трубки.
Разочарованные в своих ожиданиях любопытные разошлись. Даже полицейские перестали обращать на них внимание. Но дозор мог прийти с минуты на минуту, и нельзя было терять драгоценного времени.
Жорж шепнул своему другу, выпуская клуб дыма:
— Сунь негодяю десятирублевку.
Андрей кивнул головой. Он и сам стал подумывать о подкупе. Выбрав минуту, когда никого не было около, он сказал:
— Сколько возьмете, чтобы отпустить нас с богом?
— А сколько дашь? — был стремительный ответ.
— Вот сколько, — отвечал Андрей, показывая кучку медяков.
255


Предложить большую взятку при таких обстоятельствах значило бы возбудить подозрение и погубить все.
— Мало! Нас двое. Давай рубль.
— Вишь ты! Да у меня таких шальных денег в заводе нет. Берите гривенник. Я бы и этого не дал, да недосуг мне ждать.
Однако у него не хватило хладнокровия торговаться дольше. Он увеличил взятку, и оба очутились на свободе.
В первой же деревушке они наняли телегу и к обеду добрались до станции. Давид был уже там и известил их, что все в порядке и что шпионов не видать. На этот раз Андрей настоял, чтобы приятная компания разбилась. Они купили себе каждый отдельно билеты и заняли места в разных вагонах, уговорившись на промежуточных станциях не признавать друг друга, а встретиться, только достигнув места назначения.
Глава VII У СЕБЯ ДОМА
Таня сидела у себя в комнате в самом угнетенном настроении после трех дней мучительной нравственной пытки, когда Давид явился с известием, что Андрей приехал в Петербург здрав и невредим и часа через два будет дома. Он сделал это по поручению Андрея, который не мог прямо явиться к Тане из-за процедуры переодевания.
К удивлению Давида, Таня не обнаружила никакой радости. Она бросила на него удивленный, испытующий взгляд, как будто он привез самые неприятные вести,- которым она ни за что не хочет верить.
— Кто вам сказал? — спросила она недоверчиво.
— Да никто. Мы с ним вместе приехали из Дубравника. Уверяю вас, то был ваш Андрей — настоящий, живой, а не его призрак, — возразил Давид улыбаясь.
Тут только Таня как будто очнулась от оцепенения и дала волю радости и ликованиям.
Она была уверена, что Андрей погиб. Положительных фактов у нее не было, но она уже приготовилась к своему несчастью и старалась не поддаваться обманчивым надеждам, чтобы известие об его аресте не подкосило ее окончательно.
Таня, конечно, не ждала от него писем из Дубравника. Но она взяла с него слово, что он аккуратно каждый день будет посылать ей какую-нибудь газету, причем
256


адрес на обложке будет написан его рукой, и она будет знать, по крайней мере, что он не арестован.
Андрей добросовестно исполнял свое обещание. Ежедневно в одиннадцать часов Таня получала номер «Листка» — самой реакционной и, значит, самой благонамеренной газеты, выходившей в Дубравнике. Этот «Листок» доставлял ей одной больше радости, чем всем подписчикам, вместе взятым. Получение газеты сделалось для неё главным событием дня. Она волновалась к приходу почтальона и впадала в отчаяние, если драгоценная газета запаздывала и приходила не утром, а после обеда.
Но за последние три дня она не получала ее вовсе. Катастрофа в доме Заики, погубившая все планы и надежды, казнь друзей и все, что следовало затем, до такой степени потрясли Андрея, что он прекратил свою немую переписку. К тому же он каждый день, почти ежечасно, собирался ехать в Петербург и вследствие этого не придавал большого значения такому ничтожному, как ему тогда казалось, упущению. Людям, находящимся в огне, трудно себе представить то мучительное беспрерывное беспокойство, которое испытывают далекие друзья, пребывающие в сравнительной безопасности. Кроме того, Андрей знал, что Жорж писал Тане и, значит, известил ее, что они оба живы.
Жорж действительно писал. Но его письмо далеко не успокоило ее. Оно было написано второпях, и Жорж не имел времени прибегнуть к шифру или химическим чернилам. Ему нужно было распространиться о многом: и о том, что задерживало Андрея, и об общем положении дел, и о надеждах на скорое возвращение. Он излагал это в очень туманных выражениях, с такими оговорками и околичностями, с таким обилием намеков и аллегорий, что в результате получилось послание, ясное как божий день самому Жоржу, но совершенно непонятное для Тани. Она не могла в нем разобраться и не знала, какую фразу нужно понимать в прямом, какую в переносном смысле. Долго она ломала голову над загадочным письмом, но в конце концов все-таки не поняла из него: задержан ли Андрей делами, которые он думает скоро покончить, или же он попался, но друзья его сильно надеются, что все сойдет благополучно. Насколько надежды друзей основательны, об этом ей предстояло догадываться самой.
От самого Андрея между тем — ничего. Весь день она в лихорадке прождала газету, которая объяснила бы ей
9 С. М. Степняк-Кравчинский, т. 2 257


смысл письма Жоржа. Но «Листок» не пришел ни в тот день, ни на другое утро, ни на следующий день. Газеты тем временем были полны сенсационных известий из Дубравника. Андрей сделался любимым героем репортеров. Сообщали, что он арестован то в одном, то в другом доме, то на улице, то на вокзале. Краткое описание примет часто совпадало с наружностью Андрея. Подробно и с большим драматическим эффектом описывалась сцена ареста. Одна газета сообщала из достоверных источников, что арестованный наконец сознался, кто он; другая — что его личность удостоверена подавляющими уликами; третья — что он уже отправлен под строгим конвоем в Петербург.
Количество таких арестов доказывало только, с каким неистовством охотились за Андреем. Не могли же его арестовать в нескольких местах одновременно. С другой стороны, возможно ли, чтобы он, будучи на свободе, не дал бы ей как-нибудь знать о себе? Каждая новая телеграмма в газетах казалась ей более знаменательной, чем предыдущая, и уже несомненно верной, несмотря на то что все предыдущие телеграммы оказывались уткой. Чтение газет превратилось для нее в настоящую пытку. И все-таки она читала с жадностью все, что могла достать. Газеты ворохами валялись по комнате, превратившейся в какую-то контору редакции.
Три дня, проведенные в такой тревоге, отразились на ней, как серьезная болезнь. Она побледнела и похудела, глаза горели лихорадочным блеском. По ночам ее беспокойный сон прерывался страшными кошмарами.
— Он просто чудом выбрался из этого ада! — воскликнула она, когда Давид рассказал ей о последнем приключении Андрея.
— Правда, они охотились за ним по пятам! — ответил Давид. — Теперь на вас лежит священная обязанность удержать его от участия в подобных делах по крайней мере месяцев на шесть. Он слишком много рисковал. А главное, не отпускайте его из Петербурга ни под каким предлогом.
— Постараюсь, — сказала Таня с улыбкой.—Но боюсь, что и здесь ему далеко не безопасно.
— Во всяком случае, безопаснее, чем в другом месте, — отвечал Давид.
— Кстати, — встревожилась она, — где вы их оставили? Не на вокзале, надеюсь?
Давид объяснил ей, что распрощался с Жоржем и Ан¬
258


дреем, перед тем как они взобрались на конку, которая почти довезет их до конспиративной квартйры.
— До конспиративной квартиры? — протянула Таня разочарованным голосом. — Он там надолго застрянет, я в этом уверена.
— Нет, нет, Жорж останется вместо него и сообщит все сведения товарищам. Андрей обещал, что не пробудет ни минуты дольше, чем необходимо.
— Он обещал? — переспросила Таня, и лицо ее просветлело.
За такое обещание она моментально простила ему все перенесенные муки.
— Как мило было с вашей стороны прийти ко мне с такой вестью! — сказала она Давиду.
В ее сердце фраза эта звучала несколько иначе: «Как мило было с его стороны поручить Давиду известить меня!»
Уходя, Давид попросил ее передать Андрею какое-то поручение. Она кивнула головой в знак согласия, но, как только Давид исчез, забыла решительно обо всем — и об нем и об его поручении — и, спрятавшись за занавеску, впилась в окно, из которого можно было видеть улицу во всю ее длину.
Мысль, что Таня, вероятно, беспокоится о нем, впервые сверкнула в голове Андрея, когда он подъезжал к Петербургу. Но он и не подозревал, что она пережила за эти дни. Когда он просил Давида предупредить ее, он просто имел в виду задержать ее дома на случай, если бы она собиралась куда-нибудь.
Но как только он нанял извозчика, лихорадка ожидания охватила его и росла по мере того, как он приближался к хорошо знакомой ему улице. Они быстро проехали центральные части города, и колеса катились уже по мягкому ровному дереву длинного моста. Как великолепно сверкала река в этот прекрасный весенний день! Черный пароход, быстрый и стройный, несся по реке и нырнул под мост, согнув предварительно вдвое свою высокую черную трубу, которая затем мгновенно выпрямилась по другую сторону моста, как бы по собственному желанию. Большая деревянная баржа двигалась в том же направлении, и молодой красивый парень в красной рубахе с расстегнутым воротом толкал ее длинным шестом, между тем как его товарищ на руле лениво напевал что-то.
Колеса громко затрещали и с шумом покатились по
9*
259


неровной каменной мостовой. Теперь уже недалеко. Вот и полукруглый Кронверкский проспект. Каждый дом, каждая лавка, каждое дерево, казалось, приветствовали его как старого знакомого в этом тихом, мирном уголке, где он провел самые счастливые месяцы своей жизни. Радужные воспоминания этих дней ворвались ему в душу и прогнали мрачные образы и тяжелые впечатления того ада, из которого он только что выбрался. Он хотел верить, и ему верилось в ту минуту, что его возвращение на старое место, к Тане, означает также возврат к их старому счастью, к их скромной общей работе, доставлявшей им так много радостей.
Когда он увидел в окне неподвижную фигуру Тани, ее улыбку и сияющие глаза, когда он взбежал по лестнице и схватил ее в свои объятия, все его планы и соображения, царь и конспирация — все исчезло в высшем счастье взаимной любви.
— Дорогой мой! — шептала она. — Я думала, что больше не увижу тебя!
— И напрасно ты так думала, — отвечал он с улыбкой. — Ведь я сказал, что вернусь жив и невредим, и вот я опять с тобою!
Да, вот он, ее герой, любимый, бесстрашный, вырвавшийся из тысячи опасностей, которым подвергался ради их общего великого дела. Она с трудом верила, что он снова с нею; надолго ли — об этом она не хотела спрашивать.
Он сидел в кресле, и она у него на коленях.
— Расскажи, как тебе жилось без меня? — спрашивал Андрей.—Дитя мое, ты так похудела и так бледна. Здорова ли ты?
— Я была не совсем здорова, но это пустяки. Об этом теперь не стоит говорить.
Она слегка коснулась своих тревог и со смехом рассказала про хитроумное письмо Жоржа, допускавшее такое широкое толкование.
Но из ее слов Андрей догадался, что одно время она считала его погибшим, и сразу понял все остальное.
— Прости меня, родная. Только теперь я вижу, как я виноват перед тобою! — воскликнул он.
— Ничего! — прервала она его. — Это может случиться со всяким. Мало ли что, — приходится иногда уезжать из города, скрываться где попало, и, наконец, у тебя и времени не было подумать о таких мелочах. Было глупо с моей стороны тревожиться из-за пустяков. В сле¬
260


дующий раз я буду терпеливее... — Но при одной мысли о вновь предстоящих бессонных ночах, ужасных кошмарах и бесконечном ожидании ее стоицизм рушился. — Нет, не хочу! —вскричала она, ухватившись за него.—Мы больше не будем расставаться. Зачем? Я всегда могу быть тебе полезной. Ведь ты не считаешь меня трусихой?
Положив руки к нему на плечи, она отодвинулась, улыбаясь, чтобы он мог посмотреть ей прямо в лицо.
— Нет, я не считаю тебя трусихой, — отвечал Андрей, целуя ее.
— Не опасности страшат Аменя, — продолжала она.— Разве я думала о них, когда ты тут был со мною? Но неизвестность... Я никогда не сумею передать, что я выстрадала с тех пор, как ты уехал. Я только и жила ожиданием твоих газет. Глаза высмотрела. Но, и получивши их, я не находила утешения, потому что говорила себе: кто знает, его могли арестовать через час после того, как он отправил мне газету... А дни и ночи, когда не было вестей! Чего я только не пережила! Чего только мне не представлялось! Ах, нехорошо, что я об этом говорю. Я знаю, ведь ты недолго усидишь на месте. Но только дай мне слово, что, какое бы ни предстояло дело, даже если оно будет серьезнее последнего, я приму в нем участие и стану делить с тобою опасности. Согласен?
Заключительные слова она произнесла свойственным ей очаровательным тоном, в котором слышалась и нежность, и в то же время как бы вызов Андрею отказать ей в ее просьбе!
Андрей ничего не сказал в ответ, в смущении глядя на ее прелестное доверчивое лицо. Она своим вопросом сама рассеяла волшебные чары счастья, отуманившие его голову. Он вспомнил последнее утро, проведенное в Дубравнике на квартире Ватажко, и великий обет, взятый им на себя в тот день... Он — обреченный человек! Обыкновенные человеческие радости, и счастье, и любовь не для него. В деле, на которое он пойдет, не может быть товарища, и впереди ничего не предвидится, кроме могилы.
Открыться ей теперь же — вот все, что он может сделать в ответ на ее просьбу. Но он молчал. Закаленный в суровой школе конспираторов, он, однако, колебался теперь и весь затрепетал, когда настал момент вонзить нож в сердце горячо любимой жертвы.
— Андрей, голубчик, в чем дело? Отчего ты так странно смотришь? Ты не согласен? Ты боишься, что
261


я постоянным страхом за тебя буду тебе мешать? Но ты ошибаешься. Ведь я не полюбила бы тебя, если бы ты не был тем... тем, что ты есть! Когда мне рассказывали об опасностях, которым ты так бесстрашно подвергался, то я хоть и трепетала за тебя, но вместе с тем была счастлива и гордилась тобой! «Так похоже на моего Андрея !»— думала я. Нет, я не буду тебя удерживать.
— Я в этом не сомневаюсь, родная моя! — сказал Андрей, целуя ей руки.
— Но отчего же ты так смутился? Может быть, ты меня уже не так любишь и тебе не всегда хочется быть со мной?
— Не так люблю?! Что ты говоришь! —вскричал Андрей.
Она улыбнулась, потом весело рассмеялась.
— Можешь, пожалуй, оставить при себе свои специальные возражения. Только знай наперед: когда будешь собираться в новую экспедицию, ты от меня не отделаешься. Покамест не будем об этом разговаривать. Расскажи лучше обо всем, до мельчайших подробностей, что было в Дубравнике. Не скрывай ничего, я хочу знать все, что тебе пришлось испытать.
Ей показалось, что напоминание о Дубравнике вызвало внезапную грусть в Андрее. Она знала, что коснулась тяжелых событий, но ей хотелось ему доказать, что у нее крепкие нервы.
Андрей же обрадовался, что роковое личное объяснение таким образом откладывалось. Да и к чему торопиться? Почему не дать себе отсрочки, не оттянуть, если не на несколько дней, то хоть до завтра? Никто не упрекнет его за эту последнюю минуту мирного счастья.
Он рассказал ей про Дубравник, не доставив ей, однако, случая показать крепость своих нервов. Имея в запасе страшный для нее удар, он теперь употреблял все усилия, чтобы не причинить ей страданий изображением того, что уже свершилось.
Он едва коснулся казни, заметив, что об этом она, конечно, прочла в газетах, и распространился главным образом о собственных приключениях, казавшихся особенно забавными теперь, когда опасность миновала.
Таня обратилась вся в слух. Но ухо ее не было обмануто развязностью его рассказа. Когда Андрей кончил, радуясь, что ему удалось ее развлечь, она прижалась к нему и пристально стала всматриваться в его глаза.
— Андрей, ты что-то скрываешь от меня,—произнес¬
262


ла она с расстановкой, — что-то очень важное и очень тяжелое для тебя. Скажи, в чем дело! Я хочу взять на себя часть твоих страданий. Поверь, тебе лучше станет, когда ты выскажешься.
Но в этом Андрей вовсе не был уверен, хотя притворяться перед Таней ему было уже не под силу.
Помолчав немного, он наконец собрался с духом.
— Таня! — заговорил он.—Ты угадала. Я решился идти на царя.
Сперва она его не поняла.
— Разве ты и прежде этого не делал? — спросила она.
Она подумала, что слова Андрея относятся к вопросу
о борьбе с деспотизмом на политической почве — вопросу, так волновавшему тогда революционные кружки.
Он разъяснил ее недоразумение в нескольких словах ясно и точно, не оставляя места ни сомнениям, ни надеждам.
Теперь удар попал ей прямо в сердце. Таня переменилась в лице. Рот ее конвульсивно сжался, как будто у нее захватило дыхание от внезапного падения с высоты.
— О боже! — вырвался из ее груди мучительный стон. Она схватилась за сердце, но тотчас же беспомощно опустила руки на колени.
Сухими, горячими глазами перебегала она от одного предмета к другому, останавливаясь на них с удивлением и бесцельным выражением. «Так вот она, награда за все муки ожидания!» — казалось, говорил ее одичалый взгляд и весь ее съежившийся облик.
Андрей подошел и взял ее за руку. Но Таня была безучастна и даже не посмотрела на него.
— Таня,—наклонившись над нею, заговорил он,— можешь выслушать меня? Мне хочется убедить тебя... объяснить, как и почему я пришел к такому решению.
Его голос пробудил ее. Она быстро повернулась к нему и нервно вцепилась пальцами в его руку.
— Да, да! Говори. Я спокойна, я слушаю. Я хочу знать твои доводы, — торопливо отчеканивала она.
Надежда мелькнула в ее голове. Если можно обсуждать, то дело, значит, еще не окончательно решено.
Андрей рассказал ей, как и почему пришел он к своему решению. На этот раз он не щадил ее в своем описании возмутительных подробностей казни и не менее возмутительных подробностей суда. Ему хотелось возбудить в ней то же чувство негодования, какое он сам испытал при виде этих ужасов.
263


Но он потерпел полное фиаско. Таня оставалась холодной, равнодушной. То, что минуту тому назад пронзило бы ей сердце, теперь отскакивало от нее, как стрела от кольчуги.
«Но все это ведь кончилось, и непоправимо. Какую же оно имеет связь с твоим решением?» — казалось, вопрошали ее глаза и неподвижное лицо.
Она заняла позицию не слушателя, а бойца, отстаивающего то, что ему дороже всего на свете. А он боролся за верность своему идеалу — за то, что ему было дороже жизни, дороже счастья.
— К тому же я убедился,—продолжал Андрей, как бы отвечая на немые возражения Тани, — что эти ужасы представляют лишь слабый отблеск того, что происходит у нас не с десятками, а с тысячами и миллионами людей, и что конца не будет этим страданиям, покуда мы не подорвем, не опозорим, не уничтожим силу, которая создает их.
Он говорил много и сильно в том же духе, согретый огнем глубокого убеждения. Он надеялся убедить ее и разжечь в ее сердце пламя, пожиравшее его. Ему удалось только слегка подействовать ка ее ум.
— Хорошо. Но почему же именно ты должен взять на себя это дело? — спросила она все тем же тоном упрямого недоумения.
— А почему же не я, дорогая Таня? Я сам пришел к такому решению — я же должен его выполнить. Если завтра кто-нибудь другой явится с тем же предложением, я охотно уступлю ему место. Я не принадлежу к честолюбцам, предпочитающим славную смерть скромной гибели, выпадающей на долю большинству из нас. Но не каждый день делаются такие предложения, и не всякому можно доверить их выполнение. Меня, конечно, вйберут скорее, чем другого.
«Выберут! Выберут! Выберут! —как молотом ударяло по голове Тани. — Стоит ему заговорить, и все будет кончено!»
Картина радостей, изведанных ею в этих самых стенах до поездки Андрея в ужасный Дубравник, пронеслась в ее памяти, точно райское видение. Она не могла добровольно отказаться от счастья, когда оно снова было так близко. Вся ее молодая природа возмущалась против такой жертвы. Она должна отговорить его от этого решения и таким образом спасти и его и себя.
Она употребила над собою чрезвычайное усилие,
264


чтобы привести в порядок свои мысли, прежде чем сделать новую попытку: в голове у нее все перепуталось. Но она надеялась на его доброту, на то, что он не воспользуется ее замешательством и постарается взглянуть на дело с ее точки зрения. Она была уверена, что в сущности правда на ее стороне.
Она взяла его за руку и с мольбой посмотрела ему в глаза.
— Андрей, обдумай хорошенько, — сказала она. — Не довольно ли убийств и кровопролития? Чего, кроме еще больших ужасов, мы добьемся? Виселицы и опять виселицы! И конца им не будет! Я много думала об этом за последнее время, и сердце мое исстрадалось при виде беспощадного избиения всего, что есть лучшего и благородного у нас. Не лучше ли вернуться к другим средствам — к пропаганде в народе, а на высшую политику махнуть рукой? Я плохо выражаюсь, но ты понимаешь, что я хочу сказать...
— Да, я понимаю, — сказал Андрей и затем вдруг спросил: — Не можешь ли ты мне сказать, когда именно ты обо всем этом думала ? Не в прошлую ли среду?
— Не припомню. Зачем ты это спрашиваешь?
— Простое любопытство, — отвечал Андрей. — В тот самый день при виде возвращавшейся с казни равнодушной толпы я задавал себе те же вопросы, и много горьких мыслей передумал я. Наша миссия очень тяжелая, но мы должны выполнить ее до конца. Что бы выиграла Россия, если бы мы не отплачивали ударом за удар, а продолжали обучение и пропаганду в деревушках и закоулках, как советует Лена? Правда, нас бы не вешали. Но что тут хорошего? Нас бы арестовывали и ссылали в Сибирь или оставляли бы гнить в тюрьмах по-прежнему. Мы не оказались бы в лучшем положении, чем теперь, и ни одного лишнего дня, ни одного лишнего часа нам не дали бы посвятить народному делу. Нет, нам не дадут свободы в награду за примерное поведение. Мы должны бороться за нее всяким оружием. Если при этом нам придется страдать — тем лучше! Наши страдания будут новым оружием в наших руках. Пусть нас вешают, пусть нас расстреливают, пусть нас убивают в одиночных камерах! Чем больше нас будут мучить, тем больше будет расти число наших последователей. Я хотел бы, чтобы меня рвали на части, жгли на медленном огне на лобном месте! — закончил он полушепотом, впиваясь в нее сверкающими глазами.
265


Таня с ужасом почувствовала, что почва уходит из- под ее ног. Она не знала, что сказать, что делать. А уступить было слишком ужасно.
— Подожди минутку... Андрей, дорогой! — вскричала она, схватив его за руку, как будто он собирался тотчас же ее покинуть. — Одну минуту. Мне нужно тебе сказать что-то... что-то очень важное. Только я забыла, что именно. Все это так мучительно, что у меня голова пошла кругом... Дай мне подумать...
Она стояла возле него с опущенными глазами и с поникшей головой.
— Я буду ждать, сколько хочешь, родная, — сказал Андрей, целуя ее похолодевший лоб. — Оставим этот разговор на сегодня.
Она отрицательно покачала головой. Нет, она найдет, она сейчас же вспомнит, что ей хотелось ему сказать.
— Крестьянство, верующее в царя... нет, не то!.. Та часть общества, которая остается теперь нейтральной... Не то, опять не то!
Вдруг она задрожала всем телом, и самые губы ее побледнели. Она нашла свой великий аргумент, который был ей оплотом, и увидела, как он был слаб и в то же время как ужасен!
— Что будет со мною, когда они убьют тебя! — вырвалось у нее, и, закрыв глаза рукою, она откинула голову назад.
— Бедное дитя мое, моя голубка! — воскликнул Андрей, сжимая ее в своих объятиях. — Я знаю, как тяжел твой крест, я знаю, что остающимся в живых хуже приходится, чем тем, которые идут на гибель. Но, поверь, и мне не легко. Жизнь мне дорога, особенно с того дня, как ты меня полюбила. Горько бросать ее, расставаться с тобою и идти на казнь, между тем как я мог бы быть так счастлив! Я дорого бы дал, чтобы чаша сия миновала нас. Но она не минует. Удар должен быть нанесен. Отказаться от нападения из-за любви к тебе? Да я чувствовал бы себя трусом, лжецом, изменником нашему делу, нашей родине. Лучше утопиться в первой попавшейся грязной луже, чем жить с таким укором совести. Как мог бы я это вынести и что сталось бы с нашей любовью? Прости, дорогая, за боль, которую я причиняю тебе. Но подумай только, что значат все наши страдания, если нам удастся хоть на один день ускорить конец всем ужасам, окружающим нас?
Андрей говорил упавшим голосом, переходившим ча¬
266


сто в шепот. Он утомился в неестественной борьбе и не мог продолжать ее долее. Теперь он просил мира, пощады, и простые слова его смягчили сердце Тани и произвели в ней перемену, когда он меньше всего ожидал ее.
В любовь женщины, когда она действительно любит, как бы романтично и экзальтированно ни было это чувство, всегда входит элемент жалости и материнской заботливости. Именно эту струну в Тане задел Андрей своим утомленным, обрывающимся голосом. Он не убедил ее: вернее, Таня хорошенько не знала, убедил он ее или нет, потому что она забыла все его доводы. Но она сдалась. Она так глубоко его жалела, что не в силах была отягчать его участь своим сопротивлением.
Лицо ее смягчилось. Глаза снова засияли любовью и нежностью, пока она дрожащей рукой ласкала его голову, лежавшую на ее коленях. Она успокаивала его кроткими, умиротворяющими речами, а мысленно награждала самыми нежными, ласкающими именами.
Будущее представлялось ей мрачною бездною. Угадать, что последует за покушением, было ей так же трудно, как узнать, что ждет ее за гробом. Но зато она ясно видела, что ей следует делать теперь. Она была ему женой, сестрой, товарищем, и она должна по мере сил своих поддерживать его в его тяжелом испытании. Она решилась облегчить его участь, взяв на свои молодые плечи часть его бремени.
Теперь она была гораздо спокойнее, и в ее грустных больших глазах не видно было слез. Но внутренне сердце ее обливалось кровью — не за себя уже. Скорбь о нем заслонила ее собственные муки.
Глава VIII ДВА ПОКОЛЕНИЯ
Андрей внес свое предложение. Оно было принято.
Обширная и сложная машина заговора была пущена в ход и уже значительно подвинулась в своей таинственной работе.
Однажды вечером, недели две спустя после его возвращения в Петербург, Андрей переходил Тучков мост, направляясь к Дворцовой площади. Он все еще проживал на старой квартире, но кое-какие симптомы указывали, что она уже не совсем безопасна и что, следовательно, пора переезжать. По этой же причине Андрей теперь
267


сделал большой крюк, хотя мог бы значительно сократить себе дорогу, спустившись к Гагаринскому перевозу.
Он шел к Репину и принимал все меры предосторожности, чтобы не привести за собою шпионов, которые могли вертеться около его дома. Репин просил его прийти по важному делу. Андрея не удивило такое приглашение, и он сообразил, что оно, вероятно, касается «дела» вообще или его лично. Ему не раз уже приходилось вести с Репиным деловые разговоры.
Репин приготовился к посещению Андрея и ждал его в своем кабинете, предварительно распорядившись никого не принимать. Лицо его было озабоченно и встревоженно, когда, усевшись за стол, освещенный двумя свечами в кованых медных подсвечниках, он рассеянно стал перебирать бумаги. Он хотел сделать Андрею одно предложение, которое горячо принимал к сердцу, и у него были веские основания, чтобы не откладывать дела в долгий ящик.
Когда революционеры затевают какое-нибудь серьезное дело, то обыкновенно даже не принимающие участия в конспирациях догадываются, что готовится что-то. Волнение и смутное предчувствие опасности охватывают всех и каждого. Со стороны конспираторов в такое время замечается необыкновенная осторожность по отношению к полиции. Они с особенной заботливостью предупреждают сочувствующих и всякого рода случайных пособников, советуя быть наготове ввиду неожиданного обыска. Они вывозят компрометирующие бумаги и подпольную литературу из квартир, где в другое время они валялись почти на виду. Случается, что наиболее впечатлительные из конспираторов принимают даже удрученный вид, когда именно следовало бы представляться спокойными и веселыми. Вот почему, даже когда тайна предстоящего акта сохранена самым тщательным образом, те, которые умеют читать знамения времени, часто предвидят, что что-то должно случиться.
Репин принадлежал к тому большому и разнообразному классу сочувствующих, среди которых вращаются революционеры. С жгучим вниманием следил он за зловещими признаками и многозначительными симптомами и был почти уверен, что Россия — накануне нового революционного взрыва. Он давно не видал никого из активных революционеров, но встретился с Таней несколько дней тому назад в доме одного из своих друзей. Им не удалось поговорить наедине, но ее расстроенный и со¬
268


средоточенный вид более чем подтвердил его мрачные опасения. Тревоги подпольной жизни, очевидно, усилились, потому что никогда еще не видал он ее в таком состоянии. Он знал, что ему не удастся вырвать ее из этой жизни, но ему пришло в голову хотя на время укрыть ее и Андрея от огня. Он решил попытаться.
После дочери больше всего приходился ему по сердцу его необыкновенный зять. Если бы ему довелось выбирать мужа Тане, то он, конечно, искал бы его не в рядах конспираторов. Но раз сама Таня присоединилась к революционной партии, Репину пришлось помириться с ее выбором, и в конце концов он искренне полюбил своего зятя. Если бы Андрей принадлежал к менее крайней фракции революционной партии, то Репин был бы вполне доволен выбором своей дочери. Они были в очень хороших отношениях, и Андрей навещал старика, насколько то позволяли осторожность и его собственная усиленная работа. Репин знал о многом, что касалось самого Андрея, который был с ним очень откровенен — поскольку откровенность возможна между конспиратором и его надежным другом. Таня держала себя с отцом несколько сдержаннее.
Приключения Андрея в Дубравнике и опасность его положения не были тайной для Репина. Он поэтому рассудил, что теперь как раз пора Андрею на время сойти со сцены. Вот почему он думал, что его предложение будет принято и им и Таней.
Он радушно приветствовал Андрея, которого не видал со дня его возвращения, и осведомился о Тане.
Андрей ответил, что Таня совершенно здорова.
— Нам так же трудно заболеть, как саламандре схватить насморк, — прибавил он. — В нашем подпольном мире стоит такая высокая температура, что, пожалуй, никакие микробы не выдержат.
Он улыбнулся, но только губами. Глаза его смотрели серьезно.
— Вам, пожалуй, жарче всех приходится? Мне сообщали, что полиции достался большой нагоняй специально из-за вас и что она теперь жаждет отместки. Полицеймейстер сказал, что перевернет весь город вверх дном, а раздобудет вас — живым или мертвым.
— Это легче сказать, чем сделать, — заметил спокойно Андрей. — Они не раз так же хвастали и в других случаях.
— Однако начать хоть бы с того, что им известно,
269


что вы в Петербурге, — чего вы, вероятно, не ожидали. Они могут сделать еще шаг вперед. Лучше не играть с огнем. Не думаете ли вы, что вам следовало бы по- уняться и съездить на время за границу? Собственно, об этом я и хотел с вами поговорить...
Андрей отрицательно покачал головой.
— Не торопитесь с отказом! — воскликнул Репин. — Дайте мне сказать свое... Вы ничего не потеряете, отдохнув несколько месяцев. А для Тани поездка была бы особенно благотворна. Она может позаняться, почитать на свободе. Надеюсь, вы не станете отрицать, что знание полезно и для вашей братии, революционеров.
— Нет, не стану.
— Видите, значит, в моем предложении есть кое-какой смысл. Она наберется знаний для будущего, вы сотрете с себя кое-что из прошлого, и оба вернетесь в более спокойное время. Чем позже, тем лучше, если меня послушаетесь. Если вас останавливают денежные соображения, то об этом не думайте. Я обязуюсь посылать вам сколько нужно. Что вы скажете на это?
Андрей думал не о плане целиком, как полагал Репин, потому что его лично он не мог касаться, но у него мелькнула мысль, что Тане недурно было бы уехать... Впрочем, нет! И для нее не может быть речи об отъезде. Она ни за что не согласится уехать из России, именно теперь, даже на короткое время.
— Вы очень добры, — сказал он, — но мне невозможно воспользоваться вашим предложением, и я сомневаюсь, примет ли его Таня. Но вот что вы можете сделать для нас. Скажите, когда вы думаете перебраться на дачу?
— Через месяц. Может быть, немного раньше. Но что вам до этого или ей?
— Было бы недурно, — сказал Андрей, — если б вы уехали пораньше и взяли Таню с собою месяца на три или на четыре.
Зная, как Таня любит своего отца, он думал, что ей, может быть, легче будет пережить это время в его обществе. Она уже заранее согласилась, чтобы доставить удовольствие Андрею: сама же она не видела в этом никакого облегчения.
Репин возразил, что всегда рад Тане и что она может оставаться у него сколько угодно. Укрыть ее на целых четыре месяца — дело хорошее. Но такое решение — жалкий компромисс. Он продолжал настаивать на их поездке за границу, указывая на все преимущества такого пла¬
270


на перед укрывательством одного из них — именно того, который наименее подвергался риску.
— Нет, — сказал Андрей решительным тоном. — Я не могу теперь оставить Петербург ни под каким предлогом. Бесполезно дольше спорить. Оставим этот разговор.
Лицо Репина потемнело. Этот тон, это упрямство и притом желание укрыть Таню на время ясно указывали, что готовится что-то громадное и что Андрей будет одним из главных участников.
— Опять какое-нибудь адское предприятие? — спросил он тихо.
— Да, нечто в этом роде, — уклончиво ответил Андрей.
С минуту оба помолчали.
— А все-таки я думаю, что вам не к чему так торопиться ломать себе шею. Вы достаточно рисковали жизнью за последнее время. Как раз теперь недурно бы отдохнуть, — произнес наконец Репин.
— Невозможно,—возразил Андрей. — Солдатам не полагается уходить со службы во время войны, из-за того что они раньше подвергались многим опасностям.
— Да, но от времени до времени их увольняют в отпуск, если уже продолжать ваше сравнение.
— Иногда да, иногда и нет, и вот мы теперь именно в таком положении, когда отпуск невозможен, — ответил Андрей.
Такая несокрушимая энергия и мужество, собственно говоря, и располагали Репина в пользу революционеров вообще и Андрея в особенности. Сам он был так пропитан скептицизмом и видел вокруг себя так много трусости и эгоизма, что не мог не восхищаться цельностью их натур. Не будучи в состоянии разделять их энтузиазма к делу, он чувствовал к ним горячую личную симпатию.
Но теперь, когда его проект окончательно разрушался, раздражение взяло у него верх над всем остальным. Он рассердился на Андрея за его, как он подумал, нелепое упрямство.
— И это ваше последнее слово? — спросил он.
— Да. Не будем больше говорить об этом.
— Положим, я знаю по опыту, какой вы несговорчивый народ. У вас положительная страсть к самоистреблению, и вы будете идти напролом до тех пор, пока у вас останется хоть капля крови. Фанатиков аргументами не проберешь. Они неизлечимы.
271


— «И ты, Брут, туда же?» — воскликнул Андрей с горькой усмешкой. — Я думал, что вы нас лучше знаете. Фанатики, вы говорите! Я сомневаюсь, существует ли такая порода во плоти и крови. Я, по крайней мере, не встречался с ними на своем веку, а опыта, и еще какого разнообразного, у меня, кажется, достаточно. Нет, мы не фанатики, если уже допустить, что есть какой-нибудь смысл в этом слове. Мы благоразумные, деловые люди, и жить хотим, уверяю вас, и вполне способны оценить все радости жизни, если только при этом не приходится подавлять в самом себе наше лучшее я.
— Да, — протянул Репин, — но ваше лучшее я требует так много для своего удовлетворения. И если вы не можете этого получить, вы приходите в неистовство, как дети, которые требуют луны.
Он продолжал в том же духе. Рассердившись на Андрея, он дал волю накопившейся досаде и с особенным ожесточением напал на революционеров.
Он говорил о бесплодности их усилий, о безрассудности вызовов правительству, усиливающих деспотизм, против которого они направлены, о том, что революционеры делают совершенно невыносимой жизнь всей образованной России, которая, утверждал Репин, тоже имеет право на существование.
Вначале Андрей защищался полушутя. Он привык к нападкам Репина, но предмет разговора был слишком близок, чтобы не волновать его, и последнее обвинение его взорвало.
— Я знаю, — сказал он, — что ваша образованная, либеральная Россия очень заботится о своем праве на существование, а также и о своем комфорте. Было бы гораздо лучше для страны, если бы она поменьше об этом заботилась.
— Так вы бы хотели, чтобы мы все вышли на улицу и начали бросать бомбы во всех проходящих полицейских? — спросил иронически Репин.
— Что за бессмыслица! — горячился Андрей. — Вам нет надобности бросать бомбы — боритесь своим собственным оружием. Но боритесь же, если вы люди! Будем бороться сообща. Тогда мы будем достаточно сильны, чтобы дать конечную битву самодержавию и низвергнуть его. Но пока вы ползаете и хныкаете, вы не имеете права упрекать нас за то, что мы не лижем бьющей нас руки. Если в своем слепом бешенстве правительство распространяет и на вас преследования, вы мо¬
272


жете разодрать свои одежды и посыпать головы пеплом, но помните, что вам достается по заслугам. Нечего жаловаться, — это недостойно и совершенно бесполезно: хотя бы вы охрипли от проклятий, упреков и просьб, мы не обратим на них никакого внимания.
— Кто говорит об упреках? — сказал Репин, нетерпеливо махнув рукой.—Лично вы, может быть, и правы, теряя рассудок вследствие исключительных преследований. Но это могло бы служить оправданием для отдельного преступника перед судом присяжных, а не для политической партии перед общественным мнением. Если вы хотите служить своей стране, вы должны уметь сдерживать свои страстные порывы, когда они не могут привести ни к чему, кроме поражений и бедствий.
— Поражений и бедствий! —воскликнул Андрей.— Уверены ли вы в этом? От копеечной свечи Москва сгорела, а мы бросили в сердце матушки-России целую головню. Никто не может предвидеть будущего или быть ответственным за то, что в нем скрывается. Мы делаем что можем в настоящем; мы показали пример мужественного восстания, которое никогда не пропадет для порабощенной страны. Скажу даже, что мы возвратили русским сахмоуважение, спасли честь русского имени, которое перестало быть синонимом раба.
— Тем, что показали отсутствие в русских способности к чему бы то ни было, кроме мелких нападений на отдельные личности? Этим, что ли?
— А кто виноват? — отпарировал Андрей, раздраженный тоном Репина. — Никак не мы, а либеральная Россия, которая держится в стороне от борьбы за свободу, тогда как мы, ваши собственные дети, боремся и погибаем тысячами.
Андрей не относил своих слов лично к Репину, который, скорее, составлял исключение. Но по той или другой причине Репин живо почувствовал упрек. Он молчал несколько времени. Когда он снова заговорил, его голос и тон совершенно изменились.
— Допустим, что это так,—сказал он.—Мы, так называемое общество, все трусы. Но, так как вам нас не переделать, вы должны признать это за факт русской жизни. Тем более для вас причин не биться головой об стену.
— Наше положение не так еще безнадежно, — отвечал смягчившийся Андрей. — Мы рассчитываем не на одно общество и надеемся, что оно тоже исправится со време¬
273


нем, когда в него вольется новая кровь. Недаром какой- то великий философ сказал, что чем выше вы цените людей, тем меньше вы рискуете ошибиться в своих ожиданиях.
На это Репин заметил, что, насколько он знаком с философами, никто из них не говорил ничего подобного, а один даже выразился в совершенно противоположном смысле.
— В таком случае им следовало это сказать, — ответил Андрей. — А если они не сказали, то они все медного гроша не стоят.
Он взял шляпу и стал натягивать перчатки.
— Прощайте, Григорий Александрович, — сказал он,—не знаю, когда свидимся еще раз.
Он ничего не мог прибавить из опасения выдать свою тайну.
Они попрощались сердечно, как и встретились, и Репин повторил Андрею, что его дом и связи всегда к его услугам, как только ему что-нибудь понадобится.
Андрей только кивнул головой, как бы давая знать, что понимает и благодарен. Но на лице у него промелькнуло странное выражение, смысл которого Репин разгадал только впоследствии.
Глава IX СОН АНДРЕЯ
Андрей пошел не прямо домой. Ему нужно было зайти на конспиративную квартиру, где его ожидали не совсем приятные вести. Сообщения Репина оказались совершенно верны. Полиция решила начать настоящую облаву на Андрея, и ей удалось узнать, что он скрывается где-то по другую сторону Невы. Это было очень досадно. Товарищи посоветовали ему не возвращаться домой и только дать знать Тане. Было бы очень обидно попасться в руки полиции именно теперь. Андрей понимал это очень хорошо, но Тане нельзя было оставить квартиру внезапно в его отсутствие. Это показалось бы подозрительным. Он предпочел сейчас же вернуться домой, с тем чтобы завтра рано утром переехать обоим. Близкой опасности еще не было, а от нескольких шпионов всегда можно отделаться.
Он взял извозчика к Гагаринскому перевозу, чтобы не заставлять ждать Таню. Было половина одиннадцатого,
274


когда он добрался до набережной. Прохожих оказалось мало в такой час. Андрей взял лодку, и ему нетрудно было убедиться, что он достиг другого берега широкой реки раньше, чем кто-либо стал переправляться вслед за ним.
На другом берегу ему пришлось потратить больше времени, чем следовало, чтобы подойти к дому с той стороны, где его не могли караулить. Из-за этого вышла задержка, и так как он обыкновенно был очень аккуратен, то Таня уже начала тревожиться. Когда он пришел наконец, она ему так обрадовалась, точно его возвращение означало для нее что-нибудь существенное и реальное.
— Зачем звал тебя отец? — спросила Таня.
Андрей сообщил ей о предупреждении отца и друзей на конспиративной квартире, вследствие чего следовало немедленно переезжать. Они тотчас же принялись за укладку вещей и на следующее утро с успехом совершили двойную операцию исчезновения из числа живых и возрождения, подобно фениксу из пепла, в другом месте.
Их новое убежище было безопасно, насколько этого можно было добиться целым рядом мельчайших предосторожностей. Однако Андрею и тут нельзя было долго оставаться. Полиция ничего не подозревала о готовившемся покушении на царя, но охота, предпринятая на Андрея из-за его прежних провинностей, не унималась. Это было очень скверно. Множество шпионов знало его в лицо. Он рисковал быть узнанным и арестованным на улице, лишь только выйдет из дому. С другой стороны, оставаться безвыходно в квартире было тоже неосторожно, потому что тотчас же возбудило бы подозрения.
Конспиративная квартира была самым лучшим местом для такого драгоценного конспираторам человека, как Андрей. Его в ней и водворили. Там он был вне опасности со стороны полиции и мог сидеть дома по целым дням и неделям, никем не замеченный.
Такой переезд означал, однако, немедленную разлуку с Таней, и она ею страшно огорчилась, так как заговор далеко еще не был готов и перед ними оставалось еще несколько дней или, может быть, даже недель. Последние дни с Андреем были ее сокровищем, которым она тем более дорожила, чем меньше его оставалось в запасе. Андрей, наоборот, скорее радовался такой перемене.
Таня с буквальной точностью выполняла обет, нало¬
275


женный ею на себя в то утро, когда он открыл ей свою тайну. Ее бодрость и самоотвержение не покидали ее в продолжение тяжелого испытания. Но она была так молода, так непривычна к страданиям, и Андрей ясно видел, чего стоит ей этот немой героизм. Вид ее терзал ему душу, и он думал, что им обоим будет легче расстаться.
Он поэтому охотно принял приглашение перебраться на конспиративную квартиру на остальные две или три недели. Суровая, закаленная атмосфера этого места была самая подходящая для него. Тут все было поглощено «делами». В качестве постоянного обитателя Андрею поручили некоторые обязанности, и он почувствовал себя на поле битвы, кипевшей кругом неустанно, беспрерывно. Он находился в самом центре, куда стекались сведения со всех концов России, — из тюремных казематов, из крепостей, из сибирских рудников и из снежных тундр; каждая почта приносила десятками истории разбитых жизней, сумасшествий, самоубийств, смертей в разных видах, семейных трагедий и жертв.
Мало было утешительного во всем этом, но оно по крайней мере сводило его собственную трагедию к ее истинным размерам. Подобные картины, беспрерывно проходившие перед его глазами, не давали ему сосредоточиться на своем собственном и Танином горе, как он это делал прежде, когда оставался с Таней вдвоем. Нервы его окрепли, он стал гораздо спокойнее. Он часто думал о Тане, но не с такой болью, как прежде. Он даже уверил себя, что и ей стало легче.
Однажды во время пребывания Андрея на конспиративной квартире там происходило деловое собрание, на котором и он и Таня присутствовали. Обсуждались обыкновенные текущие дела. Специальное дело Андрея было в руках особой группы, собиравшейся в другом месте.
Таня принимала участие в собрании, как и все остальные, выслушивая прения с наружным спокойствием и подавая свой голос, когда нужно было. Увидев ее такой спокойной и сдержанной, Андрей обрадовался, но не удивился. Он находил ее поведение вполне разумным с точки зрения конспиратора.
Когда собрание кончилось, все стали понемногу расходиться. Таня осталась. Она хотела провести вечер с Андреем. В квартире было много комнат, и им нетрудно было уединиться в одной из них. Но в соседней ком¬
276


нате раздавались голоса и смех, ясно слышные сквозь запертую дверь. Они чувствовали себя неловко, и разговор не клеился. Они заговорили об общих делах, по поводу только что кончившегося собрания, как будто ничего особенного не ждало их лично в близком будущем. Иногда приходилось придумывать сюжет для разговора, чтобы не сидеть молча, точно они были чужие друг другу. Не прошло и получаса, как это сделалось до того нестерпимым Тане, что она поднялась и, задыхаясь, сказала, что ей нужно тотчас же уходить.
Андрей не удерживал ее.
— Скоро будет? — спросила она перед самым уходом.
— Да, — сказал Андрей.
— Когда? — переспросила она едва слышно, опуская глаза.
— Через неделю, — ответил Андрей.
Если бы не было темно в комнате, он заметил бы, как ее лицо изменилось при этих словах. Она не думала, что так скоро! Но она не проронила ни слова, ничем не обнаружила, что она почувствовала, и продолжала стоять в дверях с шляпой на голове. Потом она приблизилась к нему, глаза ее сверкнули в темноте, и, схватив его за руку, произнесла страстным, взволнованным шепотом :
— Я должна тебя увидеть перед... Не как сегодня, не здесь, но там, у нас... Приходи. Я не могу расстаться с тобою так...
Он обещал прийти, и она убежала, не сказав ни слова.
Андрей остался один, взволнованный и встревоженный. Ее горячий шепот, ее горящие глаза сразу выбили его из колеи и пробудили в нем жажду жизни, любви, счастья, которую, он думал, ему удалось подавить... Он непременно повидает ее еще раз! Он не может не попрощаться с нею — теперь менее, чем когда-либо. Но ему хотелось бы скорее пережить это свидание или, еще лучше, чтобы акт его самоуничтожения совершился бы завтра, а не через неделю.
Он не был рожден мучеником, — он слишком хорошо это знал; тем менее был он способен причинить страдания даже немой твари. Но страшная необходимость, над которой он был не властен, заставляла его теперь топтать свои собственные чувства и свою жизнь приносить в жертву.
Жорж тоже оставался на конспиративной квартире после собрания, намереваясь там переночевать. Когда,
277


час спустя после ухода Тани, он вошел со свечой в комнату Андрея, чтобы звать его ужинать, то застал его лежащим в раздумье на кушетке, с закинутыми за голову руками.
Ночью Андрею привиделся странный сон — вероятно, вскоре после того, как он лег спать, а лег он очень поздно, Он помнил, как мысли его становились все легче и легче, улетая вверх, как птицы, взвивавшиеся все выше и выше, пока он перестал их ясно различать. Он смутно еще улавливал их очертания в желтоватом тумане, носившемся над его головой. Затем они вовсе исчезли, и он уже не видел ничего, кроме широкого обширного свода желтого неба над бесконечной песчаной равниной, по которой он шел. Ему тотчас же припомнилось, как неприятно человеку лежать, когда его мысли расстроены, и он сказал самому себе, что очень рад, что может спать прогуливаясь. Люди говорят, что это невозможно, но они, несомненно, ошибаются. Он сознавал очень хорошо, что спит и в то же время ходит.
Кругом виднелся лишь серый песок с разбросанными там и сям скалами и каменьями, придававшими картине еще более печальный и дикий вид. Темные и низкие облака быстро неслись по небу, хотя не было ветра. Нигде не было видно признаков жизни; однако дорога, тянувшаяся по печальной пустыне, была покрыта многочисленными людскими следами. Андрей удивился, почему это он оказался один на такой торной дороге. Но вдруг он почувствовал, что он не один, что он окружен толпой товарищей. Большинство было ему незнакомо, и их лица представлялись в бледных, неясных очертаниях, какими люди обыкновенно кажутся, если глядеть на них с платформы. Но он тотчас же различил между ними Бориса, Василия, а также Бочарова. Лица Бочарова нельзя было видеть, потому что он был окутан саваном с длинными рукавами, связанными на спине, и с опущенным капюшоном. Но Андрей знал, что это был он. Другие же двое были в обыкновенной одежде и строго на него смотрели.
«Наконец-то мы свиделись, дружище, — сказал Борис.— Небось ты не ожидал такой встречи?» И он иронически усмехнулся.
«Он знает все», — подумал смущенный Андрей.
«Нет, я не рассчитывал увидеть тебя, — отвечал он громко, — потому что я считал вас всех умершими».
«Да, мы умерли,—сказал Борис, — только пришли
278


к тебе в гости, и Зина шлет тебе письмо. Узнаешь Бочарова? Он нарядился для шутки в саван. Но его узнать нетрудно».
С этими словами он поднял капюшон савана, и Андрей увидел под ним свое собственное, страшно искаженное лицо. Кровь застыла в нем, и сердце замолкло от невыразимого ужаса. Но, пока он глядел на это лицо, оно превратилось опять в лицо Бочарова, который сказал ему, весело подмигивая одним глазом:
«Я пошутил!»
Андрей хотел заметить, что это неостроумная шутка, но не осмелился, потому что был напуган всеми ими и помнил, что восставшие мертвецы — мстительный народ. Он ограничился тем, что спросил Бориса:
«Куда мы идем?»
«К молочным рекам с кисельными берегами, по ту сторону холма, — отвечал Борис. — Если ты сомневаешься, то вот этот старикашка объяснит тебе, как туда добраться, не нарушая законов Российской империи».
Андрей увидел старика Репина, которого он, к своему удивлению, до того не замечал, одетого в черную мантию и касторовую шляпу с широкими полями, какую носят факельщики на похоронных процессиях. Под мышкой у него было нечто вроде портфеля. Он шел прямо, впереди всех, не поворачивая головы, как человек, указывающий дорогу. Но в следующую минуту Андрей убедился, что это вовсе не Репин, а царь Александр Второй собственной персоной.
В ту же минуту он вспомнил, что ввиду такого удобного случая он обязан убить его сейчас же, хотя и не в назначенный срок.
«Заслуга останется за мной, а риска никакого», — шепнул ему коварный голос.
Но у него не хватало мужества и рука не слушалась. Он пробовал еще и еще, со страшными усилиями, но рука не двигалась с места. Он страдал невыносимо. Потом он сообразил, что ведь это сон и, следовательно, никакого значения не имеет, убьет ли он теперь царя или нет, потому что все равно придется опять это сделать, когда он проснется. Он успокоился и, подойдя к царю, сказал шепотом, так, чтобы другие его не расслышали:
«Вы погибли, если вас узнают. Зачем вы, будучи в живых, явились сюда?»
«Я? — отвечал тот тоже шепотом. — А зачем вы сами сюда пришли?»
279


«Он прав, — подумал Андрей. — Но нам нужно замедлить шаги, чтобы дать тем опередить нас».
Не успела эта мысль сформулироваться в его голове, как вдруг вся толпа бросилась на него с поднятыми руками, со скрежетом зубов и с воплями: «Предатель!» А царь, оказавшийся Тарасом Костровым, схватил его за плечо...
Андрей вскрикнул и проснулся.
В сером полумраке раннего утра Жорж склонился над ним и, с беспокойством всматриваясь ему в лицо, толкал его в плечо.
— Что случилось? Что вам от меня нужно? — бормотал Андрей, все еще под влиянием своего сна.
— Тебе было очень скверно. Ты стонал, скрежетал зубами и кричал во сне. Я подумал, что лучше всего тебя разбудить.
— Мне приснился отвратительный сон, — сказал Андрей, придя в себя. — Я видел Бориса и Василия, и они обзывали меня предателем. Но хуже всего то, что я этого заслуживал.
— Вот это самое слово ты и выкрикивал, когда я стал тебя будить! — воскликнул Жорж.
— В самом деле? Ну, так оно еще не так обидно,— заметил Андрей и рассказал ему про свой сон.
Глава X ПРОЩАНИЕ
Приготовления были почти кончены, и роковой день приближался. Заговорщики собирались ежедневно. С Андреем, как с главным деятелем в предстоящей драме, надо было советоваться обо всем. Но он только раз пришел на собрание и почти все время промолчал, весь погруженный в свои думы, а затем он больше не показывался. Ему тяжело было выслушивать и обсуждать всевозможные мелочи и соображения, и он решил, что не стоит из-за этого показываться на улице и рисковать собою.
Он знал очень хорошо, что сделает все от него зависящее, чтобы покушение удалось. Удар деспотизму будет тем сильнее, если царь будет убит или, по крайней мере, ранен. Оно было важно для партии. Для революционеров покушение составляло самое главное, его же неизбежный арест и казнь уходили на задний план. Но в его
280


собственном мозгу вопрос ставился совершенно иначе. Для него самым существенным было то, что он должен умереть. Покушение было делом второстепенным, о котором он будет думать, когда очутится на месте. А покамест он не мог заставить себя интересоваться им. Он думал о своем: он готовился умереть. Остальное как будто его не касалось.
Странная вещь случилась с ним на другой день после собрания, на котором он виделся с Таней. Вычищая и приготовляя револьвер, которым он собирался стрелять в царя, Андрей сломал пружину. Отдавать его в починку было некогда, тем более что подоспел какой-то праздник. Тогда один из товарищей предложил ему свой револьвер, аттестуя его необыкновенно метким, и Андрей согласился на обмен, доверившись на слово; он ни разу не попробовал своего нового оружия в тире или в поле. Прежде он никогда бы не сделал такой оплошности. Но теперь все его умственные и нравственные силы были так поглощены предстоявшею личною развязкою, что он слишком мало обращал внимания на все остальное.
С приближением рокового момента этот эгоизм самопожертвования становился всепоглощающим и все более и более повелительным. Отвращение к смерти так сильно коренится в каждом человеке, что лишь немногие могут преодолеть его даже в моменты самого сильного нравственного возбуждения; но никто не в силах жить долгое время в таком напряжении. Чтобы бороться хладнокровно против такого могучего инстинкта, чтобы подавлять его дни за днями в самых разнообразных настроениях и против всех искушений, необходимо, чтобы огонь энтузиазма поддерживался железною силою разума.
Андрей, трезвый по натуре и сравнительно не легко воспламенявшийся, инстинктивно избегал всего, что могло бы раздвоить или ослабить его энергию и помешало бы ему держать себя в руках. Он предвидел, чего ему будет стоить расставание с Таней, и одно время хотел даже дать ей знать, что вовсе не придет. Лучше было бы для обоих, если бы они избегли прощального свидания. Он не сомневался, что она поймет его и простит. Но в последнюю минуту он не выдержал. Он живо представил себе, как сам будет раскаиваться потом, когда уже не будет возможности увидать ее. Она просила его прийти! К чему же эти колебания? Да, он должен, он хочет уви¬
281


деть еще раз ее лицо, услышать еще раз ее голос. Они оба знали очень хорошо, что неизбежного не миновать. Они не будут напрасно терзать друг друга. С своей стороны он решился перенести свидание как можно спокойнее.
Это решение, вероятно, было причиной некоторой сдержанности и неподвижного выражения лица, с каким он через три дня явился к Тане.
Было утро.
Особенность ее нового жилища состояла в том, что Андрей мог навещать ее либо утром, либо вечером, когда смеркнется. Он выбрал утро.
Таня бросилась к нему навстречу, но остановилась, пораженная и испуганная каменным выражением его лица, которого она прежде никогда не замечала. Но что до того! Она бросилась к нему на шею, ласкала его, заглядывала с любовью в его глаза, решившись рассеять нависшее над ним черное облако.
— Отчего ты не пришел вчера и третьего дня? — сказала она с нежностью. — Я ждала тебя. Ты бы мог хоть раз отложить предосторожность в сторону для меня...— не могла она удержаться от легкого упрека.
Но она поспешила ослабить его действие улыбкой. Слова эти вырвались невольно. Ей было так обидно, что Андрей, как ей казалось, небрежно отнесся к ее последней просьбе.
Андрей покачал головой и сказал, что не избыток осторожности помешал ему.
Он огорчился, что Таня таким мотивом объясняла его поведение. Но к чему доказывать, разъяснять? Зачем говорить ей о своей внутренней борьбе!
— Твое дело? — догадалась Таня.
Он молча кивнул головой.
Тут она поняла, что все близится к концу и что это уже, наверно, их последнее свидание. Она опустила голову. Но ее короткий вопрос был для Андрея толчком, от которого вагон сам катится по рельсам. Он заговорил о покушении.
— Все решено наконец, и все устроено как нельзя лучше,—сказал он.—Успех обеспечен.
Он продолжал в том же роде, как будто это было самым приятным сюжетом для их беседы. Он пустился в описание мельчайших подробностей плана, объясняя ей, как он постарается прорваться сквозь цепь шпионов, окружающих царя со всех сторон во время его утренней
282


прогулки вокруг дворца; как он будет держаться в стороне до последней минуты и к каким уловкам прибегнет, чтобы его не арестовали раньше появления царя.
Таня отодвинулась немного и смотрела на него широко раскрытыми глазами. Она не слушала его, она только наблюдала за ним с удивлением. Чем дальше Андрей распространялся, тем сильнее росло ее изумление. Зачем он рассказывает ей все это? Казалось, и ему самому это неинтересно, потому что говорил он сухо и монотонно. Лицо его хранило то же каменное выражение, которым она так была поражена, когда он вошел, только оно еще резче обозначилось. Она не узнавала своего Андрея. Этот человек был чужим для нее.
«Они его там подменили!» — внутренне говорила она себе, между тем как его рассказ неприятно резал ее слух. Ни слова любви, симпатии, ни ласкового взгляда! И это — в их последнее свидание, перед тем как расстаться навсегда, после той любви, какою они жили!..
«Да, да, они его подменили! Это не мой Андрей... Мой был другим человеком...» — повторяла она, кусая засохшие губы и глотая слезы, чтобы окончательно не потерять самообладания.
Его рассказ и объяснения раздражали ее. Наконец она не выдержала.
— Да ну его, вашего царя, со всеми вашими хитростями и вашими часовыми! — воскликнула она в негодовании.
— Таня! — произнес он с огорчением.
В своем отчаянии она схватилась за голову. Ужасно было так обращаться с ним в такую минуту.
— Прости меня! — промолвила она и, схватив его руку, припала к ней головой. — Я сама не знаю, что говорю.
Она остановилась все в том же положении, склонясь над его стулом. Волосы упали ей на лицо, ее губы были раскрыты, она тяжело дышала.
Андрей думал, что она плачет, и сердце его разрывалось на части. Но как мог он ее утешить? Что мог он ей сказать, что не было бы бледно и мелко, что не вышло бы профанацией ее великого горя? Он с нежностью гладил ее по голове и старался привести в порядок ее волосы.
Когда она подняла голову, он увидел, что она не плакала. Глаза ее были сухи и горели лихорадочным ог¬
283


нем. Она пристально посмотрела на него и отвернула голову, ломая руки.
Она знала, что он сейчас уйдет и что, умри она тут же, на месте, от разрыва сердца или разбей себе голову об стену, все равно ничем его не удержишь; не удержишь его даже на оставшиеся три дня, которые он мог бы ей подарить! В камне оказалось бы больше сострадания, чем в нем. Он только почувствовал бы к ней презрение за ее слабость, если б она обмолвилась хоть одним словом об этохм! Зачем же он и вовсе пришел?
Андрей встал.
— Прощай, моя дорогая! —прошептал он, протягивая к ней руки.
Она вздрогнула, как будто услышала нечто совершенно неожиданное.
— Нет, нет, погоди! — воскликнула она с испугом. — Погоди! — повторила она громче, умоляющим голосом.
Он притянул ее к себе и сжал ее в своих объятиях.
— Прощай! — повторил он. — Пора... Таня, моя голубка, моя родная, — вырвалось из самых недр его души. — Как бы мы могли быть счастливы с тобою!
Она посмотрела ему в глаза и узнала наконец своего Андрея, любимого, которого она так обидела в своих мыслях! Она вернула его себе, чтобы еще мучительнее почувствовать, что сейчас же и бесповоротно его потеряет.
Она почти лишилась сознания от боли. Неужели это правда?.. Это невозможно... Любить, как они любили друг друга, и вдруг отпустить его прямо на смерть... Но жить без него она не может. Он — ее жизнь, он — св$т ее души. Не ее вина, что он стал для нее всем на свете...
— Послушай, Андрей, — вскричала она, — ты мой! Ты сам мне это говорил, и я не пущу тебя. Не пущу! Слышишь?
Слова ее представлялись ее расстроенному уму вполне логичными, неопровержимыми.
Но тотчас вслед за тем пальцы, вцепившиеся в его руку, разжались. Она наклонила голову и опустилась в кресло, бледная, истомленная, с закрытыми глазами, и махнула ему рукой, чтоб он уходил.
Было на свете нечто более великое, для которого они дали обет пожертвовать всем: жизнью, сердцем, помыслами, счастьем.
284


Она отдавала его и только просила, чтобы он ушел поскорее и чтобы она не видела, как он выйдет.
Но теперь ему было труднее расстаться с нею, чем если бы она ухватилась за него руками. Он упал к ее ногам, целовал ей руки, лицо, глаза в припадке дикого, страстного порыва.
— Уходи! Не могу выносить долее... Мне лучше теперь. Уходи скорее!
Он через силу оторвался от нее и побежал, точно все фурии гнались за ним вслед. Глаза его затуманились, и он с трудом видел перед собою; голова его шла кругом, улица кружилась перед ним.
Таня не слыхала, как он вышел. Но звук хлопнувшей выходной двери долетел до нее. Как человек, оглушенный ударом в голову, приходит в себя от прикосновения раскаленного железа, так Таня встрепенулась при этом звуке и рванулась к окну в надежде еще раз увидеть Андрея.
Но он уже скрылся за воротами. Ушел, ушел навсегда! Он был жив еще, но для нее он погиб, и все, казалось, рухнуло для нее в этой страшной, неестественной, непостижимой потере. Она не могла долее бороться со своим горем. Побежденная, она закрыла лицо руками, упала на кушетку и залилась горячими неудержимыми слезами. Ей казалось, что она жизнь свою выплачет слезами. Она бы не поверила, что у нее такой запас слез. Они лились между пальцами, обливая ей руки, покрывая мокрыми пятнами подушку, между тем как все ее тело дрожало и грудь разрывалась от конвульсивных, безумных рыданий. Ее любовь, ее молодость, ее жизнь — все было разбито и погружено в черную пустоту, обрушившуюся на нее.
Дело! Россия! Они не существовали для нее в эту минуту. Она думала только о себе, о своем несчастии — бесконечном, безмерном, которое будет длиться до последнего ее издыхания...
Оставим ее с ее горем. Ее припадок отчаяния пройдет — не сегодня и не завтра, но со временем — и сделает из нее другую женщину. Она не была бы так подавлена, если б ей пришлось пройти через это испытание несколькими годами позже. Но ей выпало на долю начать с самого тяжелого.
285


Глава XI
ПОСЛЕДНЯЯ ПРОГУЛКА ПО ГОРОДУ
Великий день настал. С самого рассвета Андрей уже не спал, а только дремал, просыпаясь каждые четверть часа из боязни опоздать.
Полоса яркого света, врывавшаяся в прореху шторы, играла на стене против кушетки, предвещая великолепную погоду. По его расчетам, ему следовало встать, когда светлая полоса достигнет угла комода. Но он предпочел подняться раньше.
Он снял постельные принадлежности с кожаной кушетки, служившей ему вместо кровати за время его пребывания в конспиративной квартире, аккуратно сложил их и спрятал в желтый комод, стоявший у стены.
— Сегодня я буду ночевать в крепости, если меня не убьют на месте, — сказал он самому себе.
Слова эти он произнес самым простым, обыкновенным голосом, как будто речь шла о погоде.
Задвинув ящик комода, он поднял обе шторы на окнах.
Он был в это утро в каком-то особенном настроении, столь же далеком от унылой покорности, как и от экзальтированности и вообще от какой бы то ни было страстности. Он впал в равнодушно-холодное состояние души человека, покончившего все счеты с жизнью, которому нечего более ждать впереди, нечего бояться и нечем поделиться с другими. Правда, ему предстояло еще совершить свой подвиг. Но так много препятствий уже удалось преодолеть на пути, что то немногое, что оставалось сделать, казалось ему до такой степени несомненным и неизбежным, что он считал его почти совершившимся.
Будучи еще в живых и в полном обладании нравственных и физических сил, он в то же время испытывал странное, но совершенно реальное ощущение, что он уже умер и смотрит на себя, на всех близких и на весь мир с ровным, несколько сострадательным спокойствием постороннего наблюдателя.
Вся его жизнь ясно представилась ему в мельчайших подробностях, каждая из них в соответственной перспективе. Он подумал о Тане, о друзьях, оставляемых за собою, о партии, о России, но с таким спокойным, бесстрастным чувством, как будто все связывавшее его с жизнью отошло на громадное расстояние. Теперь
286


в нем не было и следа тех горячих, волнующих порывов, какими душа его была полна в Дубравнике, и он радовался этому. Он знал, что когда все кончится для него и когда без страха и злобы он завершит дело своей жизни и станет наконец лицом к лицу с великой торжественностью смерти, то снова переживет те прекрасные, возвышающие дух чувства и они поддержат его в последнем испытании. Но покуда он подавлял в себе горячие порывы, как только они загорались. Ему необходимо было сохранить все свое хладнокровие и самообладание. Холодная, несокрушимая воля, выкованная железной необходимостью, больше всего нужна была ему в данную минуту.
Он был одет и совершенно готов, когда дверь тихонько отворилась и вошел Ватажко. Он приехал в Петербург по делам партии и, между прочим, принял на себя небольшую функцию в предстоящем деле. Как временный посетитель, Ватажко тоже поселился в конспиративной квартире и спал в соседней комнате. Он давно был уже на ногах и ждал часа, когда нужно будет разбудить Андрея, на случай если бы он проспал.
— Вы уже встали! — воскликнул он вместо приветствия.
Ватажко имел серьезный вид, но в то же время казался смущенным. Ему очень хотелось провести лишние полчаса в обществе Андрея, но он боялся, что ему, может быть, неприятно его присутствие.
Андрей, не произнося ни слова, дружески кивнул ему головой. Он почти не замечал впившегося в него глазами молодого человека. Ватажко представлялся ему какой-то тенью.
— Один из ваших часовых, — нерешительно заговорил Ватажко, — спрашивает, можно ли ему прийти проститься с вами теперь, так как это не удастся, когда вы оба будете на месте действия. Он говорит, что знаком с вами, и надеется, что не потревожит вас.
— Нисколько. Я очень рад с ним повидаться, — отвечал Андрей из чувства товарищества, хотя лично он оставался так безучастен, что даже не спросил, как зовут часового. Лишь после некоторой паузы он заметил свою оплошность и спросил, кто он такой.
— Зацепин, — отвечал Ватажко.—Вы с ним познакомились, когда он уезжал за границу, а вы возвращались в Россию.
— Ах, да! — сказал Андрей.
287


Он вспомнил переправу через границу, немецкую гостиницу, шумные споры; но как далеко все это отошло теперь!
Зацепин явился немного спустя. Сначала он вел себя сдержанно под впечатлением необыкновенных обстоятельств их встречи. Но к нему скоро вернулась его обычная живость, громкая речь и жестикуляция старого вояки. В наружности и обхождении Андрея не было ничего внушающего сдержанность и торжественность, он только имел более задумчивый и рассеянный вид, чем обыкновенно.
Они вспомнили про свою встречу на границе, заговорили про Вулич, Давида и даже Острогорского. Зацепин вернулся в отечество три месяца тому назад через южную границу. Так как большую часть времени он провел в Одессе, то Андрей стал расспрашивать его про тамошних революционеров — Левшина, Клейна и других. Что ему было до них теперь? И он мысленно улыбался своему собственному любопытству. Но он испытывал какое- то странное удовольствие от совершенно бесполезных ему сведений: оно походило на бросание камней в глубокую пропасть, откуда не отдаются назад даже звуки падения.
Они говорили обо всем, но ни разу не коснулись дела, на которое им всем нужно было двинуться через несколько минут. Неминуемость чего-то необыкновенного проявлялась лишь некоторыми остановками и перерывами в разговоре. За чаем Зацепин рассказал Ватажко, как дворник принял его за полицейское начальство из-за его военной выправки и повелительного голоса. Оба рассмеялись. Андрей слабо улыбнулся. Он выпил чаю и съел кусочек черного хлеба «по принципу», памятуя связь между духом и телом.
По поводу зацепинской истории Ватажко, в свою очередь, стал несвязно рассказывать как раз нечто подобное, случившееся с ним.
— Пора! — прервал его Андрей на полуслове, взглянув на часы.
Они тотчас же замолкли и с серьезными лицами поднялись со своих мест. Они попрощались скоро и просто. Им всем было не до слов. Оба товарища расцеловались с Андреем.
— Желаю тебе успеха, брат! — сказал Зацепин, обращаясь к нему на ты в первый и в последний раз.
288


Ватажко с Зацепиным вышли на черную лестницу, по которой они могли спуститься незамеченными. Андрей оставался еще дома, так как ему нужно было прождать еще минут двадцать. По условленному плану ему предстояло явиться последним на поле действия, чтобы по возможности не подвергаться риску: его могли бы заметить и постыдно схватить, прежде чем он успеет что-нибудь сделать.
Оставшись один, Андрей почувствовал себя легче, чем на глазах у товарищей. Его не огорчало, что никто больше не являлся с ним прощаться. Но он все еще не в состоянии был сосредоточиться. Несвязные обрывки мыслей и беспорядочные воспоминания кружились в его голове с такой лихорадочной быстротой, что у него окончательно пропала способность считать время. Каждые две минуты он смотрел на часы, вполне убежденный, что ему уже пора двигаться, и каждый раз приходил в изумление, что время так медленно идет. Если бы не движение секундной стрелки, он бы подумал, что его часы остановились.
Когда стрелка достигла наконец назначенного предела, он надел шляпу и вышел на улицу из дома, на свою последнюю прогулку по городу. Ему еще раз придется прогуляться по улицам. Но не пешком, а на колеснице.
Он быстро повернул за угол Екатерининской площади, где находилась конспиративная квартира, чтобы как можно скорее отрезать всякое сообщение с домом, в котором он жил. Потом он замедлил шаги и пошел обыкновенной походкой, разглядывая широкую полосу неба, простиравшуюся вдоль улицы над его головой.
Вечно спокойное, бессмертное солнце ярко светило на своем пути к зениту, разливая потоки благодатного света на хлопотливый, деловой город, на плодоносную землю и на глупых, драчливых людей. Неизменное, непорочное, оно смотрело как любящее, широко раскрытое око, удивляясь неспособности своих любимых детей сделать лучшее употребление из теплоты, радости и жизни, проливаемых им.
Тонкие белые облака, похожие на расчесанную шерсть, плыли в глубине лазурного свода. Воздух был неподвижен и прозрачен. Выпал один из немногих прекрасных весенних дней, так скупо уделяемых природой северной столице и которыми так дорожат ее обитатели. Андрею тоже было приятно созерцание чудного ясного
ю С. М. Степняк-Кравчинский, т. 2 289


неба: он знал теперь, что прогулка царя не будет отложена из-за дурной погоды.
Для него это обстоятельство имело большое значение, так как за несколько дней конспираторы были извещены, что в предполагавшихся передвижениях двора произошла неожиданная перемена. Царь собирался в свое летнее путешествие раньше обыкновенного и мог выехать из города через два или три дня. В данном случае подобный день был чистая находка.
Расстояние до Дворцовой площади, на которой должно было совершиться нападение на царя, было довольно значительное. Но Андрей предпочел пройти его пешком, так как это давало ему больше независимости от разных случайностей. Он легко мог рассчитать свои шаги так, чтобы не прийти ни одной минутой раньше, ни одной минутой позже. Кроме того, как пешеход он меньше обратил бы на себя внимания при приближении к месту царской прогулки, которое обыкновенно охранялось множеством шпионов.
Андрей прошел Лафонскую улицу, Преображенский плац и конец Таврической улицы частью вместе с людским потоком прохожих, частью против него. Равнодушно воспринимал он впечатления от лиц — молодых, старых, веселых, угрюмых; лошадей, карет, лавок, полицейских — и все моментально забывал, как только проходил мимо, стараясь лишь идти известным размеренным шагом. Таким образом он достиг угла Таврического сада, где случайная встреча с двумя совершенно незнакомыми ему лицами окончательно нарушила его душевное равновесие и внесла целую бурю в его сердце, которое, казалось ему, было застраховано от подобных треволнений.
Эти чужие ему люди, так некстати попавшиеся навстречу, были молодая девушка и юноша из учащейся молодежи — по всему судя, влюбленные. Они вышли из Греческой улицы и, беседуя, шли рука об руку вдоль решетки Таврического сада. Они улыбались и с любовью смотрели друг другу в глаза. Молодой человек тихим голосом говорил девушке, очевидно, что-то очень нежное, судя по ее сияющему лицу. Они шли медленно, почти нехотя, под бременем счастья не обращая внимания ни на что окружающее.
Но Андрей не мог оторвать глаз от этой девушки: она была так поразительно похожа на его Таню. Ростом она была немного выше, и нижняя часть ее лица была
290


несколько тяжелее, но цвет лица и особенно посадка головы, продолговатые брови, напоминавшие расправленные крылья птицы, и нечто такое, что придает индивидуальность лицу и всей фигуре, были Танины. Она была даже одета в темно-синее — любимый цвет Тани.
Андрей дорого бы дал, чтобы заглянуть ей в глаза! Он был уверен, что они будут точь-в-точь те глаза, которых ему не суждено больше увидеть. Но лицо девушки было обращено к нему в профиль, и она ни разу не взглянула в его сторону. Она тем не менее очаровала его и растопила его сердце, пробудив в нем чувства и воспоминания, которые, думал он, заснули в нем вечным сном. Суровое настроение человека, идущего навстречу роковой судьбе, не устояло против этого видения. Его застывшее сердце снова забилось горячей человеческой любовью, когда он мысленно посылал вслед милой девушке пожелания счастья в жизни и избавления от ударов, которые выпали на долю ее сестре.
Девушка шла, улыбаясь и краснея и вовсе не подозревая, какие ощущения она вызвала в незнакомом, мимо которого она промелькнула. Оба повернули за угол и исчезли. Но Андрей не так скоро совладал с собою. Ледяная кора, которою ему удалось благодаря усилиям воли покрыть’ все свои чувства, взломалась, и целое море горечи и озлобления вырвалось наружу. Он не в силах был одолеть его и снова заковать его льдом. Образ Тани стоял перед ним уже не в виде далекой тени, но полный тепла и жизни, страданий, любви и красоты — так же близко и так же реально, как и та девушка, которая только что прошла мимо него.
Что с нею, бедною, теперь? Что будет с нею сегодня ночью, когда то, на что он идет, станет совершившимся фактом? Как перенесет она удар, когда он погибнет? Мысли одна другой печальнее овладели им, и он чувствовал себя беззащитным.
Зачем они полюбили друг друга? Зачем они встретились?.. Поплатиться так жестоко за несколько месяцев счастья!..
Картины прошлого одна за другой вырастали в его воображении во всей своей прелести, во всей своей мучительности. Их любовь, это лицо, эти глаза, горящие, казалось, бесконечным счастьем... А потом — то же лицо, искаженное мукой последнего свидания!
Андрей механически шел своей настоящей дорогой,
ю*
291


но мысли его были далеко. Поглощенный ими, он не заметил, что пешеходы, которых он до того опережал своим скорым, хотя и неторопливым шагом, теперь обгоняли его. Бессознательно он замедлил ход. Он миновал Таврический сад, прошел длинную Кирочную и часть Литейной, и только у Пантелеймоновской церкви у него мелькнула мысль, что он как будто идет медленнее, чем следует. Он посмотрел на часы, и кровь застыла в его жилах, сердце перестало биться на секунду от ужасного открытия: он опоздал! Оставалось всего три минуты, а ему еще предстояло пройти с версту! Царь может назначить выезд на завтра, и тогда он уже не выйдет на прогулку!
Любовь, жалость, мечты, печали — все было сразу отброшено и исчезло во мгновение ока, как стая воробьев исчезает с хлебного поля, когда в них кинут камнем. Весь бледный, Андрей бросился вперед, толкаемый и мучимый ужасной мыслью, что он все погубил своей глупой сентиментальностью. Он предпочел бы бежать, но это обратило бы на него внимание полиции. Вперед, вперед! Он продолжал идти, но зашагал с такой быстротой, что опережал извозчиков, проезжавших по мостовой. Он пронесся стрелой по Пантелеймоновской улице, через мост, мимо Летнего сада, не чувствуя ни малейшей усталости. Страх, казалось, удвоил его силы. Но это была только иллюзия: ужас, терзавший его и заставивший усиленно биться его сердце, на короткое время поднял было его силы, но вместе с тем он подкашивал их. Когда Андрей проходил Марсово поле, то почувствовал, что у него захватывает дух. Но — вперед, вперед! Он может еще поспеть, царь иногда опаздывает на несколько минут. И он снова ринулся, удваивая усилия, чтобы идти тем же скорым шагом...
Он задыхался. В груди у него кололо, как будто она была пронизана сотней игл. Каждые несколько шагов стоили ему все больших и больших усилий.
Физическое ощущение, испытываемое им в этом бешеном беге, сразу напомнило ему другой случай из его юных дней, когда он мчался, преследуемый по пятам, через леса и болота и лошадь пала под ним, а его спасение зависело от того, достигнет ли он города раньше своих преследователей. Но и тогда, в погоне за свободой и жизнью, он наполовину не так стремился достичь своей цели, как теперь, в бешеной погоне за смертью. Но ему некогда было заниматься сравнениями и контраста¬
292


ми. Вперед, вперед! Он быстро перешел Марсово поле, насколько позволяли ему падавшие силы. Он не смотрел уже более на часы, чтобы не терять ни секунды драгоценного времени, но он слишком хорошо знал, что он опоздал. И все-таки он мчался с нечеловеческой энергией. Вперед, вперед! Всего оставалось пройти еще две улицы. Но уже земля уплывала под ним и ноги его дрожали. Ему оставалось одно: либо замедлить шаги, либо грохнуться оземь и быть подобранным полицией, как пьяный. Да и какой смысл имело бы ворваться в цепь шпионов, напоминая собою человека, только что сбежавшего из сумасшедшего дома?
Он пошел медленнее. Когда он свернул в узкий переулок около дворца, где Ватажко поджидал его, он имел уже сдержанный и приличный вид, хотя в душе его были смерть и отчаяние. Он не сомневался долее, что все дело пропало из-за него: он прочел это на расстроенном лице своего часового.
— Что? Опоздал? — спросил он дрожащим голосом, заранее предвидя ответ.
— Нет, но я этого опасался, — сказал Ватажко. — Царь делает сегодня более длинную прогулку по случаю хорошей погоды.
Андрей вздохнул с облегчением. Слова Ватажко привели его в себя и почти уничтожили усталость, вызванную скорее нравственным напряжением, чем физическим.
— Ничего такого не случилось, что вас задержало? — справился Ватажко.
— Ничего решительно,—сказал Андрей.—Я буду ждать здесь, на скамье, — прибавил он, указывая на каменное сиденье возле тротуара. — Ступайте и пустите в ход часовых.
Оставшись один, Андрей поднял вверх правую руку. Он хотел убедиться в ее твердости. Не совсем! Пальцы немного дрожали. Он подождал немного и несколько минут спустя поднял ее снова. Он убедился теперь, что рука больше не дрожит.
Он был совершенно готов и спокойно ждал.
Еще несколько минут прошло, и он увидел высокую фигуру Зацепина, медленно направлявшегося к нему. Андрей поднялся ему навстречу. Зацепин должен был сообщить окончательный сигнал к действию.
Лицо Зацепина было торжественно и даже печально. Когда они очутились совсем близко друг к другу, он устремил на Андрея многозначительный и в то же время
293


почтительный взгляд, сделав головою утвердительный кивок, похожий на поклон.
— Говорите! —произнес Андрей.
Он понял, что сообщение было благоприятное, но в такую серьезную минуту ему захотелось услышать что- нибудь еще более утвердительное.
— Царь вышел на свою обычную прогулку, — прошептал Зацепин.
Андрей кивнул головой и двинулся вперед, сделав едва заметное движение рукой Зацепину, чтоб он проходил.
Теперь настал его черед!
Он находился еще на расстоянии трехсот шагов от Дворцовой площади, когда попал в самый рой царских шпионов и охранителей. Некоторые из них стояли неподвижно на своих местах, другие следили за всеми улицами, ведущими к месту царской прогулки, чтобы не пускать туда посторонних, и заарестовывали всех мало- мальски подозрительных прохожих — мужчин и женщин. Один из охранителей, седовласый почтенный господин, которого Андрей никогда бы не принял за шпиона, подошел к нему.
— Потрудитесь, — сказал он вежливым, но решительным голосом, — пройти другой дорогой.
— Почему это? — спросил Андрей, подвигаясь; однако, на несколько шагов вперед.
— Здесь строго воспрещается проходить кому бы то ни было, — продолжал пожилой господин, идя с ним рядом. — Вернитесь тотчас же, если не хотите нарваться на неприятности.
Андрей пожал плечами.
— Но я ничего не вижу в улице, что мешало бы людям идти по ней, — сказал он, напуская на себя удивленный вид и все более подвигаясь вперед.
Почтенный господин сделал знак рукой, и два молодца в штатском платье, стоявшие шагах в тридцати, бросились к Андрею, очевидно, с намерением задержать его. Положение Андрея становилось критическим. Он остановился, намереваясь вступить в препирательство со шпионами и надеясь выиграть еще несколько минут.
Но конспираторы хорошо рассчитали свои движения. В этот самый момент царская собака показалась в конце улицы, и шпионы мгновенно исчезли. Царь должен был проходить через минуту, и к этому времени дорога должна была быть свободной.
294


Андрей шел медленно и беспрепятственно достиг угла улицы.
Царь появился в эту минуту в нескольких шагах позади памятника Александру I, стоящего против дворца.
Из окна одного дома, выходящего на площадь, два молодых человека в сильном волнении следили за происходившим. Жорж был один из них. Он видел столкновение Андрея с тремя шпионами и уже считал дело пропавшим. Но вот показался всероссийский самодержец, заворачивавший за угол памятника, и навстречу ему двигался Андрей, спокойный, непоколебимый, как судьба. Завидев незнакомца, царь вздрогнул, но все-таки продолжал идти вперед.
С замиранием сердца Жорж следил, как шаг за шагом уменьшалось расстояние между ними до тех пор, пока ему не показалось, что их разделяло всего несколько шагов... И все-таки ничего еще не произошло, и они продолжали сходиться... Чего же он ждет? Что бы это могло значить? Но Жорж ошибался: расстояние, казавшееся в перспективе таким ничтожным, на деле было еще шагов двадцать.
Тут, по установленным правилам, Андрей должен был снять шляпу и оставаться с обнаженной головой, пока его государь и повелитель будет проходить. Но, вместо того чтобы выполнить этот акт верноподданниче- ства, Андрей опустил руку в карман, выхватил револьвер, прицелился и выстрелил в царя.
Пуля попала в стену дома, саженях в двадцати позади царя, почти под самый карниз. Андрей дал промах: револьвер сильно отдавал, и им нужно было целиться в ноги, чтобы пуля не перелетела через голову. Андрей открыл это слишком поздно. На секунду он стоял, ошеломленный неудачею, опустивши руки. Но в следующий же момент он бросился вперед, с бледным лицом и сдвинутыми бровями, давая выстрел за выстрелом. Царь, тоже бледный, подобрал полы своей шинели и пустился бежать из всех сил. Но он не потерял присутствия духа. Вместо того чтобы бежать прямо, он делал зигзаги и таким образом не давал своему преследователю возможности целиться. Одна только пуля пронизала капюшон его шинели, остальные же пролетели мимо.
Меньше чем в минуту Андрей израсходовал все свои шесть зарядов. Между тем куча шпионов, которых прежде не было видно, стала сбегаться со всех сторон и все увеличивалась. Жорж видел, как они, разъяренные, окру¬
295


жили Андрея. Сперва они все держались поодаль, боясь приблизиться к нему. Но, видя, что он безоружен и не оказывает никаких признаков сопротивления, они сразу набросились на него. Жорж только слышал их яростные крики и возгласы; закрыв лицо руками, он ничего больше не видел.
Андрея, полуживого, увезли в тюрьму. Но он оправился понемногу и в свое время был предан суду, приговорен к смерти и казнен.
Он погиб. Но дело, за которое он умер, не погибло. Оно идет вперед от поражения к поражению и дойдет до конечной победы, которая в этом печальном мире может быть достигнута только страданиями и самопожертвованием немногих избранных.
о


ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА
Выступить сначала политическим писателем, а потом романистом представляет известные неудобства, как я мог в этом убедиться по собственному опыту. Это все равно что явиться в двух разных ролях в одной и той же пьесе: зрителю весьма будет трудно отрешиться от впечатления, полученного от первой роли, в то время как он будет смотреть исполнение второй.
Я могу только поблагодарить своих английских и американских критиков, которые отнеслись к моему роману как к художественному произведению с такой сердечностью, с такими снисходительными порицаниями и щедрыми, великодушными похвалами. Но почти все эти критики упорно желали видеть в моем романе нечто вроде политического памфлета в повествовательной форме. Они усмотрели в этом романе выражение теоретической и практической программы русских революционеров и, естественно, упрекали его в том, что он является исключительно отрицательным в теории и узконасильственным в практическом отношении.
Да будет мне дозволено сказать несколько пояснительных слов для будущих моих читателей. Если они не знают, что такое русские революционеры как политическая партия, не знают их весьма скромных, рассудительных и практических требований, причин, вызвавших их появление, и прочее, то сведений обо всем этом им придется искать в другом месте. Здесь же они увидят революционеров только как людей, а не как политических деятелей.
Будучи свидетелем и участником движения, поразившего даже врагов своею безграничною способностью к самопожертвованию, я желал представить в романическом освещении сердечную и душевную сущность этих восторженных друзей человечества, у которых преданность своему делу достигла степени высокого религиозного экстаза, не будучи сама по себе религией.
Общий интерес, представляемый этого рода изучением, отдалил меня от политических целей: моей единственной задачей было — верно изобразить известный
297


тип современных людей, повторяющийся в наш благородный век повсюду в сотнях разнообразных форм.
Если я выбрал действующих лиц своего романа из числа людей, принадлежащих к крайней террористической фракции русских революционеров, и перенес его действие в эту среду, то только потому, что этот прием казался мне наиболее отвечающим моему художественному замыслу. Ведь только в вихре этой ужасной борьбы действующие лица романа могли во всей полноте проявить свои наиболее характерные особенности. Но я настолько же был далек от превознесения терроризма, как и от его порицания. Я только показал его — или, лучше сказать, дал ему показаться — таким, каков он есть на самом деле, предоставляя читателю самому произнести свой приговор.
Было замечено, что движение представлено здесь в гораздо более узких рамках, чем те, в каких оно проявлялось на самом деле. В этом отчасти виноват я сам. Находясь во время своей работы в извинительном заблуждении относительно известности общих стремлений партии, успевшей уже в течение последних 15-ти лет в значительной степени обратить на себя внимание публики, я отошел в сторону от центральных действующих лиц этой борьбы, картина жизни которых могла бы послужить до некоторой степени картиною жизни всей их партии. Эти лица интересны сами по себе, и я надеюсь представить когда-нибудь некоторых из них своим читателям. Теперь же для меня представлялось более соблазнительным обрисовать более характерные, хотя и менее блестящие типы рядовых деятелей, с которыми читатель встретится, если пожелает проследить судьбу моего скромного героя.
Таким образом, мне пришлось помириться с последствиями своего выбора. Романист только устами своих действующих лиц может повествовать о том, что они говорят и делают и что чувствуют. Но, оставаясь в пределах одного небольшого и отдельного пункта на поле сражения, нельзя дать картины всего хода сражения.
Впрочем, сузив таким образом рамки своей картины, я получил возможность рельефнее выставить человеческие элементы в жизни революционера. Я не жалею об этом неизбежном сокращении, так как благодаря ему читатель мог ближе познакомиться с выведенными мною немногими лицами и лучше понять их.
С. Степняк


ДОМИК НА ВОЛГЕ
ПОВЕСТЬ


I
Ночной курьерский поезд пролетал последнюю сотню верст до С. — одного из приволжских губернских городов. Огни в деревнях были давно потушены, и вся необозримая поляна волжского побережья превратилась в одно сплошное море мрака. Утонули в нем поля, луга; утонули черные громады лесов; утонули деревни. Как большие муравьиные кучи, стояли рассыпанные то там, то сям группы низеньких изб с высокими соломенными крышами — убогим жильем поволжского крестьянина. На задах, поодаль от жильев, стояли другие, более правильные кучи скирд только что убранного хлеба, которые в темноте можно было принять за деревню, а деревню — за скирды. Луна еще не всходила. Легкий ночной ветерок, дувший с могучей реки, лениво гнал серые тучи, которые заволакивали небосклон, не давая звездному лучу проникать их густую ткань. Моросил мелкий дождь. Запоздавший торговец, возвращавшийся из города, едва видел извилистую дорогу и, бросив вожжи, предоставил коню самому отыскивать путь. И умный конь шел твердой поступью, косясь от времени до времени на низенькое, едва поднимавшееся над поверхностью земли полотно железной дороги, которое прошло по этой зеленой пустыне.
Тонкие, блестящие и ровные, как стрела, рельсы на широких шпалах, вонзившиеся обоими концами в непроницаемый мрак, уже жужжали неслышно для человеческого уха, предвещая приближение поезда. Где-то в бесконечной дали раздался мягко и протяжно свист локомотива. Конь мотнул ушами и фыркнул, нюхая воздух. Хозяин подобрал вожжи, понемногу сворачивая в сторону. Прошло несколько минут, и на горизонте показались два огненных глаза. Ближе, ближе. Рельсы задрожали, и вскоре, кокетливо скользя по гладкому пути,
зоо


как конькобежец по льду, вихрем пронесся в клубах дыма грохочущий поезд, осветив на ^минуту поляну и бросая багровое зарево на низкие облака, засматривавшие сверху в его огненную утробу. Было что-то праздничное, ликующее в этом длинном ряде ярко освещенных подвижных палат, которые без усилия, точно по мановению волшебного жезла, неслись мимо спящих деревень, черных полей и лесов, смеясь над пространством, над мраком и непогодою. Так глядит снаружи сверкающий огнями и позолотою бальный зал, когда гремит оркестр и разодетые пары мелькают в зеркальных окнах. И зритель, стоящий в темноте и на холоде, невольно думает тогда о счастье, веселье, довольстве. Но на балах часто льются невидимые слезы, и в этом летучем дворце разыгрывалась в эту минуту тяжелая драма.
В отдельном купе первого класса в одном из передних вагонов сидело трое пассажиров. Двое было военных — в них по синим мундирам с белым прибором легко можно было узнать жандармов. Третий был штатский — молодой человек, насколько можно было судить по тонкой стройной фигуре, русой курчавой бородке и усам, видневшимся из-под надвинутой на лицо шляпы.
Один из жандармов спал, растянувшись на скамейке. Другой, неестественно выпрямившись, сидел в углу и делал отчаянные усилия, чтобы преодолеть сон. Однако от времени до времени он клевал носом и тогда энергично встряхивался и строго посматривал на молодого человека. Это, очевидно, был конвоируемый ими политический арестант.
Прислонившись к углу и вытянув наискось ноги, тот, по-видимому, крепко спал. Грудь его поднималась медленно и равномерно, и тихое, сонное дыхание слышно было в промежутках между лязгом поезда.
Но если бы кто-нибудь неожиданно заглянул под широкие поля его войлочной шляпы, то увидел бы пару серых глаз, исполненных такого жгучего, напряженного внимания, которое ясно показывало, что молодому человеку было не до сна. В голове его созрел план побега — дерзкий, отчаянный план, — и теперь его участь зависела от того, заснет или нет этот неуклюжий краснорожий жандарм. Из-под надвинутой на брови шляпы он не переставал ни на минуту следить за ним.
Жандарм покачивался, как длинный маятник, перед тем как остановиться. Потом он вдруг чуть не клюнул своего товарища в голову, разом упавши вперед, и встре-
301


пену лея, посмотрев внимательно на арестанта. Тот все лежал в той же позе. Тогда жандарм успокоился и, выпучив глаза, смотрел в стену, стараясь не моргнуть.
Прошло несколько минут. Поезд быстро несся вперед. Мерно, точно в такт, гремела машина. Жидко, как- то жалостно дребезжали окна. Мелкие непрерывные толчки, передававшиеся через мягкие пружинные подушки, действовали как непреодолимое усыпительное средство на тяжелый, не привыкший ни к какой работе мозг. Все чаще и чаще приходилось жандарму встряхиваться, и замиравший от волнения арестант считал минуты, когда его страж окончательно свалится и захрапит.
Но вдруг тот оживился: ему вспомнилось, что лучшее средство разогнать сон — трубка. Он вынул кисет, основательно набил коротенькую деревянную носогрейку и, расположившись поудобнее в углу, взял трубку в зубы и чиркнул спичкой. Арестант закрыл с отчаяния глаза.
«Проклятый!» — простонал он про себя: разрушалась последняя его надежда.
Но в эту самую минуту что-то упало на пол. Он бросил быстро взгляд по направлению звука и увидел под противоположной скамейкой трубку, выпавшую из рук жандарма. Тот спал крепким сном, с тем самым блаженным выражением лица, которое принял, умащиваясь, чтобы покурить поудобнее.
Радость, почти столь же болезненная, как прежнее отчаяние, охватила душу молодого арестанта. Как будто свобода уже открылась перед ним. Как будто между ним и ею не стояло страшного препятствия, которое только при отчаянной смелости и слепом счастье можно было надеяться преодолеть.
Переждав несколько минут, он осторожно встал, поправил шляпу и сделал два шага по узкому проходу. При свете фонаря теперь можно было рассмотреть его подробнее. На вид ему можно было дать года двадцать четыре, двадцать пять. Он был выше среднего роста и очень пропорционального, хотя не сильного сложения. Мелкие, чрезвычайно подвижные черты небольшого лица с высоким, немного стиснутым на висках лбом, какие бывают у музыкантов; гладкая, чисто женская шея и тонкие белые руки с длинными правильными пальцами — все обличало натуру нервную, порывистую, страстную, отвечающую скорее представлению об артисте, чем о бойце. Такие физиономии попадаются нередко между русскими так называемыми «нигилистами», и притом да¬
302


леко не всегда среди людей умеренных фракций, скорее наоборот. Общее впечатление нервности и какой-то женственности дополнялось парою красивых серых глаз, которые то потухали под длинными ресницами, то вспыхивали каким-то жгучим блеском. Эти глаза не ручались за упорство и постоянство воли, но они обнаруживали способность к огромной мгновенной энергии, которой отличаются очень нервные люди.
Молодой человек стукнул каблуком о землю, чтобы испытать крепость сна своего стража, и устремил на него свои жгучие серые глаза. Под влиянием этого упорного взгляда жандарм зашевелился во сне. Молодой арестант быстро отвел от него опасный взгляд и, дав ему успокоиться, подошел к своему окошку.
Времени терять было нечего. Еще час езды — и перед ним раскроется черная пасть тюрьмы, откуда ему, быть может, вовеки не выбраться на свет божий. Он попался под чужой фамилией. Полиция не подозревала, кто он.
Но в тюрьме, куда его везли, сидел предатель Харин, когда-то его товарищ, который тотчас его узнает, и тогда его песенка будет спета. План его был столь же простым, как и отчаянным: выброситься из вагона на всем ходу и, если он не расшибется насмерть и не переломает себе ног, добраться до города, укрыться, переждать первую горячку погони и затем вернуться в Петербург. По счастью, ему удалось скрыть от глупой уездной полиции все свои деньги, которые остались зашитыми у него в платье.
Обе дверцы были заперты, он это знал. Но окно было для него достаточно широко. Он спустил стекло. Шум и грохот ворвались в вагон вместе с струей свежего воздуха.
Оба жандарма не пошевельнулись. Молодой человек высунул голову и стал всматриваться вперед, в темноту. Верхушки кустов замелькали у него перед глазами. Поезд несся по молодой ореховой поросли, пересыпанной кое-где темными кустами сорной травы, из-под которых виднелась белесоватая песчаная почва.
«Как раз подходим», — подумал он.
Но когда он опустил голову и взглянул прямо под поезд, то пришел в ужас. Быстро уплывавшая спереди почва здесь неслась с одуряющей быстротой. Камни, шпалы — все сливалось в один непрерывный, бешеный, смертоносный поток. В его расстроенном долгой бессонницей мозгу живо встала картина, в которой он видел се¬
303


бя самого разбитого, растерзанного в клочья этими сучьями, бревнами, камнями. Вздох, похожий на стон, вырвался у него из груди: слабое тело сопротивлялось и малодушно молило о пощаде.
Но это продолжалось только минуту.
— Теперь или никогда! — проговорил он и, встав на подушку сиденья, скользнул на окно, свесивши обе ноги наружу.
— Ну, держи... А ты его... Лови! —раздалось вдруг за его спиной.
Он с ужасом оглянулся — то говорил спросонья жандарм, под влиянием какого-то смутного ощущения действительности.
Не теряя ни минуты более, молодой человек соскользнул вниз и повис на правом локте над черной стремительной бездной. У него закружилась голова от страшного грохота, вихря, душившего его дыма и бившего ему в лицо мелкими горячими угольками. Поезд в эту минуту заворачивал вправо. Его отрывало от окошка. Еще мгновение, и он лишился бы чувств. Но в голове его твердо держались инструкции, которые он сам себе давал, обдумывая свой отчаянный план. Нащупав правой ногой точку опоры и держась по возможности лицом по направлению движения поезда, он разом оттолкнулся вперед рукой и ногой и полетел в пространство.
Ему казалось, что он летит долго, без конца. Вихрь прекратился, а он все летел. Он думал, что никогда не долетит. Полно, точно ли он выпрыгнул? Не сон ли это все?
Вдруг что-то ударило его под ноги, точно огромная коса оторвала ему конечности, и страшный толчок в спину растянул его ничком. Из глаз его посыпались искры, и он лишился чувств.
и
Поезд давно пронесся мимо, и мертвая тишина воцарилась в поле. Дождь перестал. Узкий серп луны показался на горизонте, освещая тусклым светом влажную землю, и деревья, и кусты, и неподвижную фигуру, лежавшую у дороги. Подул свежий ветерок. На востоке побелели облака, предвещая зарю, а темная масса все ле¬
304


жала неподвижно, и теперь, при бледном свете утра, на белом песке у головы можно было заметить кровавое пятно.
Вот на горизонте показался белый, быстро вытягивающийся дымок, под которым виднелась черная полоска. Это ехал другой ранний товарный поезд. Вот обозначилась длинная цепь серых вагонов. Ближе, ближе, и с тяжелым, оглушительным грохотом, от которого дрожала земля, поезд пронесся мимо. Машинист выпустил пар, и пронзительный свисток прорезал влажный утренний воздух.
Неподвижная человеческая масса заметалась, заерзала, и при последнем резком звуке лежавший замертво человек вскочил на ноги и, гонимый каким-то паническим страхом, бросился бежать, перепрыгивая через кусты и спотыкаясь. Поезд быстро удалялся. Шум стих, беглец понемногу пришел в себя и остановился.
«Зачем бежать? — подумал он.—Ведь никто не гонится !»
В первую минуту он был уверен, что поезд, заставивший его очнуться, был тот самый, из которого он так счастливо выскочил. Только посмотрев на небо и заметивши, что уже обутрело, он сообразил, что этого не может быть и что он, должно быть, долго лежал без чувств.
Он вынул из бокового кармана часы. Но они были разбиты вдребезги, ударившись о камень при падении. Судя по цвету небосклона, теперь должно было быть часов пять утра.
Что-то теплое струилось по его виску. Он пощупал рукою: кровь. Все лицо его было липкое от запекшейся крови.
«Куда покажешься с такой образиной?» — подумал он.
Но как остановить кровь? Рана была неопасная, но очень неудобная в данную минуту. Он открыл маленький сачок, висевший у него через плечо, который он забыл сбросить; но там, кроме носового платка да письменных принадлежностей, ничего не оказалось. К счастью, кругом росли пучки молочая. Сорвав несколько стеблей, он выжал из них на ранку вяжущий, липкий белый сок. Кровь остановилась.
«Сойдет!» — весело подумал он.
Он вымыл себе кое-как лицо мокрой травою и вытерся чистым платком.
305


Теперь пора было поскорее убраться с опасного места. Идти в город нечего было и думать: он не дойдет туда раньше полудня, когда вся полиция уже будет на ногах, и его схватят, как куропатку.
Он решился идти наудачу вглубь, до первого жилья. Там будет видно.
Он быстро перешел через полотно на ту сторону и пошел прямиком по направлению к югу. Он пересек проселок, бежавший параллельно железной дороге, и с наслаждением углубился в кусты, которые так ласково укрыли его в своих недрах.
Он шел с полчаса, посматривая от времени до времени на забелевший восток, чтобы не сбиться с направления.
За рощей пошло чистое, открытое поле. Здесь человека за пять верст видно было. После леса ему стало идти как-то не по себе. Вид у него был совсем не местного человека. Да к тому же эта дорожная сумка... Он пожалел, что не бросил сумку в лесу: в чистом поле оставлять ее было опасно.
Впереди виднелся недавно сложенный стог. Беглец направился туда. Он собирался сунуть внутрь стога свою сумку, как, оглянувшись назад, он увидел шагах в ста двух мужиков, лиц которых в полумраке утра он не мог хорошенько рассмотреть. Один был черный, помоложе; другой — старик, с проседью. Оба были в засаленных овчинных тулупах и стояли неподвижно, свесив руки. Хотя они смотрели прямо на него, но с таким равнодушным, апатичным видом, что он был уверен, что они ничего не заметили.
Он подошел к ним.
— Добрый день, — сказал он.
— Здорово,—ответил мужик.
— А не знаете ли, где здесь лошадь с повозкой достать можно?
Мужики переглянулись.
— Что ж, в деревне, известно, лошадь достать можно,—сказал старший.—Да ты откудова будешь?
— Проезжий, — отвечал молодой человек. — В С. ехал, да на последней станции поезд потерял. Ждать до утра другого поезда не хотелось, потому спешное дело. Ну, вот пешком и пошел, да дорогой заблудился. Всю ночь проплутал.
— Так, так. Известно, чего ждать. До города отсюда с три часа места, — соглашался мужик. — Да как же ты
306


заблудился-то? Ведь старая-то дорога все рядом с чугункой идет...
«Догадывается, шельма!» — подумал молодой человек.
— Да вот то-то, хотел прямиками пройти, — сказал он громко.—На станции человек один объяснил. Ну, вот и сбился! — закончил он, чтобы как-нибудь извернуться.
Ни один мускул не пошевельнулся на бесхитростном лице мужика.
— Так, так, — добродушно сказал он.—Известно, в незнакомом месте, да прямиками, долго ли сбиться. Ты, видно, не здешний?
— Не здешний. Так как же до деревни-то добраться? — нетерпеливо спросил молодой человек, чтобы прекратить поскорее этот допрос.
— А вот как пройдешь поле да взойдешь на тот холмик, вот там, — с большим радушием объяснил мужик, указывая рукою, — увидишь налево кусты, а между кустами дорога — так, проселковая, почитай что не езжалая. Так ты туда не ходи, а направо будет тебе ветряная мельница, Панютиных господ, что нашей деревней до- прежь владели. Так ты туда тоже не ходи. Ни к чему, потому что мельница-то пустая. Наши ее на дрова ломают. А иди прямо — и будет тебе тропа. А по тропе ты вправо все забирай, все забирай, и выйдешь ты на пригорок. Вот там в долинке наша самая деревня будет. Сухомля прозывается. Так она испокон веку Сухомля и была. Там уж спросишь.
— Спасибо,—сказал молодой человек и быстро удалился.
— Счастливого пути! — крикнул ему вслед мужик.
Молодой человек, не останавливаясь, обернулся
и кивнул головой.
— Спасибо,—проговорил он на ходу.
— Жулик! — с убеждением сказал мужик, когда молодой человек достаточно удалился. — Стащил, видно, на станции сумку-то, ну и припрятать хотел.
Молодой человек дошел между тем до пригорка и увидел все, как ему объяснял мужик: мельницу и проселок. Но он не пошел дальше в деревню по указанному ему направлению. Под влиянием инстинктивного стремления беглецов замести свой след он переменил план и свернул влево. Его манила лесная роща, и дорога казалась достаточно проторенной. По ней он рассчитывал добраться до жилья.
307


Он шел долго, часа два. Лесок сменился полями. Потом опять пошел лес. Он освободился от своего сака, забросив его в лесную чащу. Теперь не особенно внимательный наблюдатель мог бы принять его за дворового без места, идущего по бедности на своих на двоих искать куда-нибудь счастья. Вид у него был, во всяком случае, достаточно унылый. Он сильно проголодался, и усталость вместе с бессонницей начинали брать свое. Но это его не смущало. Гораздо более смущало его то, что по временам ноги его ни с того ни с сего подгибались, точно кто-то толкал его под колени. Очевидно, его отчаянный прыжок не обошелся ему даром.
Однако он все шел и шел вперед. Лес становился гуще и мало-помалу менялся. Чаще и чаще стали попадаться хвойные деревья, и мало-помалу лес перешел в темный еловый бор. Вековые деревья нависали своими ветвями над дорогою. В глубине, куда не достигал глаз, виднелась длинная анфилада стройных красноватых колонн. Мягкая, рыхлая, лишенная травы земля была покрыта, как войлоком, сплошным слоем светло-палевых старых хвой, которые, казалось, сами светились нежным, мягким светом, придававшим какую-то таинственность храма этим глубоким, темным сводам.
Едва переступая утомленными ногами, молодой беглец плелся вперед, не обращая внимания на окружающее, как вдруг горизонт просветлел, лес расступился, и он увидел перед собою всю залитую косыми лучами огромную поверхность воды, тихую, как озеро в безветренный день.
То была Волга-матушка, великая русская река, которую он так любил и на которой прошло его детство. Дорога круто сворачивала направо вдоль реки.
Молодой человек приободрился и пошел по берегу; теперь он знал наверное, что встретит жилье, людей, а с ними, надеялся, и помощь.
На противоположном берегу, точно игрушка, виднелась деревенька.
«Раздеться, связать платье узелком на голову и переплыть на ту сторону», — мелькнуло у него в голове.
Лучшего средства замести след нельзя было бы придумать. Он был хорошим пловцом и мог рассчитывать совершить благополучно опасную переправу. Но он чувствовал такую слабость во всех членах, что не решился второй раз пытать провидение.
308


«Нужно добыть где-нибудь лодку, — подумал он. — Все прибрежное население промышляет рыбачеством. Ему, наверное, попадется лодка, и он ее купит, отнимет, украдет, если нужно».
ill
Он не прошел и получаса, как река сделала излучину, огибая маленький лесистый мысик. Взойдя на него, он, точно, увидел перед собой лодку. Но она была не пустая. Ни отнимать, ни нанимать ее не представляло возможности, потому что в ней сидела девушка, в которой с первого раза можно было узнать барышню.
Она, очевидно, только что выкупалась. Мокрые свет- ло-русые волосы были связаны тяжелым узлом под белой соломенной шляпой-матроской с узенькими полями, из-под которой виднелось молодое худощавое лицо с правильными и твердыми чертами. Она была одета в ситцевую светло-серую блузочку, перехваченную в талии широким кожаным поясом, и в обнаженных до локтя крепких руках держала весло, которым тихо гребла к берегу. Она уже пригнала лодку к песчаной отмели и встала, покачивая судно ногами, собираясь выскочить на землю, когда молодой человек спустился к воде и, выйдя из-за кустов, кашлянул, чтобы обратить на себя внимание.
— Извините, сударыня...—сказал он.
Девушка с испугом вскинула на него большие голубые глаза и быстрым движением весла оттолкнула лодку назад.
— Не бойтесь. Я ничего вам не сделаю... Остановитесь...—говорил ей молодой человек.
Но дикарка его не слушала. Усевшись на корму, она заворачивала, гребя и правя веслом.
— Подождите! Мне вам нужно что-то сказать... Ради бога! — вскричал молодой человек.
Девушка остановилась.
— Что вам от меня нужно, ради бога? — сказала она, продолжая держаться на почтительном расстоянии.
Голос ее был грудной, низкий. Она слегка картавила.
— Мне необходимо переехать на ту сторону, вон в ту деревню. Дайте мне вашу лодку. Я вам ее назад отошлю. Перевезите меня сами. Чего вам это стоит?..
Предложение ехать вдвоем с этим незнакомым, страшного вида человеком перепугало ее окончательно.
309


— Я не перевозчица! — сказала она и с решительным видом направила лодку вглубь, усердно гребя веслом. Легкое судно стрелой рассекало тихую поверхность реки.
Отплывши шагов на двести и почувствовав себя в совершенной безопасности, она обернулась. Молодой человек стоял у дерева, отчаянно цепляясь за ветви, чтобы не упасть. Последние силы оставили его. Он готов был лишиться сознания.
Сердце молодой дикарки сжалось. Недолго думая она повернула сильной рукой лодку, погнала ее назад и прямо врезалась носом в песок. Она выскочила на землю.
— Что с вами? Вы больны? — спросила она с участием, подходя к нему. — Ваше лицо в крови. Вас ограбили? Вы ранены?
Он взглянул ей в добрые голубые глаза. Надежда снова оживила его. Он не сомневался теперь, что девушка, которую послала ему судьба, поможет ему. Но что- то мешало ему притворяться, воспользоваться ею самой подсказанной басней.
— Нет, — проговорил он.—Меня не ограбили. Я бежал. Я соскочил с поезда и сам себя ранил.
— С поезда? Ах, боже мой! Как это ужасно! Зачем же...
Она хотела спросить, зачем же он сделал такую отчаянную вещь.
— Я политический. Слыхали?
Слыхала ли? Ее Ваня, ее милый Ваня, по котором она томилась вот уже год и которого оплакивала как погибшего, разве не был тоже политическим?
— Вы политический? Чего же вы мне прямо не сказали? — воскликнула она.
Молодой человек улыбнулся.
— Вы мне не дали времени,—сказал он.
Она тоже засмеялась, истолковав свой нелепый страх.
Этот смех сразу сблизил их.
— Скажите, не встречались ли мы когда-нибудь? — вдруг спросил молодой человек, всматриваясь в свою новую знакомую. — Мне что-то кажется, будто я вас где-то видел.
— Нет, мы никогда не встречались. Я не выезжала вот уже три года из усадьбы. Но все равно я для вас все сделаю, точно мы давно знакомы. Ради Вани...—прибавила она как будто про себя. — Скажите, что вам нужно?
— Мне нужно на тот берег, — повторил молодой человек.
310


— Хорошо. Садитесь.
Она вскочила в лодку. Он последовал за ней.
— Дайте мне весло,—сказал он.—Я умею грести. Вам еще обратный путь предстоит. Вы устанете.
— О нет! Я не раз переплывала реку.
Несколько времени они плыли молча.
— У вас лицо в крови,—сказала девушка.—Там, в носу, в корзинке, есть полотенце.
Он достал полотенце, омочил его в воде и вытерся.
— Сядьте глубже, на самое дно. Вам будет покойнее, — советовала девушка.
Он повиновался, как ребенок.
— Кто же у вас там есть, в той деревне? — спросила девушка.—Знакомые? Родные, может быть?
— У меня никого там нет, — отвечал он.
— Как никого? Зачем же вы туда едете?
Они плыли на середине огромной реки совершенно одни между небом и землею. Берега виднелись над поверхностью воды. Деревья и избушки казались крошечными, точно были нарисованы на картинке. С берега их лодка должна была казаться ореховой скорлупкой, которую гонит ветром по воде.
Это полное одиночество сближало их, скрадывая странность их встречи и знакомства.
В ответ на простодушный вопрос своей спутницы молодой человек в свою очередь спросил, улыбаясь:
— Знаете ли вы, что называется заметать след?
— Нет, не знаю!
— Ну так и не желаю вам когда-нибудь это узнать.
Он не стал объяснять подробнее. Он чувствовал такую усталость, что ему трудно было даже говорить.
— А, понимаю, — догадалась девушка. — Это значит так сделать, чтобы вас труднее было нагнать?
Он кивнул головой.
— Но как же вы будете уходить дальше, когда вам даже сидеть трудно? — спросила девушка.
— Ничего, я отдыхаю. На том берегу я оживу снова.
Она недоверчиво посмотрела на него и покачала
головой.
— Не верите? Вот увидите!
— Да ведь вы больны совсем, — сказала она.
— Ничего, это пустяки, — спокойно сказал он.
Девушка ничего не отвечала и о чем-то задумалась,
слегка хмуря брови, и ее лицо приняло хорошее, смелое выражение.
311


— Что это вы не туда правите? — сказал он, заметив, что она повернула лодку и пустила ее вниз по течению.
— Я вас везу к себе, — был простой ответ.
Молодой человек не верил своим ушам.
— Что вы? Зачем? Знаете ли, что вы делаете? Ведь вам за это грозит...
— Знаю. Ну так что ж? — отвечала девушка.
Она потупилась, точно чего-то конфузясь и чего-то избегая. Но глаза ее блестели под опущенными ресницами. Грудь дышала быстрей, и ровный, прозрачный румянец вспыхнул на ее щеках. Она очень похорошела в эту минуту.
— Послушайте, да вы наша! — шепотом проговорил молодой человек.
— Нет, — отвечала девушка, поднимая на него честные, доверчивые глаза. — Разве без этого нельзя? Я это ради Вани... Почем знать, может, и ему придется быть в такой же нужде, как и вам. Так, может, ему за меня бог пошлет кого-нибудь, — сказала она с убеждением.
«Милая, простая девушка»,—не мог не подумать ее спутник. Ему было невыразимо сладко отдаться под ее покровительство. Но он боролся с собой.
— Подождите, — сказал он, наклоняясь к ней и останавливая рукою весло. — Вы ведь живете не одна. Знаете ли, чему вы подвергаете всю вашу семью, укрывая меня?
Девушка на минуту опешила и задумалась.
— Ничего,—сказала она, освобождая весло.—Я все возьму на себя. Мои ничего не должны знать. Как вас звать?
Молодой человек не сразу ответил.
— Зачем вам знать мое имя? Ваша вина удесятерится, если вы будете знать, кто я, — сказал он.
— Извините, вы меня не поняли,—сказала она.—Я знаю от Вани, что ваши скрывают свои имена. Мне не нужно вашего имени. Скажите, как мне вас назвать моим? Нельзя же вам жить без имени!
Она весело, по-детски, засмеялась.
— Ну, хорошо. Зовите меня Волгиным на память о нашей встрече, — сказал он задумчиво.—А имя мое Владимир, по отцу Петрович. Это уж мое настоящее,— прибавил он серьезно.
— Значит, Владимир Петрович Волгин? Буду помнить. Вы мой знакомый из С. Я вас встретила в лесу и пригласила к себе в гости. Хорошо так? Нет, — попра¬
312


вилась она, что-то вспомнивши.—Не в лесу, а в Ерми- ловке — в той деревне, что на той стороне: Так лучше. Нужно замести след.
Она опять засмеялась.
— Да вы совсем конспиратор! — сказал он, улыбаясь ей в ответ.
Но она приняла его слова серьезно.
— Нет и никогда не буду! — ответила она и энергичнее налегла на весло.
Молодой человек посмотрел на нее долгим и проницательным взглядом.
«Не загадывай вперед, барышня!» — подумал он про себя с юношеской самонадеянностью.
Он правду сказал ей, что ему стоит только отдохнуть несколько минут, чтобы ожить снова. Он успел оправиться за дорогу, и вместе с физическими силами к нему вернулись инстинкты вербовщика.
— Ну вот мы и дома! — девушка прервала молчание.
Она стала заворачивать лодку к правому берегу.
На крутом берегу виднелся наполовину закрытый зеленью беленький домик с высокой тесовой крышей, какие бывают у помещиков средней руки. Справа виднелся флигелек, слева сараи, а в глубине, поднимаясь выше по скату, тянулся обширный фруктовый сад.
Причалив к берегу, Владимир вытащил лодку на песок, и они стали подниматься по узенькой тропинке к дому.
В передней им встретилась старуха в темной кичке, которая с удивлением посмотрела на незнакомца.
— Няня, что, мама встала уже? — спросила девушка.
— Как же, встали. Кофей кушают. Вас дожидаются.
— Хорошо. Я сейчас. А ты проведи Владимира Петровича во флигель. Я к вам сию минуту, — обратилась она к последнему.
Владимир пошел за старухою, которая, бормоча что- то себе под нос, провела его, куда ей было приказано. Переступив с гостем порог флигеля, старуха перестала ворчать.
— Что вы, батюшка, по делу или знакомый Катерины Васильевны будете? — спросила она, чтобы завести разговор.
— Знакомый, — односложно отвечал Владимир и повернулся к окошку, чтобы избежать дальнейших расспросов.
313


Старуха низко поклонилась ему в спину и ушла, осторожно затворив за собой дверь.
Владимир осмотрелся. Флигелек состоял всего из двух комнат. В передней стоял умывальный столик, несколько деревянных стульев работы домашнего плотника и изразцовая печь. В задней видна была широкая кушетка, служившая, очевидно, постелью, и маленький дубовый столик. На стене висело несколько литографий и небольшая этажерка с книгами.
Девушка, в противность своему обещанию, не приходила довольно долго. Разговор с матерью, очевидно, затянулся. Владимир привел себя, насколько мог, в порядок и вымыл голову холодной водой. Рана успела запечься, и кровь больше не показывалась. Девушка все не являлась. Чтобы чем-нибудь занять время, пока решалась его судьба, он подошел к этажерке и вынул первую попавшуюся ему под руку книгу, раскрыв ее наудачу. Это оказалась какая-то детская повесть. Он открыл первую страницу, чтобы посмотреть заглавие, и увидел выведенные четким писарским почерком слова: «Девице Екатерине Прозоровой за благонравие и успехи в науках».
— Прозоровой! Так она Прозорова! — вскричал Владимир.—И Ваню вспоминала. Так, так... Теперь понимаю, отчего мне ее лицо показалось знакомым. Да нет, не может быть! Впрочем, вот, кажется, и она...
Он заслышал быстрые шаги... Девушка входила в дверь.
— Мама зовет вас. Пойдемте, — сказала она. — Я с ней переговорила.
Он поднес ей книгу.
— Это ваша? Вы Прозорова? У вас есть брат Иван?
— Да, да. А что?
— Да мы с ним друзья! — сказал Владимир.
Катя всплеснула руками.
— Как? Ваня! Да где же он, что с ним? Жив? Здоров? Мы уж год как от него не имеем вестей. Вот-то мама обрадуется! И как это я, глупая, раньше не догадалась вас спросить! Ну что же он, говорите!
— Я уже три месяца, как из Петербурга, — сказал Владимир. — Перед отъездом я с ним виделся. Он был жив и здоров.
— Отчего же он не писал? — удивлялась Катя.
— Ему давно это неудобно, — уклончиво отвечал Владимир.
314


— Ну да идем к маме скорей, — прервала его Катя. — Там все раскроется.
Она быстро отворила дверь и почти бегом направилась к дому. Владимир с трудом поспевал за нею.
IV
В столовой он застал мать, женщину лет пятидесяти, с буклями, какие носили в старину, очень похожую на дочь, но рыхлую и толстую. Она казалась сильно встревоженной и встретила его строгим, внимательным взглядом, от которого Владимир весь съежился и решил, что он не пробудет в этом доме ни часу дольше.
— Мама, — вскричала Катя, не давши ей выговорить ни слова, — Владимир Петрович — друг нашего Вани! Он нам от него весточку принес.
Прозорова разом преобразилась. Она радушно протянула руку, усадила его рядом, стала осыпать вопросами, на которые он едва успевал отвечать. Позвали няню, которая вынянчила и брата и сестру. Позвали дворню. Всем была сообщена радостная весть, что молодой барин, которого они уже считали погибшим, благополучно живет в Петербурге и вот его приятель проездом нарочно завернул к ним в усадьбу, чтоб об этом сообщить.
Прозорова сама верила этой версии внезапного появления Владимира в их доме. Рассказ дочери, которая действительно не выдержала конспирации и рассказала ей все начистоту, как-то сам собою стушевался. Статочное ли дело, чтоб друг Вани и такой приличный молодой человек с хорошими манерами вдруг прыгал с поезда и бегал от каких-то полицейских, точно разбойник придорожный? Дочка, наверное, подшутила над ней, старухой. А то, может, гость подшутил над Катей, а та по простоте и поверила.
Владимир стал ей дорогим гостем, которого она не знала куда посадить, чем попотчевать. После завтрака он заговорил, что ему нужно уехать, и спросил, где бы достать подводу. Прозорова замахала руками.
— Что вы, батюшка, обидеть нас хотите! — сказала она. — Ничего, почитай, нам не рассказали и уже уезжать собираетесь! Поживите. Когда же такого гостя дождемся?
— В самом деле, Владимир Петрович, чего вам спешить? — сдержанно присоединилась к ней Катя.
315


Этого полужелания было достаточно, чтобы заставить его тотчас же согласиться. Почему, в самом деле, не остаться несколько дней с этой милой девушкой и не попытаться завербовать ее? Так, по крайней мере, он старался объяснить себе самому то удовольствие, с каким он принял приглашение.
Он водворился во флигельке и первые три дня был совершенно счастлив. За столом он разговаривал с матерью о сыне, припоминал все подробности, какие мог, о его петербургской жизни. Потом он уходил к себе и читал, что попадалось под руку, а больше прислушивался, не раздается ли по песку дорожки знакомый звук легких шагов. Катя в первый день была за него в большой тревоге. Она несколько раз забегала к нему на минутку, как будто чтобы удостовериться, цел ли он, не унесли ли его жандармы в трубу. Потом она успокоилась и заходила к нему запросто, иногда приносила с собой вышивание и тогда засиживалась подолгу. Она привыкла к деревенской простоте и, после того как узнала о дружбе Владимира с братом, перестала его дичиться и держала себя с ним как с обыкновенным хорошим знакомым. Они много говорили о брате, и Владимиру не нужно было напрягать память, чтобы говорить с нею на эту тему. Ей он мог рассказывать о той стороне жизни брата, которая была у них общей и которую одну он хорошо знал: о его взглядах, убеждениях и деятельности, о чем нужно было умалчивать при матери. Потом разговор незаметно переходил к ней самой.
— Мы были очень дружны с Иваном, — сказал он ей раз после обеда, — удивляюсь, как это он мне о вас никогда не говорил?
— Чего ж ему было обо мне говорить? — сказала она, не поднимая головы от вышивания. — Он знал, что из меня ничего не выйдет.
— То есть он это думал, — Владимир поправил ее. — Я всегда замечал, что родные хуже всего умеют ценить друг друга.
Катя улыбнулась.
— Вы думаете? — сказала она, поднимая на него смеющиеся глаза. — А я так думаю, что Ваня знал меня отлично. Я у него почти на руках выросла. После отца я ведь совсем маленькой осталась. Конечно, он знал меня, и то, что он обо мне думал, правда.
— Если вы так говорите, значит, вы сами себя не знаете, — сказал Владимир просто и искренне. — Посудите
316


сами: что вы сделали для меня, чем рисковали для меня, чужого, неизвестного вам человека! А тут вокруг вас томится и страдает народ, который вы знаете и, я уверен, любите. Как же я могу поверить, чтобы вы не хотели ему помочь?
— Да, я часто хожу в деревню и люблю здешний народ. Это правда, — сказала она. — И вы не думайте, что мы с мамой только о себе заботимся: мы помогаем, чем можем, — прибавила она, потупившись.
— Ах, не говорите мне, ради бога, о филантропии! — воскликнул Владимир. — Разве это помощь? Это лишние крохи от сытого стола.
— Что же следует делать? Раздать все имущество бедным, как Христос велел? — спросила девушка без малейшей иронии.
— Можно и раздать, коли есть охота! — сказал Владимир. — Это не так трудно. Да только мало и этого, и не в этом дело.
— А в чем же? —спросила Катя, вскинув на него удивленный взгляд.
Владимир посмотрел на нее, и его серые глаза загорелись.
— В том, чтобы отречься от себя, — сказал он. — Не иметь ни днем ни ночью другой думы, кроме блага этих ваших меньших братьев. Душу за них положить! Вот это будет любовь, это будет помощь!
Он заговорил о народе, о его нуждах и страданиях, о его правах и возможном будущем. Говорил он хорошо, одушевленно. Он умел увлекать. Никогда молодая девушка таких речей не слыхала. Брат высказывал ей те же мысли. Но у него это выходило сухо, наставительно, — может быть, потому, что она привыкла видеть в нем учителя. Этот свалившийся с облаков таинственный гость открывал ей двери в какой-то новый, неведомый, волшебный мир. Его речи волновали ее, но не удовлетворяли: в них было для нее что-то неполное, недосказанное, и она старалась побороть свое волнение, но не могла. Работа выпала у нее из рук. Краска залила ее лицо. Притаив дыхание, она слушала.
— Кто бы не отдал жизнь, чтобы все люди стали счастливы! — проговорила Катя задумчиво, как бы про себя, когда Владимир замолчал.
— Что ж, — спокойно сказал Владимир, — путь ясен. Мы не увидим обетованной земли. Но мы идем к ней.
317


Опояшьте свои чресла, как сказано в Евангелии, оставьте дом и семью и идите к нам, к брату.
Она покачала головой.
— Нет, я не пойду к вам. Я не хочу крови, — сказала она после некоторого молчания.
— Мы зовем людей не на кровь, а на жертву, — отвечал Владимир. — Не наша вина, что в мире ничего не совершается без страданий.
— Не то, нет, не то, и никогда не пойду я с вами,— повторяла девушка. — Вот вы помянули Евангелие. По- моему, вся правда в нем. Нужно, чтобы люди стали такими, как Христос учил, и тогда всем будет хорошо на свете, и все станут жить как братья, и не нужно для этого драться и убивать... Вот видите, мы никогда не сойдемся, — закончила она, наклоняясь над своей работой.
Их позвали ужинать. Разговор на этом прекратился. Владимир возобновлял его не раз в следующие дни, но встретил такой упрямый отпор, какого не ожидал. Катя даже не волновалась более от его речей, точно его слова утратили для нее прежнее очарование. Возражения ее стали тверже. Она не была особенно одарена от природы, и мысль ее работала медленно и трудно. Но она думала серьезно и добросовестно, и продумывала вещи до конца, и уже держалась крепко. Она, очевидно, внимательно обсудила все, что говорил ей ее гость, и даже усвоила себе его терминологию и тем тверже стояла на своем.
— Мы расходимся в путях, — был ее вывод.
Она не прибавляла более: «И никогда не сойдемся». Но теперь самому Владимиру эта прибавка показалась бы излишней. Такое упорство там, где он уже собирался торжествовать легкую победу, сначала раздражало молодого революционера и разочаровывало его в девушке, которая с первого раза так поразила его, но потом заставило его смириться и еще более усилило ее обаяние. Нервный и порывистый сам, он чувствовал в этой молодой девушке твердую, спокойную силу, которой у него не было, и его легко воспламеняемый энтузиазм просыпался и принимал новую форму. Теперь их взаимное положение значительно переменилось. Когда она сидела у своего интересного гостя, то уже не он, а она вызывала политические разговоры. Он их избегал. К чему спорить? Он потерял надежду ее переубедить. Его самоуверенность изчезла. Он впал в уныние. Иногда они подолгу молчали.
318


— Что с вами? — спросила его раз Катя, заметив в нем перемену.—Вы нездоровы?
— Нет, я совершенно здоров. А что? —в свою очередь спрашивал Владимир.
— Да что же вы такой?..
— Что? Кислый? — подсказал Владимир.
— Ну да, кислый! — согласилась Катя.
— Так. На меня иногда такой стих находит, — отвечал он.
Их долгие разговоры и специальная горячая атмосфера, в которой они провели эти дни, очень их сблизили.
Несколько минут прошло в молчании. Катя придвинула к себе лампу, чтобы лучше рассмотреть трудный узор.
— Что это вы вышиваете? — спросил Владимир.
— Так, для няни, — скороговоркой ответила она.— А я так думала, — сказала она другим тоном, очевидно продолжая собственную мысль, — что такие люди, как вы, не должны знать ничего этого... такого, как вам сказать... унылого...—Она затруднялась в выражении. — Что вы должны быть всегда бодры и веселы.
— Да?
— У вас такое дело, — продолжала Катя. — Вы такой смелый, сильный.
— Я сильный? — скромно сказал Владимир. — Вот вы сильная. Приезжайте к нам в Петербург, и вы увидите людей очень сильных. А я силен, только когда на меня сходит дух святой. Теперь же он меня оставил.
Катя с удивлением смотрела на него. Вся его психика была для нее тарабарская грамота. А чего она не понимала, то на нее не действовало. Она решила, что гостю ее нездоровится и что самое лучшее для него — лечь пораньше спать. Она встала, собираясь уходить. Но на лице Владимира появилось выражение такого искреннего, детского огорчения, что она села снова. Чтобы развлечь его, она начала рассказывать какие-то пустяки. Он слушал надувшись.
Из них двоих она походила теперь больше на твердого, спокойного мужчину, а он — на нервную, впечатлительную женщину.
На другой день — это было к концу недели — Катя собиралась идти после обеда в деревню и пригласила своего гостя проводить ее. После первого преувеличенного страха за его безопасность у нее наступил теперь период преувеличенной уверенности.
319


Владимир, понимавший лучше ее опасность, отказался. Но когда она ушла, ему сделалось так тоскливо, так жалко, что он не пошел с ней, так страшно захотелось догнать ее, что он изумился и встревожился.
«Неужели же это?..» — мелькнуло у него в голове.
Он не решался самому себе высказать ясно внезапную догадку. «Да нет, вздор! — подумал он, тряхнув головою.—Просто прижился, привык. Больно уж я тут засиделся!»
Он решил уехать на другой день.
Вечером, против обыкновения, он пошел в дом к хозяйке, чтобы провести с ней вечер и распрощаться. Но он ушел, ничего не сказавши. Катя была так мила, а хозяйка так радушна, что он решил отложить отъезд на один день.
«Оно даже безопаснее, — оправдывался он перед самим собою. — Послезавтра воскресенье, а по праздникам всегда следят слабее».
Но он долго не мог заснуть в эту ночь и встал поздно.
v
Он застал хозяек в столовой и по лицам их тотчас же заметил, что они о чем-то оживленно спорили. На столе лежало открытое письмо, написанное крупным и четким мужским почерком.
— Вот от Павла Александровича письмо пришло,— начала Прозорова. — Будет к обеду. Он у нас все праздники проводит, — пояснила она.
Владимир полюбопытствовал, кто этот Павел Александрович, которого он не имел чести знать.
— Крутиков, коллежский советник! — отвечала старуха. — Он чиновник особых поручений при губернаторе. Отличный молодой человек и на виду. Лучшей партии для моей Кати я и не желаю...
Владимир сделал удивленное лицо.
— Он мой жених, — проговорила Катя, потупившись.
У Владимира резнуло ножом по сердцу. Лицо его вытянулось. У Кати есть жених, и притом чиновник! Он этого никак не ожидал.
Прозорова продолжала между тем перечислять достоинства жениха, и это дало Владимиру время оправиться. «Мне-то что?» —сказал он сам себе, пожав плечом.
320


— Вам, вероятно, понадобится флигель, — проговорил он угрюмо, когда Прозорова сделала перерыв.—Я еще вчера собирался сказать вам, что думаю уехать. Так позвольте поблагодарить за ваше гостеприимство.
— Совсем вам незачем уезжать, — перебила его Катя, объяснившая его решение по-своему. — Вы можете вполне довериться Павлу Александровичу, хоть он и чиновник. Мне хочется, чтоб вы с ним познакомились. Он хороший...
— Не сомневаюсь, раз он ваш жених, — сказал Владимир, смотря ей в лицо. — Но право же, мне нужно ехать, и я вас очень прошу...
— Пустяки. Вы остаетесь. Я вас провожу, — уговаривала его Катя. — Я обижусь, если вы уедете.
— Конечно, оставайтесь, Владимир Петрович, — сказала Прозорова. — Как же так сразу взять и уехать? Да и лошади у нас не кованы. А Павел Александрович нам как родной. Он любил Ваню, хотя, конечно, не одобряет его за мечтания...
— Вовсе не не одобряет, — вспыхнула Катя. — Мне это лучше знать. Я с ним переговорю. Предоставьте это мне.
Она сильно волновалась, хотя старалась казаться спокойной. Почему-то она чувствовала себя виноватой, что не предупредила Владимира заранее о Павле Александровиче, хотя она сделала это без всякого умысла. Как- то не подумала. Да и какой Владимиру мог быть в том интерес, выходит ли она замуж и за кого.
Проводив его во флигель, она была с ним особенно ласкова и все старалась наверстать потерянное и дать ему понятие о прекрасных взглядах и качествах Павла Александровича, но это ей не удавалось.
«Помпадур по последней моде! — решил он про себя. — И за такого человека выходит такая девушка!»
Он слушал ее сдержанно, так сказать нейтрально, как предписывала вежливость. Что-то говорило ему, что встреча с этим прилизанным бюрократом, каким он мысленно представлял его себе, не кончится добром. Но уклониться от нее теперь было бы малодушием.
Ровно в двенадцать часов к крыльцу подкатил экипаж. Владимир слышал звук колес из своего флигеля. Но он увидел Крутикова, только когда его позвали к столу. Это был молодой человек лет тридцати, брюнет, одетый хорошо, но без претензии и вовсе не прилизанный. Густые, черные как смоль волосы были острижены щеткой. Тяжелый подбородок был гладко выбрит и отливал-
11 С. М. Степняк-Кравчинекий, т. 2 321


ся синевою. Крупные черты лица были правильны и внушительны, но когда он улыбался, то нос его как-то приплющивался, что придавало его лицу плоское, вульгарное выражение. Впрочем, он знал за собой этот недостаток и улыбался редко. Катя представила их друг другу.
Перед приездом жениха Катя хотела сказать ему, кто такой их гость. Но, оставшись с ним наедине, она ничего ему не сказала и отрекомендовала Владимира просто как друга Вани.
Крутиков окинул его быстрым взглядом. Владимир имел довольно приличный вид: на другой же день после своего водворения он через приказчика Прозоровой купил себе из города немного белья и некоторые другие необходимые вещи. Но во всем его обличье было что-то, заставившее Крутикова причислить его к той категории людей, которых он особенно ненавидел и к которым принадлежал его будущий свояк.
«Одного поля ягода! — решил он про себя. — Как только он сюда попал?»
— В Петербурге изволите проживать? — любезно осведомился он.
— Как придется, — уклончиво отвечал Владимир. — Больше в Петербурге; бываю, впрочем, и в других городах.
— Так, так. По службе, значит, ездить изволите?
— Конечно, по службе. А то с чего бы мыкаться? — отвечал Владимир с едва заметной иронией. — Нельзя человеку без службы тю нонешним временам.
Крутиков хотел было спросить гостя, где он служит, но удержался. У Владимира был такой явно не служилый вид, что Крутикову стало очевидно, что он либо врет, либо смеется.
— Давно изволили пожаловать в наши Палестины? — любезно спросил он, чтобы переменить разговор.
— С неделю, — отвечал Владимир.
— Прекрасное время выбрать изволили. Теперь у нас на Волге благодать. Вы пароходом изволили приехать, осмелюсь спросить?
— Нет, я изволил ехать по железной дороге, — с усмешкой отвечал Владимир.
Его раздражал этот неформальный допрос, но вместе с тем ему забавно было представить себе, какую рожу скорчил бы этот самодовольный помпадур, если б узнал, каким образом он «изволил» сюда пропутешествовать.
322


Пока он, очевидно, ничего не знал, и Владимир был очень благодарен за это Кате.
Крутикова покоробило от шутливого тона гостя, который он считал дерзостью. Он устремил на Владимира пронизывающий сыщнический взгляд.
У него уже несколько времени мелькала в голове догадка, ставшая понемногу уверенностью, что этот жиденький молодой человек не кто иной, как бежавший с дороги политический, которого так усердно разыскивали в городе. Время его появления и приметы — все подходило. Но как он сюда попал? Как Катя ему ничего не сказала? Неужели она в заговоре против него с этим молодцом? Или сама ничего не знает?
Он решил продолжать свой легонький допросец. Но Катя позвала всех к столу. Она была все время как на иголках и воспользовалась первым предлогом, чтобы прервать разговор, грозивший сделаться опасным.
Крутиков повел свою невесту к столу и сел с ней рядом. Владимир поместился насупротив, с матерью. За столом Крутиков разговаривал почти один, рассказывая про службу, про губернатора, причем явно хвастал своей близостью к нему. Старуха Прозорова совсем таяла, слушая эти рассказы.
Но вдруг Крутиков с самым невинным видом спросил ее:
— А слышали ли вы, матушка, новость? У нас политический от жандармов убежал, выскочивши из вагона.
— Как же, слышала. Катя мне что-то рассказывала,— сказала старуха совершенно просто.
Крутиков пересолил. Он задал свой вопрос так небрежно, что он только усыпил Прозорову, а не встревожил.
— Как, и вы уже слышали? — обратился он к Кате с наивным видом.
— Да, слышала, — хмуро отвечала Катя, вставая из-за стола. — Идемте пить кофе в гостиную. Здесь душно. Терпеть не могу, когда за столом... спорят, — прибавила она, хотя никто в этот раз не спорил.
Крутиков посмотрел на нее сбоку. «Она все знает и в заговоре против .меня», — стало для него несомненно.
Он опешил и замолчал. В гостиной он сидел угрюмый; потом подошел к своей невесте и отвел ее в сторону. Они о чем-то оживленно стали разговаривать.
«Мирятся!» — решил про себя Владимир.
Отпив свою чашку, он ушел к себе.
11*
323


Оставаться долее в этом доме ему было невыносимо, отвратительно. Нужно уйти, бежать сейчас, сию минуту. Ему неприятно было уйти точно тайком от Кати. Но она поймет. Он ей оставит письмо.
Тотчас же он стал писать. Письмо ему не понравилось. Он его сжег. Потом написал другое и тоже сжег и кончил тем, что оставил три строчки:
«Благодарю горячо за все, что вы для меня сделали, и прошу извинить, что вынужден покинуть ваш кров, не простившись с вами».
Он подписал: «Ваш Владимир Волгин» — и вложил эту записку в ту самую книгу на этажерке, которая так помогла их сближению, и поставил ее на полку.
«Если она обо мне вспомнит, то догадается, где искать», — подумал он. Затем он вышел в сад, а оттуда через калитку на тропинку, которая вела к реке. Никто его не заметил. Спустившись вниз по знакомой тропинке, он увидел пристань и ту самую лодку, в которой он совершал свое достопамятное путешествие.
Как недавно все это было, а сколько за это время он передумал и перечувствовал!
Задумчиво он пошел по дороге, вниз по реке. Все, что произошло за эту неделю, было для него прошлым, как он думал, невозможным прошлым, которое уже окрашивалось нежными цветами убегающего воспоминания.
На завороте дороги он остановился и повернулся назад, чтобы взглянуть в последний раз на домик, где жила девушка, которая — теперь он готов был в этом сознаться — заполонила было его сердце и воображение. Он мысленно прощался с ней навсегда, как вдруг его окликнул знакомый мужской голос.
Перед ним стоял Крутиков под руку с Катей. Они вышли гулять на Волгу и теперь возвращались домой.
— Вот и вы тоже гулять вышли, — проговорил Крутиков, улыбаясь своей плоской улыбкой.
Он был теперь гораздо любезнее, чем за обедом, в угоду Кате, с которой у него, очевидно, произошло чистосердечное объяснение.
— Да, я вышел погулять...—вынужден был сказать Владимир.
Он посмотрел на Катю.
— В такую прекрасную погоду кто же может усидеть дома? — сказала она.
Тонкая улыбка чуть-чуть змеилась на ее губах. Но ее
324


глаза и все милое, живое лицо, казалось, искрились и трепетали от внутреннего смеха.
Она сейчас догадалась о цели Владимировой прогулки, и эта нечаянная поимка беглеца смешила ее ужасно.
— Ну что ж, хотите продолжать прогулку один и бросить нас на произвол судьбы? — сказала Катя шутливым, ему одному понятным тоном.
— Нет, благодарю, уж я погуляю в другой раз,— отвечал Владимир, улыбаясь ей в ответ. — А теперь я лучше провожу вас.
VI
Они пошли обратно. В почтительном расстоянии от них следовал рассыльный с черным кожаным портфелем. Он только что прибыл из города с экстренными бумагами от губернатора.
— Вот, батюшка, — весело сказал Крутиков, указывая головой в сторону сателлита. — Не легкое наше дело. И в этом мирном убежище, посвященном музам и Купидону, — неуклюже шутил он, — дела носятся за нами в образе вот этого Гермеса.
Они вошли в гостиную. Старухи там не было, она еще не спустилась из спальни, куда уходила соснуть часок после обеда.
Крутиков ушел тоже наверх, в свою комнату, разобраться с бумагами. Катя осталась с Владимиром наедине.
— Ну что, очень вы огорчены тем, что мы помешали вашему бегству? — со смехом спросила она.
— Огорчен, но не очень, — отвечал Владимир. — Я все равно уйду сегодня ночью и теперь имею возможность лично попрощаться с вами, Катерина Васильевна.
— И вовсе вам нет надобности так спешить убежать отсюда. Вы безопаснее теперь здесь, чем когда-либо. Я все рассказала Павлу Александровичу, и можете быть уверены, что ваш секрет в хороших руках.
— Вполне верю и благодарю его за великодушие,— холодно сказал Владимир. — Но все-таки позвольте с вами распрощаться.
Катя пожала плечами и надулась.
— Знаете, что я вам скажу? — проговорила она после небольшой паузы. — Это нехорошо.
— Что нехорошо? Что я не хочу на всю жизнь
325


остаться вашим нахлебником? — капризно сказал Владимир.
— Нет, не то...—прервала Катя. — Нехорошо, что вы так нетерпеливы. Я ведь знаю...
Ее прервал Крутиков, вошедший в эту минуту в гостиную. Обыкновенно невозмутимое, самодовольное лицо выражало тревогу и какое-то унылое недоумение. В руках он держал открытое письмо.
— Что такое? Что случилось? — вскричала Катя.
— Да вот известие пришло насчет Вани, — неохотно сказал Крутиков.
— Что же, говорите скорей! Не томите! — умоляла его Катя.
— Беда стряслась, — сказал Крутиков, — хотя, конечно, это нужно было рано или поздно предвидеть, потому что все эти, как там... мечтания до добра не доводят.— Он кинул искоса взгляд на Владимира. — Одним словом, Ваня арестован.
Слова эти были как удар грома.
Катя вскрикнула и бросилась не к жениху, а к Владимиру. Инстинкт подсказал ей, что он ближе ей в этом горе. Она опустилась на стул с ним рядом и, припав к спинке, истерически зарыдала.
Владимир наклонился над ней.
— Успокойтесь, — говорил он. — Может быть, все кончится пустяками. Не всякий арест означает гибель. Нужно узнать подробности... Будьте любезны, позвольте взглянуть на письмо, — обратился он деловым тоном к Крутикову, который, нахмурившись, смотрел на эту сцену.
— Нет, я лучше сам прочту, — сказал он. — Это всего несколько строчек.
— «Получено также известие, — начал он, — что один из дворян нашей губернии, Иван Прозоров, брат вашей невесты, арестован в Петербурге. Это обстоятельство, ввиду вашего отношения к семье арестованного* не может не огорчить вас. Но никто не может быть ответственным...» — Крутиков пробежал глазами несколько строк. — Это к делу не относится, — пробормотал он. — «Виновником ареста и гибели молодого Прозорова, как и многих других, называют некоего Муринова, недостойного сына известного сенатора, бывшего когда-то начальником нашей губернии. Кто бы мог подумать...» Дальше не интересно, — сказал Крутиков, кладя письмо в карман.
326


— Ну, что? — спросила Катя, поднимая на Владимира взгляд, полный тоски и ожидания, каким смотрят на доктора у постели умирающего.
Владимир был бледен как смерть...
Муринов — это был он.
— Нет надежды? Ваня погиб? Мы никогда его больше не увидим? — вскричала Катя, хватая его за руку.
В это время в соседней комнате раздался шум и что- то грузно грохнулось на пол.
Старуха Прозорова, выспавшись, шла к гостям и сквозь открытую дверь услыхала слова дочери.
Старуху унесли в постель. Катя с няней хлопотали около нее.
Крутикову нужно было уехать в тот же день. Губернатор требовал его по экстренному делу. Катя вышла на секунду от больной и тотчас же ушла, так что Владимиру одному пришлось провожать ее жениха.
На прощание Крутиков крепко пожимал ему руку, улыбался своей плоской улыбкой и с особенным чувством говорил:
— До свидания! Надеюсь увидеться с вами при более благоприятных обстоятельствах.
Но когда через минуту Владимир повернул к нему голову, то поймал взгляд, полный такой ненависти, который сказал ему все. Владимир уже задавал самому себе небезынтересный для него вопрос: донесет на него этот только что оперяющийся помпадур или нет? «Донесет», — решил он в эту минуту. Приятная встреча, о которой тот говорил, значила встреча в тюрьме, у следственного стола! Удовольствие такого свидания было бы не совсем обоюдным, и Владимир решил помешать ему. Он уйдет в эту же ночь. Но прежде ему необходимо во что бы то ни стало повидаться с Катей. Он должен сказать ей, кто он, и разъяснить ей правду. Они никогда больше не встретятся. Но она может как-нибудь узнать, кто он. Да и все равно, если даже не узнает, он не допустит, чтоб она думала о Владимире Муринове как о виновнике гибели ее брата, быть может предателе...
Во всю дорогу до станции Крутиков был мрачен и зол. Он гнал кучера, бранил его и даже толкнул кулаком в спину. Его «народолюбие» относилось только к массам. С единичными представителями народа он не считал нужным церемониться. На душе у него скребли кошки. Он задавал себе тот же вопрос, что и Владимир, хотя с другой стороны: донести или не донести?
327


Ему, как приличному молодому человеку, было противно выступать в роли доносчика, да еще на гостя в доме, который он наполовину считал своим. Но дело шло о Кате, о счастье всей его жизни. Долго ли сбить с толку и погубить такую великодушную экзальтированную девушку, как она? Мало ли было примеров? Между нею и этим оборванцем уже установилась тесная связь, которая его и мучила и пугала. Она была с ним в заговоре против него, своего жениха. Правда, она потом призналась ему в этом сама, но теперь он вспомнил, что она сделала это только после того, как убедилась, что он и без нее все уже знает. И потом, эта последняя сцена... У него все закипало внутри, когда он вспоминал о ней... Чем это может кончиться? Положим, этот Владимир, или как его там, скоро уедет. А если не уедет сам, то его ничего не стоит спугнуть. Но что помешает ему вернуться опять через месяц-другой? Не вернее ли устранить его совсем? Не обязан ли он побороть свою щепетильность во имя долга службы, во имя любви к Кате?
Но что скажет на это сама Катя? Как посмотрит на него за такой поступок?
Он ничего не мог решить, и это еще больше его злило и раздражало. Так он доехал до города. Так провел он весь вечер дома и так, ничего не решивши, входил он на другой день в кабинет губернатора.
В домике на Волге между тем царили скорбь и уныние. Прозорова не оставляла постели, и Катя проводила все время с матерью. Весь вечер в субботу Владимир просидел внизу, в столовой, в надежде увидеть ее хоть на минуту. Но она не показывалась. Может быть, она нарочно избегала его.
Он пошел к себе во флигель. Передать ей письмо и уйти, не видавшись? Нет. Этих вещей нельзя сделать письменно. Он решил остаться. Его давешние опасения казались ему теперь напрасными. «Не донесет, — решал он,—потому что он знает, что не видать ему Кати, как своих ушей, если он вздумает донести».
Все воскресенье он провел в мучительном ожидании. Катя не показывалась. После обеда он увидел ее мельком, когда она спустилась на минуту в кухню сделать кое-какие распоряжения. Она издали кивнула ему головой и ушла снова наверх. Так он с ней не обменялся словом.
Время между тем шло, и с каждым часом волнение его усиливалось. К прежним мучениям присоединилось
328


теперь новое. Его ответ на вопрос о том, донесет или не донесет, принял теперь третью, и окончательную, форму: донесет и сделает это так, чтобы Катя ничего не подозревала.
Он был как на угольях. До позднего часа он ждал, прислушивался к малейшему шороху. Наконец он решился написать ей записку, в которой просил свидания.
Няня спускалась по витой лестнице с графином воды.
— Что, как барыня? — спросил Владимир.
— Слава богу, кажись, лучше. Теперь уснули.
— Так вот, когда пойдете назад, передайте это барышне.
Он подал ей записку, сложенную вчетверо. Старуха посмотрела ему в лицо и неодобрительно покачала головой, однако записку взяла.
Владимир писал Кате: «Мне нужно что-то сказать вам. Ради бога, спуститесь ко мне. Я вас не задержу. Дело идет о моей жизни, которую вы спасли».
Переменив воду, старуха снова поднялась наверх, и через минуту Владимир услышал по лестнице Катины шаги.
VII
Она вошла к нему, добрая, ласковая, и дружески пожала ему руки.
— Здравствуйте, — сказала она. — Мы с вами так давно не видались. Ну, что вы мне хотели сказать? Говорите. И отчего вы мне не дали знать раньше, что вам так нужно меня видеть? Я бы раньше пришла.
— Я думал, я боялся, что вам будет это неприятно,— сказал Владимир. — Мне казалось, что вы меня избегаете...
— Мне — избегать вас? — удивилась Катя.—С чего же? Вы мне ничего худого не сделали.
— Не сделал, клянусь вам, и не сделаю, — горячо проговорил Владимир, — но меня обвиняют перед вами, будто я уже сделал...
— Вас? Не понимаю. Кто же вас в чем обвиняет? — спросила Катя.
— Вы помните письмо, что читалось вчера?
— Ну так что ж?
— Помните там имя Муринова?
На лице Кати появилась неприятная гримаса.
329


— Того, кто Ваню подвел или выдал там, что ли? — спросила она.
— Тот, кого подлым образом в этом обвиняют, перед вами! — воскликнул Владимир. — Муринов — это я.
— Вы? — вскричала Катя, невольно смеривая его каким-то особым взглядом.
— Да, я! — повторил Владимир. — И мне слишком тяжело было бы уйти, не смывши с себя обвинения в том, будто я был причиной поразившего вас несчастья. Я привлек вашего брата в наши ряды, это правда, и горжусь этим. Но в гибели его нет моей вины, ни вольной, ни невольной.
Он прямо и доверчиво смотрел ей в лицо и ожидал ответа. Но она медлила. Нахмурив от напряжения мысли брови, она думала.
— Разве, привлекши его, вы тем самым не приготовили ему гибели? — сказала она, поднимая на него твердый взгляд.
Он не смутился от этого взгляда, и огонь сверкнул в глубине его серых глаз.
— Мы все на гибель идем, Катя... Катерина Васильевна, — поправился он,—и идем с открытыми глазами. Он, я, все... И в этом наша сила. В этом обаяние и величие нашего призвания, в этом залог нашего торжества, — продолжал он с растущим одушевлением.
Катя слушала. Чем-то горячим, родным повеяло на нее от этих слов. Она вспоминала о своих христианских мучениках.
— Я понимаю вас, — прошептала она,—и... не сержусь на вас. Да только разве от этого легче? Все-таки Вани у нас больше нет. Я думала, после того, что вы нам сказали, что он воскрес для нас. А вместо того...
Она безнадежно опустила голову. На глазах ее блистали слезы.
— Полноте! — сказал Владимир, подходя к ней ближе.— Зачем отчаиваться? Это я вас расстроил. Простите меня. Я говорил вообще, а не по отношению к брату. Арест не значит еще гибель. Я знаю отлично прошлое вашего брата. За ним ничего нет, решительно ничего нет, что грозило бы ему больше, чем Сибирью. А из Сибири — ах, как это мне не пришло в голову сказать вам раньше? — из Сибири люди бегут! Да, бегут! — Он в волнении заходил по комнате. — Послушайте, Катя, что я вам скажу, — заговорил он, останавливаясь перед нею. — У меня есть друзья. Я сам кое-что могу. Так вот,
ззо


даю вам клятву, что я ни перед чем не остановлюсь, что отныне я сделаю целью своей жизни возвратить вам вашего брата. Верите вы мне?
— Верю, верю! — повторила Катя, вся сияя от внезапной проснувшейся в ней надежды. — Какое это было бы счастье! О, как я вам безгранично благодарна!
— Не благодарите, нет! — говорил Владимир дрожащим от волнения голосом. — Вы не знаете, чем вы для меня стали! Чего бы я не сделал, чтобы осушить одну вашу, слезу, вызвать на ваших губах одну улыбку! Служить вам... Боже! Это такое счастье.
Он вдруг остановился. Признание это вырвалось у него само собою, и он опомнился, когда было уже поздно.
Несколько минут оба молчали. Владимир дрожащей рукой провел себе по лбу.
— Простите, — заговорил он, — что я сказал это вам, невесте другого. Ну да все равно. Мы, вероятно, никогда больше не увидимся. Но знайте, что чувства более чистого и высокого вы не внушили ни одному человеку. А теперь прощайте.
Он крепко стиснул протянутую ему руку и вышел.
Катя осталась одна. Она была удивлена, поражена. Ничего подобного она не ожидала. Сердце ее молчало. Но на душе ее было светло, как в праздник. Когда она поднималась наверх, ее поступь была легка, точно она шла не по земле, а плыла по воздуху, и лицо ее сияло, когда она входила в спальню матери. Есть что-то обаятельное, чарующее во внезапном откровении свежей, молодой души, и, не отвечая на признание, сердце Кати волновалось и ликовало.
Больная крепко спала. Единственная свеча тускло освещала комнату. У изголовья сидела няня с чулком в руках. Она устремила на девушку пытливый старческий взгляд, в котором был и вопрос и тревога. Катя, ничего не говоря, подошла и поцеловала ее прямо в старые губы.
— Ох ты, пташечка моя родная! — сказала старуха, гладя морщинистой рукой ее русую головку. — То-то, вижу я, пташечка моя больно часто повадилась во флигелек летать. Ну что ж? На все божья воля. Суженого, видно, конем не объедешь.
— Нет, няня, — сказала Катя, кладя ей голову на плечо.—Нет, не то. Он не суженый мне, няня.
Грохот остановившегося у подъезда экипажа заставил ее вскочить и быстро подойти к окошку. Что бы это
331


могло быть? У крыльца стояли две телеги. В них сидели люди с фонарями, которые быстро соскакивали на землю и оцепляли дом. Боже! Это были жандармы!
— Няня! — вскричала Катя, бледная как смерть, бросаясь к старухе.—По его душу пришли. Беги к нему, спрячь, спаси! Скорей, скорей, милая! Я задержу их в доме.
Старуха, забыв года, стремглав сбежала вниз. Катя едва поспевала за ней.
В прихожей раздался резкий, повелительный звонок.
Катя бросилась к двери и торопливо отперла, чтоб прекратить шум.
Вошел молодой жандармский офицер в сопровождении прокурора в штатском платье.
— Тише. В доме больная, — встретила их Катя.
— Извините, сударыня, что обеспокоили, — сказал прокурор, вежливо раскланиваясь.—Долг службы.
Он был знаком с Крутиковым, и к тому же у него были специальные инструкции от губернатора, который приказал по возможности щадить будущих родственников своего любимца.
— Что вам угодно? — спросила Катя.
— По полученном нами сведениям, в вашем доме скрывается бежавший государственный преступник.
— Вы говорите о нашем госте Владимире Петровиче Волгине? Мне ничего не известно о его преступности,— сказала Катя.
— Не сомневаюсь в том, сударыня, — поспешил сказать прокурор, хотя в душе он не сомневался в совершенно противном. — Мы решительно ничего не имеем против вашего семейства. Но нам приказано арестовать господина, именующего себя Волгиным.
— Но его нет в этом доме, — твердо сказала Катя.
— Нет? Куда же он мог деваться? — спросил прокурор с усмешкой.
— Он внезапно ушел,—сказала Катя.
— Когда же, позвольте полюбопытствовать?
— Вчера после обеда, — отвечала Катя, вспомнив попытку Владимира бежать из их дома.
«Ах, зачем мы тогда его встретили!» — мелькнуло у нее в голове позднее раскаяние.
— Так-таки и ушел, не сказавшись? — иронически спрашивал прокурор.
— Так-таки не сказавшись,—подтвердила Катя.
332


— Странные повелись теперь гости у людей! — не мог удержаться прокурор от язвительного замечания. — Мне очень жаль, — прибавил он, принимая снова серьезный тон,—но я должен произвести обыск.
— Есть у вас предписание? — спросила Катя.
— Это совершенно излишне, — строго сказал прокурор. Он хотел прибавить в виде предупреждения что-то еще более строгое и внушительное, но раздумал. — Впрочем, — проговорил он, обращаясь к своему товарищу, — Иван Иванович, не захватили ли вы с собой бумагу?
Жандармский офицер вынул из бокового кармана сложенный вчетверо большой лист и подал его Кате. Та развернула и принялась читать или, вернее, держала его перед глазами, потому что от волнения она не могла разобрать ни одного слова. Прокурору наскучило ждать.
— Извините, — заметил он язвительно,—почерк у нашего писаря, по-видимому, не очень разборчив, а нам некогда ждать. Так уж вы позвольте мне покамест пройтись по комнатам.
Катя повела его по дому.
Во флигеле тем временем происходила сцена иного рода.
Заслышав подъехавший экипаж, Владимир тоже бросился к окну и при свете фонарей узнал жандармов.
— Донес-таки, мерзавец! — выругался он.
Первой его мыслью было броситься в сад, а оттуда перескочить в лес и скрыться. Но в окно он увидел, как двое жандармов бегом обходили уже дом. Отступление было отрезано. Он был окружен, как затравленный зверь.
«Пробьюсь»,—решил он и бросился к двери, чтобы схватить на дворе топор, лом, дубину — какое попадется орудие. Но на пороге он столкнулся и чуть не сбил с ног няню, которая, запыхавшись, бежала к нему.
— Батюшка, барышня велели тебе кланяться и приказали сказать, что по твою, барин, душу пришли.
— Знаю, знаю. Ну?
— Велели мне барышня спрятать куда ни есть твою милость. Так пойдем, коли изволишь, я тебя запру в кладовую.
— Спасибо, бабушка, — сказал Владимир, — да только полезут они искать меня и в кладовую.
— Ну так в чулан.
— Полезут и в чулан.
— Ну так на сеновал. В сено.
ззз


— Полезут и туда и все сено перетрусят и палашами перетыкают.
Старуха безнадежно развела руками.
— Господи, владыко! Этакие изверги! Палашами! Как есть, тебя откроют. Куда же велишь мне тебя спрятать, батюшка? Ты не наперсток: в карман тебя не положишь.
— Да почитай что некуда, бабушка, — сказал Владимир.—А впрочем, что у вас тут наверху? — спросил он, указывая рукою.
На дощатом потолке в углу над постелью виднелась поперечная щель трапа с маленьким ввинченным кольцом, служившим ручкою.
— Там, батюшка, чердак, бочонки с сушеными яблоками держим.
— Ну так я спрячусь туда.
Он поставил на кушетку столик, на столик он поставил стул и, отворив трап, быстро скользнул в его черную пасть.
Наклонив голову вниз, он сказал старухе, чтобы она поставила стул и стол на прежнее место и привела в порядок постель, чтобы не видно было, что на ней что-ни- будь стояло. Потом он обвел глазами всю комнату и увидел в углу свою шляпу.
— Дай-ка ее сюда, бабушка, — сказал он. — Хорошо, что заметил.
Старуха надела шляпу на ручку половой щетки и подала ему ее наверх.
Владимир юркнул наверх и осторожно спустил за собою трап. Он все предусмотрел, но забыл главное: он не отвинтил колечка, служившего трапу ручкою, что сделало бы трап неузнаваемым.
Няня в точности исполнила наставления молодого барина. Она отнесла стул в переднюю комнату и поставила на место стол. Когда она подошла, чтобы поправить постель, ее осенила счастливая мысль.
— Сем-ко я лягу сама, точно я живу здесь. Авось они, злодеи, не пойдут искать нашего молодого сокола у древней старухи.
Она проворно разулась, сняла верхнее платье, потушила свечку, легла под одеяло и стала ждать непрошеных гостей. Ей пришлось ждать довольно долго. Прокурор внимательно осматривал все углы и закоулки в доме. Катя пыталась не допустить его в спальню матери, но он настоял, пригрозив, что вынужден будет войти
334


насильно. Он обещал, однако, не беспокоить больную и вошел в комнату один, оставив жандарма за дверью.
— Катя, это ты? —спросила сквозь сон мать.
— Да, мама, это я. Спите! —сказала девушка.
— Что это я как будто внизу звонок слышала? — продолжала больная.
— Ничего. Это лекарство принесли. Спите, мама! — уговаривала ее Катя.
Прокурор между тем осматривал комнату. В ней не было ничего подозрительного. Он заглянул в шкаф, но ничего, кроме женских юбок и платья, там не увидел. Он внимательно осмотрел кровать, на которой под тонким ватным одеялом лежала больная. Нагнувшись, он отдернул кисею и посмотрел под кровать, но и там он не увидел преступника. В углу стоял большой старинный сундук. Знаком он приказал его открыть. Но и там преступника не оказалось.
Он молча вышел и спустился вниз. Катя шла за ним.
— Теперь пойдемте во флигель, — сказал он жандармскому офицеру. — Прикажите принести фонарь.
Явился унтер-офицер с фонарем, и они отправились втроем через темный двор.
Катя пошла за ними.
Она знала, что Владимир должен быть там, потому что ему негде было спрятаться: все было так внимательно обыскано. Она предвидела нечто ужасное. Но не идти не могла: оставаться и ждать было еще ужаснее.
Жандарм растолкал няню, которая притворялась спящей, а может быть и взаправду заснула.
— Что такое, что нужно? — бормотала она.
— Вставай, одевайся.
Старуха повиновалась.
Флигель был осмотрен. Преступника там не было.
Прокурор начинал терять терпение. Он обменялся несколькими словами со своим товарищем.
— Нужно допросить эту старую каргу, — сказал он.
— Слушай, — обратился он к старухе. — Смотри мне прямо в глаза.
— Чего смотреть, и так вижу! — огрызнулась няня.
— Не разговаривать! — крикнул прокурор. — Отвечай: где тот молодой барин, что к вам сюда пришел в прошлый понедельник?
— Мне почем знать барские дела? Мое дело подначальное. Пришел и ушел, стало быть, коли нету.
335


— Слушай, хоть ты и старуха... — грозно начал прокурор.
Жандармский офицер тронул его в эту минуту за плечо и указал на кольцо, висевшее на потолке.
Катя посмотрела туда же, и холодный пот выступил у нее на лбу.
«Он там, наверное», — подумала она.
— Ах да, это правда! —весело сказал прокурор. Затем, обращаясь к Кате, он прибавил: — Позвольте, пожалуйста, лестницу. Там я видел у вас в чулане.
— Сделайте одолжение, — отвечала Катя, ни жива ни мертва.
Офицер с солдатом вышли и вернулись через минуту с маленькой комнатной лестницей и приставили ее к стене.
Жандармский офицер, которому принадлежала честь открытия трапа, полез по ней с фонарем в руке. Лестница была несколько коротка, а он был мал ростом. Желая подняться выше, он ступил ногою на верхнюю полку этажерки, которая висела на стене, тут же слева. Но гвозди не выдержали, и этажерка, книги, жандарм и лестница — все полетело на пол.
Жандарм чуть не упал на спину прокурору, который нагнулся, чтобы поднять с земли сложенный вдвое листок почтовой бумаги, вывалившийся из одной из книг при падении.
То было прощальное письмо, которое Владимир оставил Кате накануне, собираясь уходить, и потом забыл уничтожить.
Прокурор прочел его и от досады помянул черта.
Добыча ускользнула от него перед самым носом.
— Что такое? — спросил его достойный товарищ.
— А вот, читайте.
Жандарм взял записку.
Сомневаться было невозможно. Внизу стояло число и подпись: «Владимир Волгин». На заголовке: «Екатерине Васильевне Прозоровой». Происхождение записки было ясно, и оно подтвердило вполне показания, случайно вырвавшиеся у Кати.
— Вам, вероятно, приятно будет, — ехидничал прокурор, обращаясь к Кате, — узнать о признательных чувствах к вам вашего протеже. — Он подал ей записку.
Катя прочла, ничего не понимая. Одно она чувствовала: что произошел какой-то кризис и что дела Владимира каким-то чудом поправляются.
336


— Вы мне позвольте этот документик обратно, — сказал прокурор. — Мы должны приобщить его к делу. Я думаю, — обратился он к жандарму, —продолжать долее обыск и допрашивать остальную прислугу бесполезно.
Тот с ним согласился.
Владимир был спасен.
Тут же был составлен краткий протокол, что, по показаниям хозяйки дома и няньки, крестьянки такой-то, и по найденной после записке оказалось, что неизвестного звания человек, проживавший под именем Владимира Волгина, скрылся неизвестно куда накануне обыска.
Катя подписала, не читая. Она все еще не могла прийти в себя.
Через несколько минут телеги застучали снова у подъезда. Жандармы уехали.
VIII
Когда звук их колес замолк вдали, няня приподняла ручкой метлы крышку трапа и крикнула Владимиру:
— Выходи, барин, уехали!
В отверстие показалось улыбающееся лицо молодого человека. Сверху ему все было слышно. Повиснув на кольцах, он соскочил вниз.
— Ну, счастлив твой бог, барин! — сказала няня. — Ты, видно, в сорочке родился.
— В сорочке, бабушка! — согласился Владимир, продолжая улыбаться.—А где же твоя барышня?
Кати не было в комнате.
— К себе ушла, — отвечала няня. — Велела тебе дожидаться.
Через четверть часа вошла Катя. Она была одета подорожному, в шляпке, синем суконном платье и коротенькой безрукавке. В руках у нее было легкое мужское пальто, мужская дорожная фуражка и маленький ручной чемодан.
— Вам нельзя здесь оставаться ни минуты более,— сказала она. — Но, я думаю, вам лучше немного переменить вид, чтоб вас нельзя было узнать по костюму. Я принесла вам братнино пальто и фуражку. Вы с ним почти одного роста. Да вот возьмите чемоданчик: это придаст вам более дорожный вид.
— Это хорошо, спасибо. Я ухожу сию минуту.
— Нет, вам нельзя идти пешком. Из города пароход уходит рано утром, а теперь уж час ночи.—Она поемо-
337


трела на маленькие серебряные часы, висевшие у нее на поясе. — Вы туда не доберетесь вовремя. Идите за мной... Прощай, няня! — обратилась она к старухе. — Присмотри за мамой. Если спросит меня, скажи, что я поехала за доктором.
— Прощай, моя пташечка. Уж будь покойна. Догляжу. Прощай и ты, барин.
— Прощай, бабушка, спасибо тебе! — сказал Владимир.
Они вышли. Катя повела Владимира к сторожке, куда запиралась на ночь лодка. Они спустили ее на воду. Катя взяла пару весел.
— Нам нужно гнать что есть силы, чтобы попасть вовремя, — сказала она.
Они направили лодку на середину реки и пустили ее стрелою вниз по течению. Ночь была ясная, безлунная. Тысячи звезд смотрели на них из темно-синей высоты. Далекие берега с деревнями, церквами, рощами медленно уплывали от них, погружаясь в туманную мглу. Мерно, в такт ударяя веслами, они неслись.
Когда они прибыли к городку, где приставал пароход, было пять часов. Пароход отходил в шесть без четверти.
Катя постучалась к знакомому рыбаку и сдала ему лодку, которую он должен был доставить обратно. Они пошли по пустынным улицам к пристани, почти не разговаривая дорогою. Катя была утомлена и разбита долгой греблей и волнениями прошлой ночи. Владимир был сдержан и молчалив. На душе у него залегла тяжесть, которую даже счастье снова возвращенной свободы не могло совершенно облегчить. Он не сомневался ни минуты, что Крутиков на него донес. И Катя будет его женою!
Катя первая прервала молчание.
— Послушайте, — сказала она, — когда вы приедете в Петербург, не можете ли вы как-нибудь дать мне знать, что вы прибыли благополучно?
— Хорошо, благодарю вас, — сказал Владимир. — Только едва ли это необходимо. Если меня сторожат и арестуют на пристани, вы это сами увидите. А если нет, то можете считать меня в безопасности. Я доеду на пароходе до Нижнего, а оттуда ничего не стоит добраться до Петербурга.
— Нет, все-таки дайте знать,—настаивала Катя.
— Хорошо, — сказал Владимир. — Писать мне к вам,
338


конечно, невозможно. Мы сделаем вот что. Скажите, сколько вам лет?
— Двадцать два, — отвечала Катя, несколько удивленная таким приступом.
— Ну так вот, двадцать второго — число ваших лет — я напечатаю в вашей газете какое-нибудь дутое объявление — скажем, об уроках испанского и португальского языка — и дам дутый адрес, где опять же будет двадцать два, число ваших лет. Ну, вы и будете уж знать, что я в Петербурге.
Катя подивилась легкости и простоте его плана и сказала, что будет ждать двадцать второго.
— Мне тоже нужно о чем-то вас попросить, Катерина Васильевна, — сказал Владимир после некоторого раздумья.
— Ну что, скажите.
— Помните наш вчерашний разговор насчет вашего брата?
— Еще бы! Конечно, помню, — сказала Катя.
— Можете быть уверены, что и я его не забуду. Но только дайте мне слово, что вы ни одной живой душе не скажете о моем намерении. Вы понимаете, что это не моя прихоть: все в этих делах зависит от сохранения тайны. И я не о себе только хлопочу.
— Извольте, даю, — сказала Катя. — Ни одной живой душе, кроме, конечно, мамы.
— Нет, и ей я хочу, чтобы вы ничего не говорили.
— Как? Не сказать маме? — удивилась Катя. — Какая может быть опасность от того, что мама будет знать? А это дало бы луч надежды.
— Так,—согласился Владимир.—Но она может сказать об этом, да и наверное скажет кому-нибудь еще...
Владимир не хотел договаривать до конца. Ему было слишком тяжело обличать перед Катей ее же жениха. Но чуткое ухо девушки тотчас уловило какую-то особую нотку в его голосе.
— Что вы этим хотите сказать? Кого вы имеете в виду? — спросила она, вспыхнув.
Владимир молчал.
— Что вы молчите? Вы кого-то имеете в виду. Так говорите же прямо. Таких вещей нельзя говорить без основания, слышите? — настаивала Катя, волнуясь все более и более.
— Чего же мне говорить? Вы сами догадываетесь,— сказал Владимир, смотря в сторону.
339


— Павла Александровича, да? — с негодованием вскричала Катя. — И вам это не стыдно! Потому, что он других с вами взглядов, что он чиновник, вы готовы заподозрить его...
— Нет, не потому, — спокойно отвечал Владимир.
— Так почему же? Говорите! Я требую!
— Как вы думаете, — сказал Владимир, смотря ей в лицо,—кому мы обязаны вчерашним визитом? Кто мог знать?
— Неправда, это неправда. Этого не может быть! Я вам запрещаю, слышите ли, запрещаю повторять эту клевету, — проговорила Катя, задыхаясь от гнева.
— Я рад бы ошибиться, — сказал Владимир. — Я был бы счастлив, если б я действительно ошибся. Но...
— Нет, нет! Говорят вам, нет! —почти кричала Катя. — Замолчите!
Владимир пожал плечами и замолчал. Они не обменялись ни словом до самой минуты расставания.
На пристани никого не было, кроме двух старух богомолок, ехавших к Макарию. Владимир благополучно взял билет и с чемоданом в руке ждал спуска мостков.
— Не поминайте лихом, Катерина Васильевна, — сказал он вполголоса, — и простите мне все мои прегрешения — невольные, — пояснил он,—потому что вольных у меня против вас быть не может.
Катя досадливо махнула рукой.
Она оставалась на пристани, как солдат на посту, пока пароход не ушел, потом она, не оглядываясь, пошла в городок, наняла, не торопясь, повозку и поехала домой сама не своя. В душу ее было брошено страшное сомнение. Лишь только она осталась сама с собою, ее твердое убеждение в невиновности ее жениха поколебалось. Улики были все против него. К тому же она припомнила некоторые его слова и выражения, которые до сих пор она пропускала мимо ушей. Он не решался при ней бранить Ваню, но он ненавидел всех таких, как он, и считал их чуть ли не личными врагами, с которыми нечего было шутить и церемониться. Вообще он с врагами не церемонился, она это знала. Подъезжая к дому, она увидела конюха, проводившего знакомого ей верхового коня, который был весь в поту и мыле.
В прихожей ее встретил Крутиков, который только что прискакал из города.
— А, наконец-то! — воскликнул он. — Я уж думал, что никогда тебя больше не увижу.
340


Он говорил в шутливом тоне, но внезапное исчезновение Кати с Владимиром — он узнал обо всем от няни — встревожило его взаправду.
Катя холодно пожала ему руку. Они вошли в столовую.
— Ты ездила провожать этого странствующего рыцаря на пароход? — спросил Крутиков, улыбаясь.
Катю всю передернуло.
— Ну да, ездила провожать, — сказала она резко.— Может быть, на пароход, может быть, на железную дорогу. Вам зачем это знать?
Она подняла на него такой ледяной, враждебный взгляд, что он оторопел.
Он готовился поговорить с ней строго и внушительно и выставить ей на вид неосторожность, чтоб не сказать более, явного укрывательства обличенного государственного преступника. Но слова замерли у него на губах.
— Катя, что с тобой? Что это за тон? Чего ты рассердилась? — проговорил он нетвердым голосом.
— Уйдите от меня, оставьте меня! Я не могу вас видеть ! — повторяла Катя с лицом, на котором горела краска стыда и волнения.
— Да что же это значит? Объясни же наконец! Что я против тебя сделал? — говорил Крутиков растерянно.
Он полюбил эту девушку, как люди, помятые жизнью и не совсем чистые, любят существа высокие и идеальные, которые, отдавши им себя, возвращают им лучшую часть их самих. Но Катя приняла волнение своего жениха за новую, и последнюю, улику.
— И вы еще спрашиваете? Вы хотите, чтоб я назвала вам ваш поступок по имени? Но мне стыдно, стыдно! Стыдно за вас и за себя...
Она не могла продолжать. Слезы горькой обиды душили ее. Закрыв лицо руками, она припала к столу, стараясь подавить рыдания. Крутиков понял.
— Вы думаете, что я... донес на этого... Владимира,— сказал он.—Но вы ошибаетесь...
Катя быстро подняла на него глаза.
— Как? — проговорила она, не смея еще верить.
— Я только сегодня узнал об обыске в вашем доме,— продолжал Крутиков.—Местопребывание вашего гостя было открыто полицией случайно. Машинист товарного поезда видел человека, лежащего у самой линии, который бросился бежать, когда поезд проезжал мимо. Об этом прознала полиция и явилась на место производить
341


следствие. Оказалось, что двое пастухов видели прохожего, искавшего подводу. В лесу, примыкающем к вашему дому, нашли его сумку. Этого было достаточно. Ваша семья на примете из-за брата... Все это я узнал сегодня утром. Губернатор нарочно приказал скрыть все это от меня, щадя мои чувства. Но он сказал мне, что им сделано распоряжение, чтобы при обыске полиция вела себя как можно деликатнее и чтоб ваше семейство было устранено от всякой прикосновенности... Надеюсь, его инструкции были соблюдены?
Катя ничего не отвечала на последний вопрос. Она была уничтожена. Крутиков торжествовал. Он мог бы воспользоваться своей победой вполне и начать упрекать Катю в том, что она могла заподозрить его в предательстве. Но с нею он был честен. Он вспомнил с внутренним трепетом, как он был к этому близок.
Он подошел к ней. Его тяжелое, внушительное лицо оживилось волнением искреннего чувства.
— Катя, — сказал он, — перестань волноваться. Не смотри так... Будем как прежде... Я знаю, что я тебя не стою. Многое прошел я в жизни, и не одно пятно залегло мне на душу. Дай же мне руку. Люби меня. С тобою я буду лучшим, буду хорошим человеком...
— Простите меня, простите меня! Я виновата перед тобою, — сказала Катя, подавая ему руку.
Он поднес ее к своим губам. Примирение произошло полное.
IX
Крутиков имел в виду венчаться только на рождество. К этому времени должны были съехаться в С. его родные. Губернатор обещался быть посаженым отцом. Свадьба предстояла пышная, о какой заговорили бы на всю губернию.
Но после короткой размолвки, вызванной появлением Владимира, Катя вдруг начала торопить со свадьбою.
Крутиков был очень польщен.
— Ну, повенчаемся в октябре. Я потороплю своих.
— Нет, слишком долго, — сказала Катя.
— Так когда же? — спросил он, улыбаясь. — Ведь это через два месяца.
— Пусть будет через две недели, — отрезала Катя.
Крутиков запротестовал. В такой короткий срок не то
342


что съехаться, даже оповестить никого порядком не успеешь.
— Да я и не хочу никого оповещать, — сказала Катя.— Зачем?
Даже в городе венчаться она не захотела, а непременно в деревне, в соседней сельской церкви, совсем по-домашнему. Чтоб только свои были.
— Но ведь это будет, точно мы украдкой венчаемся.
— Кому какое дело?
Крутикову все это не нравилось, но он должен был уступить. Катя уперлась на своем. Она сама не могла отдать себе отчета, почему ей так хотелось поторопить свадьбу. Она не воспылала внезапной страстью к Крутикову, ей даже как будто скучновато с ним стало. Но ей невыносимо было тянуть и ждать. Хотелось поскорей покончить. Ее волновали какие-то вопросы и сомнения, и она думала, что всему этому будет конец, лишь только дело будет сделано и они повенчаются. И она торопила с приготовлениями и раздражалась зло, серьезно, когда являлись какие-нибудь препятствия.
— Что это ты, Катя... так, точно тебе либо замуж, либо в воду? — говорила ей мать.—Сколько знакомы с Павлом Александровичем — и ничего, а тут вдруг...
— Ах, мама, и теперь все то же! — с досадой сказала Катя.—С чего вы взяли?
— Как с чего? Разве я не вижу?
— Не то это, мама, совсем не то,—сказала Катя и вздохнула.
Она почувствовала яснее, чем когда-либо в жизни, как могла бы вся отдаться чувству, которое было бы именно «то»...
Крутиков, ввиду скорой свадьбы, взял отпуск и почти все время проводил у них в доме, наезжая лишь в город, чтоб наведаться к подрядчикам и на свою будущую женатую квартиру, которую рабочие торопились убирать.
Он поселился в том самом флигельке, где жил Владимир. Катя заходила к нему по вечерам, но почти всегда брала с собою мать. Вдвоем они как-то не находили предметов для разговора, а при матери всегда завязывался оживленный разговор о будущем устройстве их жизни, мебели, обоях. Крутиков спрашивал мнения дам, часто спорил со старухой, и тогда оба обращались к Кате за решением. Катя всегда брала сторону жениха, хотя ей, в сущности, было все равно. Иногда Крутиков заводил возвышенные разговоры: высказывал свои взгляды
343


на народ и на необходимость вести его твердой и попечительной рукой к его собственному благу. Но от этих речей Катю коробило. Она вспоминала другие речи, дышавшие любовью и преданностью. «Забыть себя. Не иметь другой думы, кроме счастья этого самого народа. Душу за него положить...» И на нее веяло холодом от речей жениха. Такие разговоры обыкновенно замирали в тяжелом молчании, которое обе стороны боялись нарушить, точно это был неведомый лес, куда нельзя было ступить из опасности наткнуться на какого-нибудь зверя.
Ее поражало это отсутствие внутренней связи между нею и женихом, чего она прежде не замечала.
Она думала о Владимире, с которым она могла разговаривать без конца и с которым молчать было легко.
«Неужели так всегда будет?» — с ужасом спрашивала она себя, оставшись наедине. И тотчас отвечала, что этого не может быть: это только пока. Когда они поженятся, у них будет все общее.
И она торопила с приготовлениями, и волновалась, и сердилась на мать, на няню, на всех, если что-нибудь не делалось так скоро, как бы ей хотелось.
Няня не делала ей никаких упреков и замечаний. Она была умнее барыни и знала свою барышню лучше. Она только смотрела на нее умным старческим взглядом и, оставшись одна, вздыхала и покачивала седой головой.
Раз — это было в среду, дней десять спустя после отъезда Владимира, — она была у Кати в спальне и расчесывала ей русые косы перед сном. Катя была грустна и задумчива: завтра должна была прийти газета от того числа, где Владимир, если только он благополучно добрался до Петербурга, обещал напечатать объявление. Жив ли он? Увидит ли она завтра это объявление? Это была бы такая для нее радость, что она не верила ее возможности.
— Что это ты, касатка, закручинилась? — сказала няня.—Али о нем вспомнила?
— О нем, — засмеялась Катя.—А ты почем знаешь?
Они понимали друг друга, и им не нужно было называть, кто этот «он».
— Да уж мне ли не знать? Недаром седьмой десяток доживаю,—сказала няня.
Она принялась расчесывать большим гребнем густые,
344


крепкие волосы своей барышни. Несколько времени обе молчали.
— Что ж, — продолжала старуха в раздумье, с выражением старческой покорности судьбе на морщинистом лице. — Стерпится — слюбится. Он человек хороший и тебя крепко любит. Да и как ему не любить тебя, такую умницу и красавицу...
«Он» был уже теперь другой, и Катя запротестовала.
— Что это ты, няня, выдумала, — сказала она со смехом. — Никого мне, кроме Павла Александровича, не нужно.
— Ну и слава богу, дитятко, — сказала няня и, перекрестив ее перед сном, поплелась в свою каморку.
Почта не ходила к Прозоровскому домику. Всю свою небольшую корреспонденцию семья получала на ближайшей железнодорожной станции, куда посылали верхового раза два в неделю или как придется. Четверг был почтовый день в домике, но на станцию ездили только после обеда. .Катя решилась ехать сама тотчас после завтрака и велела закладывать себе одноколку. Но едва она успела одеться, как увидела в окошко подъезжавшего Крутикова. Он ночевал в городе и явился спозаранку.
«И чего бы ему не приехать после обеда! — с досадой подумала Катя.—Только помешал».
Она сошла вниз и поздоровалась с женихом довольно сухо.
— Я захватил на станции вашу почту, — сказал Крутиков.—Ничего, впрочем, не оказалось. Только вот газеты.
Он подал ей пакет, который Катя выхватила с жадностью у него из рук и разорвала бандероль. Она нашла номер и в неописанном волнении раскрыла лист. На первой странице на видном месте стояло объявление.
Она вскрикнула от радости, засмеялась и захлопала в ладоши.
— Что с тобой? Наследство получила? Фрейлиной тебя при дворе сделали? — спрашивал Крутиков, с улыбкой глядя на свою невесту.
— Нет, так, ничего! Я что-то загадала, — сыпала Катя, не помня от радости, что говорит. — Я загадала, что если будет сегодня в газете объявление с моим годом,
345


так мне будет счастье в жизни, а если нет — нет. И вдруг, вот, смотри, — мой год, да целых три раза.
В объявлении об уроках испанского дан был адрес: Васильевский остров, 22-я линия, дом 22, квартира 22. Катя, заливаясь смехом, показывала это объявление жениху, маме, няне. Ей нужно было хоть как-нибудь поделиться своей радостью.
Но вдруг она побледнела и, схватившись за грудь, опустилась на стул. Сердце ее внезапно вздрогнуло, застыло. С ней сделался припадок. Отец ее умер от разрыва сердца, и у нее остался наследственный порок в легкой форме. Доктор приказал ей беречься, но ей было не до того в последние две недели. Ее уложили на кушетку, принесли воды. Мать и Крутиков перепугались. Но припадок скоро прошел. Катя встала как ни в чем не бывало и была целый день весела, как птичка, и особенно ласкова с женихом. Крутиков ушел к себе очарованный; до свадьбы оставалось всего четыре дня.
Катя провела это время как в лихорадке. Несмотря на все ее желание повенчаться скромно, без огласки, весть об этом проникла и в город, и в окрестные усадьбы. Посыпались письма от знакомых, визиты от соседей. Нужно было принимать гостей, отписываться и вместе готовить приданое: мать была бы в совершенном отчаянии, если бы дочка вышла замуж, даже не успев пометить белье. У Кати не было ни минуты свободной, чтобы сосредоточиться. Да она и не искала этого.
X
В роковой день она встала с тяжелой головой, и первой ее мыслью было: «Сегодня все кончится». Ей было и страшно, и тоскливо и хотелось над чем-то заплакать. Но она знала, что это так всегда бывает с невестами, и бодрилась. Только сердце ее то замирало, то ни с того ни с сего начинало стучать, как молоток, и ныло предчувствием чего-то недоброго.
День был пасмурный. С утра лил частый, мелкий дождик, который приводил старуху Прозорову и няню в большое уныние: это была скверная примета. Кто венчается в дождь, тому всю жизнь слезы. Прозорова даже всплакнула. В шесть часов подали карету. Под частый стук дождя о витрины они доехали до церкви. На папер¬
346


ти стояло несколько нищих, прослышавших как-то о предстоящем торжестве. Катя оделила их всех.
— Молитесь за мою душу, — прошептала она, точно готовилась лечь в могилу.
Они вошли вовнутрь. Бедная деревенская церковь была чуть освещена четырьмя иконостасными свечами и полдюжиной паникадил. От черного зияющего купола веяло холодом, сыростью. В церкви было пусто и тихо.
«Точно в могиле», — мелькнуло в голове у Кати.
Жених уже ждал. Оба шафера были тут же. Дьячок вынес перед царские врата аналой и положил на него требник, поставил рядом восковую свечу в высоком подсвечнике. Перед аналоем разложили шелковый плат. Вышел священник. Молодые взялись за руки и заняли свое место на шелковом платке.
Няня, стоявшая сзади в небольшой кучке зрителей, нагнулась к уху своей госпожи.
— Первая, она первая ступила на плат, наша голубушка ! — радостно шептала она.
Это была примета: кто из молодых первым ступит на плат, тому, значит, быть головой в доме.
Молодые стояли, держась за руки. Катя не видела своего жениха: она слушала, что читалось с амвона. Священник попался молодой, не обломавший язык на обычной требе. Каждое слово он читал внятно и выразительно, и слова все были такие высокие, прекрасные. Они объясняли смысл и значение таинства. Все оставит человек — отца и мать, семью для одного человека, любимого, и будет с ним одно, телом и душою. «Тайна сия велика есть».
Да, да, так... Это именно то, о чем она мечтала. Она это понимает, она может. «Не иметь ничего своего, делить все, быть как одна душа и вместе служить другим. Отречься от себя. Не иметь другой думы... Душу свою положить. Откуда она это говорит? — спросила она себя.— Поп этого, кажется, не читал? Да это слова Владимира!..» Его образ встал перед ней ярко, как живой, с укором в глазах... Сердце ее застучало, как у пойманной птички, потом вдруг остановилось, и она вся похолодела. В груди ее что-то кольнуло. Она думала, что вот-вот грохнется на землю.
Ее внезапную бледность заметили. В церкви произошло волнение. Шафер поддержал ее за плечо.
Но она оправилась на этот раз.
Из ризницы принесли на блюде венцы. Священник
347


взял их, перекрестил и возложил их на голову, сперва жениха, потом невесты.
Певчие запели торжественный гимн.
Потом священник опять стал читать, и Катя заслушалась. Слова показались еще лучше, еще трогательнее прежних. Они должны любить друг друга, как Христос возлюбил церковь. Как это хорошо сказано! Отчего она этих слов не слышала раньше, а ей все говорили о том, чтоб хорошо пристроиться, составить хорошую партию, иметь доходы... Да, именно: как Христос возлюбил церковь. Любить всей душой, заботиться, умереть за другого. Она это может. Она понимает... Боже мой, да ведь она о Владимире думает, она его так любит, а не этого чужого, постороннего человека, который стоит с ней рядом! Она обманывает и бога и людей! Господи, что же это такое?
Запели певчие, потом священник опять стал что-то читать. Но Катя уже не слушала: страшное открытие, как зарево внезапного пожара, осветило все, что было для нее темно в ее собственной душе. Мысли, как вырвавшиеся на волю кони, неслись, сталкиваясь и перегоняя друг друга, в цепенеющем от ужаса мозгу. Она давно любит Владимира. Она торопила с венчанием, чтобы убежать от своего чувства, убить его одним ударом. Но оно гналось за ней и нагнало ее... здесь... в самой церкви. Боже, что с ней будет? Она любит Владимира. Не уйти ей от этого чувства, как не уйти от самой себя. Она обманула себя и других и всю жизнь должна прожить обманщицей. И зачем все это случилось? Зачем она с ним встретилась? Ей было так покойно...
Сердце неистово стучало у нее в груди. О, как бы она хотела, чтоб оно разорвалось и смерть пришла ей на выручку в эту минуту! Но нервы держались крепко.
Ей казалось в эту минуту, что ее осудили и привели за ее великую вину на казнь. И как приговоренный не спускает глаз с лезвия топора, который отрубит ему голову, так и она следила с жгучим, леденящим любопытством за священником, который каждым своим движением крепче и крепче заклепывал ее вечную цепь.
Приближалась решительная минута, после которой, по каноническому закону, брак становится нерасторжимым.
В тупом отчаянии Катя снова начала слушать. Что это? Опрашивание? А может быть, ей еще есть спасение?
348


Она шепнет три слова жениху, чтоб тот от нее отказался. Она обернулась к нему лицом в первый раз за всю службу. Но губы ее шевелились, не издавая звука.
— Раб божий Павел, — ясно проговорил между тем священник, — желаешь ли взять себе в жены сию рабу бо- жию Екатерину?
— Да, — послышался ответ жениха, который, как удар молота, отдался в ушах Кати.
«Боже, боже! Что со мной будет!» — промелькнуло в ее уме.
— Раба божия Екатерина, — повторил священник, переводя взгляд на нее, — желаешь ли взять себе мужем сего раба божия Павла?
Катя прошептала что-то длинное, чего никто не мог разобрать. Священник приписал несвязный ответ обыкновенной застенчивости. Он подождал с минуту и, не желая смущать ее еще больше повторением вопроса, составляющего обыкновенно чистую формальность, взял венчальное кольцо и собирался надеть ей его на палец. Ужас возвратил ей силы.
— Нет...—раздалось под сводами церкви гулким шепотом, и столько было муки в этом звуке, что можно было подумать, что душа вырвалась из тела, пошевеливши в последний раз эти побледневшие губы. Катя упала без чувств.
Произошел невообразимый переполох. С Прозоровой сделалась истерика. Священник смотрел растерянно то на невесту, лежавшую на руках шафера и няни, то на жениха, который стоял бледный, убитый, не отдавая себе еще отчета, как все это случилось.
Катю унесли в карету. Брак не состоялся.
XI
Было ясное июньское утро. На старых стенных часах, висевших в столовой, кукушка прокуковала двенадцать.
Старуха Прозорова провожала до двери толстенького человека в очках, с кругленьким животиком, кругленькими пальцами, украшенными множеством колец, и кругленьким лицом, которое выглядело, смотря по надобности, то глубокомысленным, то значительным, то обо¬
349


дряющим. Это был уездный лекарь. Лицо его имело теперь решительно-ободряющее и даже скромно-торже- ствующее выражение.
После приключения в церкви Катя слегла в постель; несколько времени жизнь ее висела на волоске. Но молодость взяла свое. Няня и мать не отходили от нее и ухаживали за ней день и ночь. Несмотря на усердие доктора, который пичкал ее микстурами и даже раз настоял на кровопускании, Катя оправилась, и доктор торжествовал.
— Дочь ваша вне опасности, — объявил он матери, делая широкий жест рукою.
Прозорова схватила обеими руками его пухлую руку.
— Вы наш спаситель! Всю жизнь буду за вас бога молить, — проговорила она дрожащим от слез голосом. — Вы мне возвратили дочь.
Доктор широко улыбнулся, но тотчас лицо его приняло серьезное выражение.
— Конечно, — прибавил он, — она еще очень слаба, и малейшая неосторожность... Главное дело, — пояснил он, — не напоминать ей об обстоятельствах, связанных с началом ее болезни.
— Ох, батюшка, чего уж тут напоминать! Сама рада забыть. Такая напасть...
— И если бы, — сказал он, понизив голос, — тот молодой человек — вы знаете, о ком я говорю, — сделал попытку повидаться с ней или вступить с ней в какие-нибудь сношения, вы должны безусловно этому воспротивиться своей родительской властью. Иначе я ни за что не отвечаю.
— Где уж! —проговорила Прозорова.—Я, чай, его и след простыл.
Доктор издал неопределенное «гм».
— Не говорите, — сказал он, — они народ отчаянный.
— Что вы, батюшка! —с испугом вскричала Прозорова.—Или знаете что! Говорите! Не пугайте!
— Вот видите. Есть подозрение. Старшина сказал мне, что неизвестного звания человек вчера подрался в трактире в пьяном виде и успел скрыться неизвестно куда. Так он думает, не он ли это?
— Нет, это не он. Тот был непьющий, — отвечала Прозорова с убеждением.
— Может быть, и взаправду не он, — охотно согла¬
350


си лея доктор. — Во всяком случае, я вас предупредил. Так я еще наведаюсь, — закончил он для окончательного успокоения. Он ушел, вполне довольный собою. Катя и Владимир были предметом самых диких сплетен во всем околотке, и он, как вхожий в дом, должен был знать последнюю новость.
Оставшись одна, Прозорова осторожно поднялась наверх и, подойдя на цыпочках к Катюшиной комнате, остановилась у порога и стала прислушиваться.
— Мама, — раздался изнутри голос Кати,—это ты? Войди, я не сплю.
Прозорова тихонько отворила дверь и прошла к кровати.
— Ушел доктор? — спросила Катя.
Мать кивнула головой.
— Можно мне встать?
— Нет, он ничего про это не говорил. Потерпи еще, голубка.
— Ничего, я подожду, — сказала Катя. — Подложи мне подушки. Мне хочется посидеть. Можно?
Мать исполнила ее просьбу.
— Ну вот, теперь хорошо, — сказала Катя.
Мать положила руку на голову и нежно посмотрела ей в глаза. В них вдруг блеснули слезы, и лицо ее, за минуту веселое, разом затуманилось.
— Что с тобой, родная? — с беспокойством проговорила мать.
Катя взяла ее руку и приложила ее к губам.
— Мама, прости меня, — сказала она.—Я знаю, как я тебя огорчила, а ты такая ко мне добрая...
— Полно, что ты,—смущенно проговорила Прозорова. — Не расстраивай себя понапрасну. Лишь бы ты была жива и здорова, а мне больше ничего не нужно...
Вошла няня с тарелкой бульона.
— Покушай, матушка, набирайся силушки, — проговорила она.
Катя принялась за ложку. Обе старухи с сияющими лицами следили за всяким ее движением.
— Отворите окошко, — сказала Катя. — На дворе так хорошо. Солнышко светит так ярко.
Мать боязливо на нее посмотрела:
— Ох, боюсь, как бы ты не простудилась. Нужно бы доктора спросить.
— Ну ничего. Я подожду, — кротко проговорила Катя.
351


Она была необыкновенно нежна с матерью и слушалась ее, как ребенок.
Через неделю она уже ходила. Силы ее быстро восстанавливались. Вскоре она совсем оправилась. Румянец возвратился на ее щеки, и она стала даже крепче, чем была до болезни, как это бывает нередко с молодыми, сильными организмами. Но в характере ее произошла резкая перемена. Она стала тиха, задумчива; ее звонкий смех не раздавался, как бывало, по всему дому. Она сделалась как-то мягче, добрее, внимательнее ко всему и ко всем. Прежде, бывало, она любила поставить на своем, теперь она старалась угадывать желания других, а сама точно хотела стушеваться, уйти в сторону.
— Не та она стала, что прежде, не та, — говорила мать, оставшись наедине с няней. — Ни порезвится она, ни пошалит. Испортили нам нашу Катю.
— Где уж тут резвиться! — говорила няня.— Тот молодец прибежал, накуролесил, да и был таков, а ей-то каково...
— Хоть бы человек путевый, — задумчиво говорила Прозорова. — Я бы не погналась за чином или богатством. Лишь бы знала я, что Катя за ним будет счастлива. А то так, неведомо что: человек — не человек, птица — не птица. И кто-то он, и где-то он — одному богу известно. Ни поймать, ни увидеть — будто ветер перелетный. Точно оборотня полюбила, прости господи!..
— Поговорили бы вы с ней, матушка, что ли? — сказала няня.
— Я и сама думала, да боязно, как бы хуже не вышло, да и доктор не велел.
Няня усмехнулась.
— Вишь ты! — сказала она, переминаясь с ноги на ногу.—Да разве он тут понимает?
— Стало быть, понимает, — проговорила Прозорова,— а то чего бы ему мешаться? — Она помолчала с минуту.— И занесло же его на нашу беду! — прибавила она со вздохом.
хп
Прошло несколько недель. Раз после ужина Катя сидела с матерью в столовой и держала в руках какую-то книгу. У изголовья кушетки на круглом столике стояла
352


читальная лампа, бросая яркий свет на страницы и на ее тонкие белые пальцы. Лицо ее оставалось в тени. Мать сидела поодаль в кресле и вязала чулок, следя глазами за дочерью. Весь этот день она была как-то особенно тиха и грустна, и Прозорова видела, что страницы ее книги давно перестали переворачиваться и что взгляд Кати устремлен поверх книги куда-то в пространство. Она только делала вид, что читает. Мысли ее, очевидно, бродили где-то далеко, и от времени до времени тяжелый вздох поднимал складки ее просторной фланелевой блузы.
Прозорова наконец не выдержала. Положив на стол вязанье, она подошла к дочерй. Катя опустила книгу и подвинулась на кушетке, дав ей место возле себя. Ей не хотелось, чтобы мать подумала, будто она избегает разговора с ней.
Прозорова села с ней рядом и обняла ее рукою.
— Катя, — сказала она нерешительно, — я не могу видеть, как ты тоскуешь. Брось, родная моя, не думай о нем: не стоит он тебя. Что ты ему? Так, встретились, поговорили и разошлись. Он теперь и думать забыл о тебе.
Катя улыбнулась своей ясной, тихой улыбкой и поправила лампу.
— Ну так что же за беда? — спокойно проговорила она. — Зачем ему меня помнить? Ведь нам больше с ним не встречаться...
— Вот то-то же и есть, — сказала Прозорова. — Чего же ты изводишься?
— Я, мама? — воскликнула Катя, вскидывая на нее глаза.—С чего вы взяли?
Она снова улыбнулась.
— Катя, Катя... Я знаю, ты не такая, чтобы жаловаться. Да от материнского глаза не укроешься. Разве я не вижу, что ты тоскуешь, что все тебе не мило? Сама молода была. Знаю.
— Ах, мама, с чего же мне веселиться? — нетерпеливо сказала Катя.—Там Ваня томится; мы тут... Да и мало ли чего...
Она закинула руки за голову и вздохнула.
— Что же с тобой, родная, скажи, открой свою душу, легче будет, — проговорила Прозорова.
— Сказала бы, мама, да сама не знаю. Так, тоскливо как-то. Да только не от того, что вы думаете. То —
12 С. М. Степняк-Кравчинский, т. 2 353


налетело и прошло. Совсем прошло! Не до того мне теперь...
Катя говорила правду. Она вовсе не тосковала по Владимире, хотя много о нем думала. Он вставал перед ее глазами, как живой. Она помнила его лицо, его голос, его речи. Но ни одна жилка не трепетала в ее сердце при этих воспоминаниях. Ее чувство точно перегорело в ней, не оставивши после себя ничего, кроме кучки холодного пепла. Она слишком намучилась им, слишком много переломала в себе из-за него, и оно точно истратилось и ушло на эти мучения и на эту ломку. В первое время у нее поднималось что-то враждебное к Владимиру, который ни с того ни с сего ворвался в ее жизнь и все скомкал, перевернул, расстроил. Но теперь и это прошло. Она успокоилась совсем и уже вспоминала о нем с благодарностью. Ведь если б не он, она была бы женой Крутикова. При этой мысли мороз пробегал у нее по коже. Владимиру была она обязана своей свободой. Но — она сама не могла сказать почему — сознание этой свободы радовало ее, но и не давало ей счастья и спокойствия. Ей было скучно, тоскливо. Она смутно стремилась к чему-то иному, чего-то жаждала, искала, но чего — она не могла сказать. Все, что прежде наполняло ее жизнь и делало ее по-своему счастливой, теперь казалось ей таким мелким и ничтожным. «К чему все это? Кому все это нужно?» — спрашивала она себя. Прежде она не задавала себе таких вопросов, а жила как живется, не думая ни о чем, ничего не анализируя. Владимир расширил ее кругозор, разбудил ее спящую мысль. Он не разбил ее жизни, как думала мать и няня, но он испортил ей вкус к той жизни, какую они вели.
Катя старалась победить себя и силилась вогнать себя в прежнюю колею. Но ей это не удавалось. Когда она совершенно оправилась от болезни, она принялась усердно за хозяйство, стала ходить на деревню, навестила некоторых соседей. Но тут она встретила столько назойливого любопытства, заметила признаки стольких сплетен и злостных пересудов, что скоро перестала показываться куда бы то ни было. И прежде Прозоровы вели жизнь довольно уединенную, теперь же они совершенно замкнулись ото всех. Старуха Прозорова ужасно мучилась этим отчуждением за дочку. Катя же была скорей рада своему одиночеству. Она много читала и думала. Но книжки не давали удовлетворения ее молодой душе.
354


Главным живым интересом для Кати и для всего Прозоровского домика были теперь Ванины письма. Еще во время Катиной болезни Прозорова получила от сына маленькое письмо с тюремным штемпелем и прокурорской надпиской, что письмо это им прочитано и к отправке препятствий не имеется. Действительно, в нем почти ничего не было, кроме голого извещения, что он здоров, сидит в такой-то части и просит писать ему раз в месяц, так как чаще писать не разрешается.
Мать написала тотчас же и послала денег. Второе письмо пришло, когда Катя встала уже на ноги. Оно было почти такое же, как и первое: тюремный режим, очевидно, располагал к лаконизму. Ваня благодарил за деньги, но просил мать вперед не стеснять себя ради него, так как он может обойтись и казенным пайком. Потом было еще два письма в том же роде, а затем переписка вдруг прекратилась. В урочный день кучер Трофим вернулся со станции с пустыми руками. Недели шли за неделями, а письма все не было. Прозорова написала сама, но ответа не получилось. Она страшно затосковала. Напрасно Катя придумывала всякие объяснения, которым сама плохо верила, почему Ваня мог не писать: его могли перевести в другой город, могли повезти в ссылку в далекие края, а то, может быть, его вовсе выпустили и он собирается к ним приехать и не пишет, чтобы сделать им сюрприз.
— Нет, не таковский он,—твердила мать.—Чует мое сердце, что недоброе что-то с ним приключилось.
— Ну так знаешь что, мама, — сказала ей Катя,—напиши ты тете Глаше, пусть она его проведает.
Тетя Глаша была младшая сестра Прозоровой, оставшаяся в девицах и жившая постоянно в Петербурге.
— Я и сама о ней думала уже,—сказала мать,—да только ты знаешь, какая она. Не пойдет она, испугается. Да и пустят ли?
— Ну вот еще! Конечно, пустят, — сказала Катя, — не чужая она. И чего ей бояться?
— Мало ли что! Тетка — не мать.
— А ты все-таки напиши.
Прозорова согласилась. В тот же вечер она написала сестре письмо, которое не раз закапала своими слезами, и на другой день кучер Трофим свез его на станцию.
12
355


Прозорова немного успокоилась, даже повеселела. Теперь у нее снова явилась цель в жизни: ждать ответа тети Глаши, точно от него зависело все. Они все втроем — мать, Катя и няня — рассчитали по дням, чуть не по часам, сколько нужно времени, чтобы письму дойти до Петербурга, сколько можно положить тете Глаше на сборы, сколько на ответ.
Но рассчитанный день прошел, за ним неделя, другая, третья, а от тети Глаши все не было ответа.
— Видно, забыла она нас. Бог ей судья, — проговорила Прозорова, услыхав обычный уже ответ кучера Трофима. Крупная слеза скатилась с ее ресниц и застряла в морщинах.
Она осунулась и постарела на десять лет за последние шесть месяцев.
Катя помогала накрывать на стол. Она загромыхала тарелками и выбежала из комнаты. Ей самой хотелось расплакаться: она не верила больше в тетку.
Но судьба сжалилась над ними. В следующий четверг, когда они обе сидели перед окошком, безнадежно смотря на первый падающий снег, кучер Трофим ввалился с парадного крыльца прямо в гостиную, осыпая пол и мебель хлопьями снега, и, осклабившись во весь рот, вынул из-за пазухи целых два письма. Одно было от Вани, другое от тети Глаши.
— Няня, иди скорей! Письма! — вскричала Катя.
Няня уже входила сама и встала у притолоки. При
барыне она никогда не садилась.
Катя набросилась на Ванино письмо. Оно было длиннее обыкновенного. Ваня писал, что тетя Глаша навестила его, что он был ей очень рад и что она «все такая же». Потом он объяснял, почему пропустил две очереди: он был оставлен без переписки в наказание за какое-то нарушение тюремных правил. Остальная часть письма относилась к Кате, и сквозь его сдержанный, официальный тон проскальзывало столько заботы о ней и нежности, что мать и дочь удивились. В прежних письмах он ограничивался поклоном сестре и няне, которую он не забыл помянуть обычным поклоном и в этом письме.
— Видно, тетя Глаша ему про тебя наговорила,— пояснила с улыбкой мать.
Катя ничего не ответила. Она была уверена, что тетя Глаша ничего особенного не могла сказать про нее бра¬
356


ту. Тетка ее знавала только девочкой и всегда недолюбливала. По поводу письма Вани у нее мелькнули свои догадки, но она предпочла держать их при себе.
Принялись за письмо тетки. Оно было с двойной маркой, огромное, на шести листах, испещренное восклицательными знаками, многоточиями и подчеркнутыми словами. Тетя Глаша писала восторженно, сбивчиво и расхлябисто, точно катила расшатанную повозку по кочкам.
«Милая сестра, — начинала она, — я только что вернулась из Парижа, где была с княгиней Зизи, и застала твое письмо. Погода была ужасная: дождь, снег, слякоть, ветер, вьюга, и, хотя мое меховое манто еще не пришло, я решилась, я помчалась, и Ваня вознаградил меня за все.
Я только что от него! Ах! Какой это человек! Как я горжусь таким племянником! Как жаль, что у меня нет сына: я бы посадила его туда, к нему в тюрьму,— учиться.
Я чувствую, что я помолодела душою, ожила от этого свидания. Он возвратил мне веру в людей, которая уже начинала слабеть во мне от испытаний жизни».
Далее шли две страницы все в том же роде.
Старуха Прозорова слушала внимательно, иногда переспрашивала, стараясь понять, что тут к чему. Потом она вздыхала, охала и просила Катю продолжать дальше.
— И хотя бы слово про Ваню! — вздохнула она наконец.
— А вот, кажется, есть, — сказала Катя, — его имя, и два раза подчеркнуто.
«Ваня мне ничего не говорил, — писала тетя Глаша,— но я все узнала. Представьте: он сидит в отвратительной конуре, сырой и холодной, без теплого платья, при скверной пище, он страдает грудью и при этом бодр духом, весел, шутит и говорит, что доволен своей участью! Как же мне было не прийти в восторг! Эти люди — просто герои! Я теперь только их оценила. Да, они герои! Я так и скажу всем своим знакомым. Пусть делают со мною, что хотят. Я ничего не боюсь. Пусть все это знают!»
Тут тетя Глаша совсем срывалась с рельсов и на четырех страницах болтала про то, какой у нее характер
357


и какие взгляды были прежде и будут теперь; потом она переходила к княгине Зизи, своей лучшей приятельнице, и к другим своим знакомым, о которых ее сестра не имела ни малейшего понятия.
Но Прозорова уже не слушала.
— Больной, в сырой конуре, один, без призора...— шептала она, устремив безжизненный взгляд куда-то вдаль.
Катя, вне себя от волнения, перескочила через несколько строк и стала читать место, которое относилось к Ване.
Тетя Глаша заявила, что отныне она решила посвятить свою жизнь Ване, что это — долг, что это — счастье, которого она никому не уступит. Но она, по-видимому, сейчас же забыла про свои благие намерения: на следующей же странице, среди потока болтовни о себе и о своих делах, она мимоходом сообщала, что раннею весной она опять едет в Париж, потому что княгиня Зизи выдает свою старшую дочь за французского маркиза, при чем ей, тете Глаше, необходимо присутствовать.
— Значит, Ваня опять остается один помирать там, в своей конуре, — проговорила Прозорова.
Катя быстро посмотрела на мать. Ее поразило безнадежное спокойствие, с каким были произнесены эти ужасные слова. Лицо матери испугало ее еще больше. Оно было точно окаменелое. В ее потускневших глазах не было слез, а одна безысходная покори ость всему.
— Мамуля, милая, хорошая, не смотри так... Я не могу!..—вскричала Катя, бросаясь к ней.—Ваня не умрет, он не останется без призора. Пусти меня в Петербург. Раз тетку к нему допустили, допустят и меня, и я уже присмотрю за ним. Я его не оставлю. Я все, все для него сделаю! Только ты успокойся: я не могу видеть тебя такою...
Лицо Прозоровой посветлело.
— Голубка моя, — проговорила она, обнимая дочку.— Награди тебя бог. Сама бы я поехала хоть одним глазком взглянуть на моего милого, прежде чем лечь в могилу. Да где уж мне! А тебя одну как я могу пустить в такую даль меж чужих людей?
— Я не с чужими буду, мама! — уговаривала ее Катя.—Пока что я поселюсь у тети Глаши. Она меня примет.
358


— Принять-то она всякого примет,—со вздохом скат зала Прозорова, — да приглядит ли?
— Зачем же за нашей барышней приглядывать? — вмешалась няня. — Сама не маленькая, и разумом ее бог не обидел. Отпустите ее, барыня! Что ей за житье тут с нами, старухами, без людей, одинокой, точно она зачумленная.
Прозорова тяжело вздохнула и потупилась: Катина отчужденность была ее горькой мукой.
— Каково-то там ей будет?..—проговорила она.
В этот вечер Прозорова долго молилась перед иконой; ночью она долго ворочалась с боку на бок в своей постели. Но наутро она благословила дочь на поездку.
Тете Глаше было написано о скором приезде Кати, и няня стала собирать ее в дорогу.
Накануне отъезда, улучив минуту, когда Катя была одна в своей комнате, няня вошла к ней с таинственным видом, осматриваясь по сторонам.
— Что такое, няня? — спросила ее Катя.
— Гостинец Ване принесла, — прошептала она,— только барыне, чур, не сказывай.
Она вынула из-за пазухи какую-то тряпицу и, медленно развернув ее, достала оттуда две радужные — все сбережения ее долгой жизни.
— Вот, матушка, возьми, припрячь хорошенько: в Питере народ бедовый. Это для Вани. Ему пригодится. А мне, старухе, на что? Не возьмешь ведь с собою в могилу?
ЭПИЛОГ
Прошло несколько лет. Протосковав целый год по Кате, Крутиков понемногу утешился и кончил тем, что женился на племяннице губернатора, что окончательно укрепило хорошее мнение о нем его начальника. Он быстро пошел в гору, потолстел и теперь метит в вице-губернаторы. Вспоминая в минуту своего чиновничьего торжества об увлечениях молодости, он радуется, что не связал своей судьбы с взбалмошной девчонкой, которая и его, пожалуй, не довела бы до добра.
Домик на Волге все стоит на том же месте. Но в нем никто уже не живет. Окна заколочены досками, потому
359


что новый хозяин, мещанин-огородник, находил невыгодным отоплять такую хоромину и ютился с женой и сыном в флигельке. Няня умерла, и старуха Прозорова, не выдержав одиночества, распродала все и переехала жить к незамужней сестре в одну из подмосковных губерний.
Мирное гнездо было разрушено. Но в рядах борцов за мир и счастье миллионов других гнезд прибавилось одним человеком, а вскоре и двумя: в одном из подпольных изданий мелким шрифтом появилось известие о том, что один из бывших каторжан, Иван Прозоров, благополучно бежал из Сибири.
Владимир исполнил жене обещание, данное любимой девушке.


С. И. БАРДИНА
В ночь с 25 на 26 апреля в женевской больнице, после мучительной двенадцатидневной агонии, умерла Софья Илларионовна Бардина от раны, нанесенной самой себе выстрелом из револьвера. В воскресенье 29 апреля она была похоронена товарищами.
Немногочисленны и коротки были речи, произнесенные на ее могиле: бывают минуты такой нравственной подавленности, такой глубокой тоски, когда речи не идут на ум, когда слово стынет на устах, прячется куда- то в глубь души, точно стыдясь своей жалкой бледности...
Шесть лет, шесть лучших лет жизни провела она в тюрьме и сибирской ссылке, еще более ужасной, чем тюрьма. И когда мы привыкли уже считать ее заживо погребенною, подобно сотням других наших мучеников, когда мы думали уже, что у нас осталось только ее имя, громкое, прославленное имя, которого не могли изгладить из памяти всей мыслящей России громы последующих событий, — она вдруг вырывается из рук своих мучителей, она преодолевает все трудности огромного пути, она счастливо избегает тысячи опасностей — и все это затем, чтобы, прибыв в страну, где уже никто не мог ее настигнуть, покончить все счеты с жизнью одним выстрелом.
Ужасный исход! Рассудок, подавленный трагическим событием, не в силах следить логическую цепь причин и следствий, и катастрофа кажется чем-то невероятным. А в опустелой голове звучит только ряд мучительных вопросов, на которые отвечает лишь тупая боль.
Но между тем отвечать необходимо. Роковой вопрос стоит перед глазами и совестью и неотвязно требует ответа:
Что побудило эту женщину поднять на себя руку в ту
362


минуту, когда ей, казалось, улыбалась заря новой жизни?
Вот вопрос, который задает себе всякий, до кого дошла печальная весть. Ответом на него послужит повесть о страдальческой жизни этой женщины. Попробуем же рассказать, что знаем о ней, с той правдивостью, какую налагает на нас память о ней.
С. И. Бардина родилась в 1853 году в г. Моршанске Тамбовской губернии. Сведения наши о ее детских годах, к сожалению, очень ограниченны. Знаем только, что отец ее был частным приставом и отличался крутым, деспотическим нравом, хотя в душе был человек вовсе не злой и — большая редкость между полицейскими чиновниками — честный. Мать свою Бардина очень любила, никогда не прекращала с нею сношений, и единственное письмо, оставленное ею после себя, адресовано матери. Это была женщина очень мягкая и добрая, кажется из купеческой семьи, поглощенная хозяйством и детьми, боявшаяся как огня мужа, которого звала не иначе как по имени и отчеству, что не мешало ей, переждавши бурю, заставлять его делать многое по-своему. Благодаря такой тактике семейная жизнь шла сносно, и если маленькая Соня не могла похвастаться тщательностью своего домашнего воспитания, зато она не видела ничего, способного развратить молодую душу.
Очень рано Соня была отдана в институт — кажется, Тамбовский — и кончила курс с «шифром», — высшей наградой за успехи. В 1871 году она приезжает в Москву с целью продолжать свое образование. Здесь она сталкивается со студентами и знакомится впервые с революционными и социалистическими идеями, которые уже начинают сильно распространяться среди молодежи. То были времена всеобщего хаотического брожения, предшествовавшего массовому социалистическому движению 73—74 годов, когда назревшие силы только еще искали бессознательно выхода. Каракозовские погромы, снесшие все, что было живого и смелого в молодежи, успели забыться; раны, ими нанесенные, успели зажить. Подросло новое поколение, которое хотя совершенно утратило революционную традицию и связь с деятелями 63-го и 66-го годов, однако, под влиянием естественного недовольства окружающим, настраивалось резко оппозиционно, жадно прислушивалось ко всяким новшествам и готово было броситься к первой бреши и даже щели, откуда блеснет луч света. Революционные стремления,
363


возникавшие при таком настроении путем самопроизвольного зарождения; общий глухой протест подавленной мысли; последние отголоски писаревского «нигилизма» с его культом естественных наук и «женского вопроса» — все это сливалось в одно беспорядочное, но живое и бурливое течение, которое каждого куда-то влекло, куда-то толкало, суля впереди что-то хорошее, разумное. Повальное стремление русской молодежи обоего пола в Швейцарию, за границу, где представлялась полная возможность удовлетворить и правдоискательству и жажде профессионального образования, было одним из проявлений этого настроения.
Им увлекалась и Бардина, и сестры Любатович, ее будущие подруги по кружку и процессу, с которыми она познакомилась в Москве. Все трое решились ехать в Цюрих, начинавший уже входить в славу, и в конце года они уже были в этом городе, которого не покидали до июля 1873 года.
То была эпоха наиболее кипучей политической жизни среди русской колонии, сделавшей этот мирный швейцарский городок ареной буйных политических турниров. Однако рядом с комическими бурями в стакане воды и распрями, порождаемыми запальчивостью кружков, искренне веривших, что в их руках судьба России, —здесь шла серьезная работа умственного и нравственного воспитания значительной массы русской молодежи, которая привезла с собою из России и чуткость к общественным вопросам, и оппозиционную закваску русского студенчества. Кружки самообразования, никогда не переводившиеся в русских высших учебных заведениях и особенно распространенные в 70 — 71 годах, когда социализм и революция находились в своем теоретическом, можно сказать инкубационном периоде, разумеется, стали заводиться и здесь. Но только в Швейцарии влияние их было без всякого сравнения интенсивнее и глубже, так как они имели возможность не только черпать полными горстями сокровища европейской мысли, которые в России приходилось собирать по крохам, но и видели непосредственно то живое общественное движение, о котором в Россию доходили только отголоски.
Один из таких самообразовательных кружков, состоявший исключительно из женщин, появившихся впоследствии почти поголовно на скамье подсудимых в «процессе 50-ти», собрался около С. И. Бардиной. Большинству этих девушек едва минуло тогда 17—18 лет,
364


и Бардина, будучи несколькими годами старше своих подруг и, соответственно, образованнее, естественно, заняла в кружке место руководительницы, коновода. Впрочем, не одним знаниям и возрасту обязана она была своей ролью: кто видел Софью Илларионовну лишь в последние месяцы ее жизни, убитую, подавленную, тот не имеет понятия об этой бойкой, энергичной, остроумной девушке, от которой так и брызгало жизнью и весельем. Скучать в ее присутствии было невозможно. В ее речи было столько ума, тонкой насмешки и наблюдательности, что она очаровывала невольно слушателей и становилась душою общества, куда только ни попадала.
Люди очень дорого платят за даримое им веселье, и потому Бардина была всеобщей любимицей: ее любили люди самые противоположные, без различия пола и возраста, начиная от деда Любатовичей, старого серба, потерявшего счет своим годам, и кончая ее товарищами по университету — французскими и немецкими студентами, которые до сих пор так пугливо сторонятся от русских «нигилисток». Мы не говорим уже о ее подругах по кружку, знавших ее близко и имевших, разумеется, еще много других причин любить ее, кроме ее приятного характера.
Здесь, впрочем, нужно указать на одну характерную особенность их взаимных отношений: в среде будущих «московок» (как зовут между собою социалисты женщин московского процесса) преобладал особый вид дружбы, который можно назвать пансионской, потому что она отличалась такой исключительностью и экзальтированностью, какие обыкновенно встречаются только между юными пансионерками. Не то чтобы эти девушки были уж до такой степени юны: некоторым было уже лет по двадцати. Но масса новых, неизведанных и глубоких ощущений, нахлынувших на эти молодые впечатлительные души, была слишком велика, чтобы таиться в собственной груди. Отсюда потребность в интимной дружбе, которая при общей экзальтации, вызванной таким глубоким нравственным переломом, естественно, принимала тот оттенок восторженности и исключительности, который заставил бы улыбнуться более спокойного наблюдателя.
Такой именно и была Бардина. Ее трезвый, насмешливый ум не выносил никакой сентиментальности, а строгое критическое отношение к себе и к другим не
365


допускало той безмерной идеализации, которая служит основою всякой чересчур экзальтированной дружбе. Бардина казалась гораздо старше, серьезнее своих лет среди этой зеленой молодежи, относившейся к ней поэтому с оттенком почтительности. В кружке у нее не было специального друга, потому что она распределяла свою привязанность справедливее и потому равномернее, что* конечно, должно было только способствовать ее общему влиянию на кружок. Однако с двумя из своих подруг она сошлась ближе, теснее, чем с прочими, — это были Лидия Фигнер и в особенности Бетя Каминская, ее «любимицы», как их называли в кружке.
Характерен этот выбор. Как Бетя, страстная порывистая южанка, напоминавшая своей экзальтацией средневековых пророчиц, так и Лидия, натура тихая, ровная, терпимая, — обе они были самым чистым воплощением того типа идеальных, безгранично любящих и самоотверженных женщин, который так часто вдохновлял со^ бою поэтов и романистов. Казалось, трудно было подыскать контрасты более полные, чем между Бардиной и ее приятельницами. А между тем, как это всегда бывает между близкими друзьями, при всем их внешнем различии они, в сущности, имели между собою много общего. Одна из них — Каминская — ведь и кончила, подобно Бардиной, самоубийством, и притом под влиянием весьма сходных, чисто идейных мотивов; у обеих служение известным идеалам было насущною потребностью, помимо которой жизнь теряла всякий смысл; у обеих основою характера была строгая правда и прямота по отношению к себе и своим обязанностям, с тою только разницею, что у одной это вытекало непосредственно из нежной, любвеобильной натуры, тогда как у другой это вылилось в более суровую форму сознательных нравственных обязательств пред собственной совестью. Помню, однажды она сказала мне, что в молодости любимой ее книгой были известные «Исторические письма» П. Миртова, основой которых служит теория классового долга интеллигенции пред народом. Учение это глубоко запало ей в душу потому именно, что как нельзя более соответствовало всему складу ее натуры. Она была всегда человеком мысли и долга, а не аффекта, как большинство ее подруг.
Это-то преобладание мысли или по крайней мере постоянное присутствие ее как контролирующего и регулирующего начала и делало Бардину таким полезным че¬
366


ловеком среди этой чересчур уже горячей и увлекающейся молодежи.
Решение ехать в Россию с целью пропаганды одушевлявших их идей было принято кружком весьма скоро, можно сказать на другой день после его основания, и не было недостатка в головах, как сестры Любатович и Каминская, которые бы агитировали за то, чтобы ехать тотчас же и приниматься за работу, не откладывая дела в долгий ящик. Бардина настаивала на необходимости более серьезной теоретической и профессиональной подготовки к предстоящей деятельности. Она очень усердно работала в обоих направлениях: много читала сама, составляла «рефераты», как это водится в самообразовательных кружках, и вместе с тем усердно следила за своими лекциями сперва в политехникуме, где, между прочим, выдержала из первых переходной экзамен, а потом в университете, куда перешла на медицинский факультет, решив, что профессия врача удобнее, чтобы «пристроиться» в среде народа.
Однако курса кончить ей не удалось. Известно, что в июле 1873 года состоялось грязное и нелепое «правительственное распоряжение», по которому всем учащимся в Цюрихе женщинам предписывалось немедленно оставить этот ужасный город под страхом гражданского отлучения. Так как социалистическая молодежь вовсе не желала давать битву правительству на почве свободы обучения, то решено было исполнить его приказание. Часть будущих «московок» прямо поехала в Россию; другая сделала попытку кончить курс в других европейских университетах, куда по точному смыслу распоряжения поступление не возбранялось. Бардина вместе со многими другими студентками поехала в Париж. Но русский посланник, граф Орлов, не постыдился своими закулисными инсинуациями лишить русских девушек права, которого правительство не решалось отнять у них явно. Двери парижского университета были закрыты перед бывшими цюрихскими студентками. Бардина собирает последние крохи и перебирается в Женеву и здесь проходит в несколько месяцев курс акушерства, чтобы приехать в Россию хоть с какой-нибудь профессией в руках.
В 1874 году бремершлюссельская коммуна (как звали ее по дому, занимаемому ею в Цюрихе) собралась в полном своем составе в первопрестольной столице уже в качестве тайного общества, соединившись с целым круж¬
367


ком кавказцев, между которыми наиболее известны Зданович, Цицианов, Джабадари и др.
В огне быстро мужают бойцы. Цюрихские мечтательницы и идеалистки в жгучей атмосфере родины в несколько месяцев превращаются в выдержанных, стойких, искусных заговорщиц. Они вырабатывают широкий и стройный план активной организации — первый серьезный опыт в этом роде в последний фазис движения, так как предыдущие тайные общества этого периода, так называемые «долгушинцы» и «чайковцы», не вышли из аморфного состояния кружков. Они осуществляют с большим успехом первую часть своей программы, заведя пропагандистские кружки в четырех рабочих центрах, так как по плану организации — вполне рациональному и практичному — надлежало образовать сперва революционные кадры из городских рабочих, более доступных пропаганде, чтобы потом вместе с ними двинуться в деревни.
Мы не имеем подробных сведений о непосредственной роли самой Бардиной в этой внутренней работе. Надеемся, что ее товарищи по кружку пополнят этот пробел. Несомненно только, что и здесь деятельность ее должна была быть из наиболее видных, потому что те качества, которым она была обязана своим исключительным влиянием в цюрихской коммуне, — зрелость мысли, более трезвое отношение к жизни, известная доза практичности — должны были получить свою настоящую цену именно теперь. Но о ее непосредственной деятельности как пропагандистки нам известны некоторые интересные подробности. На этом поприще Бардина обнаружила замечательные способности и имела такой успех, как ни один из членов ее организации.
Известно, что почти все женщины будущего «процесса 50-ти»: обе сестры Любатович, Фигнер, Хоржевская, Каминская, а также и Бардина, разместились по фабрикам в качестве простых работниц, так как в пылу увлечения народничеством считалось чуть не изменою занять привилегированное положение, хотя бы самое скромное, избавлявшее от необходимости «делить с народом его страдания». Условия, при которых приходилось вести свою пропаганду этим подвижницам, были поистине ужасны. Девушки, привыкшие к барской обстановке, к чистоте и комфорту, должны были работать буквально по пятнадцать часов в день, при отвратительной пище,
368


состоявшей из ломтя плохо выпеченного хлеба и жидкой болтушки с мочалами вместо говядины, чем кормят своих рабочих московские фабричные тузы вроде братьев Носовых, Лазаревых и др. Каминская, так та совсем не могла есть этой пищи и довольствовалась тем, что обгрызала хлебные корки.
Рабочие выпускались на свободу только раз в неделю, и потому ночевать приходилось на фабрике же в общих спальнях, где каждой работнице отводилось узенькое место на полатях, расположенных в несколько ярусов очень тесно, так что зимою при закрытых окнах голова кружилась от духоты и вони. Постелью служил грязный сенник и такая же подушка, разумеется без всяких признаков белья. Количество же паразитов — блох, вшей и в особенности клопов — было таково, что все углы и щели просто кишели ими, а по ночам они расползались по всем направлениям, грызли тело, падали с потолка на голову, так что в первые дни от нервного раздражения невозможно было уснуть всю ночь, несмотря на смертельную усталость.
И все это выносилось для того, чтобы после пятнадцати часов бессмысленного и отупляющего «чесания» че- го-нибудь, перебирания вонючих тряпок и т. п. иметь возможность раза два-три в неделю поговорить в течение десяти минут с засыпающим от усталости рабочим о народе и его страданиях, о тяжести податей, о кровопийстве кулаков и чиновников. Но всего хуже было то, что женщины не имели даже утешенья, доступного мужчинам, ставшим в подобное положение: они не могли сказать, что рабочие «относятся зато к ним как к своему брату и слушают их проповедь без всякого предубеждения», потому что рабочие относились к ним как к существам низшим, а на их попытки завести умные разговоры отвечали обыкновенно сальностями или насмешками.
Таким образом, общее положение о необходимости для пропаганды становиться неизменно простым рабочим, будучи весьма мало практичным в применении к мужчинам, становилось просто нелепым в применении к женщинам. И, однако же, даже при таких невозможных условиях всем московским пропагандисткам, в том числе и наименее искусным, удалось кое-что сделать, что самым убедительным образом доказывает, конечно, не разумность или применимость этого пути, а крайнюю восприимчивость русских крестьян и фабричных к социа¬
369


листической пропаганде и возможность самого широкого ее развития при иных условиях.
Успешнее других оказалась, как мы сказали, деятельность Бардиной, поступившей под именем Анны Зайцевой на фабрику Лазаревых. Так как женщины работали отдельно от мужчин, то она начала с того, что обратилась со своей пропагандой к товаркам по мастерской. Но тут она потерпела полное фиаско. «Бабы» оказались глухи ко всякой пропаганде, которая отскакивала от них, как горох от стены. Заинтересовать их разговором о чем- нибудь, кроме нарядов, любовников и сплетен, оказалось решительно невозможным.
Тогда Бардина задумала пробраться на мужское отделение. При господствовавших на фабрике нравах явиться в мужские спальни было дело опасное. Поэтому она озаботилась познакомиться предварительно с одним семейным рабочим чрез его жену, свою соседку по станку, и однажды вечером после работ отправилась к нему в общую спальню за каким-то якобы делом. Это обеспечило ей вежливый прием, и Бардина поспешила придраться к первому предлогу, чтобы начать чтение захваченной с собой книжечки, кажется «Сказку о четырех братьях». Успех ее дебюта был огромный: после первых же строк около нее собралась небольшая кучка слушателей. Через пять минут это была уже целая толпа, а через десять — ее окружили все работники от мала до велика, ловя каждое ее слово. Когда чтение кончилось, расспросам не было конца: «Кто ты? Откуда? Где научилась так хорошо грамоте?» — сыпалось на нее со всех сторон.
Бардина должна была рассказать свою биографию: она раскольница; смолоду была в услужении у господ и обучилась у них грамоте; потом вернулась на село и стала там начетчицей, а теперь по нужде поступила на фабрику. Все это было вполне естественно и просто. Крестьяне знают, что среди раскольников грамотные женщины не редкость, и не стали больше дивиться ее учености.
С этого дня Бардина часто наведывалась в мужскую половину. Своей разумностью, степенностью и тактом она вскоре завоевала себе все симпатии, и между нею и ее товарищами по работе установились самые лучшие отношения. Несмотря на крайнюю распущенность фабричных нравов, — что было источником стольких неприятностей для прочих московских пропагандисток,— Бардиной удалось внушить к себе такое уважение, что,
370


по ее собственным словам, ни один рабочий ни разу не позволил себе в ее присутствии сколько-нибудь неприличной шутки. Рабочие даже как будто гордились ею и по субботам в трактире нарочно обращались к ней с просьбой почитать им «ведомости», как называли они безразлично всякую газету, чтобы похвастаться такой искусницей перед публикою.
При таком всеобщем уважении к ее личности и внимании к ее словам пропагандистская деятельность Бардиной не могла не быть успешной. На общее настроение своих товарищей, так сказать на общественное мнение фабрики, ей удалось оказать решительное влияние. Но ей хотелось упрочить эти результаты созданием более тесной тайной организации людей сознательных. Это оказалось гораздо труднее, потому что требовало долгой и внимательной работы с каждым. А между тем физический труд отнимал у нее почти все время и доводил ее товарищей до такого утомления, что по окончании работы они только и думали что об отдыхе.
Однако по прошествии месяца Бардина все-таки кое- что сделала и в этом направлении. Она наметила небольшой кружок из людей, сильнее отозвавшихся на ее слова; с ними она была откровеннее, поручала им самим читать товарищам приносимые ею книги. Дело подвигалось вперед, хотя и не особенно быстро, и Бардина подумывала уже о том, чтобы закинуть удочку в соседние фабрики, где ей удалось уже завести кое-какие знакомства. Но тут случилось одно происшествие, заставившее ее прервать на первых же шагах с таким трудом налаженное дело: англичанин-управляющий застал ее однажды в мужском отделении за чтением. В первый раз он ограничился тем, что прогнал ее, так как подобные посещения строго запрещались. Но потом, застав нескольких рабочих за чтением, он отобрал у них книжки, с тем чтобы прочесть на досуге. Так как это не обещало Бардиной ничего хорошего, то она и поспешила оставить фабрику.
Этим опытом — скромным, но очень характерным — и ограничилась пропагандистская деятельность Бардиной. Покинув лазаревскую фабрику, Бардина поселилась на «конспирационной квартире», где вскоре и была арестована по доносу Дарьи Скворцовой, кухарки, желавшей своим предательством спасти любовника, арестованного жандармами.
Бардина выступает снова на сцену деятельности толь¬
371


ко через два года, но здесь появление ее было настолько блестящим, что давно уже сделалось достоянием истории. Мы говорим о достопамятном «процессе 50-ти», в котором кульминационным пунктом была ее речь.
Значение этой речи обусловливается двумя обстоятельствами: прежде всего ее принципиальной стороною. Идеи и стремления русской социалистической партии — какою она была в тот период — никогда, ни прежде, ни после, не были формулированы с такой верностью, ясностью и строгой логикой, как это сделала Бардина. Мышкин в своей речи, или, лучше, в своем великолепном поединке с председателем, превзошел Бардину энергией своего могучего красноречия. Но вследствие тех условий, при которых произносилась эта речь, она приняла исключительно боевой, наступательный, если можно так выразиться, характер. В жару боя Мышкин задается целью нанести возможно больше вреда врагу, а не нарисовать возможно полнее миросозерцание своей партии, как это делает Бардина. В этом отношении речь последней можно сравнить лишь с одним документом, тоже составившим эпоху своим появлением, — а именно с известным письмом Исполнительного комитета к Александру III. Для периода социалистической агитации речь Бардиной представляет то же, что «письмо» для периода политической борьбы, а именно — минимальные требования партии с целью привлечения на ее сторону возможно большего количества сочувствующих, выраженные притом одинаково в самой умеренной и скромной форме.
Огромный, совершенно исключительный успех обоих этих произведений в обществе показывает, в какой мере цель эта была достигнута.
Но едва ли не большее значение имеет речь Бардиной с другой стороны, а именно со стороны нравственной. Она представляет первый смелый вызов, публично брошенный в лицо правительству. Эта бледная, слабая на вид девушка бесстрашно идет навстречу ударам врагов и, доказав с неопровержимой силой нравственную правоту своих социалистических убеждений, восклицает:
«Но я не прошу у вас милосердия и не желаю его... Я убеждена, что наступит день, когда даже наше сонное и ленивое общество проснется и стыдно ему станет, что оно так долго позволяло безнаказанно топтать себя ногами, вырывать у себя своих братьев, сестер и дочерей и губить их за одну только свободную исповедь своих убеждений! И тогда оно отомстит за нашу гибель!.. Пре¬
372


следуйте нас — за вами пока материальная сила, господа; но за нами сила нравственная, сила исторйческого прогресса, сила идеи, а идеи — увы! — на штыки не улавливаются!..»
Подобные слова, впервые произнесенные в стенах русского суда, да еще женщиною, должны были произвести потрясающее действие. Лишь отдельные личности воспламеняются от прикосновения чистой идеи. Масса, толпа способна одушевиться ими только тогда, когда конкретный факт или личность, воплотившие эту идею, взволнуют их нравственное чувство и фантазию.
Такая роль выпала на долю именно московским женщинам, среди которых всех ярче выступала Бардина.
Вот почему ее речь составляет эпоху в истории нашего революционного движения.
Перечитывая ее теперь, семь лет спустя, когда перед нашими глазами успели пройти факты такого высокого самоотвержения, как громкое дело Засулич и скромное дело Кутитонской, когда в душе каждого теснятся великие в своей простоте образы Перовской, Соловьева, Гри- невицкого, когда длинный ряд процессов представляет примеры мужества и самоотвержения Желябовых и Кибальчичей, — перечитывая, говорю, эту речь теперь, мы не почувствуем уже того энтузиазма и умиления, которым переполнялась наша грудь, когда во дни молодости мы зачитывались ею. Теперь она для нас — памятник, литературное произведение. Но в этом небольшом произведении, сжатом, содержательном, как окристалли- зованная мысль, все еще трепещется живая душа ее автора: чистая, свежая молодая душа. Тонкий, прозрачный юмор, как дымкой окутывающий его, едва прикрывает глубокую страстность натуры и горячую, юношескую веру в людей и будущее.
Много нравственных сил должно было скрываться в девушке, которая в двадцать три года могла произнести такую речь. Много обещала она дать в будущем.
А между тем это была ее лебединая песнь.
Когда Бардина произнесла на суде свое последнее слово, жизнь ее кончается: все остальные семь лет ее существования были лишь медленным умиранием, и катастрофа 13 апреля была вызвана лишь отчаянным желанием ускорить этот мучительный процесс.
Вскоре после суда Бардина, осужденная на девять лет каторжных работ, вследствие изменения приговора была отправлена в Ишим на вечное поселение.
373


В первое время жизнь ее в этом городе обещала устроиться довольно сносно. Она знакомится с представителями местной интеллигенции — чиновниками, купцами, заводчиками, которые принимают ее сперва с любопытством, смешанным со страхом, потом, присмотревшись, мирятся с ней, и некоторые даже сходятся ближе. Чрез местных тузов она знакомится с молодежью — мелкими канцеляристами, молодыми учителями — и здесь имеет решительный успех и самое благо^ творное влияние.
Но бдительное око начальства не дремлет: кем-то из доброхотных шпионов на нее пишется донос губернатору. Исправник получает жесточайший выговор—и начинаются строгости, но не против самой Бардиной, так как невозможно было запретить ей принимать тех, кто приходит к ней в дом, а именно против ее гостей. Все это были люди служащие и потому вполне зависимые. Несколько отеческих внушений тотчас же заставляют отшатнуться от Бардиной большую половину ее вчерашних друзей^ Некоторые, однако, упорствуют. Тогда начальство прибегает к крупным мерам и лишает места и куска хлеба одного из упрямцев. После этого в городе началась такая паника, что даже люди совершенно по своему положению независимые, по свойственной русскому обывателю трусости, стали за версту обегать ее дом, чтобы не быть вынужденными поклониться ей при встрече.
Бардина была изолирована почти окончательно, и единственным ее обществом стали отныне ее товарищи по ссылке — такие же оторванные от всего, томящиеся своим бездействием люди, как и она. С этого-то времени и начинается для нее унылая и горькая жизнь ссыльнокаторжной.
Много писалось об этом предмете в нашей революционной литературе. Много раздавалось жалоб на эту жизнь, полную тупых, ноющих страданий. Но едва ли есть возможность дать почувствовать всю ее горечь человеку, никогда ее не испытавшему: в ней именно нет ничего острого, резкого, поражающего воображение и чувство и потому доступного яркому воспроизведению. Она ужасна именно своей бесцветностью, томительным однообразием, отсутствием каких бы то ни было впечатлений, что при продолжительности расслабляет ум и волю, подобно тому как вынужденное бездействие атрофирует мускул. Настоящее страдание заставляет встрепенуться энергическую натуру, пробуждая в ней новые
374


силы для сопротивления и борьбы. Но тут не с чем бороться, нечего делать, не о чем думать. Несколько лет такой жизни способны надломить самую богатую, даровитую натуру, и чем она глубже, чем интенсивнее в ней потребность в живом деле, тем губительнее должно отразиться на ней это долгое калечение.
Бардина показала, что она умеет терпеть; два с лишком года предварительного одиночного заключения нравственно не оставили на ней никакого следа: там было возбуждение ожидаемого процесса, там была близость кипучей столицы, близость друзей, продолжавших на воле борьбу, и тюрьма жила их жизнью, волновалась их надеждами и ожиданиями. Но четыре почти года хронического маразма, какой представляет жизнь ссыльнокаторжной, ее живая натура выдержать не могла.
К нравственной измученности присоединялось полное расстройство физических сил. Когда она прибыла в Ишим, ее слабое от природы здоровье было уже надломлено долгим одиночным заключением. В ссылке же оно расшаталось окончательно вследствие той обстановки, в которой она должна была жить. Родители ее, стесненные в денежных средствах, не могли высылать ей много; с другой стороны, крайняя деликатность заставляла ее отказывать себе в последнем, чтобы только не стеснять своих стариков. Самостоятельных источников заработка в Ишиме не было никаких; пользоваться же суммами из кассы для ссыльных она не желала. Четыре года жизни почти впроголодь при здоровье, требовавшем самых тщательных забот, не могли, разумеется, пройти ей даром: у нее развилась сильная анемия, сопровождаемая головными болями и общим нервным расстройством.
В таком состоянии была она, когда 25 декабря 1880 года ей удалось бежать из Ишима.
Мысль о бегстве не покидала ее с самого дня ее водворения на месте ссылки. Будучи естественным проявлением живой натуры вначале, она становится ее манией, ее idee fixe, по мере того как ссылка начинает охватывать ее своей мертвенной атмосферой. В 1878 и 1879 годах она ведет переговоры об этом с петербургским кружком «Земли и воли», сгорая желанием поскорей осуществить свою единственную мечту.
Но вот наконец она вырывается на свободу и, ускользнув от погони, является среди своих ликующих
375


товарищей; она хочет броситься в самый водоворот революционной деятельности, чтобы вознаградить себя за такое долгое ожидание... Но тут она делает вдруг ужасное открытие: она замечает, что она опустилась, ослабела, что она уже не та, чем была прежде. До сих пор она не замечала и не могла заметить этого, потому что ссыльное прозябание не представляло случаев к серьезному проявлению каких бы то ни было сил. Если же и там у нее мелькало иногда в голове мучительное подозрение, она спешила отогнать его прочь. Здесь отогнать его было невозможно, потому что факт стоял перед ней воочию. Потрясенное воображение преувеличивает ее не- счастия. И вот, полная ужаса и отчаяния, схватившись руками за покрытую холодным потом голову, она произносит себе ужасный приговор: она — разбитый, она — никуда больше не годный человек.
Однако она еще не верит этому, она попробует; может быть, это пройдет. Товарищи звали ее в Петербург. Но она не хочет, не может ехать к ним: ей слишком тяжело показаться им в таком виде, быть может прочесть на их лицах выражение обманутой надежды. И вот она покидает Казань, первый большой город, куда она попала, и забивается в глушь, в провинциальную трущобу, подальше от всех.
Но что могла сделать она, при своем убийственном настроении, одинокая, больная, без средств и поддержки? Все попытки ее были заранее осуждены на неудачу. И каждая такая маленькая неудача была новой раной в ее и без того истерзанную грудь. И все-таки целых пол^ тора года мыкалась она по России после своего бегства, надрывая последние силы.
Когда она приехала наконец за границу, это была уже тень живого человека. Анемия достигла до такой степени, что она не могла уже ничего почти читать, потому что засыпала от усталости на первых страницах; работа вываливалась у нее из рук, и она только истощала себя усилиями заставить себя что-нибудь делать. Ничем не возможно было разогнать ее мрачного, безнадежного отчаяния. Она махнула на себя рукой, она окончательно решила, что она — человек, погибший для дела, и горьким смехом отвечала на уверения в противном. А что же было у нее вне деятельности, которой отдала она всю свою душу?.. Иногда она старалась бодриться, шутила, смеялась. Но вдруг, среди разговора, глаза ее наполнялись слезами, и крупные капли их, одна за другой, падали из
376


них. Не раз ее заставали рыдающей, уткнув лицо в подушку.
Катастрофа разразилась 13 апреля в семь часов вечера.
Два раза револьвер давал осечку, но безжалостной рукой она взвела курок в третий... Раздался выстрел; пуля попала, как оказалось, в сердце, но засела в его стенке, не пробивши ее. Раненая упала на постель, и, несмотря на страшную боль, у нее хватило твердости в течение двух часов не издать ни звука, не прикоснуться к шнурку звонка, висевшему над ее изголовьем: она хотела истечь кровью. Только в девять часов, вернувшись домой, хозяйка случайно взошла в комнату за какой-то корзинкой и первая подняла тревогу...
Раненая была тотчас перенесена в кантональную больницу. Во время долгой агонии в ней не проснулась жажда жизни, как обыкновенно бывает после неудачных покушений: она была молчалива, спокойна, замечательно терпелива и выражала только одно желание: «Поскорее бы все это кончилось». Двадцать шестого в десять часов вечера Софьи Бардиной не стало.
Ее скорбная Голгофа кончена. За «простую исповедь своих убеждений», за проповедь того, что, по ее словам, во всех цивилизованных странах мира свободно провозглашается на площадях и стогнах, ее замучили, отравили медленными муками тюрьмы и ссылки. Убийство совершилось тихо, незаметно, не вызвав, как всенародные казни, ни негодующих статей в вольной иностранной прессе, ни протестов и демонстраций свободолюбивых людей, ни даже простой газетной заметки.
Но на родине, которую она так горячо любила, на родине, за которую она столько выстрадала — имя ее слишком громко. Сквозь заставы и цензуру, сквозь решетки и рогатки дойдет туда весть о ее безвременной кончине; дойдет, да, дойдет и повесть о ее жизни и страданиях. И пробудит она воспоминание о той чистой, апостольски самоотверженной девушке, которая когда-то заставляла проливать слезы умиления, — и желчью и ядом станут теперь эти слезы. Нет, не вся она умерла. Ее страдальческий образ будет жить в памяти людей, и, быть может, не в одной молодой душе зажжет он жажду мести.
Но что сказать о тех сотнях и тысячах других страда¬
377


лиц и страдальцев, томящихся в той же Сибири? О тех* которым не дано было свершить ничего великого в жизни, которые похоронили там и свою чистую любовь к людям, и свои, быть может, крупные дарования, не оставив потомству даже имени?
Сосчитайте их, если можете: ведь каждый год тысячи идут в эту страну погибели, никогда не возвращающую своих жертв. И все это ведь лучшие силы нашей родины, соль нашей земли!
Взгляните на унылое, необъятное кладбище, именуемое Россией. Скажите: где наши поэты? где наши художники, где публицисты? Как старые пни среди выжженного леса, доживают свой век великие старцы, сыны минувших поколений. А где их наследники? Где наши Пушкины, Гоголи, Белинские? Там, там похоронены они заживо, — там, в этих диких юртах, изнывают они, завидуя товарищам, погибшим на виселице.
Тяжкое зрелище. Несчастная страна. Но кто же виною всех этих бедствий? Кто?
Конечно, правительство, конечно, временщики-сатрапы, конечно, царь, все это дозволяющий.
Ну что ж! Давайте посылать им свои проклятия: это ведь так дешево стоит.
Полно, господа! Не виноват зверь, истерзавший прохожего: на то он и зверь. Виноват тот, кто дает ему волю, зная его натуру. Зачем винить тупого деспота, когда виноваты вы, поддерживающие деспотизм, вам ненавистный?
Когда, ошеломленный могучими ударами террористов, растерянный, готовый на уступки, он испуганно озирался по сторонам, ища где-нибудь поддержки, — где нашел он ее? Нет, не в косной преданности, потому что всем он стал ненавистен, а в рабской трусости. Ободрили, поставили его на ноги вы, представители русского общества, своими адресами, статьями, депутациями, тем более позорными, что они были совершенно лицемерными. Так знайте же, что на вас лежит кровь всех этих неисчислимых жертв! И теперь, когда гатчинский арестант собрался наконец с духом, чтобы дрожащей рукой возложить на себя корону, вы, земцы, думцы, старшины, предводители и предводимые, вы, быть может, уже готовите новые гекатомбы, когда вместо смелых и ясных требований свободы, гражданских прав, всеобщей амнистии вы собираетесь поднести ему льстивые уверения в верноподданнической преданности, которой вдобавок вы ни¬
378


когда не чувствовали. Не пустой звук ваши фразы условного лицемерия, — нет, — это ядовитые змеи, которые проснутся и высосут сердце ваших детей, быть может ваших собственных детей, тех самых, которые, когда вы вернетесь домой, бросятся вам на шею с доверчивой улыбкой, не подозревая, что только что вы их предали — позорно, постыдно предали, потому что не хватило ни у кого из вас мужества воскликнуть: «Нет, пусть лучше я погибну, но собственной грудью защищу я будущность этих невинных созданий!» Так знайте же, что, когда отнимут их у вас, домучат до конца, как Бардину, быть может, тогда совесть проснется в вас, и она скажет вам, что убийцами их были — вы!
13 мая )8&3 г.


ОЛЫА ЛЮБАТОВИЧ
♦ - ■ ■ ■■ ■
I
27 июля 1878 года город Ялуторовск был сильно встревожен трагическим событием. Прошел слух, что политическая ссыльная Ольга Любатович лишила себя жизни; ее любили и уважали, и ее насильственная смерть произвела на обитателей города тяжелое впечатление, причем по секрету передавалось от одного к другому, что виновником этого несчастья был исправник, который своими преследованиями довел несчастную молодую девушку до самоубийства.
Ольга Любатович была сослана в Ялуторовск несколько месяцев спустя после «процесса 50-ти» в Москве, по которому она была приговорена к девятилетней каторге, замененной пожизненной ссылкой в Сибирь. Лишенная средств, она с неимоверными усилиями сумела найти себе источник заработка. Не будучи искусной рукодельницей, она тем не менее стала зарабатывать себе на жизнь шитьем и превратилась в фешенебельную портниху, приводившую в восторг своих дам-заказчиц. Чтобы варьировать немного моды, Ольга придумала нашить несколько лишних карманов на платье, и это нововведение произвело желанный результат. Заказчицы остались очень довольны; Ольга не скупилась на карманы, и с их числом все более устанавливалась и ее репутация как модистки. Дамы восхищались и гордились своими нарядами, воображая, что одеты по последней парижской моде. Они засыпали похвалами ловкую портниху, и, хотя они на деньги не были так же щедры, все же можно было существовать, так как жизнь в Ялуторовске обходилась недорого. Впоследствии Ольге удалось найти занятие более по вкусу. Еще до поступления на фабрику в качестве простой работницы, с целью вести там социалистическую пропаганду, она некоторое время изучала медицину в Цюрихе, и теперь ей приходилось
380


иногда применять свои познания на практике, оказывая помощь заболевавшим.
Это скоро создало Ольге репутацию врача, и благодаря просьбам жителей города полиция разрешила ей исполнять обязанности аптекаря и фельдшера, так как занимавший эту должность господин хронически пьянствовал и ничем не мог помочь своим пациентам. Нередко ей приходилось замещать даже уездного врача, весьма достойного человека, но от старости и любви к водке потерявшего способность исполнять свои обязанности. Руки у него тряслись, и вследствие этого он не мог делать нужных операций. Нередко Ольге также приходилось бороться против его устарелого метода лечения. Некоторые случаи в ее практике считались просто удивительными, как, например, излечение местного судьи. Своими решительными приемами она избавила его от сильного припадка delirium tremens1 — болезни, которой столь часто подвержены обитатели этих отдаленных углов России.
Одним словом, Ольга Любатович была очень популярна среди мирных жителей Ялуторовска. И тем сильнее была нелюбовь к ней со стороны местной полиции. Ее гордый, независимый характер не позволял ей подчиняться нелепым и унизительным требованиям администрации. Всякую попытку защитить личное достоинство невежественное и надменное начальство принимало за неуважение к нему, более того — за вызов, и не пропускало случая отомстить за такое поведение. Между Ольгой и полицейским персоналом шла беспрерывная глухая борьба; борьба слабого, связанного по рукам и ногам, с сильнейшим, вооруженным противником, пользовавшимся почти безграничной властью над ссыльными, находившимися под его надзором. Однако из неравной борьбы Ольга не всегда выходила побежденной, и это часто бывает с гордыми, бесстрашными людьми, всегда готовыми рисковать всем даже из-за пустяков.
Один такой конфликт с властями, продолжавшийся целых четыре дня и взбудораживший весь городок своим драматизмом, до такой степени интересен, что стоит о нем рассказать.
Ольга получила от своих родных посылку книг, что в ее положении составляло драгоценнейший подарок. Она явилась к исправнику за получением, но неожидан¬
1 белой горячки (лат.).
381


ное препятствие стало между нею и ее подарком. Между посланными книгами оказалась «Социология» Спенсера, и исправник, смешав социологию с социализмом, отказался выдать книгу. Напрасно Ольга указывала ему, что опальная книга напечатана в Петербурге с дозволения цензуры и что социология и социализм не одно и то же. Исправник стоял на своем. Спор становился жарким. Ольга не могла удержаться от довольно резких замечаний по поводу грубого невежества своего противника и наконец заявила, что все его предосторожности не ведут ни к чему, так как у нее на квартире имеется дюжина книг, подобных Спенсеру.
— А, у вас на квартире имеются такие книги, говорите вы? — заволновался исправник. — Очень хорошо, я сегодня же произведу у вас обыск.
— Нет, вы этого не сделаете! — вскричала Ольга вне себя. — Вы не имеете на это права, и, если вы осмелитесь прийти, я буду защищаться.
С этими словами она ушла, горя негодованием.
Война была объявлена. Слух об ней прошел по всему городу и везде возбудил любопытство, смешанное со страхом.
Вернувшись к себе, Ольга заперла свою комнату и забаррикадировала двери. Исправник, с своей стороны, приготовился к атаке. Он собрал нескольких полицейских и понятых и послал их в неприятельский стан.
Найдя дверь запертой на ключ, смелая армия начала энергично стучать, приказывая Ольге отворить дверь.
— Не открою, — раздался ответ изнутри.
— Именем закона, откройте!
— Я не открою дверей. Можете вломиться, но я буду защищаться.
Это решительное заявление привело полицейских в смущение. Начался военный совет. «Нужно выломать дверь», — решили они.
Но так как все эти храбрецы были люди семейные, имели детей, которых им не хотелось оставить сиротами, то никому из них не было желательно попасть под пулю безумной, как им казалось, женщины, способной на все. Каждый по очереди подбивал своего соседа идти вперед, но никто не двигался с места.
Пустились в дипломатические переговоры.
— Барышня, откройте дверь.
Нет ответа.
— Пожалуйста, отворите дверь, не то пожалеете.
382


— Не отворю, — отвечала решительным тоном оса^ жденная.
Что было делать? Отправили посланца к исправнику с извещением, что Ольга Любатович заперлась у себя на квартире, направила на полицейских револьвер и угрожала застрелить первого, кто войдет в ее комнату.
Видя, что ему, как высшему начальнику, придется взять на себя руководительство, исправник — тоже человек еемейный — отказался от такой опасной экспедиции. Его армия, видя себя оставленной шефом, растерялась и окончательно лишилась мужества. Наступила деморализация, и после двух-трех новых ни к чему не приведших дипломатических попыток армия обратилась в постыдное отступление. Однако несколько чинов осталось наблюдать за неприятельской крепостью, причем они заняли позицию за заборами соседних огородов. Они предполагали, что неприятель, обрадованный победой, сделает вылазку и тогда легко будет, окружив его со всех сторон, захватить.
Но неприятель обнаружил столько же осторожности, сколько и твердости. Заметив маневры своих противников, Ольга угадала их цель и не выходила из дому весь тот день, весь следующий и весь третий день. В доме был достаточный запас воды и провизии, и Ольга, очевидно, готовилась к продолжительной осаде.
Было ясно, что раз никто не хочет рисковать жизнью, то оставалось лишь одно — довести неприятеля до сдачи голодом. Но кто, в таком случае, может сказать, как долго будет продолжаться этот скандал открытого возмущения? И затем, кто может гарантировать, что эта сумасшедшая скорее не покончит с собой, чем сдастся? В результате не оберешься жалоб да, пожалуй, и нагоняев от высшего начальства!
В таких затруднительных обстоятельствах исправник решил избрать меньшее из зол и на четвертый день прекратил осаду.
Так кончилась маленькая драма в июле 1878 года, известная в Сибири под названием «Осада Ольги Любатович». Забавнее всего то, что орудием защиты в ее распоряжении были такие смертоносные предметы, как перочинный нож и кухонные принадлежности. Она сама себе не представляла, что бы случилось, если б полицейские ворвались; она только знала, что так или иначе будет сопротивляться.
Исправник мог бы ее подвести под несколько лет тю¬
383


ремного заключения за бунт, но как было ему сознаться перед своим начальством в своей трусости, а также трусости его подначальных? Он предпочел поэтому оставить Ольгу в покое. Но его самолюбие страдало, потому что над ним и его полицейскими насмехались в глаза. Он решил при случае отстоять свое личное достоинство и, будучи по натуре упрямым, следующим образом выполнил свое решение.
Через две недели после знаменитой «осады» исправник потребовал Ольгу к себе в канцелярию в восемь часов утра. Она явилась. Ждала час, другой, но никто не пришел объяснить ей, почему ее вызвали. Она начала терять терпение и заявила, что должна уйти. Дежурный полицейский сказал ей на это, что она должна дожидаться, — таковы инструкции исправника. Она ждала до одиннадцати часов. Никто не показывался. Наконец явился помощник исправника, и Ольга обратилась к нему с вопросом, зачем ее вызывали. Он ответил, что не знает, что исправник ей объяснит, когда придет. О том, когда исправник придет, он ничего не знает.
— В таком случае, — сказала Ольга, — я предпочитаю прийти в другой раз.
Но помощник заявил, что она должна оставаться в канцелярии, так как таковы распоряжения исправника. Не было никакого сомнения, что все это делалось с целью вызвать Ольгу на выходку против начальства. Она действительно вспылила и выразилась не совсем почтительно по адресу исправника и его помощников.
— А, так вот как вы обращаетесь с должностным лицом во время исполнения им своих обязанностей, — воскликнул как бы ожидавший этого помощник исправника, немедленно призвал городового в свидетели и составил протокол о происходившем.
Ольга ушла. Но против нее началось дело у местного судьи — того самого, которого она вылечила от delirium tremens. Он же и приговорил ее к трем дням одиночного заключения. Ольга провела это время в темной, вонючей дыре, полной насекомых и неописуемой грязи.
Отвратительное ощущение охватило ее, как только она очутилась в каталажке. По выходе оттуда она имела вид больной, пережившей тяжкую болезнь. Но не столько физические страдания измучили ее, сколько нравственные терзания, причиненные унижением ее гордой натуры.
С этих пор она сделалась молчаливой, мрачной, рез-
384


кой. По целым дням запиралась у себя в комнате, ни с кем не видалась или же уходила в лес по соседству и избегала людей. Она, очевидно, задумывала что-то. Обитатели Ялуторовска, сочувствовавшие ей, думали-га- дали про нее разные разности, но никто не предвидел трагического конца, слухи о котором пошли по городу* 27 июля.
Квартирная хозяйка, войдя утром в комнату Ольги, нашла ее пустой. Несмятая постель указывала на то, что Ольга на ней не спала. Она исчезла. Первой мыслью хозяйки было, что Ольга убежала, и она поторопилась известить об этом исправника, из боязни, чтобы малейшая проволочка не была принята за доказательство участия в бегстве.
Исправник не медлил ни минуты: Ольга Любатович была одной из более важных ссыльных и он боялся строгого выговора, а то и потери места за недостаточно бдительный надзор. Он тотчас же явился на квартиру в надежде найти там хоть что-нибудь, что направило бы его на след бежавшей. Но как только он вошел в комнату, ему бросились в глаза два запечатанных письма, оставленных на столе: одно было адресовано к властям, другое — к сестре Ольги, Вере Любатович, сосланной в другой город Сибири.
Эти письма были немедленно распечатаны исправником, и из них выяснился печальный факт, что молодая девушка не бежала, а покончила с собой. В письме, обращенном к властям, она кратко уведомляла их, что решила кончить жизнь самоубийством, и просила никого не винить в ее смерти. Сестре же она писала более подробно, объясняя, что жизнь, полная непрерывных огорчений, без деятельности, сводящаяся к медленному умиранию, эта жизнь ссыльного в Сибири стала ей невыносима, переносить ее она больше не хочет, а потому она предпочитает утопиться в Тоболе. Она кончила письмо трогательной просьбой простить ее за горе, причиненное сестре и друзьям, товарищам по изгнанию.
Не теряя ни минуты, исправник помчался к Тоболу и там нашел подтверждение того, что было сказано в письме. Часть одежды Ольги висела на кустах, под которыми валялась ее шляпа, омываемая плескавшейся по ней водой. Какие-то крестьяне заявили, что видели ее накануне бродившей вдоль берега с мрачным видом, упорно вглядывавшейся в мутные волны реки. Исправник, через руки которого проходила вся корреспонденция
13 С. М. Степняк-Кравчинский, т. 2 385


политических ссыльных, бывших в его ведении, припомнил некоторые выражения и замечания в последних письмах Ольги Любатович, показавшиеся ему странньши и смысл которых стал для него ясен лишь теперь.
Сомнениям более не было места. Исправник послал за ближайшими рыбаками, которые явились с шестами и сетями и начали шарить по дну реки. Это, однако, ни к чему не привело. Да и неудивительно: широкая река в своем быстром течении за ночь могла унести тело на много верст. В течение трех дней исправник продолжал розыски, стараясь заставить реку отдать свою добычу. Наконец, истомив своих подчиненных и разорвав несколько сетей об камни и старые пни, которыми река как бы насмехалась над ним, он вынужден был отказаться от бесплодных попыток.
и
Тело Ольги между тем с трепетавшим в нем от радости и неизвестности сердцем уносилось не желтыми водами Тобола, а телегой, запряженной двумя лошадьми, бежавшими полной рысью.
Сговорившись с молодым деревенским парнем, которого во время своих посещений в качестве фельдшерицы она совратила в социализм, Ольга устроила так, чтобы все поверили, что она утопилась, и в условленную ночь тихонько ушла из дому. Она направилась к ближайшему лесу, где в известном месте ее поджидал молодой товарищ. Ночь была темная. Из-под густой листвы девственного леса ничего не было видно, слышались только крики сов и по временам доносились завывания волков, которыми так изобилует Сибирь.
Для предосторожности свидание назначено было в лесу за две версты от дома. Ольга должна была пройти это расстояние в темноте, руководясь чуть мерцавшими звездами, пробивавшимися иногда через листву. Она, впрочем, не боялась ни диких зверей, ни бродяг, которые кружат неподалеку от городов. Чего она опасалась, так это сторожевой кладбищенской собаки. За кладбищами в Сибири устроен специальный надзор, ввиду того что часто уголовные преступники в бегах с целью грабежа разрывают свежие могилы. Со сторожем Ялуторовского кладбища шутить нельзя было, а с его собакой и того меньше. Это был большой дворовый пес величиной с теленка,
386


свирепый и бдительный. Он слышал приближение шагов за четверть версты. А между тем дорога проходила совсем близко от сторожки. С целью избежать ее Ольга не пошла дорогой, а углубилась в лес, рискуя там потеряться.
Спотыкаясь на каждом шагу о корни деревьев и старые пни, задеваемая колючими кустами и избиваемая по лицу гибкими, как пружины, ветками, она продолжала свой путь в продолжение двух часов и почувствовала страшную усталость. Одна лишь надежда, что она скоро достигнет места свидания, которое должно быть близко, поддерживала ее. Наконец темнота стала уменьшаться, деревья сделались тоньше, еще минута, и она очутилась на открытом месте. Ольга остановилась, оглянулась кругом, и кровь застыла в ее жилах: она узнала избу кладбищенского сторожа. Она сбилась с пути в лесу и после долгого блуждания и многих поворотов пришла к месту, которого так старалась избежать.
Ее первым побуждением было бежать, насколько позволяли ослабевшие силы, но минуту спустя у нее в голове мелькнула мысль, удержавшая ее от этого. Никаких звуков не было слышно в избе, кругом глубокая тишина. Не означало ли это отсутствие сторожа? Она стояла неподвижно и прислушивалась, удерживая дыхание. Из избы звуков не доносилось, но в другом направлении слышался в ночной тишине собачий лай, который, казалось, приближался. Очевидно, сторож ушел с собакой, но они могут каждую минуту вернуться, и, пожалуй, собака бежит впереди возвращающегося сторожа, вынюхивая добычу. К счастью, от сторожевой избы к месту назначенного свидания вела тропинка, и она бросилась бежать так скоро, как позволял ей страх быть схваченной и искусанной собакой. Лай действительно приближался, но лесная чаща была так густа, что даже собака не могла проникнуть через нее. Едва дыша, под страхом погони и опасением, что никого не окажется на месте свидания, Ольга добралась до открытой полянки. Велика была ее радость, когда она рассмотрела в темноте ожидавшую ее повозку и узнала своего молодого вожатого.
Вскочить в повозку и помчаться было делом секунды. В пять часов с лишком очень быстрой езды они доехали до Тюмени. На окраине города повозка свернула в темный переулок и очень тихо приблизилась к дому, в котором их, очевидно, ждали. Первый этаж был освещен, и там показался какой-то человек. Он открыл окно
13*
387


и, узнав Ольгу, заговорил шепотом с ее возницей. Последний, не говоря ни слова, сошел с повозки и, взяв Ольгу на руки, передал ее, как младенца, человеку, стоявшему у окна. Таким образом она очутилась в комнате. Этот способ войти в дом оказался самым простым и безопасным. Отворять двери в такой* неурочный час значило бы разбудить жильцов дома и обратить внимание на приезд незнакомого человека.
Пожелав успеха Ольге, возница уехал, а она наконец могла отдохнуть несколько часов. Первый шаг удался. Но далеко не все препятствия остались позади. В Сибири настоящими тюремщиками для беглецов являются не стены и стража, а бесконечные необитаемые пространства, где так легко затеряться и просто умереть с голоду или быть растерзанным волками. Вот почему приходится выбирать большие дороги, связывающие города с остальным миром. Преследование, таким образом, очень облегчается, и потому, в то время когда насчитывают сотнями побеги политических из хорошо оберегаемых тюрем и тысячами побеги уголовных, число ссыльных, которым удалось преодолеть все препятствия при бегстве из Сибири, можно сосчитать по пальцам.
Ольге представлялось два способа совершить свое бегство. Один, очень рискованный, состоял в том, чтобы двинуться вперед немедленно, пользуясь суматохой первых дней, когда полиция занята усердными розысками в своем лишь районе, в надежде, часто оправдывающейся, — известить начальство о бегстве и поимке виновного одновременно. В лучшем случае, однако, беглецам удается выиграть лишь три, четыре дня, между тем как все путешествие длится недели, а иногда и месяцы. При телеграфах, имеющихся вдоль главных путей сообщения, и даже с помощью конных патрулей полиции нетрудно наверстать потерю времени, и только необыкновенная ловкость и счастье могут избавить от опасности быть пойманным. Но к этому способу, как более простому и легкому, не требующему больших приготовлений и значительной посторонней помощи, прибегает громадное большинство беглецов, и именно по этой причине девяносто девять из ста умудряются уйти только верст на двести от места ссылки.
Второй способ более безопасен и заключается в том, чтобы прятаться в заранее приготовленном месте в том же городе или уезде месяц, два, три, шесть — до тех пор, пока власти после тщетной погони не придут к заключе¬
388


нию, что бежавший уже далеко за пределами Сибири, и поэтому ослабят или вовсе прекратят поиски. Этого плана придерживался в своем знаменитом бегстве Герман Лопатин, который оставался больше месяца в Иркутске, и Дебогорий-Мокриевич, проживший более года в разных местах Сибири, прежде чем двинуться в Россию.
Ольга Любатович не пожелала воспользоваться последним способом и прибегла к первому. Это был прыжок в темноте. Но она рассчитывала на успех комедии с самоубийством и на следующий день по приезде в Тюмень решилась ехать на почтовых в Москву. У нее не было подорожной, но она надеялась найти попутчика, владеющего таковой, который согласился бы взять ее с собою. К счастью, некий Солнцев, прославившийся несколько лет тому назад подделкой векселей и грандиозными хищениями, получил прощение от императора Александра II и возвращался в Россию. Он охотно принял в попутчицы Ольгу, объяснившую ему, что ей необходимо ехать в Казань, где ее муж серьезно заболел, причем она соглашалась платить свою долю дорожных расходов. Но тут встретилось новое затруднение. Этот самый Солнцев был в наилучших отношениях с местными жандармами и полицией, и они большой гурьбой устроили ему проводы на станции. Ольга же начала свою революционную карьеру с шестнадцатилетнего возраста, арестована была в первый раз семнадцати лет и перебывала за семь последующих лет в одиннадцати тюрьмах, в том числе несколько месяцев и в Тюмени. Каким-то чудом никто из полицейских не узнал Ольги Любатович в скромной попутчице их общего друга.
Наконец повозка двинулась среди восклицаний и пожеланий провожавших. Ольга вздохнула свободнее. Тревоги, однако, далеко еще не кончились.
Не станем распространяться обо всех перипетиях ее длинного путешествия. Попутчик доставлял ей много неприятностей. Это был человек страшно изнеженный, привыкший к довольству, и потому на каждой станции он чувствовал себя утомленным, отдыхал и пил чай с бисквитами и разными сластями, которых у него был большой запас. Между тем Ольга очень боялась, чтоб ее обман не открылся и чтобы описание ее примет не протелеграфировали на все последующие станции, и ей пришлось употребить много хитрости и решительности, чтобы торопить сибарита, не возбуждая против себя подозрений. Когда же они очутились недалеко от Европей¬
389


ской России, Ольга чуть-чуть не выдала себя. Солнцев заявил, что он не в состоянии двигаться дальше, что он измучен такой лихорадочной торопливостью и намерен сделать передышку в несколько дней. Тут Ольге пришла в голову мысль открыть ему все в надежде возбудить в нем чувство симпатии, которое заглушило бы в нем себялюбие. Трудно сказать, каков был бы результат ее откровенности, если б инстинкт, никогда не оставлявший Ольгу, не удержал ее от такого опасного шага.
Более серьезная опасность ожидала ее в Казани. Попав туда, она немедленно отправилась купить себе билет на ближайший пароход, идущий по Волге в Нижний Новгород. Солнцев, направлявшийся, как он ей сказал, на юг, должен был ехать в другом направлении. Велико же было ее изумление и тревога, когда она увидела своего попутчика на том же пароходе. Она употребляла все усилия, чтоб избегать его, но тщетно. Солнцев ее узнал и, подойдя к ней, воскликнул громким голосом:
— Как! Вы тут? Да ведь вы мне говорили, что ваш муж лежит в больнице в Казани.
Некоторые из пассажиров повернули головы в их сторону и стали их разглядывать, в том числе и жандарм, сопровождавший пароход. Опасность была велика. Но Ольга, не теряя самообладания, моментально придумала вполне резонное объяснение, заставившее ее изменить план путешествия. И Солнцев, и слушавший их жандарм вполне удовлетворились объяснением.
В Москве полиция ее хорошо знала, так как она там провела несколько месяцев в разных полицейских частях. Не желая приезжать на главный вокзал, всегда полный жандармов, она была вынуждена идти пешком несколько верст, для экономии проведя ночь под открытым небом, и утром села в поезд на маленькой станции.
Многих опасностей она избежала благодаря своей ловкости. Но наибольшие затруднения ждали ее в Петербурге, куда она так горячо стремилась.
Когда после долгого отсутствия революционер внезапно появляется в каком-нибудь городе, не снесшись предварительно с теми, кто там был недавно, его положение бывает довольно затруднительным. Хотя он и может случайно очутиться среди друзей и старых товарищей по делу, все же он имеет мало шансов найти кого-нибудь из них. В качестве нелегальных они живут под фальшивым паспортом и часто вынуждены менять свои имена и места жительства. Нечего и думать разы¬
390


скивать их под старыми именами, потому нто эти беспрерывные перемены делаются не ради развлечения, но в силу необходимости избежать более или менее серьезной опасности. Отправиться по старому адресу конспиратора и спрашивать его под старым именем значило бы рисковать попасть в львиную пасть.
Вследствие этого революционеру приходится долго бросаться из стороны в сторону, пока он наткнется наконец на старых друзей. Он обращается к знакомым между легальными и мирными гражданами, то есть к разного рода чиновникам, дельцам, адвокатам, докторам и т. п., составляющим звено, бессознательно связывающее наиболее активных революционеров с более или менее равнодушными к общественным делам. Многие из них тайно и усердно помогают революционерам. Другие просто принимают их у себя как друзей, не вступая с ними в деловые сношения. Иные случайно встречаются, но знают, от кого можно получить более или менее точные сведения, и т. д. Все эти люди, почти не связанные с движением, меньше всего рискуют быть арестованными и, живя легально под своими именами, могут легко быть разысканы и таким образом доставить нить Ариадны тому, кто не мог или не имел времени получить адреса товарищей.
Приехав в Петербург, Ольга Любатович очутилась именно в таком положении. Но напасть на след легко только тем, которые имели связи и знакомства в городе, Ольга же никогда не оставалась больше нескольких дней в столице. Ее знакомства между легальными ограничивались небольшим кругом, и приехала она в августе, когда все, кто может, уезжают из города. Имея шестьдесят копеек в кармане, она бродила из одного конца Петербурга в другой. Она могла бы свалиться от усталости и попасть в участок как бродяга, если б ей не пришло в голову проведать свою дальнюю родственницу, которая всегда проживала в городе. Это была старая дева, и, хотя при виде Ольги у нее волосы стали дыбом, она все же приняла ее очень ласково. Она оставалась там два дня; но страх бедной старушки был так велик, что Ольга не решалась оставаться долее. Получив от нее несколько рублей, она снова пустилась в свои хождения и тут наконец встретила одного адвоката, который, к счастью, приехал на этот день с дачи по делам в город.
С этой минуты кончились все ее злоключения. Адвокат, ее старый знакомый, предоставил свою квартиру
391


в ее пользование, а сам сообщил о ее приезде своим друзьям из революционеров. На следующий день приятное известие о благополучном бегстве Ольги Любатович распространилось по всему Петербургу.
Ее тотчас же снабдили деньгами и паспортом и поместили в безопасном от полиции месте.
ill
Я встретился с ней в первый раз в Петербурге.
Это было не на «деловом» собрании, а просто на вечере в знакомом семействе. Всех было, считая легальных и нелегальных, человек пятнадцать, в том числе несколько литераторов. Один из них представлял курьезный пример нелегального, одно время сильно разыскивавшегося полицией, который, живя под фальшивыми паспортами в продолжение шести-семи лет, почти легализировался своими ценными, хорошо известными работами в журналах. Там был адвокат, который после многих защит по политическим делам сам наконец попал на скамью подсудимых. Там был юноша 18 лет, в блестящих эполетах, сын свирепого преследователя революционеров. Был чиновник лет пятидесяти, начальник департамента в одном из министерств, который в продолжение пяти лет был нашим хранителем печатей, то есть он хранил большой сундук, наполненный гербовыми марками, фальшивыми оттисками и печатями, приготовляемыми его племянницей, очень симпатичной молодой девушкой, умелой гравершей и чертежницей. Это была очень смешанная компания и на вид странная для тех, кто не знаком с обычаями Северной Пальмиры.
При свободе, характеризующей русские собрания вообще и революционные в особенности, всякий там делает что хочет и разговаривает, с кем ему приятно. Общество и на этот раз распалось на несколько групп, и шум голосов наполнял комнату и часто покрывал отдельные восклицания и смех.
Поздоровавшись с хозяевами и пожав руки друзьям, я присоединился к одной из небольших групп.
Мне нетрудно было узнать Ольгу Любатович, потому что портреты главных обвиняемых по «процессу пятидесяти», в котором она играла немаловажную роль, были распространены в тысячах и имелись у всех.
Она сидела на диване и, склонив голову, медленно
392


пила чай. Ее густая черная коса падала по плечу и концом касалась нижнего края дивана. Когда она встала, коса достала ее колен. Загорелый, смуглый цвет лица обнаруживал южное происхождение; как я узнал потом, ее дед и отец в качестве политических изгнанников из Черногории поселились в России. На самом деле, ничего русского не было в ее лице. Ее черные широкие брови, формы серпа, казались всегда приподнятыми и придавали надменное и смелое выражение ее лицу, что бросалось в глаза при первом на нее взгляде и что придавало ей вид, свойственный женщинам ее родины. От новой отчизны она получила голубые глаза, всегда казавшиеся полузакрытыми длинными ресницами, отбрасывавшими дрожащие тени на ее нежное лицо, и гибкую, тонкую, небольшую фигуру, несколько смягчавшую ее строгую и непреклонную внешность.
Всматриваясь в это лицо, я думал, что именно такой должна была быть Ольга Любатович, как я себе представлял ее по рассказам других. Но вот она улыбнулась и вдруг сделалась неузнаваема. Она смеялась не только ярко-красными губами, но также своими голубыми глазами, круглыми щеками, каждым мускулом лица, которое внезапно осветилось детским, лучезарным блеском. Когда она смеялась от души, то закрывала глаза, застенчиво опускала голову и закрывала рот рукой или рукавом, как это делают девушки-крестьянки. Но как только она переставала смеяться, лицо ее снова принимало строгое, серьезное, почти мрачное выражение.
Мне очень хотелось услышать голос Ольги, чтоб узнать, соответствует ли он этой игре быстрых и внезапных перемен. Но я не имел случая удовлетворить свое желание в тот вечер. Ольга не открывала рта. Ее молчаливость происходила не от равнодушия, потому что она внимательно прислушивалась к разговорам и ее полузакрытые глаза обращались то в одну, то в другую сторону. Сдержанность также не была причиной ее молчания. Ей просто хотелось слушать чужие речи и набираться новых впечатлений. Ничто, казалось, не заставит ее произнести хоть слово.
Только несколько дней спустя, когда я встретил ее одну по конспиративному делу, мне удалось услышать ее голос, и лишь после многих месяцев знакомства мне удалось понять ее характер, оригинальность которого заключалась в соединении двух противоположных черт. Она была ребенком по своему чистосердечию, доходив-
393


тему до наивности, по чистоте души и скромности, обнаруживавшейся даже в дружеских сношениях и придававшей ее чувствам особенно чарующую прелесть. Но в то же время это дитя поражало самых испытанных ветеранов революции своей решимостью, ловкостью и хладнокровием перед опасностью и, в особенности, своей кипучей, твердой силой воли, не признававшей никаких препятствий и заставлявшей ее иногда предпринимать невозможное.
При виде этой простой, скромной молодой девушки, которая краснела, закрывала лицо руками и убегала, когда читали посвященное ей стихотворение, трудно было поверить, что она судилась, перебывала в разных тюрьмах и со многими приключениями бежала из ссылки. Однако достаточно было видеть ее хоть раз за работой, чтобы тотчас же поверить всему. Она преображалась, следуя естественному и неудержимому инстинкту, комбинировавшему хитрость лисицы и ловкость борца. Наружная простота и чистосердечие служили ей щитом Мам- брина, помогавшим выходить невредимой из опасностей, в которых многие опытные конспираторы наверное погибли бы.
Однажды она чуть не попалась в руки полиции во время обыска. Случилось это в Петербурге после ее бегства из ссылки. Приятельница, успевшая на несколько минут опередить жандармов, взбежала, задыхаясь, на лестницу, ворвалась в комнату и едва успела произнести: «Спасайтесь! полиция!» — как городовые уже стали оцеплять квартиру. Ольга даже не успела захватить шляпу. В чем была, она ринулась к черной лестнице и пустилась вниз со всех ног. К счастью, у ворот полицейской стражи еще не было, и она юркнула в небольшую лавочку рядом. Второпях она не успела захватить с собой денег, и у нее всего был двугривенный в кармане. Но это ее не смутило. Она купила платок за 15 копеек и повязала им себе голову на манер горничной; на оставшийся пятачок купила семечек и, выйдя из лавочки, принялась их щелкать с таким невинным и спокойным видом, что полицейские, собравшиеся уже у ворот, не обращали на нее никакого внимания. И это был не первый случай, когда она ускользала из рук полиции. У нее всегда был к услугам неиссякаемый источник способов, военных хитростей и уловок для использования в критические минуты. И при всем том она сохраняла серьезный и даже суровый вид, не допускающий и мысли о какой бы то ни
394


было хитрости или симуляции. Вернее всего, что она не раздумывала, а действовала инстинктивно, вот почему она устраняла опасность с молниеносной быстротой фехтовальщика, парирующего удар.
IV
Роман в ее жизни начался во время ее пребывания в Петербурге после бегства. Она принадлежала к так называвшимся «амазонкам» и была одна из более фанатичных. Она горячо ратовала против любви и браков, утверждая, что они служат большим препятствием в революционной деятельности молодежи обоего пола. Она держалась своего обета несколько лет, но непреодолимая сила чувства разрушила все ее аргументы. В это время проживал в Петербурге Николай Морозов, молодой поэт, красивый собою, очаровательный, как его поэтические мечты. Его карие глаза были полны ласки и блистали как алмазы, когда загорались огнем энтузиазма.
Смелая «амазонка» и молодой поэт встретились — и их судьба была решена. Я не стану распространяться об их поэтическом романе. Их любовь была подобна нежному, чувствительному растению, к которому нельзя грубо прикасаться. Это было свободное, неудержимое чувство. Они не заметили его до тех пор, пока страстно не полюбили друг друга. Они стали мужем и женой. О них говорили, что, когда они вместе, неумолимая судьба не решается их тронуть и ее жестокая рука превращается в охранительницу, отражающую поднятые на них удары. И в самом деле, все их несчастья происходили, когда они бывали в разлуке.
Нижеследующий случай послужил главным образом основанием сказания о милостивой к ним судьбе.
В ноябре 1879 года Ольга попалась в руки полиции. Она была арестована в квартире Александра Квятковско- го, где была устроена засада. Там найдены были динамит, бомбы и т. п. вещи вместе с планом Зимнего дворца, который, после взрыва в последнем, повлек для Квятковского смертную казнь. Конечно, всякий, попавший в такую квартиру, не мог ждать ничего хорошего для себя.
Как только Ольга вошла туда, она была схвачена двумя городовыми. Это делалось для того, чтобы помешать ей оказать вооруженное сопротивление. Она, одна¬
395


ко, не обнаружила ни малейшего желания поступать таким образом. Она притворилась удивленной, пораженной и тут же сочинила историю о том, как она шла к портнихе, жившей этажом выше, с заказом, но ошиблась дверью; она понять не могла, чего они от нее хотят, и желала вернуться к своему мужу; все это были обыкновенные побасенки, на которые полицейские перестали обращать внимание. Но Ольга так хорошо вошла в свою роль, что пристав склонен был ей поверить. Он заявил ей, что если она не хочет немедленно попасть в тюрьму, то пусть скажет ему свое имя и поведет его к себе на квартиру. Ольга назвала первое попавшееся на язык имя, но что касается квартиры, то с выражением глубокого отчаяния в лице она сказала, что не может и не хочет ни назвать, ни повести его туда. Пристав настаивал, и на ее повторные отказы он заметил наивной барыньке, что ее упорство только вредит ей и к тому же бесполезно, потому что, зная ее имя, он всегда может получить ее адрес в адресном столе. Пораженная этим неопровержимым аргументом, Ольга согласилась повести его к себе на квартиру.
Как только Ольга вышла на улицу в сопровождении пристава и городовых, она встретила товарища, направлявшегося тоже в квартиру Квятковского, где на этот день было назначено деловое собрание террористов. Благодаря этой случайной встрече террористы избегли очень серьезной опасности, грозившей им. Окна квартиры Квятковского были так расположены, что с улицы невозможно было видеть сигнала.
Само собою разумеется, друзья не показали виду, что знают друг друга, но Мария А., видя Ольгу в сопровождении полицейских, тотчас же поспешила известить всех об ее аресте, в чем не могло быть никакого сомнения.
Первым нужно было предупредить Морозова, к которому полиция, конечно, явится с обыском. Ольга была уверена, что ее друг именно так и поступит, и теперь главной задачей было задержать своих охранителей и тем дать Морозову время «очистить» свою квартиру и самому уйти. Последнее беспокоило ее больше всего, потому что Гольденберг показал, что Морозов принимал участие в подкопе, связанном с московским покушением, и ему, значит, грозила смертная казнь.
Ободренная счастливой встречей с другом, Ольга, не говоря ни слова, повела полицейских в Измайловский
396


полк — на другой конец города. Нашли улицу, номер дома. Пригласили дворника. И тут случилось неизбежное. Он заявил, что не знает Ольги и что она не живет в этом доме.
Услышав это, Ольга закрыла лицо руками и предалась отчаянию. Рыдая, она призналась, что обманула их из страха перед мужем, человеком крутого нрава, что поэтому она не решилась назвать себя, ни дать своего настоящего адреса.
— К чему все это, сударыня! — воскликнул пристав.— Разве вы не понимаете, что вы только вредите себе этими проволочками? Прощаю вас на этот раз по вашей молодости, но только не советую повторять подобные проделки и прошу вас немедленно вести нас на вашу квартиру, не то пожалеете.
После некоторого колебания Ольга решилась исполнить требование пристава. Она дала свое имя и сказала, что живет на одной из линий Васильевского острова.
С час времени ушло, пока они добрались до места. Наконец они подошли к указанному дому. Здесь повторилась та же сцена с дворником. Тут пристав потерял всякое терпение и объявил ей, что везет ее прямо в участок, не делая предварительного обыска на ее квартире. Услышав такое жестокое решение, Ольга впала в истерику. Принесли холодной воды, попрыскали ей лицо, и, когда она немного успокоилась, пристав велел ей следовать за ним в участок. Истерический припадок возобновился, но на сей раз пристав был неумолим и пригрозил потащить насильно, если она не пойдет добровольно.
Отчаянью Ольги не было пределов.
— Послушайте! — воскликнула она. — Я расскажу все.
И она принялась излагать историю своей жизни
и брака. Она была дочерью крестьянина, и она назвала губернию и свою деревню. До шестнадцати лет она оставалась с отцом и работала по хозяйству. Однажды молодой инженер — ее будущий муж, — работавший на железной дороге, поселился у них в доме. Он влюбился в нее, отвез ее в город, поместил у своей тетки и нанял ей учителей, потому что она ничего не знала и была даже неграмотна. Потом он женился на ней, и они были очень счастливы в продолжение четырех лет; но после этого он переменился, стал раздражителен, груб, и она боялась, что он ее разлюбил; но она продолжала любить его по- прежнему, так как она была обязана ему всем и не могла быть неблагодарной. Теперь же она опасалась, что он
397


страшно на нее рассердится, если увидит ее возвращающейся домой в сопровождении полиции. Это покажется таким позором, он подумает, что ее обвиняют в краже...
Все это на разные лады и со всевозможными подробностями и повторениями было изложено Ольгой, причем история ее прерывалась то вздохами, то восклицаниями, то слезами...
Пристав, хотя и раздраженный, все же выслушал историю до конца. Он не хотел возвращаться с пустыми руками и надеялся, что на этот раз ее россказни к чему- нибудь приведут. С другой стороны, он был убежден, что арестованная им женщина, как это часто бывает у нас на Руси, ни в чем не повинна. Когда Ольга окончила свой рассказ, он принялся ее утешать. Он уверял ее, что муж, наверное, ее простит, когда она ему объяснит, в чем дело, что такая вещь может случиться со всеми и т. д. Ольга немного сопротивлялась и наконец попросила пристава дать ей обещание, что он объяснит ее мужу, что она ничего дурного не сделала; мало того, она настаивала на этом. Пристав соглашался на все, лишь бы довести дело до конца, и на этот раз Ольга повела его на свою настоящую квартиру. Она выиграла три с половиною часа, так как ее арестовали в два часа, а привела она полицию к себе на квартиру в половине шестого. Она не сомневалась в том, что Морозов исчез, успевши предварительно очистить квартиру.
Поднявшись по лестнице в сопровождении дворника и полицейских, она позвонила. Дверь отворилась, и все вошли в переднюю, затем в гостиную. Тут ожидал ее страшный сюрприз. Морозов самолично сидел у стола в халате с карандашом в руках и пером за ухом. С Ольгой сделалась истерика. На этот раз настоящая.
Как это случилось, что он не ушел?
Приятельница, встретившаяся Ольге, конечно, не преминула тотчас же уведомить Морозова, которого застала дома вместе с тремя-четырьмя товарищами. Узнав об аресте Ольги, их первой мыслью было остаться на месте, вооружиться и, дождавшись ее появления, отбить ее силой. Но Морозов энергично восстал против этого плана. Он совершенно основательно возразил, что такое предприятие более опасно, чем выгодно, потому что полицейские вместе с дворниками, будучи многочисленнее, могут заставить их дорого заплатить за такую попытку. В наилучшем случае они рисковали потерять несколько чело¬
398


век, спасая одного. Его мнение взяло верх, и план этот, отличавшийся больше великодушием, чем осторожностью, был оставлен. Комнаты были очищены от всего компрометирующего с необыкновенной быстротой. Когда все было готово и нужно было уходить, Морозов удивил своих товарищей своим решением. Он сказал, что останется один дома и будет ждать появления полиции. Сначала они подумали, что он рехнулся, потому что все знали, и он не хуже других, что его ожидало в случае ареста. Но он надеялся этого избежать, он даже рассчитывал спастись вместе с Ольгой и, во всяком случае, решил разделить ее участь. Они либо уйдут, либо погибнут вместе. Товарищи выслушали его со смешанным чувством огорчения, изумления и восторга. Никакие увещания, просьбы не могли поколебать его решимости, и они ушли, попрощавшись с ним как с заранее осужденным на гибель.
Он выработал план — точно подсказанный таинственным инстинктом, — вполне совпадавший с планом Ольги, хотя они никогда до того об этом не сговаривались. Он тоже решил изображать вполне невинного человека и все устроил так, чтобы произвести впечатление самого мирного обывателя. Так как он был прописан инженером, стол его украсился чертежами всевозможных размеров, сам же он, облекшись в халат и надев туфли, усердно копировал какой-то план в ожидании неприятных посетителей.
В таком виде и погруженный в свое мирное занятие он был застигнут полицией. Можно себе представить последовавшую затем сцену. Ольга бросилась к нему на шею с потоком слов, неразборчивых фраз, восклицаний, извинений и жалоб на этих людей, арестовавших ее за то, что она пришла к своей портнихе. Но при этом она ухитрилась шепнуть ему * на ухо: «Разве тебя не предупредили?» — «Да, все в порядке, не тревожься», — ответил он ей тоже шепотом.
В то же время он разыгрывал роль любящего мужа, оскорбленного таким скандалом. Побранив ее немного, он постарался ее успокоить и затем обратился к приставу за разъяснением, так как он ничего не мог разобрать из бессвязных слов жены. Пристав вежливо изложил все случившееся. «Инженер» был страшно удивлен и огорчен и не мог удержаться, чтобы не попрекнуть свою жену за ее непростительную неосторожность. Пристав, на которого вид мужа и всей обстановки произвели успокои¬
399


тельное впечатление, заявил, однако, о необходимости произвести обыск.
— Я надеюсь, вы меня извините, — прибавил он, — но я обязан исполнять долг службы.
— Я охотно подчиняюсь закону, — ответил на это «инженер».
Он жестом указал приставу, что квартира к его услугам.
Обыск сделали и, конечно, ничего инкриминирующего не нашли.
— По-настоящему, я должен бы арестовать вашу жену ввиду ее поведения, но я этого не сделаю. Я вас лишь оставлю под домашним арестом до проверки ваших паспортов. Видите, — прибавил он, — полицейские чины вовсе не такой жестокий народ, как их изображают.
— Во всякой профессии есть честные люди, — отвечал «инженер» с поклоном.
Они обменялись еще любезностями в таком же роде, и пристав удалился вместе с своими подчиненными под хорошим впечатлением от такого вежливого и приятного приема. Однако в передней он оставил городового с строгим наказом не упускать из виду жильцов квартиры впредь до новых распоряжений.
Морозов и Ольга остались одни. Первый акт импровизированной комедии сошел с большим успехом. Но гроза далеко еще не миновала. Проверка паспортов обнаружит, что они фальшивые. Неизбежным последствием будет распоряжение об их аресте, и это может случиться очень скоро, в особенности если проверка будет сделана по телеграфу. Их страж, суровый и неподвижный, с саблей на боку и револьвером за поясом, сидел в кухне, помещавшейся как раз против входной двери квартиры, так что он мог видеть всех приближавшихся к ней. В продолжение нескольких часов они ломали головы и шепотом обсуждали всевозможные планы бегства. О том, чтобы освободиться силой, нечего было и думать. Все оружие было увезено из квартиры до обыска, а невооруженным можно ли было сразиться с таким рослым детиной с револьвером и саблей в руках? Они было надеялись, что он от скуки заснет. Но эта надежда не осуществлялась. Когда под каким-то предлогом Морозов вышел в коридор около одиннадцати часов и прошел мимо кухни, то увидел городового на своем посту с широко открытыми глазами, бодрствующего и внимательного, каким он был вначале. Однако Ольга готова была заключить, что путь
400


.к свободе открыт и им остается лишь уйти, — так сияли глаза Морозова по его возвращении. И в самом деле, он нашел, что ему было нужно,—простой и верный план бегства. Дверь одной из комнат квартиры открывалась в коридор и находилась рядом с кухней. Морозов заметил, что когда эта дверь отперта настежь, то она вполне закрывает вход в кухню и таким образом заслоняет от городового и выходную дверь, и дверь комнаты, в которой находились его пленники. Можно было, следовательно, пройти через коридор, не будучи замеченным городовым. Но это могло случиться лишь в том случае, когда кто-нибудь откроет дверь, заслоняющую собой кухню. Ни Ольга, ни Морозов не могли этого сделать, потому что, открыв дверь по какому-либо поводу, им пришлось бы ее оставить в таком положении, а это возбудило бы подозрение городового, который настиг бы их, прежде чем они добрались бы до лестницы. Довериться квартирной хозяйке? Соблазн был велик. Если б она согласилась им помочь, успех был обеспечен. Но что, если она откажет! Кто мог гарантировать, что, страха ради иудейска, она не откроет всего полиции? Само собою разумеется, она не имела понятия о том, кто ее жильцы.
Решено было не посвящать ее в тайну, но положиться на ее содействие без ее ведома, и на этом Морозов построй л план бегства. Каждый вечер около одиннадцати часов хозяйка заходила в маленькую комнату, где находился водопроводный кран, и наполняла два ведра водой для кухонного котла на следующий день. Так как комната была мала, то дверь оставалась открытой, и одно из ведер помещалось в коридоре, пока другое наполнялось водой. Все зависело от того, в каком положении очутится ведро. Дюйм или два в ту или другую сторону решал их судьбу, потому что, только когда дверь открывалась настежь, кухня заслонялась ею и скрывала выход на лестницу. Если дверь не была раскрыта настежь, то часть выходной двери была видна из кухни. До решающего момента оставалось полчаса времени, которым они воспользовались для приготовления к бегству. Их платье висело в шкафу, находившемся в коридоре, поэтому пришлось удовольствоваться вещами, бывшими в комнате. Морозов надел летнее пальто. Ольга накинула на плечи шерстяной шарф, чтобы хоть сколько-нибудь защитить себя от холода. Чтобы как можно больше заглушить звуки шагов, могущих возбудить подозрение стража, они
14 С. М. Степняк-Кравчинский, т. 2 401


надели галоши прямо на чулки, так как обувь свою они нарочно выставили для чистки в кухню и тем устраняли всякую тень подозрения.
Все наконец готово, и они прислушивались к малейшему движению хозяйки. Вот раздалось звяканье пустых ведер. Хозяйка вышла в каморку, оставила дверь открытой и принялась за работу. Минута наступила. Морозов выглянул и — о ужас! Пустое ведро едва переступало порог каморки, и дверь была отворена под таким острым углом, что даже из. их комнаты можно было видеть кухню. Он повернулся к Ольге, стоявшей за его спиной, удерживая дыхание, и сделал энергичный отрицательный знак головой. Прошло несколько минут, показавшихся им вечностью. Наливание водой прекратилось, ведро наполнилось. Хозяйка собиралась опустить его на пол. Оба вытянули шею и сделали шаг вперед, не будучи в состоянии долее сдерживать себя. На этот раз тяжелое ведро ударилось об дверь, которая от толчка подалась назад и, таким образом, прикрыла кухню, но при этом случилось новое несчастье. Под тяжестью полного ведра хозяйка перегнулась и почти высунулась в коридор.
— Она увидела нас, — прошептал Морозов, отступая назад в комнату.
— Этого быть не может, — возразила Ольга, и она была права.
Хозяйка исчезла в каморку, и через минуту вода снова побежала из крана.
Не теряя ни секунды, не поворачиваясь даже, Морозов схватил за руку Ольгу, и оба вышли из комнаты, пробежали коридор, тихонько отворили входную дверь и очутились на площадке лестницы. Они осторожно спустились с лестницы и вышли на улицу легко одетые, но с еще более легким сердцем. Четверть часа спустя они уже были в доме друзей, ожидавших их в большом волнении и встретивших их с радостью, которую легче вообразить, чем описать.
Их бегство не было замечено вплоть до следующего утра, когда хозяйка явилась убирать комнату.
Когда власти узнали о бегстве предполагаемого инженера с женой, то догадались тотчас же, что их перехитрили. Пристав, которого так основательно одурачили, был вне себя и обнаружил необыкновенную, хотя и запоздалую, энергию в расследовании всего дела. Проверка паспортов, конечно, показала, что они были фальшивые : значит, беглецы — люди нелегальные, и полиции
402


нужно было выяснить их личности. Сделать это было нетрудно, потому что оба уже побывали в руках полиции, которая хранила их карточки. Хозяйка квартиры и дворник признали их, когда жандармы показали им фотографии жильцов. Сличение с описанием их примет, хранившимся в архиве жандармерии, не оставляло никакого сомнения в личностях бежавших. Таким образом, полиция убедилась в том, какая крупная добыча исчезла из- под ее носа. Об этом можно узнать из отчета по процессу Ширяева и его товарищей. Жандармы произвели ряд свирепых обысков в поисках за беглецами, но их труды пропали даром.
Когда охота за ними притихла, Ольга и Морозов оставили свое убежище и снова приняли активное участие в партии. Несколько месяцев спустя они уехали в Женеву, где Морозов собирался окончить начатую работу о русском революционном движении. Тут Ольга сделалась матерью, и на время вся сила ее пылкого темперамента сосредоточилась в любви к ее девочке. Она, казалось, забывала даже о своем муже в своей всепоглощающей преданности к малютке. Интенсивность ее чувства не имела пределов.
Четыре месяца спустя Морозов должен был вернуться в Россию по революционным делам. Ольга не могла ехать одновременно, имея грудного ребенка на руках, и с тяжелым предчувствием отпустила его одного.
Через две недели он был арестован.
При этом ужасном известии Ольга не упала в обморок, не ломала рук, даже не проронила ни одной слезы. Она подавила свое горе. Единственная, непреодолимая, первенствующая над всем мысль овладела ею — бежать к нему на помощь, спасти его во что бы то ни стало, деньгами, хитростью, кинжалом, ядом, рискуя погибнуть самой, лишь бы спасти его.
А ребенок? Это слабое маленькое создание, еще так нуждавшееся в материнской заботе? Что может она предпринять с бедной малюткой, почти уже сироткой?
Она не может взять ее с собой. Она должна ее оставить тут.
Ужасную ночь провела бедная мать со своей девочкой накануне отъезда. Кто может изобразить терзания ее сердца перед мучительной альтернативой: оставить ребенка, чтобы спасти любимого человека, или же предоставить его судьбе, чтобы сберечь девочку. На одной стороне было материнское чувство, на другой — ее
14*
403


идеалы, убеждения, ее преданность делу, которому Морозов так беззаветно служил.
Ольга не колебалась ни минуты. Она должна ехать.
В утро ее отъезда, попрощавшись со всеми друзьями, она заперлась одна в комнате с малюткой на несколько минут. Она вышла с лицом смертельно бледным и мокрым от слез.
Ольга уехала. Она подняла все и всех на ноги, чтобы спасти любимого человека. Двадцать раз она была на волосок от ареста. Но все ее усилия ни к чему не привели. Обвиняемый по делу о покушении на царя, Морозов был посажен в Петропавловскую крепость, а оттуда бежать невозможно. Но Ольга не сложила оружия и продолжала с непреклонным упорством создавать планы его спасения. И все это время она мучилась, если не так скоро получала известие о своей девочке. Ее беспокойству не было конца, когда письмо запаздывало на один-два дня. Ребенок не выходил у нее из головы. Однажды она подобрала щенка, еще слепого, валявшегося на куче мусора. «Мои друзья смеются надо мной, — писала она, — но я люблю этого щенка, потому что его жалобный писк напоминает мне мою девочку...»
Девочка умерла. В продолжение целого месяца никто не решался сообщить ей печальную весть. Наконец молчание было прервано...
Несколько недель спустя Ольга была арестована.


ДЖУЗЕППЕ ГАРИБАЛЬДИ
;©
2 июня телеграф разнес по всему миру печальную весть о смерти Гарибальди. Хотя не раз уже за последние полгода зловещие телеграммы о его здоровье тревожили общество; хотя во время его последней поездки, или, лучше, триумфального шествия на годовщину сицилийских вечерен, всем было ясно, что в этом семидесятилетием, прикованном болезнью к своей тележке старце осталось лишь слабое дуновение жизни, тем не менее известие о его кончине поразило и потрясло всех как величайшая неожиданность.
Мы не будем говорить ни о бесчисленных демонстрациях, которыми печаль, вызванная известием о смерти Гарибальди, выразилась во всех концах Италии, ни о всеобщем единодушном трауре, ни о безмолвных печальных процессиях в сотни тысяч человек к тем местам городов, которые были освящены каким-нибудь воспоминанием об умершем... Иначе и быть не могло: печаль была слишком искренна, задушевна, всеобща... В течение целого полустолетия Гарибальди наполнял громом своего имени два полушария. Все, что было в старом поколении свободолюбивого и благородного, с трепетом и замиранием сердца следило за подвигами этого полусказоч- ного героя. В Италии же почти все это поколение перебывало в разные эпохи под его знаменами. И все без исключения — молодые и старые, ученые и неученые — зачитывались и заслушивались рассказов об удивительных деяниях этого человека и об его еще более удивительной личности.
Ярлык, на лицевой стороне которого написано «герой», имеет свою изнанку, на которой всегда почти написано «изверг». Такими были все цезари и наполеоны — большие, средние, малые и малейшие, — и героизм их заключается лишь в том, «что, не щадя ни себя, ни дру¬
405


гих» (больше, впрочем, «других»), они добивались личного возвышения. Гарибальди для себя лично никогда ничего не добивался. Даря царства, он оставался беден, как последний из своих волонтеров, и, возвращаясь после полугодичной диктатуры в Королевстве Обеих Сицилий, он явился на свою Капреру с пятьюдесятью франками в кармане и мешком фасоли под мышкой. Ни честолюбие, ни властолюбие не заставили его ни разу пожертвовать лишней жизнью своих солдат или совершить какой- нибудь поступок, не внушенный безусловно и исключительно благом родины, любовью к людям. Из любви к людям и родине он рисковал не только жизнью своей и своих детей, но даже своей славой, как это было в 1859 и 1866 годах в Италии и в 1871 году во Франции, где он, седой полководец, победитель в сотнях сражений, соглашается занять невыгодное для него положение и поступить под начальство тупицы Ла Мармора или какого-то Камбриеля, известного только тем, что накануне постыдно бежал перед пруссаками.
И народ это понял. Он угадал, какой бескорыстной и беззаветной любовью горит к нему сердце этого героя, разрушителя царств, разгоняющего полчища врагов одним взмахом своей шпаги, — и, всегда обманутый, всегда попираемый именно своими лживыми друзьями, народ обоготворил своего великого сына, обоготворил повсюду, куда только проникла слава о нем. И народный инстинкт не ошибался, потому что Гарибальди, напоминая цельностью и артистической гармонией своей натуры классических героев, далеко превосходит их благородным культом чистой идеи и широким космополитизмом, незнакомым ни Сципионам, ни Филопеменам, не поднимавшимся выше узкого муниципального и национального патриотизма.
Если велико обаяние имени Гарибальди у народов, знающих о нем только понаслышке, то что же должно быть в Италии, у пламенного, впечатлительного народа, который видел его во плоти, лицом к лицу, и для блага которого он столько потрудился?
Здесь популярность Гарибальди переходила уже во всемогущество. И следует заметить, что власть его была столь же своеобразною, единственною в своем роде, как и его личность. Всякая сколько-нибудь сильная власть опирается на нравственный принцип, на уважение масс. Но рядом с этим, даже во власти, основанной на чисто духовном начале, как папство, например, мы видим все¬
406


гда более или менее обширную организацию — военную, чиновничью, духовную, — связанную с центральной властью материальными и иными интересами и потому усердно ее поддерживающую. У Гарибальди ничего подобного не было. Беспримерная власть его опиралась исключительно на нравственном обаянии его собственной личности. Он действовал на массу прямо и непосредственно, без всяких промежуточных рычагов. В этом отношении Гарибальди едва ли не единственный человек во всей всемирной истории.
А между тем, чтобы иметь понятие о размерах власти этого «некоронованного короля Италии», — достаточно вспомнить любое из его кратких появлений на континенте за последние 15 — 20 лет. Особенно многознаменателен в этом отношении его приезд в Рим, в 1872 году. Гарибальди был не в ладах с правительством. Публика это очень хорошо знала. Знало и правительство. Но никому не было известно, с чем — с войной или с миром — едет старый диктатор, что еще более увеличивало тревогу ожидания. Очевидцы рассказывают, что со времен революции 48 года город не находился в таком возбуждении. Буквально весь народ высыпал на улицу. Невозможно описать энтузиазма, с каким был встречен Гарибальди. «Мы были как сумасшедшие» — вот подлинное выражение участников. И настроение всей этой трехсоттысячной толпы, выраженное несколькими депутациями, резюмировалось словами: «Generale, che cosa volete? («Генерал, чего вы хотите?») Между тем войска, полиция — все это куда-то позапряталось, исчезло, точно провалившись сквозь землю. Нигде никаких признаков власти: это была предосторожность в высшей степени дальновидная. Ввиду полной невозможности оказать какое-нибудь сопротивление при таком возбуждении народа, было, конечно, всего благоразумнее устранить малейший повод к его раздражению и положиться на благородство и великодушие старого республиканца, каким всегда был и оставался Гарибальди. Расчет оказался совершенно верным. Выйдя на балкон, Гарибальди сказал:
— Я хочу, чтобы день моего приезда в Рим был днем спокойствия.
И толпа, готовая на все по одному его знаку, мирно разошлась по домам.
Вообще каждый раз, когда Гарибальди приезжает в какой-нибудь город, там, по выражению итальянцев, «нет больше ничего, кроме него».
407


Будучи до такой степени проникнута гарибальдий- ским культом, воспринимая с величайшим любопытством каждое слово и известие о нем, народная фантазия не могла не переработать по-своему его жизни, подвигов и даже личности. Таким образом возникла и не могла не возникнуть гарибальдийская легенда — новая особенность этого человека, который в век царства газет и репортеров на наших глазах, при жизни, сделался полумифическим существом, как средневековые герои вроде Карла Великого, Фридриха Барбароссы и др. — через несколько столетий после смерти.
Зародыши гарйбальдийской легенды мы встречаем еще в Америке. Когда сорок лет тому назад с 13 человеками он разбивает целую роту империалистов, негры Монтевидео прозвали его «el diablo Ыапсо» — «белым дьяволом» — и рассказывали о нем кучу фантастических басен. Когда же после целого ряда почти сказочных подвигов он въезжал на белом коне триумфатором в Монтевидео — старухи рыбачки кричали что есть мочи:
— Viva san Miguel! (Да здравствует архангел Михаил !)
Наполовину архангел, наполовину сатана — таким отчеканился он и в воображении европейцев, когда в 1849 году с горстью ветеранов своего итальянского легиона он явился на равнинах Ломбардии и в стенах вечного города. Дикий наездник пампасов, в красной рубашке и высокой калабрийской шапке, с широким белым пончо на плечах, с огненно-красными кудрями и такой же бородой, развевающимися по ветру, прекрасный, как античный Марс, окруженный славою каких-то сказочных побед, одержанных где-то за океаном в неведомой земле, — не мог не поразить воображения как своих, так и чужих, потому что слишком резко отличался от скроенных по одной мерке, затянутых в мундир «казенных» генералов.
И действительно, одновременно со славою, которой покрывает себя Гарибальди в Старом Свете, растет о нем и народная легенда. Но тут происходит уже известная дифференциация: архангел отделяется от сатаны. Первое остается у своих; второе — у врагов. Австрийские кроаты и бурбонские баварцы зовут его «красным чертом». О его приближении можно узнать по запаху серы. Глаза его горят, как «окошки ада». Рыжая борода составлена из языков пламени, которым поджаривают грешников. Он продал душу сатане, который его и защищает,
408


и потому его не берет никакая пуля. Прежде чем спускать курок, кроаты Генперта и Прочашки и баварцы Ланцы крестят свои ружья, чтобы снять заклятие. Но это не мешало им удирать во все лопатки, завидев шедшую на них в атаку беспорядочную колонну волонтеров, впереди которых, неуязвимый, как Ахиллес, шел сам «красный дьявол».
Та же вера в неуязвимость Гарибальди высказывается и в народных сказаниях о нем, с тою только разницею, что здесь это приписывается не дьявольскому покровительству, а заступничеству святых. Сам Гарибальди снова превращается в архангела Михаила или св. Вито, и, не обращая ни малейшего внимания на папские и поповские проклятия, раздающиеся против него по церквам, крестьяне ставят портрет Гарибальди в молельне рядом с своими иконами, а рыбаки, отправляясь в опасное плавание, вешают себе на шею ладанки с изображением мадонны и Гарибальди.
Но настоящая гарибальдийская легенда ведет свое начало с 1860 года, т. е. с его сицилианского похода, когда с горстью в тысячу человек он в полтораста дней завоевывает обширное королевство с десятимиллионным населением, рассеяв по ветру стотысячную армию с артиллерией, кавалерией, крепостями и флотом.
Тут уже одного архангела оказывается недостаточно, и сперва сицилианцы, а потом неаполитанцы снова воссоздают в лице Гарибальди соединение неба с адом. Гарибальдийская легенда принимает совершенно эпическую форму, и в народных песнях поется, что он родился —
D’un demonio е d’una Santa,—
от демона и святой, а именно: святой Розалии, патронессы Сицилии и специально города Палермо, пользующейся в этой провинции такой же популярностью, как Сан-Женаро в Неаполе или Николай-угодник у забайкальских бурят. Случайное созвучие имен — так как знаменитая святая происходила из фамилии Синибальди — в глазах народа служит несомненным подтверждением справедливости этой легенды, являющейся, быть может, своеобразным отголоском или, если угодно, гипотетическим объяснением папских проклятий и отлучений против Гарибальди.
Но всякая легенда, чтобы принять окончательную форму, должна охватывать всю жизнь своего героя. К великому удивлению культурного человека, народная
409


фантазия перед этим препятствием вовсе не останавливается. По словам легенды, создавшейся за 20 лет до смерти Гарибальди, он уже давно умер, именно — при осаде Гаэты. Но у него двенадцать братьев, все белокурые, все прекрасные, все храбрые, как Zi Рё — дядя Пё (уменьшительное от Джузеппе). Миф о мнимой смерти Гарибальди и о двенадцати братьях до такой степени утвердился в Неаполе, что несколько раз отголоски его переходили даже в печать и о нем знал сам Гарибальди, который в последнее свое путешествие нарочно пожелал показаться народу, чтобы убедить его, что он жив.
Кроме этих чисто мифических легенд, о разных событиях жизни Гарибальди ходит в народе, преимущественно на юге, целая масса поэтических сказаний. Эти импровизации безграмотных сицилианских рапсодов, иногда известных по имени, как, например, Ла Фата, Оливери и др., но большею частию вовсе неизвестных. Некоторые из этих произведений вошли в сборник Сальваторе Морино и воспевают различным образом изукрашенные и искаженные исторические эпизоды сицилиан- ской кампании. Около Неаполя, стирая на реке белье, женщины до сих пор поют:
На белом коне Едет Галубарда,
Едет Галубарда В красной рубашке;
Кто на него ни взглянет,
Тот с ума сойдет.
И не только народ, даже печатная литература о Гари- бальди полна вымыслов чисто легендарного характера, так что, как это ни странно, уже и в настоящее время нужно составлять о Гарибальди критическую биографию, как о героях давно минувших времен. По мере изложения мы укажем для примера некоторые из таких апокрифических вставок, иногда весьма распространенных. Теперь же спешим перейти к самой биографии, так как она лучше всего объяснит нам обаятельное действие его личности как на образованные классы, так и на народ.
I
Гарибальди родился 4 июля 1807 года в Ницце, в маленьком домике на Quai Lunci. Отец его, моряк, имел собственное небольшое каботажное судно, на котором
410


плавал у берегов Средиземного моря, занимаясь торговлей. Многие биографы рассказывают, что маленький Джузеппе, бывший любимцем в семье, предназначался к поступлению в духовное звание, как высшее, доступное плебеям. Несомненно, однако, что мальчика кое-чему учили: аббат Джиаконе обучил его грамоте и письму; некий дон Арена, бывший военный, преподавал ему основания элементарной математики. «Ему я останусь благодарен до гроба, — говорил Гарибальди о последнем. — Он обучил меня родному языку и отечественной истории, читая со мною римскую историю, между тем как вообще в Ницце, вследствие французского влияния, редко кто обучался тому и другому».
Воспитанием маленького Джузеппе много не занимались. Он рос на полном приволье. «Гимнастике,—говорит Гарибальди, — я учился, лазая по деревьям; фехтованию — стараясь защитить собственную голову от ударов и половчее хватить противника».
Будучи всего восьми лет от роду, он спас жизнь крестьянке, упавшей в воду, так как уже тогда плавал как рыба. Вообще случаев спасения жизни ближнего с опасностью для своей собственной в биографии Гарибальди множество.
По мере того как рос маленький Джузеппе, любовь к морю, к путешествиям, к приключениям проявлялась в нем все сильнее и сильнее, так что ввиду этой страсти родителям пришлось согласиться отпустить его в море. Первое свое путешествие Гарибальди совершил в Одессу, матросом на бригантине «Costanza». Во второй раз он отправился вместе с отцом в Рим. В жизни Гарибальди это было великим событием.
«Для меня, — говорит он, — страстного поклонника античной древности, Рим был по-прежнему столицей мира, священным городом, гигантские руины которого, сиявшие славой и величием предков, заставляли болезненно сжиматься сердце при мысли о беспредельном унижении, в котором находился тогда вечный город и вся-Италия, колыбель стольких героев».
Любопытно, что посвящение Гарибальди в «рыцари духа», как сказал бы Гейне, произошло в России, в Таганроге, в одном из скромных трактиров, где несколько итальянских моряков имели привычку собираться за стаканом вина. В числе их оказался один из членов «Молодой Италии», основанной несколько лет тому назад Джузеппе Маццини. Однажды в этот самый трактир зашел
411


Гарибальди и, сев в дальнем углу — так как среди присутствующих у него знакомых не было,—услышал пламенную речь молодого маццинианца Кунео, впоследствии известного патриота, говорившего о страданиях родины и указывающего на заговор как на единственное средство для ее освобождения.
«Скажу откровенно, — говорит в своих записках Гарибальди, — Христофор Колумб, окруженный взбунтовавшимися моряками, когда в конце последнего, третьего, дня услышал крик: «Земля!» — не был счастливее, чем я, увидав первые лучи зари возрождения Италии и услыхав слово «отечество) из уст человека, посвятившего себя делу ее освобождения)).
Это случилось в 1831 году. С этого вечера Гарибальди записывается в члены «Молодой Италии» и, как пишет в своих не изданных до сих пор стихах, «на льдах Понта» (для итальянца — где Россия, там непременно лед) в присутствии «диких казаков» поклялся «умереть за отечество».
Но это была лишь первая ступень посвящения. Вскоре в душе молодого моряка идея отечества слилась с другой, еще высшей, — идеей человечества.
Как раз в этом году сенсимонисты, изгнанные из Парижа, направлялись на восток. Капитаном судна, перевозившего их в Константинополь, случайно оказался Гарибальди. В числе изгнанников были некоторые из наиболее видных и талантливых представителей этого учения: Фердинанд Лессепс, мечтавший уже о прорытии Суэцкого канала, за что приобрел репутацию сумасшедшего; Фелициан Давид — будущий творец «Мелодий пустыни»; Эмиль Барро, предводительствовавший всей маленькой колонией.
Легко понять, какое обаяние должен был сенсимонизм иметь для такой отзывчивой и восторженной натуры, как Гарибальди. Широкие идеи братства и равенства всех людей, благородные мечты об уничтожении бедности и всякого страдания на земле и даже самая догма реабилитации плоти — все это пленило молодого капитана.
«Точно завеса упала с моих глаз, — писал 30 лет спустя Гарибальди,—горизонт мой расширился, и над вопросом итальянским, национальным, я увидел вопрос о человечестве. Пока я не познакомился с Э. Барро, я решил посвятить свою жизнь служению моей родине. По¬
412


знакомившись же с ним, я решил посвятить ее на служение всему человечеству».
Не будучи в силах продолжать долее жизнь моряка- торговца, горя желанием совершить что-нибудь на пользу дела освобождения Италии, которому он посвятил себя, Гарибальди по возвращении в Италию отправился в Марсель. Некий Кови представил его Маццини.
Эти два замечательнейших человека своего поколения встретились здесь в первый раз. Гарибальди в это время был уже человеком, определившимся по направлению и цели жизни. Но не подлежит сомнению, что в выборе путей для достижения заветных идеалов, а также в окончательной формировке убеждений Маццини должен был оказать на него большое влияние. Гарибальди было тогда 24 года, Маццини —29, но последний был несравненно старше его политической опытностью и образованием. Это были натуры диаметрально противоположные, но, по-видимому, созданные для того, чтобы привлечь друг друга. Маццини был аскет, пророк, фанатик, беззаветно поглощенный одной исключительной идеей. В нем не было ни отзывчивости, ни благородной терпимости Гарибальди. Это был сектант типа Кальвина, способный жечь на кострах Серветов. Но в этой-то исключительности, в этой концентрации всех духовных сил этого необыкновенного человека на одном предмете и заключается тайна того поистине феноменального влияния, какое имел Маццини на всю свою партию. Человек без всякого прошлого, без имени, окруженного ореолом подвигов или мученичества (Маццини должен был эмигрировать совсем еще юношею и только один раз непосредственно рисковал собственной головою, так что враги высказывали даже сомнение в его личной храбрости), Маццини благодаря лишь своему железному характеру, мощному уму и в особенности непоколебимой и неугасаемой вере в свою Италию, единую и свободную, сумел с юношеского возраста и до могилы оставаться единственным, всеми признанным главою — Santo Maestro — святым учителем, как его называли, — по одному слову которого люди шли на верную гибель, на виселицы, на расстреляние. Восторженный юноша, каким был тогда Гарибальди, должен был более всякого другого очароваться таким человеком.
Впоследствии между ними произошло охлаждение. Но доказательством их прежней большой дружбы может служить то, что, сражаясь в Америке, Гарибальди нико¬
413


гда не забывал уведомлять о всяком важном для итальянского имени сражении своего друга, неутомимо продолжавшего работать на континенте на пользу освобождения родины, и первый корабль, которым Гарибальди пришлось там командовать, он назвал именем Мац- цини.
В это время «Молодая Италия» организовала так называемую сен-жюльенскую экспедицию. Гарибальди принял с энтузиазмом миссию, возложенную на него Маццини. Он поступил на королевскую службу во флот с целью вербовать там адептов революции и успел в этом настолько, что фрегат «Des Geneys», где он служил, готов был передаться республике, лишь только начнется восстание. Сигнал к последнему должны были дать из Швейцарии. Две колонны, человек во сто каждая, должны были ворваться с разных сторон в пьемонтские владения, провозглашая республику и призывая крестьян следовать за собою. Попытка не удалась. Начальником экспедиции был выбран Раморино, бывший польский генерал, который решительно не верил в успех предприятия, потому что смотрел на него исключительно с военной точки зрения.
— Нет религии без мучеников, — говорил Маццини.— Положим основание нашей, хотя бы ценою собственной крови.
Но в таких вещах убеждать бесполезно. Раморино бесконечными проволочками довел до того, что правительство узнало о готовившейся экспедиции. Одна колонна была задержана швейцарскими властями, другая была рассеяна, уничтожена, захвачена в плен, не успев ничего сделать.
Гарибальди между тем, не будучи в состоянии ждать в бездействии на фрегате условленного сообщения, оставляет корабль и на легком челноке плывет к Генуе и высаживается у городской площади. Там стояли жандармские казармы, на которые, как было условлено, нападут генуэзские республиканцы. К ним-то и хотел присоединиться Гарибальди. Но проходит час, другой — никто не показывается. Наконец проносится глухой шепот, что движение не удалось, что республиканцы бегут и многие уже арестованы. В то же время послышались мерные шаги солдат, оцеплявших площадь... Медлить было невозможно. Гарибальди входит в лавочку первой попавшейся овощной торговки, рассказывает ей всю правду, и та прячет его в своей каморке, а вечером приносит ему
414


крестьянское платье, в котором он и выходит благополучно из города.
Это был первый случай, когда женщина спасла ему жизнь. Впоследствии в самые критические минуты его чаще всего спасали женщины.
После целого ряда приключений и опасностей, из которых он выпутался благодаря находчивости и хладнокровию, Гарибальди прибыл в Марсель. Здесь несколько дней спустя он, по собственному выражению, в первый раз имел удовольствие увидеть свое имя в печати: вместе с двумя другими товарищами по заговору он был приговорен к постыдному расстрелянию, т. е. к расстрелянию в спину, существовавшему, по пьемонтскому кодексу, как высшая мера наказания. Таков был первый «знак внимания» к Гарибальди со стороны короля, которому несколько лет спустя он великодушно предложит в самую критическую минуту свою уже прославленную шпагу.
Не желая иметь столкновения с полицией Луи-Филип- па, Гарибальди меняет фамилию и живет несколько времени в Марселе под именем Джуз. Пане. Он занимается разными работами в порту, пока ему не удается снова поступить на морскую службу, сперва на торговое судно «Unione», с которым и совершает новое путешествие в Одессу, а потом на фрегат тунисского бея, желавшего организовать свой флот по-европейски. Сведения об этом периоде жизни Гарибальди довольно темны.
Легенда, так и рвущая из рук истории каждую страницу из жизни Гарибальди, создает здесь какие-то романтические приключения с гаремной красавицей1, которых на деле совершенно не было. Он покинул службу у бея потому, что она была ему совсем не по сердцу.
В 1836 году он снова возвращается в Марсель. Здесь он застает страшную холерную эпидемию, свирепствовавшую в этих годах по всей Европе. Все сколько-нибудь зажиточные граждане бежали из города. Больницы были переполнены, не хватало не только докторов, но даже фельдшеров, служителей и сиделок. Тогда Гарибальди является к врачу и предлагает свои услуги, которые, разумеется, тотчас же приняты, и до тех пор, пока не начала ослабевать эпидемия, будущий полководец ухаживал за
1 Упоминаем об этом, потому что эта басня вошла, насколько помнится, и в ту биографию Гарибальди, которая существует на русском языке, вместе с басней о другой любви — к дочери барона, ученице Гарибальди, труп которой он потом уносит якобы хоронить в горы. (Примеч. Степняка^Кр(ленинского.)
415


больными с усердием и вниманием добросовестной сиделки.
Эта сострадательность к ближнему, эта готовность служить не только человечеству, но и каждому отдельному человеку, который только нуждался в нем, составляет одну из наиболее характерных черт Гарибальди. Очень часто он отдавал своим друзьям последние деньги, хотя сам терпел в это время крайнюю нужду. Раз, в Америке, он отдал своему приятелю буквально последнюю рубашку, так что несколько времени ему приходилось ходить в одной шерстяной матроске, застегнутой до самого верху.
У Гарибальди любовь к людям не была чем-нибудь головным, принципиальным. Она непосредственно вытекала из его бесконечной доброты и отзывчивости на .всякое страдание. Таким был Гарибальди в молодости, таким остался он и до последних лет своей жизни, и этим-то объясняется магнетическая сила, с которою он умел привлекать к себе сердца всех людей. «Amor d’amor si paga» l, — сказал поэт.
II
В 1836 году Гарибальди отправляется на французском бриге в Южную Америку — любимое место итальянской эмиграции. Высадившись в Рио-де-Жанейро, он встречает здесь своего земляка Розетти, который вскоре делается его другом и братом, поверенным его заветных дум и надежд. Несколько времени они занимаются торговлею. Однажды они увидели на улице группу закованных пленных, которых солдаты вели в тюрьму. Оказалось, что большая часть пленных были итальянцы, сражавшиеся против бразильского императора в войсках провинции Рио-Гранде, объявившей себя независимой республикой. Эта встреча сильно поразила друзей. Она напомнила им родину, товарищей, которые там, за океаном, тоже боролис и гибли за принцип свободы.
Несколько недель спустя оба они были уже у президента Рио-Гранде, и Гарибальди, как моряк, получил от него полномочия на партизанскую морскую войну против Бразилии. С 16 товарищами, на маленьком судне, окрещенном именем «Маццини», он напал на клипер
* «За любовь платится любовью» (ит.).
416


с императорским флагом и, ворвавшись на палубу, объявил его своим призом. Испуганные пассажиры ждали смерти; один из них, богатый бразилианец, предложил Гарибальди три крупных бриллианта, лишь бы он отпустил его живым. Но оборванный капитан возвратил ему его шкатулочку — с советом припрятать свои бриллианты для другого случая, так как теперь жизнь его не подвергается ни малейшей опасности. Затем он отпустил на берег весь экипаж и пассажиров с их имуществом. Пять человек негров изъявили желание перейти к нему. Он тотчас же принял их, дав им свободу и назначив матросское жалованье.
Старое судно «Маццини» было потоплено, так как у Гарибальди не хватало людей для двух судов. Таково было первое дело Гарибальди. За ним вскоре последовали другие в том же роде; но в первом же серьезном морском сражении, которое ему пришлось выдержать, он получил самую тяжелую из всех своих ран: пуля пробила ему шею почти навылет. Отбившись с величайшим трудом от вдвое сильнейшего неприятеля, товарищи Гарибальди девятнадцать дней должны были крейсировать по морю с своим раненым капитаном, находившимся все время между жизнью и смертью. Наконец им удалось высадить его, полумертвого, в Гуалегуай. Здесь доктор вынул ему пулю из раны, а добрая семья Лукки Харта- уло приютила его, ухаживая за ним, как за родным. Но так как Аргентинская республика или, лучше, диктатор Розас не признавал Рио-Гранде воюющей стороной, то Гарибальди был объявлен пленным.
Оправившись от раны, он получил, однако, позволение свободно разгуливать по городу в ожидании решения своей участи диктатором. Но решение все не являлось, и, наскучив ожиданием, Гарибальди решился бежать. Эта попытка обошлась ему очень дорого. Застигнутый погонею, он был связан по рукам и ногам и привезен обратно в Гуалегуай. Губернатор, некий Леонардо Меллан, требовал от пленника объявления лиц, давших ему средства бежать. Когда Гарибальди отказался назвать кого-нибудь, Меллан стал бить его, связанного, хлыстом. Когда же и это не помогло, он ушел, шеп нув что-то на ухо начальнику стражи. Тогда Гарибальди повели в тюрьму и подвергли следующего рода пытке: к связанным назад кистям рук прицепили длинную веревку и, перекинув свободный конец через блок, укрепленный в потолке, стали поднимать его вверх, пока он
417


не повис в воздухе на выкрученных из суставов руках.
Тогда в тюрьму вошел Меллан и, подойдя к висевшему, спросил, не намерен ли он теперь что-нибудь сказать.
. «Все, что я мог сделать,—рассказывает Гарибальди в своих мемуарах, — это плюнуть ему в лицо, и я не отказал себе в этом удовольствии. «Хорошо, — сказал губернатор, утираясь,—когда арестант скажет, что хочет сознаться, спустите его и позовите меня». С этими словами он ушел. Два часа оставался я в таком положении. Тело всей тяжестью висело на окровавленных кистях и вывихнутых плечах. Я весь горел как в огне и каждую минуту просил пить, потому что вода высыхала в моем желудке, как на раскаленной плите. Наконец, после двух часов такой пытки, тюремщики спустили меня на землю как труп — потому ли, что сжалились надо мной, или же потому, что сочли меня уже мертвым».
И Гарибальди действительно бы умер, если бы одна сострадательная женщина, г-жа Аллеман, не явилась ухаживать за истерзанным, пренебрегая гневом всемогущего губернатора.
Выздоровев, Гарибальди был переведен в другой город и затем, месяца через два, выпущен на свободу новым губернатором, сменившим Меллана. Несколько лет спустя, после одной победы над аргентинцами, Гарибальди захватил в плен этого самого Меллана с семейством и всеми офицерами, в том числе и производившими над ним пытку. Всех их он отпустил на свободу. Что же касается самого Меллана, то Гарибальди приказал, чтоб ему не показывали его даже на глаза, опасаясь, чтобы при виде Меллана чувство мести не заговорило слишком громко.
Вернувшись в Рио-Гранде, Гарибальди был встречен с большой симпатией и назначен командиром «всего флота» республики, состоявшего, впрочем, из двух кораблей с шестьюдесятью человеками экипажа и четырьмя пушками. С этими-то кораблями он крейсировал по мелководному заливу Лос-Патос, пользуясь всякой оплошностью неприятеля, чтобы отбить у него то одно, то другое судно.
Впрочем, Гарибальди действовал не только на море, но и на суше. На судах у них были седла и сбруя, а так как в этих местностях лошадей можно достать всюду сколько угодно, то, лишь только представлялся удобный случай, его флотилия приставала к берегу, высаживалась
т


и превращалась в кавалерийский отряд — дикий и нестройный, но страшный для врагов.
Вскоре Гарибальди постигло ужасное несчастье, о котором, по словам людей, близко его знавших, до старости он не мог рассказывать без волнения: он лишился разом всех своих лучших друзей и сподвижников. Судно его «Rio Pardo» было застигнуто жестокой бурей недалеко от острова Сан-Катерина. Налетевший жестокий шквал опрокинул корабль в ту самую минуту, когда Гарибальди был на марсе, зорко оглядывая горизонт. Вынырнув из пучины, куда он глубоко погрузился от падения с такой высоты, он увидел судно на боку, а вокруг барахтался, цепляясь за снасти, почти весь экипаж. Он употребляет нечеловеческие усилия для спасения своих растерявшихся товарищей. Увидав одного из лучших своих друзей, Луиджи Карнилью, у кормы, он подплывает к нему, разрезывает карманным ножом плотную суконную куртку, мешавшую ему плавать. Но нож туп, режет плохо, и, прежде чем Гарибальди успевает освободить своего друга, налетает новый шквал, отрывает их обоих от судна и бросает в разные стороны. Гарибальди выплывает, но Карнильи нигде нет. Ему приходит в голову — не поплыл ли Карнилья к берегу. Он — туда, перегоняя плывущих матросов, которые то показываются, то снова исчезают между валами. Наконец он вступает на твердую землю и смотрит, не покажется ли где-нибудь среди пенящейся пучины дорогая голова. Но Карни льи нигде нет. Вместо него он видит другого своего друга, Эдуарда Мутру, товарища по генуэзскому заговору, осужденного вместе с ним на смертную казнь. Мутру совсем выбивается из сил и вот-вот пойдет ко дну. Тогда Гарибальди снова бросается в воду на помощь другу. Он уже кричит ему: «Держись, держись! сейчас подплыву!» Но тот потерял последние силы и на расстоянии нескольких взмахов от него свинцом пошел ко дну. Гарибальди нырнул, чтобы подхватить его, но и это ему не удалось, и лишь с трудом он спасся сам, так как расстояние до берега было все же версты полторы. Выйдя вторично на берег, он снова осматривает поодиночке всех спасшихся, но это все негры, мулаты, люди почти чужие ему. Итальянцы погибли все до одного...
Он упал на землю, закрыл голову руками и, «кажется, заплакал», — прибавляет Гарибальди в своих записках.
Этот случай, по нашему мнению, лучше рисует Гарибальди, чем рассказ о двадцати сражениях.
419


Несколько недель спустя после этой ужасной катастрофы Гарибальди встретил свою Аниту — первую и, кажется, единственную женщину, которую он любил серьезно. Сближение их носит тот эпический характер, который так любил придавать своим поступкам Гарибальди.
Он встретил ее у колодца, как Иаков Рахиль. Они обменялись взглядами, и этого было достаточно. Он постучался к ней в дом; какой-то человек отворил ему дверь и пригласил войти. «Я вошел бы и без его приглашения»,— прибавляет Гарибальди. Здесь, улучив минуту, он подошел к Аните и шепнул ей: «Ты будешь моею!» И в тот же вечер она ушла за ним, бросив семью, удобства, к которым привыкла, родину, и до самой смерти жила только им и для него. Она обожала этого грозного и кроткого влюбленного льва. Для Гарибальди она всегда оставалась идеалом женщины, друга, товарища. Он вспоминает о ней не иначе как с восторгом и глубокой нежностью. В своих мемуарах он рассказывает об угрызениях совести, причиненных ему сознанием, что он приобрел счастие ценою страданий какого-то «другого», отворившего ему дверь. «Но это было такое сокровище,— наивно оправдывается он, — что я совершил бы даже преступление, чтобы приобрести его».
На основании этих слов укоренилось всеобщее убеждение, будто Анита до встречи с Гарибальди была замужем, как это можно видеть решительно во всех его биографиях. Но недавние исследования Гверцони, подкрепленные метрическими выписками, сделанными нарочно для этого в Монтевидео, не оставляют никакого сомнения в том, что Анита Риберас замужем не была, так как после нескольких лет свободного брака она повенчалась с Гарибальди в церкви св. Франциско в Монтевидео под собственным девичьим именем. «Невинный», пострадавший от этого союза, был отец Аниты, который вскоре после бегства дочери умер.
Вообще Гарибальди был очень чувствителен к женской красоте. В течение своей бурной жизни он влюблялся бесчисленное множество раз и не мог пожаловаться на недостаток взаимности. Но и неудачи никогда не причиняли ему слишком большого горя. Услыхав однажды, что один из его родственников лишил себя жизни от несчастной любви, он сказал: «Ну, этого я, признаться, не понимаю. Убить себя из-за женщины, когда на свете их так много! Я говорю женщине: «Люблю тебя! Любишь ли ты меня или нет? Нет? Тем хуже для тебя!»
420


Впрочем, к Аните он был привязан глубоко и прочно, что не мешало ей, однако, жестоко ревновать его. Она была тоже львица и не допускала никаких соперниц. «Когда у нее возникало подозрение, что у нее есть соперница, — говаривал сам Гарибальди,—она являлась ко мне с двумя заряженными пистолетами: один — чтобы застрелить меня, другой — соперницу». Однажды, в Монтевидео, Гарибальди неожиданно остриг свои роскошные золотые кудри; на вопрос удивленных товарищей он объяснил, что жена пилит его, подозревая, что он отпустил их для более успешного ухаживания за красавицами, и потому, для водворения мира в семье, он решился лучше остричься.
История Аниты неразрывно переплетена с историей Гарибальди. Она принимала участие во всех походах и сражениях и была не только бесстрашным солдатом, но и прекрасным офицером. Часто она служила ему адъютантом, нередко он посылал ее в атаку, которая выходила тогда еще ожесточеннее. Несколько раз он сдавал ей на время начальство.
В 1840 году Анита родила первенца Менотти, который появился на свет с шрамом на лбу от падения матери с лошади. Неделю спустя после родов ей пришлось снова вскочить на коня и с ребенком на груди спасаться от империалистов. Во время длинных походов по пампасам Гарибальди, страстно любивший сына, носил его на шее в платке и отогревал собственным дыханием. К счастью, ребенок оказался чрезвычайно здоровый, прекрасно переносивший все лишения.
Мы не будем рассказывать бесчисленных битв Гарибальди как на море, так и на суше, так как это потребовало бы целого тома. В этой восьмилетней почти непрерывной войне, борясь против неприятеля в десять раз сильнейшего, богатого оружием и военными средствами, Гарибальди успел выработать из себя единственного в мире гверильяса. Быстрота движений, несравненная находчивость в самых отчаянных обстоятельствах и в особенности огромная власть над душами, уменье вдохновить своих воинов, превращая самых робких в героев, уменье передать свой энтузиазм, свою веру в успех, свое мужество — все это вместе взятое уже намечало в нем будущего революционного вождя, способного с небольшими дружинами разгонять целые армии.
Не менее, чем своими подвигами, прославился Гарибальди и своим беспримерным бескорыстием. Никакими
421


упрашиваниями нельзя было заставить его принять малейшее вознаграждение за понесенные им труды. Когда Рибера, президент республики, по окончании одной кампании пожелал отвести волонтерам итальянского легиона и Гарибальди земельные участки, он отказался за себя и увлек своим примером легионеров. Назначенный главнокомандующим республиканских войск, он принял должность, но отказался от присвоенного ей жалованья и продолжал брать только поденную плату обыкновенного солдата. Однажды вечером французский адмирал пожелал навестить его. Но Гарибальди должен был принять адмирала в темноте, потому что во всем доме не оказалось ни свечи, ни денег на покупку ее. Когда адмирал сообщил об этом военному министру республики, тот немедленно послал Гарибальди 100 патагонов (500 фр.). Но тот роздал их семействам убитых своих товарищей, себе же купил только фунт свечей, наказав Аните беречь их для торжественных случаев.
Американские походы подготовили не только Гарибальди для Италии, но и Италию для Гарибальди. Имя его успело уже сделаться популярным, в особенности среди патриотической Италии, которой он был представителем. За огромностью расстояния терялись истинные размеры предметов, и нередко мелкие стычки превращались в большие сражения. Униженные в собственном отечестве, итальянцы с гордостью и надеждой слушали рассказы о подвигах молодого героя, так громко прославившего итальянское имя и никогда не забывавшего своей родины. На чужбине он образовал отдельный итальянский легион, которому дал черное знамя — символ траура по родине, с изображением Везувия — символ скрытой в недрах ее революции. В битве при Сан-Антонио, в битве при Санта-Виттория, где своей атакой он дает победу республиканцам, во всех наиболее трудных моментах он говорит своим сподвижникам: «Дело идет о чести итальянского имени!» Казалось, что здесь он сражался для славы все той же родины, в ожидании, пока не представится случая извлечь меч для ее блага.
Такой случай вскоре представился.
Ill
Наступил 1848 год — сумасшедший год!— и Италия действительно на время стала вулканом. По первому же известию о восшествии на папский престол Пия IX и
422


о брожении и надеждах, вызванных его неслыханными для наследников св. Петра либеральными реформами, Гарибальди решается немедленно ехать в Италию. Восемьдесят пять человек легионеров, из которых большинство сделались потом видными военными вождями, пожелали последовать за ним. Много, однако, времени прошло, прежде чем Гарибальди удалось добыть нужную для такого путешествия сумму денег. Около двух месяцев длился самый переезд. Когда же в июне 1848 года у берегов Африки они встретились с итальянским судном и от него узнали последние новости, было от чего закружиться голове даже не у таких пылких людей, какими было большинство гарибальдийцев. Миланцы после пятидневной баррикадной борьбы прогнали фельдмаршала Радецкого; Карл-Альберт присоединился к революции и со всей армией выступил против австрийцев.
Забыв все прошлое и думая только об освобождении родины, Гарибальди отправляется в Ревербеллу, главную квартиру пьемонтской армии, и предлагает себя в полное распоряжение королю, приговорившему его к расстрелянию в спину. Хотя дела пьемонтской армии находились уже далеко не в блестящем положении, Карл-Альберт принял его очень холодно, так как боялся революции, воплощенной в Гарибальди, еще больше, чем австрийцев. Тогда Гарибальди является к миланскому временному правительству, которое поручает ему организацию самостоятельного корпуса волонтеров. Уже и в то время имя Гарибальди было настолько популярно, что в самом непродолжительном времени под его знамя собирается около пяти тысяч человек, с которыми он и выступает в поход. Но было уже поздно. Карл-Альберт подписал капитуляцию. Милан сдался. Пьемонтцы ушли за свою границу. Австрийцы обрушились всеми силами на Гарибальди, отряд которого, вследствие деморализации, вызванной всеобщим поражением, с каждым днем все уменьшался и уменьшался. Вскоре из 5 тысяч у него осталось полторы, и все-таки он разбивает наголову двухтысячный австрийский авангард при Луино. Окруженный затем тремя австрийскими корпусами, представлявшими в общей численности около 20 тысяч, он искусно проскальзывает между ними и после геройского отражения атак пятитысячного австрийского корпуса переходит швейцарскую границу, прокладывая себе путь штыками.
423


Подавленное в Ломбардии, революционное движение разгорается в других провинциях Италии. Волнуется Сицилия; революция торжествует в Тоскане; папа бежит из Рима, где провозглашается республика. Гарибальди, верный своему романтическому культу к вечному городу, выбирает Рим.
Встреченный с большим энтузиазмом народом, который всегда и всюду чувствовал его своим человеком, Гарибальди не был, однако, назначен начальником всех военных сил республики, а подчинен то одному, то другому генералу. Это было крупной ошибкой. Маццини, бывший, в сущности, диктатором Рима, понимал, какие услуги может оказать молодой республике такой человек, как Гарибальди, и, как утверждают его друзья, не назначил его главнокомандующим только из опасения чересчур переполошить этим общественное мнение. Дело в том, что у героя Ла-Платы, вероятно стараниями попов и монахов — единственных людей, которых Гарибальди ненавидел беспощадно, — в Римской области составилась репутация самая ужасная. Если в Пьемонте, Ломбардии и Сицилии военные рутинеры отзывались о нем как о «диком гверильясе», то в Римской области его считали просто-напросто предводителем шайки разбойников и чуть не каннибалом, так что одно имя его было пугалом для «порядочных людей». Некоторыми своими привычками сам Гарибальди подливал масла в огонь. Он считал, что сражаться и умирать за отечество — такое право, которого человек не имеет права лишать другого человека. Наконец, он глубоко и наивно верил — как это можно видеть по его многочисленным полуроманам, романам и стихам — в возрождающее и очищающее действие самопожертвования на благо отечества. А раз Гарибальди чему-нибудь верил, то, по словам людей, близко его знавших, не было такой силы, которая могла бы помешать ему действовать сообразно с своей верой. Поэтому Гарибальди принимал в свои войска решительно всех без исключения, не исключая воров и разбойников, и никогда ему не приходилось раскаиваться в этом. Каторжники, всем ему обязанные, становились о тл ичными солдатами; дисциплина же и порядок нисколько не терпели от их присутствия, потому что в этом отношении Гарибальди был беспощаден: за малейшую попытку к грабежу он расстреливал без суда. По признанию самих врагов, не многие регулярные армии могут похвастаться таким уважением к собствен-
424


нссти жителей проходимых местностей, как гарибальдийцы. Но одного факта приема нескольких бандитов было достаточно, чтобы провозгласить Г арибальди предводителем шайки, разбойничьим атаманом. Случай с 35 анконскими каторжниками, которых Гарибальди выпустил из острога и принял к себе, дал новую пищу этим толкам и послужил к весьма интересной полемике между Маццини-триумвиром и Гарибальди-генералом.
В биографии самого Гарибальди римская кампания составляет эпоху, потому что с нее-то и начинается его мировая известность. Казалось, что, вступив на почву классического Рима, он сам превратился в одного из героев Тита Ливия. Вереница побед и поражений, еще более славных, чем победы, открывается яникульской битвой 30 апреля, где он разбивает наголову в открытом бою французов, считавшихся тогда лучшими солдатами в мире, берет у них несколько сот человек пленных. Он прогнал бы французов до самых кораблей, если бы временное правительство не приказало остановить преследование, опасаясь чересчур решительной победы, которая отрезала бы всякую возможность примирения с Францией, — деликатность, оказавшаяся совершенно бесполезной.
После краткого перемирия с Удино войска Республики двинулись против неаполитанской армии. Победа при Веллетри, где Гарибальди с авангардом напал на лагерь, была бы полной, если б Розелли, сведущий, но неспособный генерал, командовавший армией Республики, не испортил дело, не позволяя преследовать бурбонскую армию за границу Папской области. Между тем перемирие с французами кончилось и армия вернулась в Рим, а Удино, нарушив прямой смысл перемирия, срок которого истекал 4 июня, на заре 3 июня двинул свои войска на Рим. Захватив сонным слабый батальон Меллары, он почти без сопротивления занял виллу Панфили, ключ всей позиции. Никто не ожидал нападения. Даже Гарибальди, всегда столь бдительный, спокойно спал у себя на квартире, и его разбудила только пушечная пальба. В одно мгновение он был на коне и с когортой своего легиона помчался на выстрелы.
Началась достопамятная битва, не имевшая себе подобной даже в богатой летописи гарибальдийских кампаний. Холодное оружие, атака в штыки до конщ, до настоящего рукопашного боя, составляющая столь редкое явление в современной военной тактике, здесь совершен¬
425


но отодвинула на задний план огнестрельное действие. Имея против себя в пять раз сильнейшего неприятеля, успевшего занять изменнически сильнейшие позиции, как Казино, вилла Панфили, Корсини, гарибальдийцы почти без выстрела бросались в штыки и по три, по четыре раза выбивали из занятых позиций французов, которые возвращались новыми массами. Атаки производились ротами, взводами, кучками в двадцать человек, как, напр., четвертая атака Дандоло на Корсини. Это была не битва, а ряд поединков, где итальянцы мужеством и самоотвержением силились заменить и численность, и вооружение, и все преимущества первого захвата, которые были на стороне врагов. Сам Гарибальди был в этот день больше солдатом, чем генералом, и лично предводительствовал всеми главными атаками. Казалось, он был вездесущ, потому что его белый пончо развевался, как знамя, всюду, где всего сильнее кипел бой. Почти все офицеры были ранены. Только Гарибальди, бросавшийся всегда вперед, не получил ни одной царапины! Вечером, когда весь его отряд и он сам от усталости едва держались на ногах, а Розелли, обманутый пустыми демонстрациями французов против других пунктов, все не присылал резервов, Гарибальди приказал отступить. Участь битвы была решена, а с нею вместе и участь Рима.
После битвы у ворот Сан-Панкрацио Рим, в сущности, пал. Целый месяц, однако, Гарибальди, и один Гарибальди, защищал каждый клочок земли.
2 июля временное правительство, решив, что дальнейшее сопротивление невозможно, послало к Удино полномочных для переговоров о капитуляции.
Но Гарибальди капитулировать не хотел. Собрав своих волонтеров на Ватиканской площади, он сказал им краткую речь, резюмировавшуюся перешедшими в легенду словами: «Солдаты! Я предлагаю вам голод, жару, форсированные марши, битвы pi смерть. Но кто любит отечество, тот последует за мною». Во всех многочисленных вариантах этой речи, встречающихся у разных биографов, неизменно только одно: железная фраза, приведенная нами выше, которая, очевидно, так и врезалась в памяти слушателей.
Вечером того же дня Гарибальди с 3 тысячами охотников выступил из Рима по тибуртинской дороге. Куда он направлялся? На что надеялся? Революция была подавлена во всей Центральной Италии, и зажечь ее снова
426-


было так же невозможно, как оживить труп. С военной точки зрения, его экспедиция была просто безумием* кровавым фарсом. Но дело в том, что Гарибальди был столько же апостолом своей идеи, сколько полководцем, Итальянская свобода была для него не просто целью, а культом, религией, и перспектива гибели за нее привлекала его не меньше перспективы победы. И нигде, быть может, не обнаружилось в такой мере это соединение в лице Гарибальди воина и апостола, как именно в его римской кампании. Он решил продолжать борьбу во что бы то ни стало, совершенно не думая о том, возможна ли победа или нет.
Блистательное отступление Гарибальди с его отрядом было одним сплошным подвигом, свидетельствовавшим несравненное умение маневрировки. Он успевает выскользнуть из железного кольца трех армий, ни разу не дав себя разбить, и целый месяц маневрирует в Центральной Италии, приводя в смущение преследовавшую его австрийскую армию. Наконец, убедившись, что нет никакой возможности поднять народ и что держаться далее с отрядом, истощенным всевозможными лишениями, невозможно, он 31 июля переходит на нейтральную по* чву Сан-Марино.
Здесь благодаря посредничеству «капитанов» микроскопической республики ему удается заключить капиту* ляцию, сравнительно очень выгодную, но только не для него самого. Он поклялся не заключать никаких договоров с чужеземцем — и исполнит это.
Ночью с двумястами товарищей, оставшихся верными ему, он проскальзывает незамеченный сквозь неприятельские австрийские линии и пробирается к морю, где усаживает свой отряд в рыбачьи челноки, с целью плыть в Венецию, которая еще держится и борется за свободу. Высланные против него австрийские суда рассеивают его лодчонки. Часть их потоплена, часть взята в плен. Но самому Гарибальди удается пристать к берегу и высадиться. Не разлучавшийся с ним все время Чичеруакио с двумя сыновьями направляется в одну сторону; Гарибальди с майором Леджеро и Анитой, беременной на шестом месяце, измученной походом и злокачественными лихорадками, направляются в другую. Теперь вся их забота — проскользнуть между сотнями шпионов и патрулей, ищущих повсюду беглецов. Но хотя Гарибальди не сбрил даже бороды, чтобы изменить приметы, ему удается безопасно пройти весь этот опасный путь. Тако¬
427


во обаяние его имени, что повсюду он находил людей, готовых рисковать для него свободой, состоянием и будущностью. Его скрывают даже таможенные стражники, даже папские солдаты.
Он спасен. Но по дороге его постигла тяжкая потеря: он лишился своей Аниты. Она умерла у него на руках, истощенная невероятными трудностями этого путешествия. И не успел он еще закрыть ей глаза, как ему пришлось бежать от австрийской погони, оставив дорогое тело непогребенным. Когда опасность миновала, напуганный фермер наскоро зарыл труп в песок, откуда, несколько времени спустя, мальчики нечаянно откопали ее совершенно нагую... Так окончила свою жизнь эта бесстрашная женщина.
Гарибальди прибыл в Киавари — первый пьемонтский город. Он был вне опасности, но впереди ждали его многие беспокойства — на этот раз уже от того самого правительства, которое называло себя национальным и патриотическим. Республиканский генерал показался слишком страшным министрам короля, и, опасаясь, может быть, чтобы он не затеял республиканского восстания в соседней Генуе, они приказали арестовать его. Но арест сказочного героя в ту самую минуту, когда после стольких несчастий он вступил на свободную землю, вызвал такой взрыв негодования, что даже смирнейшая и покорнейшая пьемонтская палата и та вотировала самое резкое и категорическое порицание министерству. Правительство находилось в большом затруднении. Но сам «красный бандит» помог ему выпутаться из него. Он всегда смотрел на савойскую династию как на единственную, способную стать во главе итальянского объединения, и потому, желая избавить правительство от лишнего затруднения, он осудил себя на добровольное изгнание и уехал в Нью-Йорк. Отказавшись от всяких правительственных стипендий и не имея никаких средств к существованию, он живет трудами собственных рук. Сперва вместе с другом своим, генуэзцем Меучи, он занимается производством свечей. Потом ему удается получить более соответствующее его вкусам место — капитана на торговом судне «Ла Кармен». С тех пор в течение четырех лет он ведет жизнь моряка, посещая, между прочим, и итальянские моря, так как нелепые страхи правительства успели уже миноваться. В 1855 году, прибитый бурею к острову Маддалене, он провел здесь несколько дней, и тут в первый раз у него мелькну¬
428


ла мысль утвердиться на крошечном соседнем островке Капрере, очаровавшем его своей дикой красотой.
На те несколько десятков тысяч франков, которые Гарибальди удалось скопить в течение пяти лет своих плаваний, он купил продававшуюся часть острова, а впоследствии приобрел его весь и основал на нем свое царство, живя земледелием, рыбной ловлей и охотою до тех пор, пока старость и ужасная болезнь не лишили его возможности владеть своими членами.
Водворение Гарибальди на Капрере имело серьезное значение. Гарибальди, сторожащий на своем утесе удобную минуту, чтоб снова извлечь свой меч за освобождение Италии, сменил Гарибальди неуловимого и невидимого, странствующего по каким-то далеким морям.
Горячие головы со всех сторон начинают осаждать Гарибальди предложениями поднять инсуррекционное движение то там, то здесь. Но в течение целых четырех лет Гарибальди удерживает порыв своих друзей, повторяя беспрестанно: «Погодите, еще не время!»
При первом известии об объявлении в 1859 году войны Гарибальди предлагает себя в безусловное распоряжение правительства. Но министерство желает воспользоваться популярностью имени Гарибальди и вместе с тем боится его как огня. Напрасно Гарибальди делает все, что только можно, чтобы рассеять эти страхи. Он даже надевает пьемонтский генеральский мундир и сбривает бороду, как требует форма, чтобы не шокировать своим видом пьемонтских фронтовиков. Правительство все-таки боится его и назначает субалтерн-генералом под команду Чиальдини, в стороне от главного поля военных действий.
Виллафранкский мир был для Гарибальди ударом еще более тяжелым, чем для итальянских патриотов вообще. Ницца была его родиной. Нужно знать итальянский муниципальный дух, пламенную, совершенно исключительную любовь, которую всякий итальянец питает к своему родному городу, чтобы понять все горе Гарибальди. Негодование его было так велико, что в парламенте он потребовал отдачи под суд министерства Кавура за измену отечеству. С этого-то времени между Гарибальди и Кавуром начинается непримиримая вражда, которую не мог потушить даже король своим личным вмешательством.
429


IV
Небывалая с 48 года агитация началась по всей Италии. Гарибальди готов был стать во главе восстания там, где оно обнаружится сильнее, но колебался в выборе. Лично ему хотелось всего больше поднять народное движение в самой Ницце с целью помешать присоединению ее к Франции. Но в центре результаты казались достижимее. Маццини и сицилианские революционеры, во главе которых стоял Розалино Пило — одна из симпатичнейших фигур всего итальянского движения, — настаивали на высадке в Сицилии, уверяя, что там все готово к революции и, овладев островом, легко овладеть и всем Неаполитанским королевством. Не желая ограничиться одними словами, Розалино Пило с несколькими товарищами высадился неподалеку от Мессины 12 апреля 1860 года и ушел в горы, наполненные бандами крестьян. Палермо и Катания уже успели сделать попытки к восстанию, которые, по недостатку руководителей, были подавлены Бурбонами. Чрез капитана судна, высадившего его на берег, Розалино послал несколько писем своим друзьям, в том числе и Гарибальди. Вот как рассказывает этот самый моряк о своем свидании с Гарибальди, на котором была решена великая экспедиция.
«Меня представили генералу, который принял меня очень ласково. С волнением прочел он адресованное к нему письмо и сказал:
— Но как же я читал сегодня утром в газетах, что в Сицилии движение подавлено окончательно?..
— Генерал, — отвечал я, — с тех пор, как я покинул Сицилию, прошло несколько дней; мне кажется невозможным, чтобы в такой короткий срок Бурбонам удалось справиться с движением. В день нашей высадки поднялась Мессина со всеми окрестностями. Розалино и Коррао ушли поднимать крестьян в горах. Теперь, генерал, нужно ваше имя и ваша рука, иначе в Сицилии все будут перерезаны.
Он скрестил на груди руки, устремил взгляд в землю и, слегка кивая головой, пробормотал, как будто про себя:
— Но Франция... но Кавур?..
Несколько минут он стоял в задумчивости. Мы все молча стояли вокруг, не спуская с него глаз. Наконец он встрепенулся, с решительным видом поднял голову и,
430


обратившись к одному молодому человеку, сидевшему у стола, спросил:
— Вы тоже едете?
— Разумеется, генерал.
— На сколько же человек я могу рассчитывать?
— На три или четыре тысячи! — отвечали ему.
— Нет, нет... Мне не нужно такой массы. Лучше горсть, но надежных. Больше тысячи мне не нужно... Но хватит ли оружия?
— На Мальте его много. Нужны только деньги на покупку.
— Сделайте заем от моего имени! — сказал Гарибальди. Затем, обратившись ко мне, спросил: — Скажите, где лучше всего высадиться в Сицилии?
— Не знаю, генерал, потому что веду торговлю только с Мессиной. Она же слишком хорошо укреплена. По той же причине не годится и Палермо. Мне кажется, лучше всего высадиться в Трапани, потому что там очень маленький гарнизон и к тому же никуда не годный, а пушек почти совсем нет.
— Так!., но Трапани окружен мелями и подводными камнями.
— Ваша правда, генерал, но с хорошим капитаном проплыть легко.
— Конечно, но если за нами будет погоня, нужно иметь возможность высадиться как можно скорей. Ну, да, впрочем, об этом я еще посоветуюсь с Биксио.
В заключение Гарибальди сказал:
— Слушайте, друзья! Мне все равно, если узнают, что мы едем. Но сколько нас будет и когда мы двинемся, этого никто не должен знать».
Так закончился этот коротенький разговор.
Через двадцать дней, 5 мая 1860 года, на двух маленьких пароходах из Генуи отправилась та знаменитая «тысяча», с которой в три месяца Гарибальди завоевал королевство с 10-миллионным населением, крепостями, флотом, артиллерией и стотысячной регулярной армией...
После нескольких решительных побед над неаполитанскими войсками Гарибальди 17 мая уже был хозяином в Палермо.
Два месяца, проведенные Гарибальди в Палермо, были посвящены почти исключительно организации управления и сил острова. Нужно сознаться, что на этом поприще Гарибальди сделал мало: почти ничего. По своей натуре он был совершенно не способен распутаться в той
431


массе интриг, которыми он был опутан с первого дня своего вступления в Палермо. Неутомимым инициатором всех этих интриг был не кто иной, как граф Кавур, с которым Гарибальди находился в явно враждебных отношениях после Виллафранкского мира. Пьемонтский премьер желал, разумеется, увеличить владения савойского дома, но он придерживался политики, которую итальянцы остроумно назвали политикой артишока. Ему хотелось скушать Италию, но понемножку — листик за листиком, как артишок, и притом деликатным и мягким путем дипломатических эволюций, в которых он был такой мастер, а не революционных взрывов. Поэтому Кавур не останавливался ни перед чем, чтобы остановить Гарибальди на полдороге, лишить его возможности перенести войну на материк. Самым простым средством для этого было добиться немедленного присоединения острова к владениям пьемонтского короля. Написанное под диктовку Кавура письмо самого Виктора-Эммануила не оставляло никаких сомнений на этот счет. Гарибальди скромно, но твердо отказался исполнить даже «совет» короля. Но Кавура сбить с позиции было не так легко. Он наводнил Сицилию и Палермо своими агентами, сманил на свою сторону многих из лучших друзей и сподвижников Гарибальди, как, например, генералов Медичи, Тюрра, Козенца, Сиртори и даже старого патриота маркиза Паллавичино, шпильбергского мученика — президента «Национального союза». Все они на разные лады и тоны осаждали диктатора требованиями немедленного присоединения, уверяя, что того хочет народ, что это только усилит революцию, дав пьемонтскому правительству возможность оказать ей более действительное содействие. Гарибальди, как все люди безусловно прямодушные, верил правдивости других. Как человек совести по преимуществу, он придавал значение не столько аргументам, сколько искренности и добросовестности говорившего : он доверял больше человеку, чем его диалектике. Кроме того, самая мягкость и гуманность его натуры мешали ему быть хорошим политиком, так как здесь нужно именно уметь топтать убеждения и личности самых близких людей, раз они становятся поперек дороги к достижению известных целей. Вот почему, обладая молниеносной решительностью на поле битвы, Гарибальди колебался то в ту, то в другую сторону в политике.
— Бассо, — говорил он своему секретарю,—возьмите
432


перо и пишите... — Он начинал диктовать: — Любезный Депретис (глава кабинета в то время и сторонник Каву- ра), предлагаю вам совершить присоединение, когда найдете нужным...
— Генерал! — воскликнул только что вошедший Бер- тани.—Генерал, вы отрекаетесь от своего дела.
— Как так? — спросил он с удивлением.
— Вы подкашиваете в корне итальянскую революцию, вы отказываетесь от выполнения своей программы. Сицилия — громадный источник сил, тем более необходимых для вас, что вы еще не вступили в Неаполь...
Гарибальди с прежним удивлением смотрел то на Бертани, то на Бассо, сидевшего с поднятым пером в руке.
— Но вот они, — сказал он наконец, указывая на Тюр- ра, Козенца и Пиолу, — уверяют меня', что от этого мы только выиграем.
Тюрр и его товарищи энергично кивают головой в знак согласия.
Бертани начинает доказывать, что больше того, что даст страна, не дадут кавуровские чиновники; указывает на все огромные средства, которыми Гарибальди может располагать; разоблачает козни и интриги «дипломатической» партии.
— Ваша правда, — говорит Гарибальди и, обращаясь к своему секретарю, сидевшему все это время с пером наготове, прибавляет: — Бассо, разорвите письмо! — И затем диктует: — Любезный Депретис, что касается присоединения, то Бонапарт может подождать еще несколько дней...
Сцена эта, заимствованная нами из недавно вышедшей книги Джесси Уайт, была рассказана нам несколько лет тому назад почти в таком же точно виде одним из гарибальдийских офицеров Ч. Чекарелли, присутствовавшим при ней. Она не требует комментариев.
Все драгоценное время Гарибальди уходило на эту мелочную, надоедливую борьбу с кавуровскими интригами и происками. Иногда они доводи ли его до такого отчаяния, что он восклицал: «Да пусть они возьмут себе остров и дадут мне только возможность переправиться через пролив!»
Вот почему, когда в ночь с 18 на 19 августа, почти в виду совершенно деморализованного неаполитанского флота, он перебрался на континент, у него по-прежнему была горсть героев, а не армия в 50—100 тысяч человек,
15 С. М. Степняк-Кравчинский, т. 2 433


которую он мог бы иметь, организовав всех способных носить оружие сицилианцев.
Путь диктатора от Реджио до Неаполя представляет одно великолепное, триумфальное шествие. Пространство от южного прибрежья до столицы было полно войск численностью до 40 тысяч, которые, опираясь на крепости, были расположены корпусами от 5 до 10 тысяч под начальством старых генералов и фельдмаршалов. Но в три недели все эти силы исчезли, испарились, уничтожились, точно по мановению волшебного жезла. Гарибальди нигде не встречал сколько-нибудь серьезного сопротивления. Всеобщее восстание всех окрестных местностей; панический страх, внушаемый одним именем Гарибальди; постоянная неуверенность в тыле, флангах, путях сообщения, которые ежеминутно могли быть перерезаны инсургентами; опасения: у солдат — измены начальников, у начальников — измены солдат, и у тех и у других — измены чиновников, — все это поселило в войсках такую деморализацию, что они разбегались, бросали оружие, сдавались массами при одном сверкании его шпаги, подтверждая еще раз истину, что при народных революциях регулярное войско после первых поражений теряет решительно всякое значение.
7 сентября Гарибальди с десятью человеками свиты приехал по железной дороге в Неаполь и в открытой коляске совершил свой торжественный въезд в столицу завоеванного им королевства, хотя цитадель была во власти Бурбонов и в казармах оставалось еще 14 тысяч солдат, которые, видя проезжающего Гарибальди, ошеломленные, отдали ему военную честь.
Невозможно описать восторга полумиллионной толпы, теснившейся на пути диктатора. В течение десяти часов народ стоял под окнами дворца д’Ангри и не мог достаточно насмотреться на своего героя, заставляя его криками выходить от времени до времени на балкон. Когда же на нем появился Фра-Панталео и сказал, что Гарибальди устал и лег спать, оглушительные крики сменились вдруг мертвой тишиной и толпа разошлась на цыпочках, и, по рассказам свидетелей, во всем громад^ ном городе, даже в самых отдаленных кварталах его, народ говорил не иначе как шепотом, останавливая крикунов словами: «Спит, он спит!»
Но куда же девался король?
Он бежал в Гаэту, вместе с 70 тысячами лучшего войска — с гвардией и немецкими полками.
434


У Санта-Мария, на берегах Волтурна, и произошла 2 октября последняя битва Гарибальди, решившая бесповоротно участь бурбонской монархии, — единственная, где бурбонская армия дралась с упорством и ожесточением, одушевленная личным присутствием короля. Бурбонская династия перестала царствовать. Вместе с тем закончилась и самая блестящая из глав гарибальдийской эпопеи.
«Если мы не займем Римской области раньше Гарибальди, мы погибли: революция охватит Центральную Италию. Мы вынуждены действовать», — так писал Ка- вур еще 10 сентября Фарини. И действительно, медлить было невозможно. Гарибальди уже собирался идти на Рим. Монархия, в самом лучшем случае, была бы всем обязана великодушию «ниццского юнги». Но кто мог поручиться, что, взявши Рим, может быть Венецию, Гарибальди не найдет, что такие подарки слишком щедры даже с его стороны?
Под влиянием таких-то соображений пьемонтское правительство решилось на самый смелый шаг, к которому только было способно: ослушаться Наполеона, и двинуло войска против покровительствуемого им папы. Ничтожная папская армия была, конечно, рассеяна пьемонтцами, перешедшими неаполитанскую границу вскоре после Волтурнской битвы.
По донесениям тайных агентов Кавура, Гарибальди искренне радовался каждому известию о победах королевских войск. Он согласился даже на плебисцит, высказавшийся огромным большинством в пользу савойского дома. Но первая встреча с королем разом показала Гарибальди, как неосновательны его надежды на совместное действие против общего врага.
«Наша песенка спета: мы теперь в хвосте!» — грустно говорил он в тот же вечер.
И Гарибальди должен был остановиться; силы его были слишком ничтожны. Он сам упустил случай сделать их громадными.
5 ноября король торжественно вступил в сопровождении Гарибальди в Неаполь; 7-го числа Гарибальди уехал на Капреру, сказав своим войскам, что они свидятся в Риме.
v
В 1862 году Гарибальди задумал докончить то, чего он не доделал в 1860-м. Ни с кем, по обыкновению, не
15*
435


советуясь, он неожиданно явился в Палермо, где был губернатором его друг Паллавичино, и снова кликнул клич по всей Италии. Со всех сторон стали стекаться к нему старые боевые товарищи. Он собирался переправиться с ними по ту сторону пролива и старою дорогою идти из Реджио уже на самый Рим, собирая по пути волонтеров. Одним словом, Гарибальди хотел повторить экспедицию 60-го года, приделав к ней лишь заключительное действие. Но было уже поздно: история — не книжка, которую можно закрыть, заложив закладкой на какой угодно странице, чтобы на досуге продолжать чтение дальше. Попытка была осуждена на неудачу с самого начала.
Правительство, как и следовало ожидать, в угоду Наполеону издало манифест против «преждевременных и сумасбродных предприятий» и приказало маркизу Паллавичино во что бы то ни стало остановить движение и, в случае нужды, арестовать самого Гарибальди. Старый шпильбергский узник с негодованием отказался исполнить такое приказание и подал в отставку. Да едва ли кто-нибудь другой согласился бы на такой дерзкий поступок. Гарибальди в Сицилии в 62 году тотчас же стал таким же полновластным диктатором, как и в 1860-м. Пьемонтское владычество, от которого после революции ждали всех благ земных, разумеется, жестоко разочаровало надежды, простого народа в особенности, — так как, кроме увеличения налогов, оно ничего не дало. Вот почему, лишь только Гарибальди вступил в Палермо, правительство Виктора-Эммануила сделалось так же непопулярным, как неаполитанское два года тому назад. Принц Гумберт, приехавший в это время в Сицилию для открытия национального тира, был встречен так враждебно, что тотчас же уехал назад, вместе с Маргаритой. Одного слова Гарибальди было достаточно, чтобы отделить Сицилию или начать новую революцию. Но он этого не хотел и, ведя свой трехтысячный отряд к проливу, строго наказал ни в каком случае не завязывать битвы с правительственными войсками. Близ Катании на него двинулись две сильные колонны под начальством генералов Меллы и Рикотти. Гарибальди остановил свой отряд и, приказав разрядить даже ружья, один пошел навстречу войску. Окруженный тотчас же солдатами, он стал говорить им, что все итальянцы должны бороться в союзе против общего врага, а не убивать друг друга, и приглашал не повиноваться начальникам, если бы те приказали им стрелять в братьев. Затем он спокойно вернулся
436


к своим, и никто не посмел остановить его. Генералы не решились больше ничего предпринять против Гарибальди. Он вошел в Катанию, где был встречен с таким энтузиазмом, что префект и комендант с перепугу убежали на королевский фрегат, стоявший в гавани.
Гарибальди переправился на континент без всякого препятствия со стороны королевского флота, крейсировавшего в этих водах. После долгого и утомительного марша он расположился лагерем на вершине горы Ас- промонте, которой суждено было получить такую печальную известность. Войсками, сосредоточенными в этой провинции, командовал генерал Чиальдини, злейший личный враг Гарибальди, выславший против него полковника Паллавичино (однофамильца палермского губернатора) с самыми категорическими инструкциями. Подойдя к тому месту, где стояли гарибальдийцы, Паллавичино расположил свои войска к бою и, выслав вперед стрелков Эбергарда, приказал начать пальбу.
— Не отвечать! —скомандовал Гарибальди, заслышав первые выстрелы. — Да здравствует Италия! — громко крикнул он и, выступив вперед, остановился и повернулся грудью к пулям, обводя взглядом неприятельскую цепь. Войска между тем хотя нерешительно и изредка, но продолжали стрелять. Волонтеры, дрожа от негодования, неподвижно стояли под выстрелами. Только Менот- ти, видя, что пуля задела левую икру отца, не выдержал и рассыпал свой батальон. Его примеру последовал си- цилианец Коррао. Но вдруг Гарибальди зашатался, послал поклон по направлению к стрелявшим в него войскам и с криком: «Viva 1’Italia!» 1 — упал на руки Энрико Кайроли и Нулло: он получил самую тяжелую из десяти ран, найденных на его теле после смерти, — в лодыжку правой ноги. В одно мгновение весть о том, что Гарибальди ранен, облетела оба лагеря. В первую минуту все оцепенели от ужаса и удивления. Огонь прекратился сам собой. Потом начались взаимные попреки, крики и общие проклятия тем, кто приказал эту братоубийственную войну. Плакали друзья и враги. Полковник Паллавичино, один, с непокрытой головой, подошел к тому месту, где лежал Гарибальди, и, опустившись на колени перед раненым, стал умолять его сдаться, потому что от Чиальдини он получил предписание сражаться против него, а не вести переговоры.
1 Да здравствует Италия! (ит.)
437


Гарибальди сдался. Так окончилась эта несчастная попытка.
Аспромонтская рана имела самые роковые последствия в жизни Гарибальди: он утратил навсегда способность свободно двигаться, он сделался калекой, вечно нуждающимся в посторонних заботах.
Но поэт Кардуччи был прав, восклицая в своем «Аспромонте»:
Непобедимый, ты пал, но ты победил своим падением!..
Никогда фигура героя не являлась такой чистой и трогательной, как на этом утесе, обагренном его кровью. С этой поры эпитет «аспромонтский раненый» («il ferito di Aspromonte») становится самым любимым, самым теплым и задушевным приветом герою, заслоняя собою столько других, гораздо более громких, потому что здесь к подвигу присоединилось страдание.
Когда в ноябре 1866 года он совершил свой небывалый триумфальный въезд в Лондон, так художественно описанный Искандером, его приветствовали этим именем не только сотни тысяч рабочих, но даже лондонские альдермены в своем горячем, прочувствованном адресе.
Когда началась известная австро-прусская кампания, Гарибальди снова предлагает себя в безусловное распоряжение того самого правительства, которое в благодарность за подарок королевства сделало его калекой. Опасаясь его влияния, они, как и в 1859 году, назначают ему совершенно второстепенную роль и второстепенный район действия, создают массу мелких препятствий, всячески затрудняют вербовку волонтеров, так что к нему не попало и четверти желающих. Все это Гарибальди перенес безропотно. Мало того, он, бывший диктатор могущественного королевства, победитель в сотне битв, соглашается подчиниться тупому педанту Л а Марморе, прозванному генералом поражений. Однако, несмотря на все препятствия, Гарибальди одерживает целый ряд побед; в то время как Чиальдини и Ла Мармора отступали повсюду, Гарибальди овладевает всем итальянским Тиролем. Но двадцать пятого июля, как раз на другой день после кровопролитной битвы у форта Лардаро, стоившей итальянцам около 1500 человек убитыми и ранеными, окончившейся полным поражением австрийцев, признавших невозможным держаться долее в итальянском Тироле,—на другой день после этой битвы Гарибальди
438


получил телеграмму: «Перемирие подписано. Очистите Тироль».
Вне себя от бешенства он переломил шпагу и телеграфировал только одно слово: «Повинуюсь».
Не станем описывать гарибальдийскую кампанию 1870 года. Имея под своим начальством всего несколько тысяч плохо вооруженных фран-тирёров и таких противников, как пруссаки, он нигде, быть может, не обнаружил в такой степени талантов замечательного полководца. Но все-таки это был не более как блестящий, но совершенно бесплодный турнир. Любопытно, однако, привести суждение о Гарибальди самих пруссаков.
Генерал Мантейфель, один из видных деятелей немецкого генерального штаба, в своей истории франко-прус- ской кампании заканчивает рассказ о военных действиях между Долем и Отуном следующими словами: «Тактика генерала Гарибальди отличается преимущественно необыкновенной быстротой движений, искусным расположением войск во время предварительной стрельбы и энергией и стремительностью атаки, причем, однако, он ни на минуту не забывает объектива 1 сражения... Хотя победы Гарибальди были частными успехами, не имевшими последствий, но если бы генерал Бурбаки (сменивший Камбриеля) действовал сообразно его советам, вогезская кампания была бы самой счастливой для французов в течение всей войны 1870 — 71 годов. Самолюбие французского генерала избавило нас от больших затруднений».
VI
В первые же месяцы после возвращения на родину Гарибальди пришлось снова вступить в бой, но уже совершенно иного рода: мы говорим об его ожесточенной полемике с Маццини и его друзьями по поводу Парижской Коммуны и Интернационала, на которой нельзя не остановиться, так как она прекрасно характеризует обоих этих людей.
Естественным поводом к этой полемике послужили трагические факты кровавой недели. Жгучий сам по себе вопрос этот еще более обострился тем, что как раз в это
1 цель (от фр. objective).
439


время в Италии были основаны первые интернациональные секции, разраставшиеся с чрезвычайной быстротой.
Маццини ополчился со всей страстностью своего пророческого красноречия против новых доктрин, оставлявших так далеко за собою его республику; единую и нераздельную. Он предал беспощадной анафеме социализм и социалистов и заявлял, что «предпочел бы восстановление австрийского владычества распространению в Италии этих лживых и зловредных идей». Аурелио Саффи, Квадрио, Марио, Паллавичино, Петрони высказывались в том же духе.
«Интернационал — солнце будущего», — ответил на это Гарибальди в одном из своих писем. «Кто дал вам право, — говорит он,—бросать грязью в павших? Вы предаете Париж анафеме, но за что? За то, что он разрушил домик Тьера? За то, что опрокинул Вандомскую колонну? А видели ли вы когда-нибудь, как пруссаки выжигали дотла целые деревни за то, что в них дали убежище одному фран-тирёру? Но эти фран-тирёры были поставлены зне закона, скажут мне. Они не носили эполет, не защищали святого дела королей или бога, а лишь незаконное и воспрещенное им дело отечества. Парижане употребляли для пожара петроль, но я позволю себе спросить, какая разница между зажженным петролем и тем огнем, который австрийцы употребляли для истребления ломбардских и венецианских деревень, проникнутых святотатственным желанием единой и свободной Италии?..»
Таким образом, голос совести, возмущающийся против огульного обвинения массы людей, воспоминания о страданиях и о несправедливостях, которые ему самому пришлось видеть на родине, и в особенности сердечная любовь к всегда унижаемому, оклеветанному народу заставляет его угадывать страдания другого народа и извинять его крайности, — и вот он становится защитником побежденных.
В этом случае яснее, чем когда бы то ни было, обнаруживается разница между человеком чувства, любви к людям, каким был Гарибальди, и человеком доктрины, каким был Маццини. Гарибальди был не способен, подобно генуэзскому пророку, создав известную политикофилософскую доктрину, проводить ее в жизнь с энергией и последовательностью фанатика. Поэтому в области духовного развития нации он не мог иметь такого могуче¬
440


го влияния, как его пламенный соперник. Но зато это был один из тех людей, которые никогда не дают жизни опередить себя, никогда не могут сделаться тормозами ее дальнейшего развития. Они всегда стоят в рядах передовых бойцов прогресса, потому что, любя людей непосредственно, а не через посредство доктрины, они угадывают, что всего ближе и непосредственнее ведет к человеческому счастию.
Одним из наиболее цельных представителей этого в высшей степени редкого среди общественных деятелей типа был Гарибальди. До последних дней своей жизни сохранил он чуткость и свежесть души.
Но эта молодость сердца не могла уже дать ему возможность вмешаться в кипучую жизнь, куда влекло его с неудержимой силой. Несколько раз упорная воля торжествовала над физической немощью, но эти победы духа становились с каждым годом все труднее и реже. Беспощадная болезнь, развивавшаяся с особенной силой в последние годы, вскоре окончательно лишила его возможности двигаться. Руки его закоченели, так что каждая написанная строчка стоила ему болезненных усилий. Ноги совершенно отнялись. Однако в течение всего последнего десятилетия не было события в Италии, на которое не откликнулся бы Гарибальди. Несколько раз, преодолевая жестокие страдания, он собирал последние силы и являлся на континент, чтобы принять непосредственное участие то в агитации «Italia irredenta» 19 то в открытии памятника погибшим при Ментане, то, наконец, в праздновании годовщины сицилийских вечерен.
Опускаем эти поездки и вообще всю деятельность Гарибальди за последнее время, как имеющую интерес только для Италии, и в заключение приведем несколько отрывков из воспоминаний его близкой приятельницы Джесси Уайт, чтобы пополнить некоторые стороны его личной физиономии, которых, по обилию событий в его бурной жизни, нам вовсе не приходилось коснуться.
VII
«Весной 1855 года я в первый раз приехала в Италию по приглашению баронессы Эммы, моей большой приятельницы, жившей в Ницце, женщины редкой красоты
«Неосвобожденной Италии» (ит.).
441


и еще более редкого ума и талантов. Первый итальянец, которого она представила мне, был ее жених, Джузеппе Гарибальди. Впоследствии брак этот расстроился.
На первый раз он показался мне простым и предупредительным джентльменом, скупым на слова и даже нелюдимым. Потом мы познакомились ближе и разговорились... Заметив, что я очень интересуюсь его золотой Италией, этим раем всех изгнанников, как называл ее Шелли, он стал излагать мне прошлое молодой патриотической партии и ее надежды на будущее. Впоследствии я сама посетила Рим и осматривала поля битв 49 года, но и там не понимала я так хорошо всех перипетий и эпизодов этих достопамятных битв, как во время наших прогулок по морскому берегу, когда палкой или шомполом ружья он рисовал на песке позиции осажденных и осаждающих, припоминая имена всех убитых и рассказывая подвиги особого мужества в этой войне, где все были героями.
Нужно было видеть, с каким терпением возился он с маленьким неугомонным Риччиотти, который визжал, как поросенок, когда отец купал его под помпой, и требовал, чтобы тот постоянно носил его на плечах (так как мальчик страдал английской болезнью), а во время уроков чистописания ни за что не хотел сидеть смирно и выводить чернилами буквы, которые отец писал ему карандашом. Менотти учился в то время в ниццской военной коллегии, куда уходил по утрам. Терезина жила в семье Дейдера, большого друга Гарибальди, и не проходило дня, чтобы отец не навестил ее».
Однако ни заботы о семье, ни решимость выжидать событий не ослабляли в Гарибальди готовности принять личное участие даже в незначительных предприятиях патриотической партии. Так, однажды друзья его задумали сделать попытку освободить доктора Рипари, арестованного после римской кампании и заключенного в форт Сан-Микеле. Уведомленный о затеваемой попытке, Гарибальди тотчас же ответил: «Готов!» Он принимал деятельное участие в попытке освободить Сеттембрини и товарищей из Сан-Стефанского острога. Таким образом, гордый и прекрасный девиз «Alte imprese non temo e l’umili non sprezzo» («Великих подвигов не пугаюсь и скромными не брезгаю») был у него не одной фразой.
«Гарибальди вставал всегда с зарею, — продолжает Джесси Уайт,—и отправлялся на охоту вместе с Бассо. Обедал в полдень; вечером приходил к своей невесте.
442


Так как она была замечательная пианистка, то не проходило вечера без музыки. Но я заметила, что Гарибальди не любил фортепиано и слушал с удовольствием только гимн Мамели. Классическая музыка наскучала ему. Очень часто он играл в шашки. О шахматах он не хотел слышать, говоря, что нужно больше времени для того, чтобы хорошо играть в шахматы, чем для того, чтобы сделаться хорошим генералом. Но в шашки он играл бесподобно, так что никогда и никто не мог обыграть его.
У своей невесты он никогда не обедал, потому что терпеть не мог церемонной английской обстановки. Приглашенный однажды по случаю какого-то торжества, он совершенно забыл об обеде, и когда пошли искать его, то застали играющим в мяч с несколькими матросами. Он был в рубашке с засученными рукавами и ни о чем, казалось, не думал, кроме выигрыша партии.
Когда несколько месяцев спустя, уже по возвращении нашем в Англию, Гарибальди приехал погостить в семье своей аристократической невесты, то не выдержал и нескольких дней и убежал из дому. С маленьким чемоданчиком под мышкой, ведя за руку Риччиотти, он совершенно неожиданно явился к нам в Портсмут и на мои удивленные расспросы воскликнул: «Помилуйте, разве это возможно? На каждом шагу лакей: позвольте, я за вас все сделаю! Три часа сиди за столом... Ни минуты свободы! Месяц такой жизни уложил бы меня в гроб».
Однажды, когда граф Бельтрами, крупный землевладелец Сардинии, устроил в день его приезда великолепную охоту на кабанов и толпа крестьян соседних деревень в своих живописных арабских костюмах, сохранившихся до настоящего времени, с длинными винтовками с серебряной насечкой в руках, скакала по всем направлениям на маленьких быстрых, как ветер, конях, глаза Гарибальди, отдыхавшего под апельсинным деревом, разгорелись, и, обращаясь ко мне, он воскликнул: «Ах, насколько эта жизнь лучше вашей цивилизации с этими вечерами и собраниями, где приходится говорить и слушать столько вздору! Моя мечта — провести остаток дней в пустыне!» Через несколько времени он осуществил свою мечту, поселившись на Капрере».
«Гарибальди,—продолжает Джесси Уайт,—совершенно не понимал шутки и был чрезвычайно чувствителен к насмешке. Подобно многим итальянцам, он имел привычку очень часто повторять одну и ту же фразу. Го¬
443


воря с нами почти всегда по-французски, он беспрерывно вставлял: «C’est un fait, c’est singulier»1. Однажды я шутя повторила ему эту фразу. Он весь вспыхнул и выбежал из комнаты, а потом целый день не разговаривал со мной; но с этих пор я уже не слыхала от него этого ритурнеля 2. В первое время мы часто ссорились, как потому, что я замечала ему, что его невеста заслуживает большего внимания с его стороны, так и потому, что я позволяла себе высказывать мнение, что Маццини, безусловно, величайший из людей современной эпохи.
— Если бы вы были мужчиной, я бы вас убил, — сказал он мне однажды, смеясь.
Однако мы всегда мирились скоро, и он по-прежнему становился добр ко мне».
Отметим еще одну черту из тех же воспоминаний:
«Вскоре после своего неожиданного приезда в Портсмут он поручил мне отвезти Риччиотти к какому-нибудь из лучших ортопедистов Лондона. Я уехала и несколько недель, не показывалась домой. По возвращении я была просто поражена, до какой степени Гарибальди, в такой короткий срок, успел очаровать решительно всех, кто только ни сталкивался с ним: рабочих на доках, прислугу, братьев и даже моего отца, иконоборца самой чистой воды. Будучи человеком самого крайнего образа мыслей как в политике, так и в религии, он утверждал, что после Кромвеля в Англии не было больше ни одного великого человека. И тем не менее этот иностранец до такой степени обворожил, околдовал его, что он был буквально у его ног и чуть не молился на него».
Это непреодолимое обаяние личности Гарибальди составляет одну из наиболее характерных его особенностей. Едва ли существовал когда-нибудь человек, имевший столько поклонников, обожателей, друзей, и притом из всевозможных классов — начиная с полудиких американских волонтеров и его ординарца и секретаря Бассо, который никогда его не покидал и ходил за ним повсюду, как собака, и кончая известным философом и экономистом Карлом Каттанео, который любил его, как женщина, не мог насмотреться на него, приходил в восторг от его улыбки, урывал минуты от своих ученых трудов, чтобы повидаться с ним, и под Неаполем, во время приготовлений к Волтурнской битве, целые дни
1 Это правда, как это удивительно (фр.).
2 припев (от фр. ritournelle).
444


просиживал на передовых постах, где находился Гарибальди, и, покуривая сигару, под пулями писал свои статейки в «Politecnico» 1.
Разумеется, такая способность приковывать к себе сердца объясняется всей совокупностью свойств этой богатой, широкой и высоко оригинальной натуры. Но едва ли не важнейшую роль играет в этом случае привязчивость, сердечность самого Гарибальди. «Amor d’amor si paga» («За любовь платится любовью»), — говаривал часто он сам.
Один русский писатель в своем биографическом очерке Чаадаева («Вестник Европы»), замечая, что его герой был черствым эгоистом, прибавляет, что таков, по-видимому, удел всех великих людей: привыкнув с детства быть окруженными атмосферой почтительного удивления, они, естественно, начинают считать себя центром вселенной и требуют, чтобы все окружающее приносилось им в жертву. К сожалению, нельзя не согласиться со справедливостью мнения почтенного автора. Но несомненно, что Гарибальди составляет исключение из этого правила; в нем именно поражает теплота души, сила и прочность сердечных привязанностей, которую он сохранил до седых волос. Достаточно вспомнить лишь задушевные, восторженные места его мемуаров и романов, где, уже стариком, он возвращается к воспоминаниям о своих погибших друзьях или, лучше, названых братьях, трогательное место его завещания, где он вспоминает о своих малютках; достаточно прочесть его письма к друзьям и, между прочим, недавно открытые — к Маццини, писанные в 49 году до размолвки. Достаточно послушать рассказы всех людей, близко знавших его.
Очерк наш был бы слишком неполон, если бы мы не сказали двух слов о Гарибальди как писателе. Кроме своих мемуаров и довольно большого количества стихов, он написал три полуромана, которые, впрочем, с точки зрения художественной не выдерживают ни малейшей критики. Но они интересны для нас потому, что освещают новую сторону этого оригинального характера.
Читая эти неправильные, порывистые импровизации (так как он пишет почти импровизируя, как свидетельствуют некоторые из виденных нами рукописей), неволь¬
1 «Политехник» (ит.).
445


но поражаешься одною вещью: необыкновенной силой поэтического вдохновения при полном отсутствии поэтического таланта. Сильная, горячая лирика, самое поэтическое отношение к природе, к людям, к событиям — но ни малейшей пластичности. Видна натура в высшей степени поэтическая, вдохновенная, хотя и не одаренная способностью претворять свое вдохновение в художественные произведения слова.
Но если он не умел претворять вдохновение в слово, то умел претворять его в жизнь. Энтузиазм, которым он был переполнен, поднимал его над будничной прозой, придавая его отношению к окружающему более горячий, возвышенный тон. Натура артистическая и художественная, какие так часто встречаются самородками среди итальянских простолюдинов, он любил красоту во всем: в костюме, почему ни за что не хотел переменить своего живописного пончо на кургузый современный пиджак или жакетку; любил ее в манерах, которые всегда отличались у него скульптурной грацией; любил он ее и в жизни. Его сближение с Анитой, прощание с Корнильей перед предполагаемой кончиной кажутся выхваченными из поэмы Ариосто. Это не была аффектация, совершенно немыслимая в такой правдивой натуре; Гарибальди придавал поступкам своей жизни эпический характер, потому что такими выливались они сами собой в его поэтической душе. Это было не копирование чужого, — это было своего рода творчество. Но только Гарибальди не писал поэму, а создавал ее своей жизнью. Он не довольствовался самыми строгими требованиями нравственности и долга с обычной точки зрения. Всегда и во всем он стремился подняться до высоты идеала, каким он рисуется не в уме моралиста или философа, не в воле законодателя, а лишь в воображении поэта, когда, по выражению Шелли, серебряные тучи носятся вокруг его восторженного мозга. Вот, быть может, чем следует объяснить, что вся жизнь Гарибальди не только прекрасна, но именно художественно прекрасна. Вот что, быть может, придает всей его фигуре вид артистической, античной статуи.


АНДРЕЙ КОЖУХОВ
Роман написан на английском языке; впервые вышел в Лондоне в 1889 году отдельной книгой под названием «The career of a nihilist» («Карьера нигилиста») и под постоянным псевдонимом Кравчин- ского «С. Степняк».
Писатель с большим увлечением работал над романом. В письме к А. М. Эпштейн от 16 марта 1888 года он сообщал: «Мой роман двигается на всех парах. Ничего с таким удовольствием и легкостью не писал... А главное... вещь будет, несомненно, гораздо лучше, чем можно было ожидать. Я, по крайней мере, доволен...» Здесь же он с удовлетворением отмечал, что овладел английским языком и может теперь писать не только «статейки журнальные», но и роман, для которого «стиль — огромное дело». «Язык мой английский Dr. Aveling и его жена (Маркса дочка), люди очень опытные, нашли очень хорошим... Одно мне жаль, — добавлял он,—что, пожалуй, печатанье моего романа затянется надолго. Вдруг этак на годика полтора...» Предположение автора оправдалось: книга вышла в свет только в сентябре 1889 года.
Как вспоминала жена писателя, Кравчинский сожалел, что не писал роман на родном языке: «...заветной мечтой его было увидеть в русском переводе свое любимое произведение» (Степняк С. (С. М. Кравчинский). Андрей Кожухов. Женева, 1898, с. V).
При жизни Кравчинского на русском языке были напечатаны в переводе В. Засулич четыре главы из третьей части романа в журнале «Социал-демократ» (Женева, 1890, № 2), органе марксистской группы «Освобождение труда». В журнальном тексте были опущены (несомненно, с ведома автора) описания некоторых подробностей жизни русских революционеров, порядка ведения политических процессов в России, ряд фактических справок и т. д., которые в английском издании адресовались иностранному читателю. Здесь роман впервые был озаглавлен «Андрей Кожухов».
В 1898 году «Андрей Кожухов» опубликован полностью на русском языке в Женеве (перевод и издание Ф. М. Степняк, под редакцией П. А. Кропоткина). К переводу романа Ф. Степняк приступила вскоре после смерти писателя. «Ваша идея, — писал ей Кропоткин 7 января 1896 года, — перевести роман Сергея... и издать самой — превосходная... Перевести все это в высшей степени нужно и важно для русского движения... Он писал не для англичан, а для всех. Для России его работы имеют такое же значение, как и для Европы (по-моему, большее)...» Позднее П. Кропоткин отмечал: «...двое


англичан, которым Степняк отдавал на просмотр свой английский текст (он прекрасно писал по-английски, но у иностранца всегда прорываются ошибки), отнеслись к своему труду с самою глубокою любовью, но не всегда умели достаточно бережно отнестись к тексту со своими исправлениями. Поэтому, редактируя русский перевод, я старался, пользуясь знанием среды и с согласия переводчицы, там, где это было нужно, восстановлять истинный смысл выражений, утративших свою точность в поправках англичан» (Степняк-Кравчинский С. М. Собр. соч., т. IV. СПб., 1907, с. XVI). В своей работе переводчик и редактор ориентировались на язык и стиль перевода отрывка из романа, сделанного В. Засулич и просмотренного самим Кравчинским (отрывок был включен в русское издание без изменений). Они также опускали фразы, а иногда и целые абзацы, явно адресованные иностранному читателю.
Вскоре «Андрей Кожухов» стал нелегальными путями проникать в Россию.
Ослабление цензурного гнета в период революции 1905 — 1907 годов позволило издать роман — правда, с цензурными искажениями и купюрами — и в России: в 1905 году под названием «Из прошлого. Роман из истории 70-х годов С. К-го», в 1906 году — как «Роман из эпохи 70-х годов (Андрей Кожухов)», с указанием настоящей фамилии автора, в 1907 году роман вошел в четвертый том собрания сочинений Кравчинского в издательстве «Светоч» под редакцией С. Венгерова. Редактор впоследствии писал: «Когда мне приходилось выпускать в свет «Андрея Кожухова» в 1907 году, революция была уже почти побеждена, и все приобретенные в 1905 году вольности постепенно утрачивались. Надо было считаться с этим, и, чтобы отстоять книгу в целом, пришлось мне самому все чересчур острое выкидывать» (Степняк-Кравчинский С. М. Собр. соч., т. IV. Пг., 1917—1919, с. III). В 1912 году книга все же подверглась аресту и была уничтожена, а Венгеров привлечен к суду.
Только после революции, во втором издании собрания сочинений Кравчинского (1917—1919) под редакцией С. Венгерова, «Андрей Кожухов», как и другие произведения писателя, выходит в России без купюр.
Роман нашел широкий отклик в зарубежной печати. Рецензент английской газеты «Bradford observer» называл ее «самой замечательной книгой, выпущенной за последнее зремя... написанной русским, насыщенной русскими идеями, исключительно русской атмосферой...» и отмечал: «В эти дни, когда революция витает в воздухе
почти в каждой стране, ценность такой живой картины в одной из них неоценима». Рецензент газеты «Star», противопоставляя Андрея Кожухова герою романа Тургенева «Отцы и дети» Базарову, писал: «Тургенев обрисовал нам нигилиста так, как он сам его себе пред¬
449


ставляет: натура... слишком слабая для цели, которой герой посвятил свою жизнь... Степняк дает совершенно другой взгляд на жизнь, взгляд подпольного общества, которое он воссоздал». Герои романа — «необычные люди», по мнению критика; «нарисованные мастерской рукой», они «должны взволновать самого равнодушного читателя». Консервативные газеты опасались влияния романа на англичан. «Автор... — писала одна из них,— стоит высоко как романист, и поэтому очарование его таланта увеличивает опасность распространения идей, содержащихся в книге... многие любопытные читатели могут усвоить нигилистические взгляды» (Воронов В., Земсков В. Английская пресса об «Андрее Кожухове». — Новый мир, 1956, № 6).
Роман Кравчинского был переведен на многие европейские языки и пользовался большим успехом в Европе. Известный датский литературный критик Георг Брандес в предисловии к изданию романа в Дании (1897) писал: «Эта книга — не только совершенно верный жизни и в высшей степени увлекательный роман, но она содержит вместе с тем такой тонкий и проницательный анализ, какого не встречается во всей европейской литературе, внутренних мотивов, двигавших интеллигентную русскую молодежь в тот период при Александре И, когда нигилизм достиг полного своего расцвета и когда смелые акты молодежи... совершались с героизмом и подавлялись с жестокостью».
Будучи «крамольной» книгой, «Андрей Кожухов», естественно, не мог вызвать откликов в легальной русской прессе. Первым отзывом соотечественников писателя о романе была статья В. Засулич «Литературные заметки» в журнале «Социал-демократ» (Женева, 1892, № 4). Главной заслугой автора рецензент считает то, что в его произведении «есть такой коллективный герой, ни одной черты которого не было еще отмечено в русской литературе. Это тот революционный дух, различными проявлениями которого проникнуто все содержание романа». Другие участники революционного движения 70-х годов в России в своих более поздних отзывах о романе указывали на жизненную правдивость «Андрея Кожухова»: они узнавали в героях романа их прототипов, в описании отдельных событий — реальные эпизоды героической борьбы революционных народников с самодержавием. П. Кропоткин указывал, что в «Андрее Кожухове» есть отрывки автобиографического характера, бросающие свет на собственную внутреннюю психологию автора: это мысли и чувства Кожухова во время подготовки террористического акта, в момент казни товарищей. «Роман... дает живую страницу из жизни революционного движения в конце семидесятых годов и начале восьмидесятых, — писал Кропоткин. — Быть может, будущий художник напишет когда-нибудь лучший, более художественный роман из жизни этого периода, но более верное отражение... действительности едва ли кто-либо сможет дать. Впечатление реальной, пережитой
450


жизни, которою переполнен «Андрей Кожухов», уже не повторится» (Степняк-Кравчинский С. М. Собр. соч., т. IV. СПб., 1907, с. XIII).
Настоящее издание печатается по тексту: Степняк С. (С. М. Кравчинский). Андрей Кожухов. Женева, 1898. Отдельные уточнения в переводе сделаны по лондонскому изданию «The career of а nihilist» (1889).
Стр. 12. По новому закону всякое участие в подобных делах наказывалось смертью. — Имеется в виду указ Александра II сенату от 9 августа 1878 г. «О временном подчинении дел о государственных преступлениях... ведению военного суда, установленного для военного времени».
Стр. 15. ...сегодня дают «Роберта»... — то есть оперу французского композитора Мейербера (1791 — 1864) «Роберт-Дьявол».
Стр. 23. ...так оно было в действительности. — Здесь описывается смерть студента Сомова Николая Николаевича (1858 — 1879) в Одесском тюремном замке.
Стр. 39. Эквилибристами называлось тайное общество, прозван- ное так... за умеренность и отсутствие решительности. Между ними и партией «Земли и воли»... — Под эквилибристами, видимо, подразумеваются сторонники П. J1. Лаврова (1823 — 1900), отрицавшие необходимость политической борьбы против самодержавия. «Земля и воля» — первая четко оформленная революционная организация 1870-х годов, принявшая название тайного общества 60-х годов; вела агитацию в народе, а также считала необходимой «дезорганизацию правительства» путем «истребления наиболее вредных... лиц».
Стр. 51. ...креволюционному движению примешалось какое-то побочное течение... — Кравчинский говорит о возникшей внутри общества «Земля и воля» группе политиков-террористов, которая в 1879 г., после раскола «Земли и воли», образовала новую организацию «Народная воля». Народовольцы считали террор основным средством политической борьбы.
Стр. 54. Мирмидоны (мирмидоняне) — древнегреческое племя, отличавшееся воинственностью. Здесь: насмешливое прозвище жандармов й полицейских, воевавших против населения своей страны.
Стр. 62. Репин бывал в Швейцарии во времена Герцена... — то есть в 1865 — 1867 гг., когда А. И. Герцен издавал газету «Колокол» в Женеве.
Стр. 77. «Пандект» — сборник древнеримских юридических постановлений. Здесь: прозвище Репина, отражающее его профессию.
Стр. 84. ...когда обвиняемые имели еще право выбирать себе адвокатов. — Этого права политические подсудимые были лишены царским указом от 9 августа 1878 г.
Стр. 123. Гамбетта Леон-Мишель (1838 —1882) — французский
451


политический деятель; в конце 60-х годов глава буржуазно-республиканской оппозиции против империи Наполеона III; член правительства национальной обороны во время Парижской коммуны. В период, к которому относятся события в романе, будучи председателем палаты депутатов, отказался от проведения обещанных реформ, сам характеризуя свою политическую тактику как оппортунизм.
Стр. 167. Почему же вам не принять... теории Нечаева... по которой чем больше революционер походит на бревно, тем ближе он к совершенству? — О Нечаеве см. коммент. в т. 1 к с. 104. В написанном Нечаевым «Катехизисе революционера» от революционера требовалось полное отрешение от всех форм личной и общественной жизни.
Стр. 198. ...скажешь, как та дева-черкешенка: «Мой милый, смелее вверяйся ты року!» — цитата из поэмы М. Ю. Лермонтова «Измаил-бей» («Песни Селима», 1832) и из «Песни старины» в «Беглеце» (1838), положенных неоднократно в середине XIX в. на музыку. Строки приводятся в романе Чернышевского «Что делать?».
Стр. 272. «И ты, Брут...» — крылатое выражение, означающее неожиданную измену друга (из трагедии У. Шекспира «Юлий Цезарь», д. 3, явл. 1).
Стр. 297. Предисловие автора. — Предисловие написано ко второму изданию, вышедшему в 1890 г.
ДОМИК НА ВОЛГЕ
Повесть задумана после окончания романа «Андрей Кожухов» и частью написана на обороте гранок его английского издания. Первоначальный более обширный план подвергся в процессе работы (летом 1889 года) значительному сокращению, так что несколько готовых уже глав, многие отрывки и наброски остались в черновиках (предполагалось показать приход Кати в ряды революционеров, ее деятельность в тайном обществе, арест и гибель на каторге).
Написана повесть по-русски, перевод на английский язык делался при участии автора. Впервые «Домик на Волге» появился на свет в лондонском еженедельнике «The Golden Penny» в ноябре 1895 года. В русском оригинале повесть была издана уже после смерти писателя его вдовой в Женеве в 1896 году. В предисловии к этому изданию указывалось, что это одна из «законченных русских рукописей», при жизни автора не опубликованных.
В первом русском собрании сочинений Степняка-Кравчинского (1907 — 1908 гг.) эта повесть была помещена в третьем томе, причем в нее были введены две из оставшихся в черновике глав (XI и XII).
Повесть печатается по тексту III тома собрания сочинений, изданного С. А. Венгеровым (1907 г.).
452


Стр. 321. Помпадур — введенное М. Е. Салтыковым-Щедриным в произведении «Помпадуры и помпадурши» (1863 — 1874) и быстро получившее популярность обозначение высших представителей самодержавной власти.
Стр. 340. ...богомолок, ехавших к Макарию. — Монастырь с мощами св. Макария находился на берегу Волги у впадения в нее реки Керженец (теперь рядом находится рабочий поселок Макарьево).
БИОГРАФИИ С. И. Бардина
Очерк был написан сразу после смерти Бардиной и напечатан в газете «Вольное слово» (Женева, 1883, 22 мая, № 61—62). Вскоре он вышел отдельной книжечкой (без указания автора, но с датой «13 мая 1883 года») в серии биографий русских революционеров, издававшейся в Женеве заграничным отделом общества «Красный крест «Народной воли». В книжку автор внес некоторые дополнения (в частности, о чтении Бардиной в юности «Исторических писем» П. JI. Лаврова (Миртова), повлиявших на формирование ее взглядов).
Этот текст был переиздан в Женеве в 1900 году с обозначением имени автора: С. Степняк.
В России очерк появился впервые в 1906 году в изд. «Друг народа», без указания автора и с изъятием семи начальных абзацев и пяти конечных, а затем в венгеровском собрании сочинений 1907 — 1908 годов во втором томе как приложение к «Подпольной России» (в этом издании также отсутствует заключение, со слов «Но что сказать...»).
Печатается по тексту отдельного издания 1883 года.
Стр. 362. С. И. Бардина — о ней см. коммент. в т. 1 к с. 109.
В ночь с 25 на 26 апреля. — Бардина умерла поздно вечером 26 апреля.
Стр. 364. ...сестры Любатович... — Ольга Спиридоновна (см. коммент. в т. 1 к с. 100 и в т. 2, с. 380); Вера Спиридоновна (1855 — 1907), по «процессу 50-ти» в 1877 г. приговорена к девяти годам каторги.
Стр. 366. Фигнер Лидия Николаевна (1853 — 1920) — вела пропаганду среди рабочих. По «процессу 50-ти» была выслана в Восточную Сибирь.
Стр. 367. ...грязное и нелепое «правительственноераспоряжение»... — требование царского правительства о немедленном возвращении на родину русских девушек, обучавшихся медицине в швейцарских университетах, под тем предлогом, что они ведут за границей развратный образ жизни.
453


...в качестве тайного общества... — «Всероссийской социальнореволюционной организации» (1875).
Стр. 367 — 368. ...с целым кружком кавказцев... — Кружок кавказцев — революционный кружок в 1873 — 1874 гг. в Петербурге; его членами были преимущественно студенты-грузины.
Стр. 368. Хоржевская Александра Сергеевна (1853—1886) — по «процессу 50-ти» была приговорена к каторжным работам, замененным ссылкой на поселение в Сибири; покончила жизнь самоубийством.
Стр. 370. «Сказка о четырех братьях». — Автор JI. А. Тихомиров. Издана типографией кружка «чайковцев» в 1873 г. в Женеве.
Стр. 373. Гриневицкий Игнатий Иоахимович (1855 —1881) — народоволец; 1 марта 1881 г. бросил бомбу, убившую Александра II, и сам был смертельно ранен взрывом.
Стр. 378. ...гатчинский арестант... — см. коммент. в т. 1 к с. 473.
Ольга Любатович
Материал для очерка «Ольга Любатович» Кравчинский собирал во время работы над «Подпольной Россией». В 1881 г. он писал А. М. Эпштейн: «Насчет Ольгиных приключений (т. е. бегства из Сибири), как просил тебя, тоже расскажи по воспоминаниям о том, что она тебе в Берне рассказывала. Если из твоих и моих воспоминаний что путное составится, то сделаю главу о ней тоже». Отказ от первоначального плана был вызван, очевидно, вторичным арестом Ольги Любатович в ноябре 1881 года и опасением осложнить ее положение во время следствия оглаской некоторых подробностей из прошлого революционерки.
В конце 1882 г. писатель возвращается к своему замыслу и возобновляет работу над очерком. Кравчинский писал своему приятелю Н. П. Цакни: «Раскачиваюсь пока пред писанием «Ольги» — это я всегда должен делать. В общих чертах я уже все обдумал и полагаю, что выйдет хорошо — примут».
Очерк был написан на итальянском языке, но опубликовать его удалось только в Англии в 1884 году, в ноябрьском номере журнала «The Cornhill Magazine» (перевод на английский был сделан в Англии).
На русский язык очерк переведен женой писателя для собрания сочинений, издававшегося Венгеровым, и вошел в пятый том (1908).
Очерк печатается по тексту этого издания.
Стр. 380. Ольга Любатович — о ней см. коммент. в т. 1 к с. 100.
27 июля 1878 года город Ялуторовск... — О. Любатович бежала из Ялуторовска 22 июля 1878 г.
Стр. 382. Спенсер Герберт (1820—1903) — английский философ и социолог, один из основателей буржуазно-идеалистической философии «позитивизма», пользовавшийся влиянием среди революционных на¬
454


родников. «Основания социологии» Спенсера были переведены Германом Лопатиным.
Стр. 389. Лопатин Герман Александрович (1845 —1918) — революционер, бежал из Сибири 10 июля 1873 г., Дебогорий-Мокриевич Владимир Карпович (1848 —1926) — народоволец, бежал в 1879 г.
Стр. 391. Нить Ариадны. — В греческом мифе герой Тесей, получив от царевны Ариадны клубок, сумел найти выход из гибельного лабиринта, держась за нить, конец которой он привязал у входа. В переносном смысле: то, что помогает выйти из трудного положения.
...встретила одного адвоката... — Речь идет о Г. В. Бардовском (см. коммент. в т. 1, к с. 115).
Стр. 392. ...курьезный пример нелегального... — Кравчинский, по- видимому, имеет в виду Каблица Иосифа Ивановича (1848 — 1893), который печатал статьи в легальной газете «Неделя» и других печатных органах под псевдонимом «Юзов».
Стр. 394. ...служили ей щитом Мамбрина... — Щит Мамбрина — упоминаемый в романе Сервантеса «Дон Кихот» волшебный доспех (шлем или щит) легендарного короля, делавший носившего его невидимым.
Стр. 396. ...в подкопе, связанном с московским покушением... — 19 ноября 1879 г. под Москвой было совершено покушение на Александра И.
Стр. 403. ...по процессу Ширяева... — то есть «процессу 16-ти» (1880), первому народовольческому процессу. Ширяев Степан Григорьевич (1856— 1881) — член Исполнительного комитета «Народной воли».
...Морозов собирался окончить начатую работу... — книгу «Террористическая борьба» (1880).
Стр. 404. ...Ольга была арестована.—О. Любатович вторично была арестована 6 ноября 1881 г.
Джузеппе Гарибальди
Статья впервые опубликована в Петербурге, в журнале «Дело», 1882, № 9, за подписью «С. Горский». Написана летом 1882 года. В конце июня Кравчинский сообщал Ф. Степняк: «Очень тороплюсь переписывать «Гарибальди», чтоб завтра-послезавтра выслать... Думаю, что вся работа не меньше четырех листов будет... Что сказать о самой работе?.. Жизнь Гарибальди так полна событий, которые нужно изложить, что выходит своего рода учебник геометрии: своего ничего не всунешь. Но все-таки работа носит следы свежего материала, непосредственно собранного на месте...»
Деятельность Гарибальди — одного из вождей итальянской революционной демократии, выступившего с программой объединения страны «снизу», борьбы против иноземных поработителей, феодальноабсолютистского строя и клерикальной реакции, — привлекала вни-
455


макие русской революционной и демократической интеллигенции. В 60-х годах Чернышевский и Добролюбов на страницах «Современника», Герцен — «Колокола» с горячим сочувствием писали о борьбе итальянского народа за свое освобождение и о вдохновителе этой борьбы — Гарибальди.
Между тем официальная печать в России (как и в Италии) стремилась преуменьшить заслуги народного итальянского героя в деле освобождения родины. Особенно много измышлений появилось после его смерти (1882). Консервативные газеты писали о разладе Гарибальди с революционерами, о его преданности королю; ставился под сомнение воинский талант великого полководца. В то же время всячески восхвалялись политические противники Гарибальди, в частности идеолог и лидер либерально-монархической буржуазии, стремившейся к объединению Италии под эгидой савойской династии, министр Камилло Кавур.
Статья Кравчинского была глубоко злободневной, писатель стремился рассказать русскому читателю правду о Гарибальди. Работая над статьей, ‘Кравчинский пользовался многими литературными источниками. Важнейшие из них — двухтомные биографии Гарибальди, написанные его боевыми товарищами Джесси Уайт Марио («Vita di Giuseppe Garibaldi», Milano, 1882), Джузеппе Гверцони («Garibaldi, con documenti editi e inediti e piante topografiche», Firenze, 1882), и воспоминания самого Гарибальди, завершенные в 1872 году (на русском языке полное комментированное издание вышло в серии «Литературные памятники» — Гарибальди Джузеппе. Мемуары. М., Наука, 1966). Кроме того, живя в Милане, где находились многие из соратников итальянского героя, он имел возможность беседовать с непосредственными участниками событий.
В 1906 году статья вышла отдельной брошюрой (изд. Е. Алексеевой); в собрании сочинений Кравчинского 1907 — 1908 годов она помещена в пятом томе. Основой этих изданий служил текст журнала «Дело», который воспроизводится и в настоящем издании.
Стр. 405. ...во время его... триумфального шествия на годовщину сицилийских вечерен... — За два месяца до смерти Гарибальди ездил в Палермо на празднование 600-летней годовщины первой победы сицилийцев над иноземными угнетателями. (30 марта 1282 г. население Палермо восстало против французов-захватчиков. Поводом к началу восстания послужило оскорбление женщин, шедших к вечерне, французскими солдатами.)
Стр. 406. ...возвращаясь после полугодичной диктатуры в Королевстве Обеих Сицилий... — Летом 1860 г. Гарибальди был провозглашен диктатором освобожденных им Неаполя и Сицилии. Монархисты при поддержке умеренных либералов добились присоединения «Обеих Сицилий» к Пьемонту (21 октября 1860 г.) и 6 ноября в Неа¬
456


поль въехал Виктор-Эммануил, король объединенной Италии; Гарибальди сложил к себя звание диктатора и уехал (7 ноября) на остров Капреру.
...как это было в 1859 и 1866 годах в Италии и в 1871 году во Франции... — В 1859 г. Гарибальди не удалось освободить Папскую область, так как король Виктор-Эммануил и министр Кавур, возглавлявший пьемонтское правительство, опасаясь успехов народной армии, подчинили Гарибальди неумному и нерешительному генералу Фанти. В 1866 г. Гарибальди, ценою тяжелых потерь выбивший австрийцев из’Тироля, получил неожиданный приказ отойти, потому что король заключил (10 августа) мир с Австрией. В октябре 1870 г. Гарибальди пришел на помощь молодой Французской республике и принял участие во франко-прусской войне. В январе 1871 г. он после упорных боев освободил Дижон, но беспомощная тактика французских стратегов не позволила закрепить победу и, «сделав все, что мог», как писал Гарибальди 12 февраля французскому правительству, он вынужден был вернуться в Италию. В Вогезских горах погибло много его старых соратников и был ранен его младший сын Риччотти (1847 — 1924).
JIa Мар мора Альфонсо (1804—1878) — итальянский генерал и государственный деятель, отличавшийся, по словам Н. Г. Чернышевского, «бестактностью, вялостью и трусостью». Камбриэль Альбер (1816 — 1891) — французский генерал.
...широким космополитизмом, незнакомым ни Сципионам, ни Филопеменам... — Сципион Старший, Публий Корнелий (ок. 253 — 183 гг. до н. э.), римский полководец, нанес поражение карфагенской армии во 2-й Пунической войне. Сципион Младший (ок. 185 — 129 гг. до н. э.) закончил 3-ю Пуническую войну взятием и разрушением Карфагена. Филопемен (253 — 183 гг. до н. э.) — древнегреческий полководец и политический деятель, упорно противостоявший Риму в борьбе за независимость Греции. Слово «космополитизм» употреблено здесь в смысле «интернационализм».
Стр. 408. ...с 13 человеками он разбивает целую роту империалистов... — Одно из первых сражений итальянских эмигрантов на стороне республики Рио-Гранде против регулярных войск Бразилии описано самим Гарибальди в «Мемуарах» (глава «Четырнадцать против ста пятидесяти»).
Австрийские кроаты и бурбонские баварцы... — Кроаты (хорваты) — южнославянская народность, долгое время находившаяся в подчинении у австрийцев. Бавария, населенная немцами, до 1870 г. управлялась королями бурбонской династии.
Стр. 409. Генперт, Прочашка — генералы, командовавшие хорватскими частями. Ланца Джованни (1815 —1882) — итальянский генерал, сторонник Кавура, командовавший наемными иностранными солдатами против итальянских патриотов.
457


Сан-Женаро (св. Януарий) — считался покровителем г. Неаполя.
Случайное созвучие имен... — Мать Гарибальди звали Розой.
Стр. 410. ...вошли в сборник Сальваторе Марино... — Саломоно- Марино Сальваторе (1847-1916) - собиратель фольклора. Здесь имеется в виду его сб. «Народные легенды Сицилии» (1880), в котором помещены песня «Революция 1860 года» сицилийского сказителя крестьянина Антонио Оливери (ум. в 1864), песнь о битве в Милаццо крестьянина Марио Ла Фата (род. в 1838).
Стр. 411. ...посвящение Гарибальди в «рыцари духа», как сказал бы Гейне... — О «рыцарях духа», которые отважно «носят свет и гонят тьму», борясь с тиранами, Гейне говорит во второй элегии, включенной в «Путешествие по Гарцу» (1826).
...«Молодой Италии», основанной несколько лет тому назад Джузеппе Маццини. — Маццини (Мадзини) Джузеппе (1805 — 1872) — организовал тайное революционное общество «Молодая Италия» в 1831 г.
Стр. 412. Кунео Джанбаттиста (1809-1875) - впоследствии стал соратником Гарибальди.
...в своих не изданных до сих пор стихах... — Стихотворения Гарибальди впервые опубликованы в 1911 г. («Роета autobiogra- fice, carme alia morte ed altri canti inediti di Giuseppe Garibaldi», Bologna).
Как раз в этом году сенсимонисты, изгнанные из Парижа, направлялись на восток. — В 1833 г. 12 последователей французского социа- листа-утописта Клода Сен-Симона (1760 —1825) после судебного процесса, на котором их взгляды подверглись осуждению, отправились путешествовать на восток, имея в виду пропаганду своих убеждений и попытки их практического осуществления.
JJeccenc Фердинанд (1805 —1894) — французский инженер; руководил строительством Суэцкого канала. Давид Фелисьен (1810 — 1876) — французский композитор, автор «Восточных мелодий» (1835), оды-симфонии «Пустыня» (1844). Барро Эмиль (1799—1869) — французский ученый, общественный деятель.
Стр. 413. Гарибальди было тогда 24 года, Маццини — 29... — Гарибальди был моложе Маццини на три года; во время их первой встречи в 1833 г. Гарибальди было около 26 лет.
Это был сектант типа Кальвина, способный жечь на кострах Серветов. — Кальвин Жан (1509 —1564) — деятель реформации, отличавшийся фанатической нетерпимостью к инакомыслящим. Его стараниями был осужден на казнь как еретик Мигель Сервет (ок. 1 SHIS 53) — испанский прогрессивный ученый.
Впоследствии между ними произошло охлаждение. — Маццини выражал интересы средней и мелкой итальянской буржуазии, среднего и мелкого дворянства. Его мнения и действия нередко оказывались чуждыми и даже враждебными революционеру-демократу Гарибальди. Различие их взглядов впервые ясно обнаружилось в 1849 г., когда
458


Маццини, будучи одним из триумвиров Римской республики, сдерживал действия Гарибальди, боясь обострения классовой борьбы.
Стр. 414. ...Раморино, бывший польский генерал... — Раморино Джи- роламо (1790—1849) — итальянец; участник польского освободительного восстания 1831 г.
Стр. 415. ...первый «знак внимания» к Гарибальди со стороны короля, которому несколько лет спустя он великодушно предложит в самую критическую минуту свою уже прославленную шпагу. — Речь идет о сардинском короле Карле-Альберте (1798 — 1849). В 1848 г. войска Гарибальди помогли сардинским войскам победить австрийцев.
В 1836 году он снова возвращается в Марсель. — Здесь описка: Гарибальди был в Марселе во время холерной эпидемии в конце лета 1835 г.
Стр. 416. ...«Amor d’amor si paga»,— сказал поэт. — Крылатое выражение, восходит к фразе: «Ведь от любви рождается любовь» — в трагедии «Аянт» древнегреческого поэта Софокла (497 — 406 гг. до н. э.).
Стр. 420. ...Гарибальди встретил свою Аниту... — Анна-Мария Рибейро-да-Сильва (1821 — 1849) стала женой Гарибальди в 1839 г.
Стр. 422 — 423. ...о восшествии на папский престол Пия IX и о брожении и надеждах, вызванных его неслыханными для наследников св. Петра либеральными реформами... — Папа (с 1846 по 1878 г.) Пий IX в 1846 — 1847 гг. распустил ненавистную народу швейцарскую гвардию, объявил амнистию преступникам и несколько смягчил цензурные правила. Позже его деятельность носила резко реакционный характер.
Стр. 423. Миланцы после пятидневной баррикадной борьбы прогнали фельдмаршала Радецкого... — Эта борьба народа против австрийских войск осталась в истории под названием «Пять дней Милана» (18 — 22 марта 1848 г.).
Стр. 424. ...папа бежит из Рима, где провозглашается республика.— Римская республика провозглашена 9 февраля 1849 г.
Стр. 425. Случай с 35 анконскими каторжниками... — Сподвижник Гарибальди Гауг выпустил заключенных уголовных преступников из тюрьмы города Анконы. Такое нарушение законов казалось невозможным Маццини, и он приказал снова арестовать и судить их. Тогда Гарибальди обратился к триумвиру с «горячей просьбой» прислать к нему преступников после суда, «к чему бы их ни приговорили», ручаясь за то, что они сумеют достойно послужить делу освобождения родины.
Ливий Тит (59 г. до н. э. — 17 г. н. э.) — римский историк, автор многотомного труда по истории Рима от его мифического основания до IX в. до н. э. — «Ad Urbe condita Libri».
Яникульская битва — сражение 30 апреля 1849 г. на холме Джаниколо, одном из семи хрлмов, на которых стоит Рим.
459


Победа при Веллетри.— 16 мая 1849 г.
Стр. 426. Дандоло Энрико (1827 —1849) — республиканец; убит в бою за виллу Корсини на Яникульском холме.
Стр. 427. ...на нейтральную почву Сан-Марино.— Сан-Марино — маленькая (61 кв. км) буржуазная республика, расположенная на восточных отрогах Апеннин.
Чичеруакио (Чичеруаккьо) — прозвище Анджело Брунетти (1800 — 1849) — ремесленника, возглавлявшего борьбу народа на баррикадах в Риме; 10 августа 1849 г. захвачен и расстрелян австрийцами вместе с восемью товарищами, среди которых были два его сына.
Стр. 429. Чиальдини Энрико (1811 —1892) — итальянский генерал, сторонник монархии.
Виллафранкский мир был для Гарибальди ударом...— По условиям договора между Австрией, Францией и Италией, заключенного в Виллафранке, Австрия сохраняла власть над Венецией, Франция получала господствующее положение на севере Италии, к ней переходили итальянские области Ницца и Савойя; в Модене, Тоскане и Парме восстанавливалась власть прежних герцогов.
Стр. 430. Пило Розалино (1820—1860) — возглавлял повстанческий отряд в Сицилии. Погиб в бою против войск неаполитанского короля.
Коррао Джованни (1822 —1863) — участник революции 1848 г., один из «тысячи» Гарибальди. Погиб в 1863 г.
Стр. 431. Биксио Джироламо Нино (1821 —1873) — участник нескольких гарибальдийских походов.
Стр. 432. Медичи Джакомо (1817—1882), Тюрр Стефан (1825 — 1908), Козенц Энрико (1812 —1898) — генералы Южной армии, организованной Гарибальди после освобождения Сицилии. Сиртори Джузеппе (1813 —1874) — участник революции 1848 г. во Франции и в Италии, член первого итальянского парламента. Паллавичино Джорджо (1796—1878) — в юности за участие в освободительном движении был заключен австрийцами в крепость Шпильберг, где провел около 20 лет; с 1848 г. участник гарибальдийских походов; в 1857 г. был одним из основателей «Национального союза», боровшегося за объединение Италии под властью Виктора-Эммануила.
Стр. 433. Бертани Агостино (1812 —1886) — участник национально-освободительного движения, гарибальдиец.
Пиола Казелли (1825 —1910) — гарибальдиец, в 1860 г. руководил флотом Сицилии.
Стр. 434. Фра-Панталео (1832 —1879) — гарибальдиец.
Стр. 435. ...на берегах Волтурна, и произошла 2 октября последняя битва... — 1 и 2 октября 1860 г.
Фарини Луиджи (1812—1866) — итальянский политический деятель, сторонник Кавура.
Стр. 436. Гумберт (1844—1900) — наследный принц, с 1878 г. король Италии. Был женат на дочери герцога Генуи — Маргарите.
460


Стр. 437. Кайроли Энрико (1840—1867) — один из пяти братьев- героев, сражавшихся в войсках Гарибальди, четверо из них (в том числе Энрико) погибли. Нулло Франческо (1826 — 1863) — революционер, гарибальдиец.
Стр. 438. ...поэт Кардуччи был прав... — Джозуэ Кардуччи (1835 — 1907) посвятил Гарибальди несколько стихотворений. Здесь приведена цитата из оды «После Аспромонте» (1862).
...въезд в Лондон, так художественно описанный Искандером...— Искандер — псевдоним Герцена; речь идет о главе X «Camicia rossa» («Красная рубашка») — из части VI «Былого и дум», опубликованной впервые в «Колоколе» (1864, № 188, 189, 191).
Стр. 439. Мантейфель Эдвин (1809—1885) — прусский военный деятель. Здесь имеется в виду пятитомная история франко-прусской войны, составленная Генеральным штабом («Der deutsch- franzosische Krieg», Berlin, 1874 — 1881).
...ожесточенной полемике с Маццини и его друзьями... — О мелкобуржуазной ограниченности Маццини и правильной позиции Гарибальди в этой полемике писали К. Маркс и Ф. Энгельс (см. статьи «Маццини и Кошут», «Маццини и Наполеон» и др.).
Стр. 440. Саффи Аурелио (1819—1890), Квадрио Маурицио (1800 — 1876), Марио Альберто (1825—1883), Петрони Джузеппе С1812 — 1888) — деятели национально-освободительного движения в Италии.
...подобно генуэзскому пророку... — Речь идет о Маццини, уроженце Генуи.
Стр. 441. «Italia irredenta» — республиканская партия, требовавшая присоединения к Италии областей с итальянским населением, прежде всего Южного Тироля и Триеста.
Стр. 442. ...золотой Италией, этим раем всех изгнанников, как называл ее Шелли... — Шелли Перси Биши (1792 —1822) — английский поэт, революционный романтик; здесь приведена неточная цитата из его поэмы «Джулиан и Маддало» (1818).
Сеттембрипи Луиджи (1812—1876) — деятель национально-освободительного движения, республиканец, публицист.
...гордый и прекрасный девиз... («Великих подвигов не пугаюсь и скромными не брезгаю»)... — неточная цитата из поэмы Торквато Тассо (1544—1595) «Освобожденный Иерусалим» (песнь II, строфа 46). Гарибальди употребил ее в письме к Джесси Марйо (август 1855 г.), выражая уверенность, что справится с любой задачей, которую поставит перед ними дело освобождения родины («Epistolario di Giuseppe Garibaldi con documenti e lettere inedite (1836 — 1882) raccolte ed annotate da E. E. Ximenes», Milano, 1885).
Стр. 443. Мамели Гоффредо (1827 —1849) — поэт, революционер, автор гимна «Fratelli d’ltalia» («Братья-итальянцы», 1849), положенного на музыку Микеле Новаро (1822 — 1885).
Стр. 444. Каттанео Карло (1801 —1869) — политический деятель,
461


публицист, ученый. В 1860 г. издавал республиканскую газету «Poli- tecnico».
Стр. 445. Один русский писатель в своем биографическом очерке Чаадаева... — Речь идет о статье М. И. Жихарева «П. Я. Чаадаев» (Вестник Европы, 1871, № 7, 9).
...он написал три полуромана... — «Клелия, или Правительство священников» (напечатан в 1870 г. и в том же году издан в русском переводе под заглавием «Иго монахов, или Рим в XIX столетии»), «Доброволец Кантони» (1870), очерки «Тысяча» (1874). Гарибальди писал автору рецензии на первый роман: «Вы прекрасно поняли меня; это не художественное произведение, не создание творческого воображения, а излияние души, ощущающей горе и позор своей страны» (письмо к Д. Леви, 14 марта 1870 г.).
Стр. 446. ...кажутся выхваченными из поэмы Ариосто. — Ариосто Лодовико (1474—1533) — автор известной рыцарской поэмы «Неистовый Роланд».
...по выражению Шелли, серебряные тучи носятся вокруг его восторженного мозга. — Из юношеской поэмы Шелли «Королева Маб», песнь I (1812).


СОДЕРЖАНИЕ
АНДРЕЙ КОЖУХОВ. Роман
Часть первая. Энтузиасты
Глава I. Наконец! 6
Глава II. В уединении 18
Глава III. На границе 28
Глава IV. Новые впечатления 38
Глава V. Два друга 51
Глава VI. Смешанная компания 58
Глава VII. Первое отличие Тани 71
Глава VIII. Размышления Репина 78
Глава IX. Новообращенная 85
Г л l в а X. Стихи Жоржа 96
Часть вторая. Под огнем
Глава I. Снова Давид 103
Глава II. Конспиративная квартира 109
Глава III. В ожидании 122
Глава IV. Новый план 133
Глава V. Схватка 144
Глава VI. Приключения Василия 152
Глава VII. Зина у себя дома 163
Глава VIII. Неожиданное осложнение 172
Глава IX. За общей работой 183
Глава X. Кризис 186
Глава XI. Передышка 194
Часть третья. Все для дела
Глава I. Заика 203
Глава II. В храме Фемиды 207
Глава III. Борьба с препятствиями 214
Глава IV. Поучительное зрелище 225
Глава V. Прощальное письмо 237
Глава VI. Великое решение 247
Глава VII. У себя дома 256
Глава VIII. Два поколения 267
Глава IX. Сон Андрея 274
Глава X. Прощание 280
Глава XI. Последняя прогулка по городу 286
Предисловие автора 297
ДОМИК НА ВОЛГЕ. Повесть 299
БИОГРАФИИ
С. И. Бардина 362
Ольга Любатович 380
Джузеппе Гарибальди 405
Комментарии 448


Степняк-Кравчинский С.
С79 Сочинения. В 2-х т. Т. 2. Андрей Кожухов; Домик на Волге; Биографии./Подгот. текста Е. Та- ратута; коммент. М. Перпер.—М.: Худож. лит., 1987.-464 с.
Во второй том Сочинений С. М. Степняка-Кравчинского вошли его художественные произведения: роман «Андрей Кожухов», повесть «Домик на Волге», биографии революционеров С. Бардиной, О. Любатович, Д. Гарибальди.
с J702010100-293 10 87 ББК 84Р1
028(01)-87
Сергей Михайлович СТЕПНЯК-КРАВЧИНСКИЙ
Сочинения в двух томах том ВТОРОЙ
Редактор В. Пересыпкина Художественный редактор Г. Масляненко Технический редактор И. Кошелева Корректоры Н. Замятина и Т. Сидорова
ИБ № 4593
Сдано в набор 27.11.86. Подписано к печати 03.08.87. Формат 84 х 108!/з2* Бумага тип.
№ 1. Гарнитура «Таймс». Печать сысская. Уел. печ. л. 24,36+1 вкл. = 24,41. Уел.
кр.-отт. 24,88. Уч.-изд. л. 26,49 + 1 вкл. = 26,54. Тираж 200000 экз. Изд. Jte II-2500.
Заказ № 665. Цена 2 р. 40 к.
Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Художественная литература». 107882, ГСП, Москва, Ново-Басманная, 19.
Ордена Октябрьской Революции, ордена Трудового Красного Знамени Ленинградское производственно-техническое объединение «Печатный Двор» имени А. М. Горького Союзнолиграфпрома при Государственном комитете СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. 197136, Ленинград, П-136, Чкаловскнй пр., 15.