Аманда Макклелланд
Только неотложные случаи

© 2018 Amanda McClelland
© И. Д. Голыбина, перевод, 2018
© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2018

***

– У тебя когда-нибудь будет нормальная жизнь?
Моя сестра широким жестом обвела приметы такой «нормальной
жизни»: мы сидели в просторной гостиной ее нарядного дома в

Квинсленде с белым заборчиком по фасаду и бассейном на заднем дворе.
На стене висел громадный телевизор, в гараже стоял внедорожник, а в
одной из многочисленных комнат спал ее ребенок.
У меня ничего этого не было – ни красивого дома в пригороде, ни
дорогого джипа, ни бассейна, ни детей, но на то имелись веские причины.
Почти двадцать лет я ездила по миру с гуманитарными миссиями.
Помогала жертвам гражданских войн, засух, цунами, эпидемий – и мне это
нравилось. Моя работа и была нормальной жизнью, по крайней мере, для
меня. Просто немного другой.

1
Маленький город Элис
Дорога, ведущая в Элис-Спрингс и из него, всего одна, и она тянется в
каждую сторону на полторы тысячи километров. Точка на карте в центре
трассы Стюарт, среди пустыни, Элис – крошечный пыльный городишко с
редкими пальмами, выжженными добела улицами, парой пивных баров и
затоптанным футбольным полем. Четырехэтажный госпиталь там – самое
высокое здание, по крайней мере, было, когда я приехала. Мне исполнился
двадцать один год, я только что получила диплом медсестры. С Элис все и
началось.
Вообще, я никогда не собиралась становиться медсестрой. Не мечтала,
как буду перевязывать раны и выносить ночные горшки при свете ночника
в халате с вышитым красным крестом на кармане. Я думала, что стану
мультипликатором. Или учительницей. Потом всерьез планировала пойти
служить в полицию, но мама меня отговорила. Ей казалось, если я стану
полицейским, то никогда не обзаведусь семьей – как будто женщиныполицейские принимают обет безбрачия. Зато если работать медсестрой,
можно нарожать детишек, рассуждала она. Однако тут я ее разочаровала.
Мама работала в процедурном кабинете, брала на анализ кровь. Она
всегда считала, что мое призвание – помогать людям, ведь я хочу сделать
мир лучше, но я решила стать медсестрой, потому что работа казалась мне
интересной, а вовсе не потому, что собиралась спасать человечество.
Собственно, у меня не хватило баллов, чтобы сразу поступить на
физиотерапевта, поэтому я пошла на сестринское отделение, планируя
потом перевестись. Но учеба оказалась такой захватывающей, что я
передумала уходить.
За три года обучения я прошла несколько стажировок – на них мы
знакомились с важными практическими аспектами будущей работы и
составляли представление о разных областях медицины. Я работала в
центре планирования семьи в Брисбене, в квартале красных фонарей, где
медсестры консультировали беременных девочек-подростков и лечили
венерические заболевания. Там я усвоила, как важно в нашей профессии
общение (а еще приобрела стойкий страх перед заболеваниями,
передаваемыми половым путем). Моя следующая стажировка проходила в
психиатрической лечебнице, где один обаятельный джентльмен, одетый
только в подгузник, убеждал меня в том, как замечательно пить кофе из

детской соски. Потом я побывала в доме престарелых, и, в возрасте
восемнадцати лет, впервые купала в ванне очень пожилого мужчину.
В тот раз я с трудом сдерживала хохот, но со временем подобные
неловкие ситуации превратились для меня просто в часть работы.
Наконец, я оказалась в Королевском детском госпитале в Брисбене,
чистеньком здании с персонажами мультиков на стенах. Стоило мне
приступить к работе, и я сразу поняла, что хочу быть медсестрой в
педиатрии. Дети оказались требовательными пациентами. Со взрослыми
куда проще: ошибки персонала представляют для них не такую серьезную
угрозу, и они всегда могут сказать, если с ними что-то не так. Дети ничего
не говорят, а если им становится плохо, то стремительно. Права на ошибку
в педиатрии практически нет, и для меня это очень важно. А еще в этой
работе много радости. Да, я трудилась в поте лица, но в то же время делала
зверей из надутых резиновых перчаток и играла с пациентами в PlayStation.
И вообще, считала, что быть медсестрой в детской больнице – круто.
Помню, в самом начале я оказалась в ортопедическом отделении, куда
только что доставили малыша после ампутации: ему отрезали ногу ниже
бедра. Он отходил от наркоза, и все в отделении за него сильно
переживали. Старшая сестра попросила меня понаблюдать за ребенком,
пока остальные будут обсуждать с его родителями стратегию дальнейшей
реабилитации. Ему придется заново научиться переворачиваться, садиться
и потом, возможно, ходить. Пациенту предстоял долгий и трудный путь.
И только представьте – когда я вошла в палату, малыш уже стоял на ногах
(ну, точнее, на одной). С заинтересованным видом он выглядывал между
перекладинами кроватки, удивляясь, что все вдруг куда-то ушли. Стоило
мне шагнуть вперед, как он плюхнулся на попку, все с тем же довольным
личиком. Молодец, кроха! – улыбнулась я. В соседнем кабинете
специалисты с серьезными лицами обсуждали, как заново научить его
держать равновесие и вернуть подвижность, но мальчуган за пять минут
сообразил все сам. Самой большой проблемой, с которой мы столкнулись в
его случае, был подгузник, который никак не хотел держаться на месте,
хоть скотчем его приклей.
У меня случилось прозрение. Я поняла, что хочу работать с детьми,
потому что они полны жизненных сил и очень быстро приходят в норму. А
когда результаты радуют, то и работа приносит настоящее удовлетворение.
За прошедшие годы у меня появилось от него что-то вроде зависимости.
Некоторые готовы трудиться всю жизнь ради маленьких, постепенных
изменений, но точно не я. Я предпочитаю стремительный сюжет и
эффектную развязку.

Закончив учебу, я вышла на постоянную должность в Королевский
детский госпиталь и проработала там полтора года. Мне повезло, что меня
пригласили, и работа нравилась тоже, но я не собиралась всю жизнь
прослужить на одном месте. Меня поражали пожилые сестры, которые не
работали больше нигде.
Молодежь поговаривала о годовой командировке в Лондон – у нас
существовала программа обмена персоналом с госпиталем на Ормондстрит, – но я знала, что это не для меня. Я не хотела жить в
перенаселенном европейском городе, а по выходным напиваться и ходить
на вечеринки. Я думала лучше узнать Австралию, прежде чем ехать за
океан.
Однажды к нам в госпиталь из южного Квинсленда привезли девочку,
аборигена, с серьезными ожогами промежности и ягодиц. Она потянула с
плиты горячую кастрюлю и ошпарилась кипятком. Родные быстро отнесли
ее в ванную и стали поливать холодной водой, но не сняли подгузник.
Кипяток затек под непромокаемую ткань и причинил сильнейшие ожоги,
оставив на коже розовые язвы.
Когда маленький ребенок попадает в ожоговое отделение, персоналу
нужна помощь его родителей. При тяжелых ожогах сестры промывают
язвы и обрабатывают их, удаляя отмерший эпидермис. Конечно, ребенку
дают седативное, но процедура все равно крайне болезненная, так что
очень важно, чтобы родители были рядом, поддерживали и успокаивали
малыша. Но мать этой девочки в палате не показывалась. Я слышала, как
перешептываются медсестры, удивленные ее отсутствием. С момента
поступления ребенка никто из родных ее не навестил.
Наконец, мать пришла – она выглядела растерянной и напуганной. В
госпитале была сотрудница, отвечавшая за взаимодействие с
представителями коренного населения, но она, равно как и медсестры, не
смогла разобраться, что произошло и где та пропадала. Сотрудница
спросила, воспользовалась ли она ваучером на такси, который ей дали, но
мать понятия не имела, как вызвать такси. Выдали ей и банковскую карту,
но она ими никогда не пользовалась. Женщина ничего не ела, потому что
не знала, где взять еду. Идти в супермаркет она боялась. Почему-то – точно
мы так и не поняли, – город ее ужасно пугал. Я не знала, чем ей помочь, но
ясно понимала, что так быть не должно.
Примерно через неделю после той истории я наткнулась на объявление о
вакансии в больнице Элис-Спрингс. Работа предлагалась в

педиатрическом отделении с аборигенным населением, сосредоточенным
посреди пустыни, в крошечном городишке, отстоящем от Брисбена на три
тысячи километров по выжженному солнцем шоссе. Я подумала о той
маленькой девочке и ее матери, о том, что могла бы сделать для них. Идея
работать в глуши мне нравилась. Да и момент подходил идеально – я
только что купила внедорожник.

Переезд в Элис-Спрингс превратился в целое приключение, первое в
последовавшей за ним длинной цепи. После двух дней непрерывной езды
мой джип сломался где-то в окрестностях Джулия-Крик. Все выходные я
ждала, пока доставят запчасти, питаясь хот-догами на единственной
тамошней заправке и отбиваясь от настойчивых ухаживаний
любвеобильных дальнобойщиков. Я не рассчитывала задерживаться и
боялась опоздать к началу своего первого рабочего дня, поэтому, починив
машину, свернула на короткую дорогу, чтобы нагнать потерянное время. В
результате я оказалась на разъезженном в месиво проселке, на полпути
между Джулия-Крик и преисподней. Где-то на рассвете в мой джип сбоку
врезался двухметровый кенгуру. Он возмущенно на меня покосился, а
потом, живой и здоровый, ускакал прочь, оставив здоровенную вмятину на
арке заднего колеса. Я до кости порезала руку, пытаясь выправить ее
обратно, потом вымокла до нитки под внезапным ливнем и торчала на
дороге в полном одиночестве, пока меня не выручили случайные
автотуристы. В общем, так или иначе, на работу я опоздала. К госпиталю
Элис-Спрингс я подкатила с головы до ног в брызгах крови и грязи, с
рукой, кое-как замотанной бинтами, на джипе в спекшейся красной
дорожной пыли. Народ там, однако, видал и не такое. Никто даже бровью
не повел.

Меня направили в инфекционное отделение педиатрии. Оно мало чем
отличалось от своего аналога в Брисбене, разве что оборудовано скромней.
Частенько к нам привозили пациентов с менингитом, но главной
проблемой педиатров в Элис-Спрингс был понос. Работа в педиатрической
больнице аборигенного городка означала, буквально, копание в дерьме.
В отделение доставляли детей из глухих поселков, которым, в основном,
было не больше двух лет. Мы распределяли их по палатам в зависимости от
типа инфекции, бактериальной, паразитической или вирусной –
шигеллеза, лямблиоза, кампилобактериоза. Детей с лямблиозом следовало

изолировать от детей с шигеллезом, потому что они могли заразить друг
друга, а потом мучились бы поносом сразу от двух возбудителей. Я быстро
научилась различать бактериальные инфекции по цвету, консистенции и
запаху детского стула – пенящегося, зеленого или липкого, – потому что у
каждой имелись особые приметы. Совсем недолго проработав в Элис, я
уже могла поставить ребенку диагноз, просто сменив пеленку.
Собственно, смена пеленок составляла большую часть нашей работы.
Сложней всего было заворачивать их так, чтобы жидкие испражнения не
вытекали наружу – добиться полной герметизации мне никак не удавалось.
Мы работали в хирургических костюмах, потому что их проще было
сменить, испачкав в дерьме. Пахло в отделении весьма своеобразно, но я
быстро привыкла.
Дети аборигенов были прекрасны. Они привыкли, что их воспитывают
всем поселком, поэтому легко шли на контакт. Они не возмущались, когда
их забирали от матерей, и не требовали, чтобы те находились рядом, они не
нуждались в постоянном внимании, но ухаживать за ними приходилось
подолгу, не то что в Брисбене. Культурная среда здесь оказалась совсем
другой: детей оставляли в больнице на длительное время, и персонал
отвечал не только за лечение, но и за присмотр в целом. Частенько бывало,
что я перемещалась по отделению с младенцем в каждой руке и парой
малышей постарше, цепляющимися за мои ноги – этакая Мэри Поппинс в
резиновых бахилах и хирургическом костюме.
Родные детей могли заглядывать в отделение время от времени в течение
всего дня. Они жили за городом, и многие никогда раньше не бывали в
Элис-Спрингс. Между визитами они навещали родню или закупались
детской одеждой в местном супермаркете; порой дети уезжали из
больницы, одетые куда нарядней, чем при поступлении. Многие мамаши
любили прогуляться до пересохшего русла реки, пересекавшего городок,
где местная молодежь устраивала попойки, но чудесным образом находили
потом дорогу обратно.
По ночам мы клали на пол матрацы и доставали детей из кроваток,
чтобы они спали вместе с матерью, как дома. Мамаши расстегивали
больничные халаты до пупка, обнажая грудь, и дети могли сосать молоко,
когда хотели – зрелище неортодоксальное, но для коренного населения
вполне привычное. Нам приходилось как-то выкручиваться. Детей
полагалось осматривать каждые два часа, вне зависимости от того, где они
спали, поэтому я, бывало, ползала на четвереньках между матрацами,
выискивая пациентов в темноте.

Говорили, кто трижды перейдет через пересохшее русло речки Элис,
останется в городе навсегда. Похоже, постоянный персонал больницы в это
верил. Они любили свою пустыню. Держались особняком от временных
сотрудников. Они не были недружелюбны, просто привыкли смотреть, как
другие приезжают и уезжают. Остальные жили все вместе в общежитии,
вместе спали и ели, ну и пытались как-то развлекаться в перерывах между
дежурствами. Правда, единственными развлечениями в Элис были парочка
пабов и бассейн в нашем же общежитии. Никакого интернета:
единственной точкой доступа являлся доисторический телефонный модем
в городской библиотеке. В комнате отдыха в больнице имелся стол для
пинг-понга.
Я впервые жила и работала с людьми, специально уехавшими из дома.
Несмотря на разное происхождение и воспитание, у нас было кое-что
общее: заурядная жизнь нас не привлекала. В Элис неплохо платили, но
ехали туда не ради денег. Нам хотелось жить интересно. По крайней мере,
я так думала – судя по себе. Зачем еще переезжать в обшарпанный
городишко посреди пустыни?
Мне нравился буш и нравилось по нему путешествовать. Часто, закончив
смену, мы прыгали в машину, ехали за город и ночевали под открытым
небом, а поутру возвращались на работу, любуясь окрестными пейзажами.
Улуру находилась совсем близко, рукой подать, и выглядела волшебно –
гигантская красная скала, вздымающаяся из земли посреди пустыни.
Мы катались на внедорожниках и горных велосипедах, исследовали
разные уголки буша и пили много пива – не без этого, признаюсь. Туризм и
пиво всегда мне нравились. Сидеть, слегка опьяневшей, и любоваться
Млечным путем – отличный способ скоротать вечерок, вы не находите?

Неделя проходила за неделей, и вскоре я начала замечать знакомые лица,
появляющиеся в отделении снова и снова – десять-пятнадцать ребятишек,
болевших чуть ли не постоянно. Помимо поноса, они страдали чесоткой и
болезнями ушей. У них было постоянное обезвоживание и такой низкий
уровень калия, что я не понимала, как они до сих пор живы. Белый ребенок
в Брисбене с таким анализом крови немедленно попал бы в реанимацию,
но дети аборигенов как-то выживали с крайне низким гемоглобином,
поскольку падал он постепенно и неуклонно в течение длительного
времени. Организм привыкал непрерывно болеть. Они гораздо спокойней
переносили боль, как и их родители. Жара в пустыне была им нипочем; их

жизнь, хотя и висела на ниточке, как-то продолжалась. Бесконечные
болезни делали их до странности выносливыми, хотя по западным меркам
им грозила серьезная опасность.
Дети страдали от недостатка веса, рост их тоже не дотягивал до нормы,
как и многие другие показатели. Позднее я разобралась, что все это были
симптомы недоедания, но в Элис так не говорили. Их состояние
называлось «отставание в развитии» – интересный диагноз, полностью
игнорирующий суть проблемы. Он указывал на ее последствия, а не на
источник.
Меня сильно тревожило, что одни и те же дети поступают к нам вновь и
вновь. Я приставала к другим сотрудникам с расспросами, особенно
поначалу, но целостная картина, с медицинской точки зрения, у меня
никак не складывалась. Я была дипломированной медсестрой и только
начинала работать, так что плохо себе представляла, как организовано
здравоохранение в целом. У меня имелось подозрение, что всему виной
какая-то глобальная проблема коренных племен, но моей обязанностью
было просто лечить детей, попадавших в госпиталь. В конце концов, меня
так учили.
Со временем я узнала, что дети в аборигенных сообществах в
окрестностях Элис ели тогда, когда ела вся семья, хотя дошкольники
должны получать еду или перекусы четыре-пять раз в день. В удаленных
районах сложно было найти чистую воду, не говоря уже о качественных
овощах и фруктах, что усугубляло проблему. Многие дети так часто
страдали от поноса, что их кишечник повреждался и не мог правильно
усваивать питательные вещества. Стоило им более-менее оправиться от
одной кишечной инфекции, как они подхватывали другую, ослаблявшую их
еще сильнее. Кроме всего прочего, из-за недоедания их иммунитет не мог
сопротивляться другим заболеваниям, в частности, менингиту и
пневмонии, а сильная скученность в аборигенных поселениях приводила к
стремительному распространению эпидемий. Получался замкнутый круг,
лишь малая часть которого происходила у нас на глазах.
Тогда я не сознавала, насколько аборигенные племена пренебрегают
элементарными правилами гигиены. Неоднократно я проводила с
матерями беседы о необходимости мытья рук или о том, какое питание
подходит детям. Будучи медсестрой, я, конечно, старалась заботиться об их
благополучии, но формально в мои обязанности это не входило. Тем
сильней оказалось мое потрясение, когда я поняла, что пока мы боремся с
кризисом здравоохранения в странах третьего мира, он происходит прямо у
нас под носом.

Однажды к нам в отделение доставили малыша в очень тяжелом
состоянии, но мы никак не могли понять, что с ним такое. Внезапно, без
видимой причины, он переставал дышать и становился синюшным – цвет
его кожи откровенно пугал. Мы не могли подключить к нему датчик апноэ,
поскольку он был совсем маленький, поэтому медсестры по очереди
носили его на руках и растирали грудку, когда кожа начинала синеть,
стараясь стимулировать дыхание. Я три смены проносила его по
отделению, молясь, чтобы он не умер у меня на руках.
Пока мы бились над этой загадкой, мать ребенка куда-то исчезла. Мы
понятия не имели, расстроилась она или рассердилась, знали только, что
ее нет. Сотрудница по связям с аборигенами беспокойства не проявляла –
но это вообще ей не было свойственно. Солидная пожилая дама с
крошечными ножками и задом, но при этом с большим округлым животом,
она славилась своей невозмутимостью и служила посредником между
нами и коренным населением. Технически, в ее обязанности входило
помогать нам ухаживать за детьми, но она редко снисходила хотя бы до
смены пеленок. Когда доходило до бесед с неразумными мамашами, ей,
однако, не было цены; не представляю, что мы бы делали без нее. В данном
случае она говорила, что мать ребенка вернется, правда, не уточняя, когда.
Мать и правда вернулась – и привела с собой «нгангкари», шамана из
своего племени. Они вместе побывали в каком-то потаенном месте, где
откопали из земли ее плаценту и принесли в больницу кусочек пуповины
малыша, замотанный в тряпицу. Шаман приколол его к белой рубашечке, в
которую мы одели ребенка, и сотрудница по связям сказала, что теперь все
будет хорошо. Мне в это как-то плохо верилось, однако в больнице
неоднократно происходили вещи, которые я никак не могла объяснить. Мы
уговаривали мать повременить с выпиской хоть пару дней, просто на
всякий случай, но внезапные остановки дыхания у малыша в одночасье
пропали, и наши врачи понятия не имели, почему. Еще два-три раза я
носила его на руках, но больше он синюшным не становился.
Сотрудники по связям с аборигенами во взрослом отделении больницы
Элис-Спрингс считали своей обязанностью поддерживать на стабильном
уровне запасы питури – местной разновидности жевательного табака,
содержащего вещества, близкие к никотину, – на случай абстиненции у
пациентов. Когда однажды этот уровень угрожающе упал, та самая дама из
педиатрии предложила мне вместе прокатиться туда, где питури растет.
Она знала, что меня интересует ее культура, потому что я задавала массу

вопросов. Я страшно обрадовалась такой удаче и даже уговорила мою
приятельницу Антею поехать с нами.
Дама из отделения жила в домике из пеноблоков в аборигенном
поселке, который находился от Элис в получасе езды. Мы с Антеей
собрали еду для пикника и выехали пораньше, зная, что к полудню жара
станет нестерпимой. Увидев нас в окно, дама вышла из двери в
сопровождении двух молоденьких племянниц, и все трое взгромоздились в
мою двухдверную «Ферозу», так что мы впятером оказались стиснутыми
на одном длинном сиденье, щедро заливаемом горячим утренним солнцем.
Ехали мы куда дольше, чем предполагалось. Шоссе, совершенно прямое,
упиралось куда-то в горизонт, такой широкий, что видно было, как
закругляется земля. Внезапно, непонятно откуда, на дорогу выскочила
игуана. Я вывернула руль, чтобы ее не задеть, но наша дама возмущенно
вскрикнула и отвесила мне подзатыльник, приказывая остановиться, так
что я ударила по тормозам. Не дожидаясь, пока машина встанет, она
перебралась через меня и кинулась в буш, следом за игуаной. В больнице
дама передвигалась не быстрей улитки, так что я была здорово удивлена. К
несчастью, нагнать добычу ей не удалось. Босоногая и с пустыми руками,
она вышла из кустов, осыпая меня проклятиями.
– В следующий раз езжай прямо на нее! – возмущалась она. – И лучше
дави голову. Хвост – самое вкусное.
Примерно еще через час пути дама дала команду остановиться, и мы в
полном составе отправились собирать питури. Она чуток схитрила: сама
пошла по теневой стороне дороги, а нас с Антеей отправила на солнечную.
Когда мы возвратились ни с чем, потратив битый час на поиски, дама
сказала, что на солнце питури вообще-то не растет, хотя всегда не мешает
проверить.
Пока нас не было, она со своими племянницами съела все наши припасы
и выпила большую часть воды. Перевалило за полдень; градусник едва не
закипал. Температура приближалась к 45 °С.
– Ну, зато у нас есть питури, – утешила я Антею. – Можно ехать назад.
– Вообще-то нет, – отозвалась наша предводительница. – Нам нужно
дерево.
Жевательную смесь из питури изготавливают, смешивая листья растения
с золой, которую можно получить только из коры определенного вида
деревьев, растущих в буше. Надо было его найти – иначе никакого питури.
Черт тебя подери! – ругнулась я про себя. Пот тек с меня градом, но я
была решительно настроена довести дело до конца.
Весь следующий час мы разъезжали на джипе по бушу, время от времени

указывая даме на разные деревья, но она лишь качала головой – нет. Когда,
наконец, нужное дерево нашлось, она велела мне лезть наверх и сдирать
кору. От обезвоживания я немного отупела и, только поднявшись до
середины ствола, подумала, почему вместо меня она не послала когонибудь из племянниц. Я посмотрела вниз, собираясь задать им этот
вопрос, но обе девицы и их тетушка исчезли. Они нырнули куда-то в кусты
и теперь громко призывали нас с Антеей к ним присоединиться.
Оказалось, одна из них обнаружила нору ехидны, и они страшно
обрадовались перспективе разжиться к ужину свежей ехиднятиной. Еще
сорок пять минут наша дама посиживала под деревом, пока мы
раскапывали нору, чтобы выловить ее еду, но ловкая маленькая тварь
оказалась проворней и сумела улизнуть. Правда, неподалеку нам попалось
гнездо медовых муравьев, и вместо ехидны мы прихватили с собой его.
К тому времени, когда мы подрулили обратно к домику из пеноблоков, и
я, и Антея просто умирали от жары. Дама пригласила нас на чашку чаю, и
мы согласились, хотя страшно перепачкались, выбились из сил и мечтали
скорей вернуться в общежитие, чтобы нырнуть в бассейн. Однако отказ ее
бы обидел, так что мы остались, о чем впоследствии не пожалели. Она
выжала в чай медовых муравьев, и вкус оказался потрясающим.
Позднее коллеги просветили нас, что «охота на питури» являлась
своеобразной больничной традицией. Пожилая дама практически всех
возила в буш, съедала припасенный ланч, выпивала всю воду и отправляла
«бледнолицых» на дерево за корой. Конечно, она над нами издевалась, но
это было частью веселья.

Мне очень нравилась одна маленькая девочка по имени Джун, частая
гостья в нашем педиатрическом отделении. Она была относительно
пухленькая – особенно с учетом того, как тяжело болела, – и предпочитала,
чтобы ее носили на руках, а не сажали в кроватку. Меня сильно тревожило,
что она попадает в больницу снова и снова. Я очень хотела разузнать, что
происходит в ее семье, но она жила в глухой деревушке, и я понятия не
имела, в каких условиях. Единственный, кто навещает таких пациентов на
дому – полевые фельдшеры, но это совсем другая область здравоохранения.
Они живут в местной общине, обычно у черта на куличках. Элис-Спрингс,
конечно, тоже не центр Вселенной, но это был хотя бы город.
Фельдшеры, с которыми я пересекалась, восторженно отзывались о
своей работе. Они обожали жить на природе и тесно общаться с коренным
населением, которому помогали и в болезни, и в здравии. Некоторые из

них перенимали обычаи аборигенов, носили дреды, сажали огородики и
участвовали в шаманских ритуалах. Я не была готова к дредам и плохо
смыслила в огородничестве, но идея пожить в каком-нибудь из племен мне
понравилась.
Проблема заключалась в отсутствии у меня необходимого опыта.
Фельдшеры работают в одиночку; они лечат и взрослых, и детей, так что
мне предстояло освоить новые навыки. Через год после переезда в Элис я
попросила перевести меня из педиатрии в отделение скорой помощи.
Работать там приходилось куда интенсивней, чем с детьми. К нам
привозили взрослых пациентов с болями в груди и проблемами,
вызванными диабетом, с пневмонией и прочими болезнями, чтобы мы
направили их в нужное отделение, но в основном мы сталкивались с
последствиями травм – ранами и переломами. Часть их относилась к
стандартным, какие попадаются во всех отделениях скорой помощи, но с
некоторыми можно было столкнуться только в наших условиях.
Вскоре после перевода меня отправили чистить рану пожилой женщинеаборигену, выдав пинцет и перекись водорода. Но я, вроде как, привыкла к
тампонам и йоду.
– Это зачем? – поинтересовалась я.
– Вытаскивать личинок, – ухмыльнулась другая сестра мне в ответ.
– Заливаешь рану перекисью, личинки высовываются, и ты их
вытаскиваешь за головы пинцетом.
Пожилая пациентка лежала смирно и ласково улыбалась все долгие
часы, пока я промывала ей рану на ноге и охотилась на крошечных
паразитов. У меня даже выработался собственный ритм, и это радовало.
Как я впоследствии узнала, таких пациентов в больнице было навалом.
Открытые раны на жаре немедленно привлекали насекомых, так что
личинки плодились и множились. Помню, однажды мне попалась
женщина с инфицированной раной на голове, у которой ими кишел весь
скальп.
Еще одной проблемой, типичной для Элис, оказались травмы при ДТП.
Поблизости ежегодно проходили гонки на мотоциклах, непременно
сопровождавшиеся
многочисленными
авариями.
Мотоциклисты
разгонялись до бешеных скоростей на нашем пустынном шоссе и
сталкивались, к примеру, с верблюдом. Немало неприятностей доставляли
и туристы: они ехали через Элис-Спрингс с севера на юг в своих древних
домиках на колесах с перетертыми ремнями безопасности. Когда такой
транспорт с семью-восьмью пассажирами попадал в аварию, это было
ужасно. Однажды при столкновении из крепления выскочил газовый

баллон и проломил девушке грудную клетку. Когда ее доставили к нам, у
нее в груди зияла дыра размером с этот баллон.
Следующим видом травм, распространенным в Элис, были последствия
пьяной драки. Алкоголизм вообще представлял там серьезную проблему и,
к тому же, приводил к насилию, отчего в больницу тек непрерывный поток
окровавленных драчунов. Простого решения тут не существовало; со
временем ты к этому привыкал, а кое-какие эпизоды казались даже
забавными.
Помню, в один особенно загруженный день я отвечала за прием
пациентов, пока старший персонал занимался двумя тяжелыми случаями с
кодом 1: жертвой ДТП и сердечным приступом. В отделении царила
неразбериха, в зале ожидания скопилась уйма людей. Моей обязанностью
был первичный осмотр, в котором я тогда еще не поднаторела. Пациенты
сильно возмущались длительным ожиданием. И тут на пороге появился
Джонни, парень из аборигенов, завсегдатай пьяных посиделок, которые
местные устраивали в пересохшем русле реки. Ему определенно не мешало
помыться, и пахло от него неважно, кроме того, он почему-то был
босиком. Пока он пробирался к моему посту, остальные в зале ожидания
возмущенно фыркали. Чертовы расисты, – подумала я. Может, он не
отличался любовью к водным процедурам, но все-таки был местным. Я
хорошо его знала.
– Систер, – просипел он, – у меня чёт с ногами.
– Что ты имеешь в виду, Джонни?
– Да я вот шел сюда от самого центра, и теперь с ними чёт не то.
Я перегнулась через стойку, чтобы посмотреть на его босые ноги с
мозолями и потрескавшейся кожей.
– Приятель, у нас тут куча народу, – сказала я ему. – Вряд ли мы сможем
заняться ими сегодня.
– Систер, с ними вообще швах, – настаивал он.
– Ладно, Джонни, присядь. Посмотрю, что мы сможем сделать.
Он развернулся, и тут я увидела здоровенный нож, торчащий у него
прямо между лопаток.
– О боже! Немедленно вернись, – воскликнула я, выскакивая из-за
стойки и спеша навстречу ему.
– Что с твоей спиной, приятель? Как ты вообще стоишь на ногах?
Джонни покосился себе через плечо, рассматривая нож, как будто забыл,
что он там есть.
– А-а, да, – просипел он. – Та женщина, очень плохая – она мне воткнула
нож в спину, вот и пришлось к вам идти, от самого центра… и теперь с

ногами чёт не то.

Всего я провела в Элис полтора года: год в педиатрии и шесть месяцев в
скорой помощи. С тех пор немало воды утекло, но работа с аборигенным
населением оставила у меня в душе глубокий след. Большинство его
проблем было связано с условиями жизни, и я с грустью сознавала,
насколько коренное население, обитающее в резервациях и собственных
поселках, отчуждено от общества. Но что я могла поделать? Аборигены
разрывались между традиционным образом жизни и городскими
удобствами. Они хотели иметь под рукой KFC и супермаркеты, хотели,
чтобы их дети учились, но для этого надо было переселяться ближе к
школам. Они перестали быть кочевниками, но горожанами так и не стали,
застряв где-то на полпути, в вечно подвешенном состоянии.
Медицинские работники в Элис были прагматиками. Они решали
проблемы по мере поступления, не позволяя им взять над собой верх. Они
старались максимально использовать свои ограниченные ресурсы,
проявляли гибкость, которую вы вряд ли встретите в больших городских
госпиталях. Многие из них, настоящие подвижники, посвятили всю жизнь
работе с коренным населением.
Меня сильно вдохновил их пример. Уезжая из Элис-Спрингс, я еще не
знала, куда подамся дальше, но очень хотела путешествовать. Будущее
казалось туманным, но в одном я была уверена: я, наконец, поняла, какой
медсестрой хочу стать.

2
Гориллы в тумане
Покинув Элис-Спрингс, я поехала в Африку, в этакий своеобразный тур
на Кон-тики. Я заплатила полторы тысячи долларов, чтобы за три месяца
проехать через весь континент в кузове грузовика с ночевками в
национальных парках или дешевых хостелах. Каждый день мы всей
группой ходили на местные рынки за продуктами, а вечерами по очереди
готовили ужин. Это было мое первое путешествие за границу и первое «А»
в моем списке: Африка, Антарктика, Амазония. Я хотела посмотреть все
эти места, пока еще молода и полна сил. Мне казалось, по Европе можно
кататься и в старости. А вот чтобы пересечь Африку на грузовике, нужна
недюжинная выносливость.
Мы стартовали из Кении, по Рифт-Валли добрались до Уганды и дальше
до Танзании. Останавливались в хижинах из листовой жести с земляным
полом в африканских трущобах, посещали деревушки, притулившиеся на
краю гигантских равнин, прыгали по ухабам на старых автобусных
скамьях, прикрученных к полу в кузове грузовика. Кузов был обтянут
парусиной, которую в погожие дни мы поднимали, чтобы разглядывать
окрестности. У нас не было никаких айфонов, нас ничто не отвлекало.
Пейзажи сменялись, разительно не похожие друг на друга.
За два месяца до нашего приезда в Уганде застрелили нескольких
туристов, отправившихся в горы посмотреть на горилл. Национальный
парк закрыли, поэтому многие отменили запланированный тур туда. В
грузовике нас осталось шестеро, и мы были первой группой, которая
собралась в парк после инцидента. Мы приехали на следующий день после
того, как парк снова открылся для посещений, с вооруженным
сопровождением, по новому протоколу безопасности.
Я тогда увлекалась фотографией – даже закончила курсы в ЭлисСпрингс – и потащила с собой в джунгли целый арсенал аналогового
фотографического оборудования, надеясь сделать уникальные снимки
больших приматов в дикой природе. И не прогадала. На вершине горы мы
встретили группу горилл, в том числе двух серебристых самцов,
напряженно уставившихся друг на друга. Большая редкость повстречать
двух доминантных особей в одной стае – судя по всему, сын недавно
потеснил отца с роли вожака, и старик с этим еще не смирился.
Я разглядывала их в объектив фотоаппарата, непрерывно щелкая

затвором; я снимала на черно-белую пленку с красным фильтром, и в
видоискателе обезьяны и джунгли вокруг отражались в красном
монохроме. А потом в фокус попал мужчина с автоматом наперевес,
выходящий из зарослей, и еще трое за ним.
На секунду я подумала, что мы пропали – тут убивают туристов, – но
люди с автоматами спокойно шли в нашу сторону, и охрана нисколько не
волновалась. Оказалось, это патруль, выслеживающий браконьеров – такие
же охранники, обеспечивающие нашу безопасность. Они не проявляли
признаков агрессии, и наши сопровождающие тоже; по языку из тел я
поняла, что все в порядке.
Вернувшись в Африку какое-то время спустя, я вспоминала тот момент
как любопытный урок по оценке рисков. Сам факт, что человек
разгуливает по джунглям с автоматом Калашникова, еще не делает его
убийцей; с другой стороны, как позднее оказалось, наличие охраны – не
повод расслабляться.
Дальше в ходе тура мы посетили деревню Масаи-Мара в Танзании.
Завидев наш грузовик, члены племени бросились по своим хижинам, на
ходу сбрасывая с ног кроссовки, чтобы переодеться из обычной одежды в
национальные костюмы. Они столпились вокруг нас и повели по деревне;
на пути я заметила девочку с гнойным воспалением в ухе. У меня были с
собой ушные капли с антибиотиком – обязательный атрибут походной
аптечки, – так что я вызвалась ее полечить: промыла ухо и отдала матери
пузырек, объяснив, как пользоваться лекарством. Семья так обрадовалась,
что подарила мне церемониальное копье.
Как ни странно, здоровье тех африканцев, да и большинства других, с
которыми я сталкивалась в поездке, было куда лучше, чем у аборигенов из
Элис-Спрингс. Они жили в глинобитных домиках с земляными полами, но
кожными и кишечными инфекциями страдали гораздо реже, равно как
хроническим насморком или чесоткой. У детей были чистые глазки и
блестящие волосы, они отнюдь не выглядели недоедающими, как малыши
из Элис.
Я стала присматриваться: вдоль дорог часто попадались мамаши,
отмывающие ребятишек в импровизированных ванных из пластиковых
ведерок и вычесывающие им волосы, пусть даже сильно спутанные. Эти
процедуры определенно сказывались на состоянии здоровья малышей.
Забота об их благополучии начиналась с семьи, а не с госпиталя или
клиники, и я постепенно начала понимать, чего нам не хватало дома.

3
Бейрут в Австралии
В детстве нам с сестрой на Рождество обязательно покупали новые
платья. На следующий день мы их надевали и садились в самолет.
Добравшись на Боинге из Сиднея в Кернс, мы ночевали у тетки, которая
наутро отправляла нас на «кукурузнике» внутренних авиалиний дальше на
север. Через три часа полета мы оказывались у отца.
После того, как они с мамой разошлись, он переселился в самую
северную точку Австралии, в город Бамага на полуострове Кейп-Йорк. Это
дикие, глухие австралийские дебри. Шесть месяцев в году туда нельзя
добраться на машине, потому что дороги в сезон дождей полностью
затоплены.
Прежде чем впервые отправить нас к отцу на каникулы, мама
попыталась провести подготовительную работу. Население Бамаги
составляло каких-то пару сотен человек, и это были, в основном,
аборигены. Мы выросли в Сиднее, исключительно среди белых, и мама не
хотела, чтобы мы совершили какую-нибудь оплошность, просто по
незнанию. Она рассказала, что в Бамаге много коренного населения,
потому что волновалась, как бы мы не опозорились, но подготовка
возымела обратный эффект. Моя сестра только об этом и думала. «Ты
смотри, они же все черные!» – завопила она, стоило нам сойти с самолета.
Папа в облаке пыли бросился к нам, чтобы спасти от самих себя.
Когда я вернулась из Африки, то нашла себе работу полевого фельдшера,
о которой так мечтала, именно в тех краях, куда ездила на каникулы к отцу:
в аборигенной общине на западном побережье Кейп-Йорка, в местечке
Орукун. Несмотря на небольшие размеры, Орукун пользовался громкой
славой – правда, исключительно печальной.
История у него была непростая. Когда-то в тех местах состоялся первый
контакт европейцев с аборигенами, но сам городок возник только в начале
ХХ века. Его основали в 1904 году как пресвитерианскую миссию,
правительственный аванпост, возглавляемый религиозными фанатиками,
куда собрали членов пяти разных местных племен. Эти племена,
известные как народы Вик, вытеснили с их исконных земель и переселили
в Орукун, где они прожили сорок лет под предводительством главы миссии
Уильяма Маккензи. Этот легендарный персонаж был настоящим

чудовищем. Маккензи обращался с аборигенами как с животными, держал
их в постоянном страхе, отбирал детей у родителей, что привело к
появлению у народов Вик своего «потерянного поколения». Все это
делалось во имя Господа, но последствия его правления отзывались в
истории коренных племен еще многие годы. Десятилетия спустя после
смерти Маккензи, люди продолжали о нем говорить – притом весьма
нелестно.
В какой-то момент в эту печальную историю добавился еще и алкоголь,
а вместе с ним неизбежное насилие. Орукун приобрел плачевную
репутацию, чему немало способствовало ангажированное освещение
тамошних событий в новостях, и к концу девяностых он считался одним из
самых проблемных регионов в стране.
Я, соглашаясь на работу, ничего этого не знала, зато знал мой отец. К
тому времени он перебрался в Кернс и сильно удивился, услышав о моем
новом назначении. Он, правда, сказал только, что Орукун называют
австралийским Бейрутом – ничего более. Он не вскричал не смей туда
ехать, что многое говорит о моем отце. Он всегда был невозмутимым. В
детстве он возил нас с сестрой купаться в реке Джардин, славившейся
обилием крокодилов. Когда, уже став взрослой, я напомнила ему об этом,
он буркнул в ответ:
– Тогда их было меньше.
Иными словами, представления отца об опасности немного отличались
от общепринятых, но я ничего не имела против. Его жизнь казалась мне
ужасно интересной. Мне нравилось проводить лето в Бамаге, раскатывая
повсюду в кузове отцовского пикапа, жечь костры, рыбачить и плавать с
крокодилами.
Орукун я представляла похожим на Бамагу. То, что до ближайшего
города оттуда полсуток езды, меня не смущало. И вообще, я не планировала
задерживаться надолго. Но когда в местной клинике узнали, что моя
партнерша тоже медсестра и мы ищем постоянную работу, нам
предложили длительные контракты.
В результате мы пробыли в Орукуне долго – гораздо дольше, чем
следовало.
В 2000 году в Орукуне имелась одна школа, один полицейский участок,
один супермаркет и одна поликлиника. Город стоял у слияния трех рек –
Уорд, Уотсон и Арчер, которые стекались из разных регионов Кейп-Йорка
и впадали в залив Карпентария. С воздуха Орукун выглядел крошечным
сухим пятнышком на одеяле зеленых болот: пять улиц на пять рядом с

бокситовым летным полем. Вместо аэропорта на поле стоял расшатанный
навес, рядом – бак с керосином. Пекло там страшно, но не сильней, чем в
Элис, и повсюду была зелень.
На главной улице росли манговые деревья, посаженные еще при первой
миссии. Местные старухи рассказывали, что Маккензи заставлял их
полировать листья тряпками, а детей, воровавших манго, сек высушенным
хвостом морского ската. На другой улице на сваях стояли характерные
особнячки в квинслендском стиле, выкрашенные в ярко-желтый,
оранжевый и синий цвета. Остальные постройки в городе были из
пеноблоков – серые, они уныло возвышались над красноватой глиной
дорог.
В конце Маккензи-драйв, у причала, находилось единственное в городе
питейное заведение, таверна «Три реки». Она торчала там, словно
бородавка – больше зданий ценой в миллион долларов в городке не было.
Бизнес шел на ура. Поговаривали, что местный совет расплатился с
кредитом на строительство всего за год. Администрация решила, что
лучше завести собственный паб, чем продолжать борьбу за сухой закон, изза которого подпольная торговля спиртным достигла небывалого размаха.
Чтобы провезти алкоголь в город, где он полностью запрещен, нарушители
пойдут на любые ухищрения; но если пару дней в неделю спиртное там
будет доступно, их энтузиазм наверняка поубавится.
Таверна «Три реки» работала с четверга по субботу, и всего три часа в
день. Там подавали только пиво, и только в зале – не навынос; если вдруг
начиналась заварушка, городская администрация командовала закрыть бар.
Но хотя изначально считалось, что с его помощью спрос на спиртное
упадет, теперь было очевидно, что прогнозы себя не оправдали. Когда я
приехала в Орукун, спрос значительно превышал предложение. Какие там
заварушки – сплошное пьяное буйство.
В первые же выходные после приезда я ощутила это на себе. В пятницу
вечером к поликлинике подкатила машина, из которой вывалилась целая
толпа: крича и стеная, они занесли в двери мужчину без сознания. Язык у
него распух и перекрыл дыхательные пути – из-за укуса тайпана, ядовитой
змеи, – он мог вот-вот отдать богу душу. Я взялась его интубировать, но тут
в поликлинику ввалился следующий, молодой парень с глубоким порезом в
форме полумесяца на щеке. Передав укушенного другим сестрам, я
осмотрела рану. Парень сказал, что его полоснули шипом морского ската –
излюбленным оружием местных жителей. (Коллеги меня предупреждали,
чтобы я не оставляла медицинский инвентарь без присмотра – хулиганы
воровали из поликлиники эластичные бинты и с их помощью закрепляли

шип на ладони, а потом дрались как настоящие гладиаторы). Щека у моего
пациента оказалась прорезана навылет – в ней зияла сквозная дыра.
Главного фельдшера поликлиники Орукуни звали Питером; он прожил
там больше шести лет и даже в кризисных обстоятельствах никогда не
терял хладнокровия. Питер велел мне зашить рану, но я воспротивилась:
шить я толком не умела, тем более – кожу на лице.
– Не волнуйся, справишься, – спокойно ответил Питер, вытаскивая из
кармана фломастер.
Он нарисовал на щеке крестики, чтобы я знала, где накладывать швы.
С преувеличенным старанием я вымыла и простерилизовала руки, потом
надела хирургические перчатки. Одолеваемая сомнениями, я, по сути,
просто тянула время. Когда первый стежок был, наконец, сделан, Питер
заглянул в кабинет и сообщил, что весь остальной персонал едет на
аэродром отправлять укушенного в больницу: они вызвали медицинскую
авиацию, и пациента эвакуируют.
– Держись, – напутствовал он, – мы скоро вернемся.
В поликлинике находились и другие пациенты, но не в критическом
состоянии – по крайней мере, насколько я знала, – поэтому мне оставалось
только закончить со швами. Пациент сидел абсолютно спокойно. У него
оказался высокий болевой порог, что облегчило мне задачу, поскольку
процедура в моем исполнении сильно затянулась.
Я уже заканчивала, как вдруг услышала снаружи странный шум: какието шорохи, сдавленный хрип и глухой удар. Я выскочила из кабинета и
увидела, что женщина повесилась на карнизе для штор, обмотав простыню
вокруг шеи. Раньше при мне никто не вешался, так что я от удивления
обомлела: уставившись на нее, я держала в воздухе руки в перчатках, и
моей единственной мыслью было «черт, мне нельзя ее трогать, перчатки
стерильны». Но в следующий миг я уже бросилась вперед, подставила
плечо и приподняла ее, а потом развязала простыню, и пациентка упала на
кушетку. Падение было таким звучным, что я вздрогнула; от волнения я
забыла придержать ей шею. Слава богу, у меня хватило сил снять ее
самой, – все еще оторопевшая, думала я. Понятия не имею, с какой стати та
женщина вдруг решила покончить с собой.
Со временем я узнала, что попытки самоубийства происходили в
Орукуне регулярно – иногда как реакция на печальные события, иногда как
крик о помощи. Моя пациентка, конечно, страдала, но все-таки ей повезло.
Как выяснилось в дальнейшем, многие попытки оказывались успешными.
Я просидела с ней до возвращения остальных медсестер, напрочь забыв
о незаконченных швах и парне с дырой в щеке. Когда я вернулась в кабинет,

его там не оказалось. Боже мой, – подумала я, – это очень плохо.
Питер сказал мне не беспокоиться, парень сам вернется, но прошло
несколько дней, а он так и не показался, так что я решила, что должна сама
его разыскать. Я позвала с собой еще одну сестру, работавшую в Орукуне
дольше меня. Городок был небольшой, все друг друга знали, так что она
представляла, куда надо ехать.
Когда мы добрались до дома того парня, он сидел на крыльце, а на щеке
у него чернело громадное пятно. О черт, это некроз, – испугалась я. – Я
его изуродовала! Коллега подозвала парня, и когда он подошел к машине, я
заметила мою иглу, которая на шелковой нитке свисала у него из щеки, и
что-то вроде черной грязи, размазанной по лицу. Похоже, некроза не было.
– Ты что сделал с лицом, а? – спросила я.
– Мухи так и липли, – пожал он плечами. – Суслом дрожжевым намазал.
Вернувшись в клинику, я смыла липкую смесь у него с лица и сняла швы.
Словно по волшебству, рана полностью затянулась. Не осталось даже
шрама! Я пережила первую неделю в Орукуне, и никто не пострадал – по
крайней мере, по моей вине.
Мы с моей партнершей жили возле аэродрома, напротив полицейского
участка и примерно в пятидесяти метрах от морга. У нас была собака –
ротвейлер – по кличке Кейта, идеально выдрессированная, в отличие от
местных дворняг, вечно пытавшихся куснуть тебя за голень.
Никаких развлечений в Орукуне не было: ни кино, ни торговой улицы.
Единственный магазинчик с крайне скудным ассортиментом, но ничего
даже отдаленно напоминающего ресторан. Через несколько месяцев после
нашего приезда открылась забегаловка с жареной курицей, и это стало
чуть ли не национальным праздником. Курица с картошкой-фри
показалась нам пищей богов.
Раз в месяц мы по факсу отправляли заказ в «Вулворт» в Кернсе;
продукты доставляли оттуда на корабле, шедшем вокруг мыса. Овощи к
моменту прибытия успевали завянуть, а о свежем молоке не приходилось и
мечтать, однако мы сумели договориться с видеопрокатом и вместе с
заказом получали несколько свежих фильмов.
В свободные дни или по вечерам, когда не было вызовов, мы совершали
пробежки по взлетной полосе, смотрели кино или играли в видеоигры. В
хорошую погоду ездили за город, жгли костры и спали в палатке, но в
основном работали. Поликлиника обычно была перегружена, а работало в
ней всего пять человек. Порой мы дежурили по восемьдесят часов в
неделю.

Врачей в Орукуне не было, и медицинские услуги оказывали только мы,
сестры. Мы делали прививки и следили за состоянием пациентов с
хроническими заболеваниями типа диабета и гипертонии, мы же
оказывали первую помощь при несчастных случаях и травмах. Каждый
четверг к нам приезжал доктор, который принимал три дня в неделю, но в
остальное время нам приходилось справляться самим. Если случай был
серьезный, мы вызывали медицинскую авиацию, и пациента забирали в
Кернс.
В результате нам приходилось делать такие вещи, которые обычно не
поручают медсестрам. Швы на лице оказались лишь началом – в городе их
точно накладывал бы врач. Дважды мне приходилось интубировать
пациентов, один раз я даже вставляла в грудь мужчины односторонний
клапан, чтобы снизить давление воздуха, возникшее в результате ножевого
ранения – к счастью, когда это произошло, я вспомнила, как выполняли
процедуру врачи медицинской авиации. Поножовщина в городе случалась
регулярно.
Однажды ночью меня вместе с другими сестрами вызвали к молодой
девушке с проникающим ранением в брюшную полость, длина которого
оказалась не меньше пятнадцати сантиметров. Она закашлялась, и желудок
с кишечником вывалились наружу; они торчали из тела, удерживаемые на
месте лишь тонкой пленкой, проходящей под мышцами. Когда я приехала,
девушка лежала на столе с внутренностями, свисающими из живота, а на
ее спине зияла еще одна ножевая рана. Нам пришлось увлажнять
внутренние органы с помощью холодных компрессов и пищевой пленки;
рану на спине мы прикрыли альгинатной повязкой, которая содержит
морские водоросли и разбухает, останавливая кровотечение. В городе, даже
таком небольшом, как Элис-Спрингс, ее немедленно доставили бы в
хирургию, но тут нам пришлось несколько часов поддерживать пациентку
в стабильном состоянии, дожидаясь вызванного самолета.
Пускай я не получила высшего медицинского образования, у меня
появилась возможность приобрести продвинутые врачебные навыки. Мне
приходилось на ходу осваивать приемы первичного обследования и
лечения пациентов, думать наперед и быстро приспосабливаться к
неожиданным ситуациям. Отчасти поэтому мне и понравилось в Орукуне –
там было интересно работать медсестрой.
Кроме того, я любила взаимодействовать с местным населением. Первая
помощь в Орукуне воспринималась в гораздо более широком смысле, чем в
Элис-Спрингс, профилактика также составляла значительную часть нашей
работы. Люди не всегда обращались за помощью, так что мы приходили к

ним. Мы ухаживали за стариками, делали прививки детям из окружающих
поселков, время от времени даже подрабатывали ветеринарами (я стала
гораздо лучше накладывать швы, потренировавшись на охотничьих псах;
а вот корова моего вмешательства, увы, не перенесла).
В городе жил один мужчина по имени Джордж, которого мне нравилось
навещать: обаятельный старикан, худой как палка, и обязательно в шляпе,
как Данди-Крокодил. Когда-то он был ковбоем и пас местные стада, но
теперь страдал от почечного туберкулеза. Мы оказывали ему паллиативное
лечение на дому. Однажды Джордж пожаловался, что ему холодно, и
родственники соорудили ему очаг прямо в спальне. Дом был деревянный, и
они просто прожгли в полу дыру.
Джордж как раз сидел возле этой дыры в своем кресле, когда я как-то
раз заглянула его проведать; его внуки торчали на крыльце, слушали
музыку и маялись без дела. Старик просил что-нибудь поесть, но им не
хотелось готовить: они сказали ему дождаться, когда откроется забегаловка
с жареной курицей, и можно будет заказать еду на дом. Чертовы ленивые
ублюдки, – подумала я. Джорджу и так приходилось несладко; он
заслуживал лучшего отношения. Я вышла на улицу и как следует отчитала
этих бездельников, а потом приказала отправляться ловить рыбу или ехать
в продуктовый магазин.
– Вечером специально вернусь и проверю, поел он, в конце концов, или
нет!
Когда я вернулась, внуков дома не было, но по дому плыл запах
курятины. Гаденыши дождались-таки, пока заработает доставка.
Джордж по-прежнему сидел в кресле, но на этот раз в руке он держал чтото вроде куриной ножки – только размером с лапу бронтозавра.
– Ого, что это вы едите? – спросила я.
– Ребятки подстрелили для меня журавля, – расплылся в улыбке старик.
Оказалось, его внуки подстрелили даже двух журавлей. Один из них еще
жарился в духовке; он был такой огромный, что его когтистые лапы
торчали из дверцы.
Пару недель спустя, снова заехав к Джорджу, я поняла, что дела его
плохи. Похоже, жить старику оставалось каких-то пару дней. Доктор
выписал ему морфин, чтобы снять боль, и весьма щедрую дозу. Мы не
рассчитывали, что Джордж еще встанет на ноги. Вводя лекарство, я
наблюдала, как его дыхание замедляется и приобретает характерный ритм
Чейна-Стокса – длинные перерывы между тяжелыми вдохами, – что
указывало на скорый конец. Каких-то пару часов, – подумала я. Наступала
ночь, пора было ехать домой спать. Я сказала его родным позвонить мне,

если появятся новости.
Ночью никто не звонил, поэтому на следующее утро я снова поехала к
Джорджу, ожидая обнаружить уже остывший труп. Вместо этого я увидела
его сидящим в любимом кресле и уплетающим курицу.
– Хорошее лекарство, систер, – приветствовал меня он. – Надо бы
повторить!
Старикан протянул еще целый месяц.
У народов Вик была масса предрассудков относительно смерти. Если в
хижине кто-то умирал, ее запирали на несколько месяцев, чтобы улетели
духи, а прежде чем снова туда заселяться, окуривали дымом. Когда пациент
умирал в клинике, местные старались держаться от нее подальше, даже
если серьезно заболевали. Призраки наводили на них ужас.
Как-то я дежурила вечером в субботу; ожидалось, что смена будет
спокойной, потому что накануне в клинике умер человек. Однако внезапно
на пороге возникла целая толпа, сопровождавшая больного младенца.
Родители так боялись идти одни, что притащили с собой человек тридцатьсорок родственников.
Младенцу надо было дать кислород, но в целом его состояние оказалось
стабильным – очень кстати, потому что я с трудом могла работать, пока у
меня под ногами вертелись остальные дети. Они играли в догонялки, бегая
из приемной в процедурный кабинет и громко хлопая двойными дверями.
Я уже готовилась пойти и устроить им взбучку, как вдруг они разом
затихли. Потом какая-то малышка разразилась слезами.
– Так, что тут происходит? – рявкнула я, выглянув из палаты.
– Там мертвец! Мертвец пошел вон туда! – дети замахали руками в
сторону туалета.
Они утверждали, что призрак вошел в приемную, а оттуда двинулся в
туалет. Я рассмеялась и велела им не выдумывать.
В понедельник утром, придя на работу, я расспросила о недавнем
покойнике. Оказалось, он явился в поликлинику поздно вечером в пятницу
и выглядел в целом неплохо, только на шее, куда его ранили ножом,
запеклась кровь. Дежурная медсестра, увидев, что он спокойно ходит и
говорит, сочла ранение несерьезным, поэтому отправила его в туалет
умыться и почиститься. Но когда он стал мыть шею, сгусток крови,
запечатавший рану, растворился; кровотечение возобновилось с новой
силой, и пациент умер.
Я не знала, как относиться к подобным вещам. Если все, кто умирал в
Орукуне, превращались в привидений, их там болталось выше крыши.
Только при мне, за три года, убили восьмерых человек – астрономическая

цифра для городка с населением не больше тысячи. Большинство убитых
стали жертвами домашнего насилия. Дрались в основном мужчины, а
погибали почему-то женщины.
Думаю, большую роль здесь играла скука. Городок находился на краю
земли, телевизоры принимали всего один канал. Людям нечем было
заняться, кроме охоты и рыбалки, алкоголь постоянно маячил на
горизонте, а вместе с ним поножовщина и драки. Вендетты передавались
из поколения в поколение, от отца к сыну; корни их уходили в те далекие
времена, когда пять разных кланов принудительно поселили в тесном
соседстве. Порочный круг возобновлялся еще и потому, что люди не знали,
куда себя деть.
Пьяницы пили так, будто умирают от жажды, будто их стаканы вот-вот
исчезнут. Может, то были последствия кочевой жизни, не приучившей их
делать запасы, но казалось, что они торопятся покончить с выпивкой,
прежде чем кто-то ее у них отберет. За последнюю банку пива всегда шла
битва не на жизнь, а на смерть.
По выходным в городке воцарялся хаос, причем весьма шумный.
Некоторые дома традиционно оказывались в центре событий. Из колонок
гремела музыка, люди что-то кричали на местном наречии, и все это
сливалось в гул, напоминающий театры военных действий. В поликлинике,
по крайней мере, пока я находилась в Орукуне, медсестры были в
безопасности. Нас очень уважали, и нам ничего не грозило. Но за ее
пределами под угрозой оказывались все, особенно женщины и дети. Я
своими глазами видела старуху с черепно-мозговой травмой, которую внук
избил за то, что она не давала ему ключи от машины.
Беспорядки происходили с прискорбной регулярностью. С четверга по
воскресенье завсегдатаи бара напивались, а все остальные прятались по
домам. Пока заведение работало, никому не было пощады – даже в
Рождество.
Помню, как-то раз я заказала нам для рождественского ужина отбивные,
но мою партнершу вызвали в поликлинику, стоило нам усесться за стол.
Меня вскоре вызвали тоже, поэтому я оставила стейки на столе, прикрыв
тарелкой. Полицейские обнаружили молодую женщину, пропавшую
несколько дней назад. Все это время она сидела взаперти в доме матери
своего ухажера, избитая до полусмерти, мучаясь от голода и жажды. Мать
держала девушку под замком, потому что ее сын находился на поруках, и
она не хотела, чтобы он сел в тюрьму.
Приехав в поликлинику, я увидела, что и полицейские, и медсестры
ходят побледневшие; стоило мне заглянуть к девушке, и я поняла, почему.

Она была вся изуродована, покрыта черными кровоподтеками, с
переломанными ребрами и вывихнутой челюстью, едва в сознании. У
любого подкосятся ноги при виде человека в подобном состоянии.
Мы принялись за работу, пытаясь стабилизировать пациентку, а в городе
тем временем вспыхнула настоящая война между ее семьей и кланом
ухажера. Эскалация конфликта тоже была одним из местных обычаев.
Порой он длился все выходные. В ту ночь пациенты текли к нам
непрерывным потоком, и мы освободились только ближе к утру. Рождество
прошло, праздновать не имело смысла. Да и в любом случае наш ротвейлер
съел все стейки.
Хотя медицинским работникам в Орукуне порой приходилось несладко,
полиции было еще тяжелей. В городке имелось пятеро полицейских, и им
постоянно грозила опасность. Они первыми оказывались там, где могли
вспыхнуть беспорядки; в их обязанности входило мирить воюющие
стороны и не допускать вооруженных стычек. Стоило местным
разозлиться, и они попадали под удар. Неоднократно им приходилось
запираться у себя в участке, пока хулиганы бушевали снаружи. По крайней
мере, у одного из офицеров, с которыми я работала в Орукуне,
прослеживались симптомы серьезного пост-травматического стрессового
расстройства. Они никогда не знали, какой оборот могут принять события,
и жили в вечном напряжении. Медицинский персонал подобного давления
не испытывал, но лично я полицейским очень сочувствовала.
Однажды вечером, когда город в очередной раз разделился на две
противоборствующих стороны, и казалось, что вот-вот разверзнется ад,
кто-то из офицеров мне позвонил и попросил подъехать к ним на нашей
старенькой карете скорой помощи, чтобы помочь утихомирить буянов. Мы
использовали ее, чтобы перевозить трупы, поэтому местные жители
питали к машине священный ужас.
Я подъехала с включенной мигалкой, под вой сирены, и поставила
«скорую» между двумя враждебными лагерями. Противники были
вооружены камнями и палками; через улицу они выкрикивали ругательства
в адрес друг друга. Офицер, вызвавший меня, пытался договориться с
предводителями сторон, делая все, чтобы их успокоить, но конфликт явно
зашел слишком далеко, и драки было не избежать.
– Мы их все равно не остановим, – обратилась я к нему. – Может,
попросим хотя бы бросить оружие?
Мы сказали заводилам, что драться можно, но только кулаками. Вместе с
полицейскими я пошла вдоль толпы, отнимая кирпичи и железные прутья,

которые мы складывали возле «скорой». Закончив, мы сели на капот
машины и стали ждать. Прямо перед нами примерно восемьдесят человек
отчаянно бились друг с другом: сплошная мешанина из рук и ног,
сопровождавшаяся громкими криками. Никогда в жизни я не видела
ничего подобного. Один за другим пострадавшие покидали поле боя и
валились на землю у колес «скорой», где я оказывала им первую помощь. В
порядке очереди я подлатывала их и отправляла по домам.
Однажды я решила, что женщинам в городке требуется отдых от
еженедельных потасовок, и начала устраивать для них пикники. По
пятницам я заезжала за ними и отвозила на причал, где они мирно
угощались лимонадом и чипсами. Посиживая на складных стульчиках и
одеялах, они вязали или ловили рыбу. Вечером я возвращалась и забирала
их домой.
В один из вечеров мы так сильно задержались в поликлинике, что я не
успела съездить за ними до заката. Когда я, наконец, добралась до причала,
то в свете фар увидела, что он пуст. Меня чуть удар не хватил. Мои дамы
залезли в воду, чтобы наловить наживку для следующей рыбалки, но были
там не одни. Совсем рядом я заметила большую черную тень; красные
глаза рептилии смотрели на меня из воды. Мы в Орукуне не купались – по
очевидным причинам.
– Скорей! Вылезайте на берег! – закричала я, бегом бросаясь к ним. –
Как вам такое в голову взбрело?!
У одной из моих подопечных была ампутирована нога, поэтому
выбиралась она особенно долго.
– Да не волнуйся так, систер, – хохотнула она, барахтаясь на
мелководье. – Понимаешь, если не обращать внимания на крокодилов, они
на тебя не посмотрят тоже.
Подростки в Орукуне увлекались нюханьем бензина. Они, как и
взрослые, слонялись без дела, а бензин гарантировал дешевое развлечение.
Однако эффект он давал хуже любых ядов: в поликлинику все чаще стали
обращаться дети с болезнями дыхательных путей, а в долгосрочной
перспективе бензин мог привести к мозговым нарушениям и отказу
жизненно важных органов. Некоторые считали такое увлечение проблемой
социальной, я же подходила к ней с точки зрения медицины. Требовалось
срочно что-то придумать.
Я собрала ребят, делавших успехи в школе, и устроила мозговой штурм:
один из них упомянул о заброшенной городской радиостанции. Как и паратройка других нововведений, она была учреждена после крупного

правительственного вливания; когда же фонды иссякли, работа станции
заглохла. Она занимала две комнатки в домике из пеноблоков, но все
оборудование там сохранилось, и мы могли начинать вещание.
Я решила взять за образец программу Рока Эйстеддфода – подобие шоу
талантов, в котором сама участвовала в школьные времена, –
пропагандирующую полный отказ от наркотиков и алкоголя. Мы решили
собрать небольшой клуб и запустить молодежное радио, но все, кто хотел
принять участие в его работе, должны были аккуратно посещать школу и
отказаться от нюханья бензина.
Я только присматривала за детьми – программу они вели сами. Радио
назвали «3-Рей», а логотипом сделали круглое солнышко; в Кернсе мы
заказали напечатать его на футболках. Футболки пошли в продажу, а на
заработанные деньги были куплены CD. Раз в неделю в эфир выходила
двухчасовая программа: дети болтали, ставили музыку, придумывали
всякие розыгрыши и передавали приветы друзьям. Мое участие
выражалось в кратких вставках на медицинскую тематику. В них
говорилось о правильном питании и гигиене; дети сами придумывали к
ним песенки и считалки, которые потом исполняли в эфире. Всю неделю
они репетировали, что помогало поддерживать в них увлеченность, пока
меня не было рядом.
Наша передача стала настоящим хитом. Школьники гордо носили
футболки с логотипом «3-Рей», а их родители слушали все эфиры, так что
участие в работе станции почиталось за награду. Конечно, всех проблем
радио не решило, но у детей хотя бы появилось интересное занятие. Я
решила расширить проект и начала устраивать дискотеки для ребят младше
двенадцати лет, без наркотиков и алкоголя. Раз в месяц я подключала
музыкальную систему к колонкам в старом помещении общественной
столовой, и дети под присмотром родни приходили потанцевать и
повеселиться. За день перед дискотекой я объезжала городок и еще раз
напоминала: никакого бензина. Если унюхаю хоть отдаленно, на дискотеку
не пущу. Дискотеки устраивались всего раз в месяц, так что сильно
повлиять на ситуацию не могли, но это было уже что-то. А что-то всегда
лучше, чем ничего, рассуждала я. В общем, я делала все возможное.
Самое главное – родители и бабушки с дедушками тоже участвовали в
дискотеках, танцуя и веселясь наравне с детьми. Когда проект набрал
обороты, на них собиралось не меньше 150 человек. И я занималась ими
одна, тратя свое редкое свободное время. Но дело того стоило. Дискотеки
проходили по средам, когда бар не работал, и жители городка пребывали в
благодушном настроении. Мирный вечер в Орукуне был неплохой сменой

обстановки.
Когда бар в Орукуне был закрыт, дети играли на улицах в крикет, семьи
вместе выезжали на рыбалку. Иногда в школе проходили концерты:
ребятишки пели традиционные песни и исполняли танцы аборигенов, все
еще составлявшие неотъемлемую часть их культуры. В Орукуне жило
много хороших людей, которых я уважала, но мое время занимали не они.
Работая медсестрой, я видела местную жизнь без прикрас, и сталкивалась
с ее минусами, а не плюсами. В памяти у меня запечатлелись не мирные
деревенские радости, а алкогольное буйство, вспыхивавшее по выходным, и
постоянное насилие. Я очень от них устала.
Последний мой день рождения в Орукуне оказался худшим в моей
жизни. Я устроила вечеринку, куда пригласила персонал поликлиники,
учителей из школы и полицейских. Все, кроме дежурной медсестры,
выпили по паре банок пива. Потом зазвонил телефон, и дежурная сестра
помчалась в поликлинику. Зазвонил опять – вторая последовала за ней.
Третий звонок – это был уже плохой знак, – заставил уйти третью
медсестру.
После того как вызвали двух полицейских, у которых был выходной,
телефон прозвонил в последний раз – настала очередь ехать мне с моей
партнершей. По соседству, прямо в доме напротив, случилось что-то
серьезное, полиции требовалась помощь. Мы обе выпили, но что
оставалось делать? Кроме нас, других медработников не было.
Нас провели за полицейское ограждение, в дом. Он казался абсолютно
пустым; разве что в углу валялся трехколесный велосипед, и какая-то
женщина спала в коридоре прямо на полу. Мебели там не было, стены
покрывала сажа. Кто-то окликнул нас из глубины дома, мы пошли на голос
и оказались на месте преступления. В задней комнате лежала девушка с
головой, почти отрезанной от тела. Все вокруг было забрызгано кровью.
Непонятно как, но она все еще жила. И дышала через дыру в шее.
Мы хорошо ее знали. Она и раньше становилась жертвой домашнего
насилия; ее мужа посадили за это в тюрьму. Мужчины, которых туда
отправляли, получали сытную еду, не потребляли алкоголь и
тренировались в спортзале. В тюрьме они становились здоровей, сильней
и злее.
Я подумала об интубации, но эта затея не имела смысла. Мы ничего не
могли поделать с перерезанной сонной артерией, крови для переливания в
поликлинике не было. Моя партнерша сказал мне ехать туда и подготовить
палату – просто чтобы чем-то занять. Мы обе знали, что она не выживет.

Добравшись до поликлиники, я получила по телефону другое
распоряжение – готовить морг. Девушка умерла, тело везли к нам. Морг
работал не постоянно; мы включали охлаждение, только когда кто-то
умирал.
Повернув выключатель, я поняла, что больше мне заняться нечем.
Вернулась домой, вся забрызганная кровью. Вечеринка тем временем
продолжалась. Оставшиеся гости были учителями – не полицейскими и не
медработниками, – так что рассказать им о случившемся я не могла. Не
могла и не хотела. Не хотела ничего говорить. Хотела просто продолжить
праздновать. Поэтому я пошла в ванную, переоделась и присоединилась к
своим друзьям – не обмолвившись ни словом. Мне и в голову не пришло,
что я веду себя странно. Подумаешь, очередная разгульная ночь в Орукуне.
Партнерша, вернувшись домой, застала меня пьяной и хохочущей во все
горло; вечеринка была в самом разгаре. Она сделала то, что, в принципе,
следовало сделать мне: выпроводила всех из дома. Мы поссорились, но
мои аргументы выглядели бледно. Сегодня не моя смена. Я сделала все,
что могла. У меня день рождения. Но как я могла, увидев то, что увидела,
вернуться домой и открыть следующее пиво? Ты преувеличиваешь. Если бы
я каждый раз по таким поводам впадала в тоску, то давно бы сдохла.
Прошло немало времени, прежде чем я поняла, что моя девушка была
права. За несколько лет, проведенных в Орукуне, насилие и жестокость я
стала воспринимать как норму. Я была к ним глуха – и не только я, что
усугубляло ситуацию. Помню, мы пошли на праздник к одной из наших
медсестер и увидели, как к моргу подъехала машина – это означало, что
кто-то из местных умер. Всех возможных жертв мы знали наперечет. И
делали ставки на того, чья очередь пришла.
Черный юмор был в Орукуне в ходу. Мы делали все возможное, чтобы
облегчить положение аборигенов, но наша работа заключалась в
зашивании ран. Предупредить преступление мы не могли. Со временем мы
привыкали смеяться – просто чтобы снять напряжение. Но я дошла до той
точки, когда больше не могла шутить – и не могла выносить все это.
Последней каплей стали дети. Около двадцати детей в городе заразились
сифилисом. Старшему было семнадцать, младшему – три. Мы думали, что
между детьми семи-восьми лет болезнь передавалась при имитации секса.
Они спали вместе с родителями и наблюдали их сексуальную жизнь с
малых лет. А потом имитировали увиденное. У подростков сифилис
распространился через обычный секс, но начался он не с них. Их заразил
кто-то из взрослых.
Я немало потрудилась, чтобы выявить всю цепочку. Я использовала все

доверие и влияние, приобретенное благодаря радиостанции и детским
дискотекам, чтобы разобраться, как все произошло. А потом доложила, по
всем правилам, в социальную службу Квинсленда.
Обвинение выдвинули против одного-единственного человека:
семнадцатилетнего мальчишки. Он находился в сексуальных отношениях с
четырнадцатилетним, открытым гомосексуалистом, и обвинялся в
растлении малолетних. Я подозревала, что четырнадцатилетний был
жертвой инцеста, и указывала на этом в своем отчете, но расследования
толком не проводилось, потому что местные не шли на контакт.
Пострадали двое подростков-геев, остальным детям ничем не помогли, я
же умудрилась за пару дней полностью лишиться всяческого доверия. Это
меня и сломало. Я решила, что с меня хватит.
Как все жители городка, медсестры в Орукуне злоупотребляли
спиртным. Стресс подтачивал наши силы. За три года, проведенных там, я
сильно прибавила в весе и к концу пребывала в постоянном раздражении.
Мне оставалось доработать каких-то полтора месяца, чтобы получить
бонус в шесть тысяч долларов, но я все равно решила уйти. Другие сестры
говорили, что я сумасшедшая, если не хочу дождаться денег, но на бонус
мне было наплевать. Я чувствовала, что если не уеду сейчас же, то могу не
уехать вообще. Что-то внутри говорило мне, что время пришло.
Мы с моей партнершей расстались, и я вернулась в Брисбен, где купила
дом. Следующие три месяца я не делала ничего – просто отдыхала. Орукун
оказался моим самым тяжелым местом работы, но никакой реабилитации
после него медикам не полагалось. Мне пришлось самой позаботиться о
себе. Три месяца я каждое утро ходила плавать. По вечерам красила дом. Я
не хотела слушать чужих мнений относительно проблем Орукуна и
избегала разговоров о нем. Собственно, все три месяца я старалась вообще
не разговаривать. Я не понимала, что со мной не все в порядке – по
крайней мере, пока. Просто хотела побыть одна.

4
Любите коров – не «любите» коров
В 1859 году швейцарский предприниматель Анри Дюнан стал
свидетелем ожесточенного сражения между Францией и Австрией, после
которого на поле битвы осталось лежать 40.000 убитых и раненых.
Потрясенный зрелищем этой бойни и полным отсутствием медицинской
помощи солдатам, Дюнан уговорил местное население взять заботу о них
на себя. Солдаты получали лечение вне зависимости от того, на чьей
стороне сражались, а медсестры, жительницы близлежащих деревень,
сохраняли нейтралитет. Позднее Дюнан написал книгу, где призывал к
созданию национальных волонтерских организаций для оказания помощи
раненым в боях. Так появился Красный Крест, одна из старейших и
наиболее уважаемых гуманитарных организаций в мире.
В наше время Красный Крест представляет собой широкую сеть
национальных агентств, финансируемых собственным правительством, с
единым управляющим органом, Международной федерацией Красного
Креста. Вместе с Международным комитетом Красного Креста,
отвечающим за гуманитарные операции в зонах конфликтов,
национальные агентства обеспечивают медицинскую помощь жертвам
войн и природных катастроф. Они также занимаются восстановительными
работами в зонах конфликтов, кризисов и нищеты. И всегда, в любых
условиях, сохраняют нейтралитет и независимость.
Я мало что знала об этой организации, когда в 2003 году подала в нее
заявление. Для всех, кто хочет заняться гуманитарной работой,
поступление в Красный Крест является заветной мечтой, шансом
поработать в зонах конфликтов и природных катастроф в разных странах
мира. Я не то чтобы стремилась к гуманитарной работе, но очень хотела
снова оказаться в какой-нибудь удаленной глухомани. Девять месяцев я
пробыла медсестрой в одном из колледжей Брисбена, и мне там страшно
надоело. Я хотела поездить по миру, погрузиться в работу, не боясь
испачкать рук.
Меня вызвала на собеседование менеджер по персоналу Австралийского
Красного Креста, которую звали Шарлотта: она набирала местных
медсестер
для
международных
миссий.
Шарлотту
особенно
заинтересовала моя работа в Кейп-Йорке. Она участвовала в миссиях по
всему миру, в зонах разных конфликтов и катастроф, но, попав медсестрой

в Орукун, продержалась не больше пары недель.
– Как вы смогли протянуть там три года? – воскликнула она.
– Не знаю… – Я пожала плечами. – Мне было интересно.
Работа постоянно ставила передо мной новые задачи, да и жить в той
части мира мне нравилось. Переживания к тому моменту улеглись. Ответ
был честным. И, как оказалось, единственно верным.
Моя квалификация оставляла желать лучшего, резюме я составила коекак, но все было решаемо, по мнению Шарлотты. Она записала меня на
курсы и помогла переписать резюме, прежде чем переслать его дальше по
цепочке. Шарлотта решила, что я – подходящий кандидат для Красного
Креста. Опыт, приобретенный в Орукуне, за деньги не купишь.
Моя новая работа началась с недельного вводного инструктажа в
тренировочном лагере Красного Креста, где я посвятила немало времени
изучению наследия Анри Дюнана и фундаментальных принципов
организации. Деятельность Красного Креста основывается на принципах
Женевской Конвенции, которых следует строго придерживаться: это
беспристрастность, нейтральность, независимость и гуманность. Их нам
вбивали в голову, как мантры. Сотрудники Красного Креста выполняют
достойную и трудную работу. Еще неизвестно, справимся мы с ней или
нет.
В лагере новички не только тренировались, но и подвергались
всесторонней оценке: руководство должно было решить, насколько мы
подходим для работы в организации. Пока мы осваивали навыки
пользования полевыми рациями и способы выхода из конфликтов,
инструкторы делали все, чтобы нам помешать, тем самым проверяя нашу
реакцию на стресс. Например, выйдя на пару минут из класса, мы могли
вернуться и увидеть, что все наши учебники и тетради перепутаны – без
всякого объяснения причин. Однажды, явившись на ужин, мы не нашли
столовых приборов. Все это были мелочи, но весьма красноречивые:
многих они выводили из себя.
В конце тренинга к нам в аудиторию ворвались вооруженные солдаты. В
полном камуфляжном обмундировании, с автоматами, они потребовали
вызвать старшего: солдаты хотели, чтобы врачи поехали в их лагерь и
осмотрели раненых. Они вывели из аудитории двух докторов и медсестру,
мы услышали два выстрела, пиф-паф, и все закончилось.
Конечно, мы понимали, что это инсценировка. Людям, которых солдаты
увели с собой, не грозила никакая опасность, но упражнение много что
показало. Привычный режим нарушился, мы испытали определенный

стресс, и он продемонстрировал, что часть кандидатов для работы не
готова. Один, например, раньше уже работал в зоне конфликта, и пережил
пост-травматический стрессовый синдром. Второй служил в армии –
этакий альфа-самец: он попытался взять ситуацию под контроль и
провалил тест.
На разборе инструкторы сказали, что нам надо назубок заучить
последовательность действий при подобных сценариях, потому что в
реальной жизни мы должны реагировать эффективно и не терять головы.
Подобные инциденты случаются нечасто, но их вероятность существует.
Не надо нервно хихикать, потому что ситуация вам кажется нереальной.
Засмеявшись повстанцу в лицо, вы рискуете получить пулю.
Я прошла базовую подготовку, и меня включили в лист ожидания
Красного Креста. Вызов мог поступить в любую минуту. Однако прошло
девять месяцев, прежде чем для меня нашлась подходящая миссия.
Красный Крест искал человека для работы на два-три года в
международной команде в Южном Судане. Туда уже отправляли по
очереди двух медсестер, но обе уехали, досрочно разорвав контракт, из-за
тяжелых условий проживания. Шарлотта поручилась за меня, убедив
руководство, что я досрочно не уеду и быстро войду в курс дела, несмотря
на некоторые пробелы в образовании. «Войти в курс дела» в Красном
Кресте означало приобрести навыки, необходимые на конкретном участке:
в данном случае речь шла о вождении внедорожника и использовании
полевой радиостанции, а также неукоснительном следовании протоколам
безопасности. Для меня все это давно стало второй натурой. Шарлотта
верила в меня и поэтому убедила Красный Крест дать мне шанс.
Через десять дней я села в самолет до Хартума, северной столицы
Судана. В стране велась активная гуманитарная деятельность из-за
волнений на западе Дарфура, где в сельской местности орудовали
исламские повстанцы, «Джанджавид». В Хартуме мы коротко
переговорили с руководителем штаба по водным ресурсам и ассенизации,
который дал мне очень ценный совет. Он сказал сидеть тихо и не
высовываться – хотя бы месяца три. После этого я погрузилась на
следующий самолет. Моим конечным пунктом был Йироль в центре
Южного Судана, где мне предстояло заниматься программой по
пропаганде гигиены, которая велась там уже два года. По словам
руководителя штаба, программа шла очень хорошо, и мне в ней ничего не
следовало менять.
– Ты экспат, не эксперт, – сказал он. – Держи рот на замке, а глаза –

широко открытыми.
Из Хартума я сначала полетела в Кению, в городок Локичоджио, где в
ходе второй гражданской войны в Судане, начавшейся в 1983 году,
сформировался крупный гуманитарный узел. Двадцать лет оппозиционные
силы Южного Судана боролись с северянами за независимость.
Единственным безопасным местом, откуда могли действовать
гуманитарные организации, стали приграничные области Кении, где
Красный Крест построил госпиталь и жилой квартал для персонала. Из
Локи их самолеты летали в Южный Судан, вывозя раненых на операции и
лечение.
В Южном Судане имелась только одна миссия Красного Креста, в
которую я и направлялась. После вводного инструктажа меня посадили на
грузовой самолет из Локичоджио до Йироля, крошечного городишки в
сердце страны. Там работала немногочисленная группа экспатов,
обслуживавших маленький госпиталь и живших при нем. Следующие
двенадцать месяцев мне предстояло провести с ними.
Под крылом самолета колыхались зеленые волны просяных полей.
Однако видимость оказалась обманчивой: хотя дожди шли обильно, и
просо уже поднялось выше моей головы, собирать урожай было рано, а
прошлогодние запасы заканчивались. Как я узнала в дальнейшем, это
называлось «голодным сезоном».
За зелеными просторами, по берегам озера Йироль пестрели травяные
крыши тукулов – суданских глинобитных хижин, – вокруг которых вились
утоптанные земляные дорожки. Единственная проселочная дорога вела на
юг, от рыночной площади Йироля до армейских бараков. По бокам ее
росли манговые деревья – как в Орукуне. Вторая улица шла
перпендикулярно первой, мимо госпиталя Красного Креста и общежития
для персонала. Это были единственные бетонные здания в городке, не
пострадавшие от обстрелов.
Акушерка из Колумбии по имени Изабелла приехала встречать меня на
аэродром. Эта миниатюрная темноволосая девушка заметно рассердилась,
когда узнала, что я впервые участвую в миссии. Две медсестры до меня
досрочно разрывали контракты, и в госпитале возникала острая нехватка
персонала – Изабелла опасалась, что ситуация повторится снова. Она
спросила, есть ли у меня опыт использования полевой радиостанции. Я
сказала, что в Брисбене работала спасателем на пляже и отвечала за связь.
Она интересовалась, не против ли я мыться на улице, умею ли готовить,
могу ли управлять внедорожником. У них было несколько Ленд Крузеров,
но водителей не хватало. Готова ли я рулить по грязи глубиной пятнадцать

сантиметров?
– Никаких проблем, – был мой ответ. Все это страшно мне нравилось.
Йироль оказался еще меньше Орукуна. Местные жители в обносках с
чужого плеча высыпали на улицу: все очень высокие, очень худые и очень
любопытные, они без стеснения глазели на мое непривычно белое лицо в
окне внедорожника. Дети, в каких-то хламидах или просто голышом,
бежали за нами и улыбались мне. По обочинам дороги росла высокая
трава, потом зеленый кустарник и колючие акации.
Изабелла показала мне на здание госпиталя. Красный Крест избрал
Йироль в качестве базы для своих операций в Южном Судане, потому что
госпиталь там уже был: его построили британцы в колониальный период, в
первой половине ХХ в. После небольшой реновации он превратился в
полноценную клинику со стационаром, амбулаторией и родильным
отделением. Последним управляла Изабелла, первыми двумя –
французский доктор по имени Виктор. Медсестра из Швейцарии, Одри,
отвечала за программу по борьбе с онхоцеркозом, так называемой «речной
слепотой», очень распространенной в Южном Судане. Луис, глава офиса,
тоже швейцарец, ранее участвовал во многих миссиях Красного Креста; он
очень любил двух кошек, прибившихся к нашему общежитию.
Наконец, там был Лео – инженер по водоснабжению и ассенизации, с
которым мне предстояло тесно сотрудничать. Лео отвечал за бурение
скважин в деревнях прилегающих регионов, а я должна была обучать
местное население правильно ими пользоваться. Да, Красный Крест
занимается и такими вещами. Вода – очень ценный, жизненно важный
природный ресурс, и, участвуя в долгосрочных программах по
обеспечению водой местных жителей, сотрудники Красного Креста
завоевывали доверие к себе. Оно помогало организации вести более
щепетильную работу, в том числе следить за положением военнопленных,
обеспечивать защиту гражданскому населению и напоминать о «правилах
войны» противоборствующим сторонам. Гражданская война в Судане шла
на спад, Южный Судан должны были вот-вот объявить независимым, и
Красный Крест активно занимался вопросами водоснабжения.
Организация составила длинный список поселков, где требовались
скважины – за три года планировалось пробурить около восьмидесяти.
Я мало что знала о водоснабжении и ассенизации, когда приехала в
Судан, и никто меня в курс дела не вводил. Все, что требовалось по
программе, я узнавала из книг, дожидавшихся меня в Йироле. Я держала
рот на замке, глаза – широко открытыми, и много читала.
Мне предстояло отвечать за пропаганду гигиены. Недостаточно иметь в

деревне источник чистой воды – надо, чтобы местные жители правильно
им пользовались и поддерживали в надлежащем виде вне зависимости от
того, следит за ними Красный Крест или нет. Как правильно хранить воду?
Как ее использовать для мытья и уборки? Как чистота воды влияет на
состояние здоровья человека? Вещи, казавшиеся очевидными в Австралии,
в Южном Судане таковыми отнюдь не являлись. Мне предстояло донести
их до местного населения.
В моем распоряжении находилась команда местных сотрудников,
работавших в программе еще до моего приезда, на которых в основном
ложилась вся тяжесть задачи. Надо было их немного подтолкнуть, и они
активно брались за работу, например, помогали жителям деревень решать,
где лучше разместить насосы. Жители собирали подручный материал,
необходимый для бурения и устройства колонок, они же принимали
решения относительно распределения воды. Надо ли женщинам стоять в
очереди самим, или достаточно просто ставить у колонки бидоны? Можно
ли поить из колонки домашний скот? Кто будет чистить скважину, если она
засорится? Все это следовало продумать заранее.
После того, как команда бурильщиков вырывала скважину и
устанавливала колонку, мы приезжали и проводили беседы о гигиене:
рассказывали про микробы, про то, почему люди болеют, и почему чистая
вода так важна для здоровья. По сути, моя работа состояла в том, чтобы
сидеть под деревом и учить людей мыть руки. Не так захватывающе, как я
себе представляла, но мне все равно нравилось.
Суданцы отличались веселым нравом и практичностью: за двадцать лет
войны они привыкли выживать и подходили к этому по-деловому. Если им
предлагали помощь, они использовали ее по максимуму, так что работа
приносила мне огромное удовлетворение.
К моменту моего приезда скважины в ближайших к Йиролю поселках
уже пробурили. Добираться до каждого приходилось где-то часа два.
Экспаты редко раскатывали по Судану на внедорожниках, но у моих
суданских подчиненных не было прав, и получить их в Йироле они не
могли, так что в роли водителя выступала я.
Сотрудники из местных на своем наречии, динка, объясняли жителям
деревень, как правильно использовать воду, а я сидела поодаль и наблюдала
за ходом беседы. При обсуждениях от нас требовалось подталкивать
жителей к правильному решению, а не подсказывать его самим. Они
должны были чувствовать себя хозяевами ситуации. Конечно, мы все равно
знали, какие решения наилучшие, и чем именно мы можем помочь.

Команде Красного Креста приходилось балансировать на тонкой грани
между обучением и поучением; мы задавали наводящие вопросы и
направляли дискуссию в нужное русло. Моя задача заключалась в том,
чтобы не допускать явного командования, и это было очень нелегко.
Сотрудники-суданцы с большим трудом делали вид, будто не знают ответов
на вопросы, которые им задают.
Больше всего я любила моменты, когда мы приезжали в деревню и
усаживались где-нибудь под деревом, дожидаясь, пока люди соберутся для
беседы. Мы раскладывали на земле большое покрывало и заваривали
гостям чай с сахаром. Сахар в Южном Судане ценился почти как золото, и
угощение мотивировало деревенских присоединяться к нам, но на то,
чтобы они все собрались, требовалось приличное время. В сезон посадок
мы ждали порой часа по два с половиной.
Первыми приходили местные старухи, обвязанные куском ткани и с
яркими бусами на шеях. Мы болтали с ними, дожидаясь, пока соберутся
остальные. Они всегда набрасывались на меня с вопросами, и отнюдь не о
воде. Я была крупная, высокая, и ходила исключительно в брюках. Я
пользовалась авторитетом, поскольку водила машину, а мое имя, Аманда,
многие принимали за «Commander» – командир, – самое близкое по
звучанию слово на английском, которое они знали, – так что меня
неоднократно спрашивали, какого я пола. То есть прямо вот так: «Ты
мужчина или женщина?»
Меня это не смущало, а вот моих суданских сотрудников – весьма.
Однажды я заметила, как девушка из команды, Джози, заметно напряглась,
услышав вопрос, заданный каким-то мужчиной. Я заволновалась, не идет
ли речь о безопасности, и заставила ее перевести, что он сказал.
Недовольная, Джози фыркнула: «Он хочет знать, если ли у тебя
влагалище».
Я расхохоталась, но мужчина даже не улыбнулся. Все собравшиеся
напряженно смотрели на меня.
– Есть! – торжественно заверила я их. – Спасибо, что спросили!
Суданцы хотели знать, почему у меня на руках растут волосы. Их кожа
была абсолютно гладкой, волосы на теле не росли вообще. Особенно
интересовались дети: не проходило и пары минут, как кто-нибудь из них
забирался ко мне на колени и начинал гладить по рукам, пощипывая за
волоски. Еще им нравилось гладить меня по волосам на голове, светлым и
тонким, которые резко контрастировали с их собственными черными
кудряшками. Иногда я снимала резинку и распускала хвост, встряхивая
своей гривой, отчего малыши с громкими криками разбегались в разные

стороны. Им казалось, я похожа на льва.
Далее, признав во мне женщину, жители деревни начинали засыпать
меня вопросами о семье и детях. Это происходило так часто, что я
научилась отвечать им на языке динка. Я была белая – каваага – так что
имела особый статус. Суданцы считали всех белых богачами,
соответственно, я являлась выгодной невестой. Старухи принимались
выспрашивать, замужем я или нет; частенько они пытались зайти со спины
и руками померять мои бедра – то, что надо! Широкие бедра означали
меньшую вероятность смерти в родах, делая меня выгодным
приобретением.
Один из членов команды, парень по имени Камал, мастерски торговался,
набивая мне цену за выкуп. Конечно, он шутил, но проделывал это с
непроницаемым лицом, поэтому, по завершению переговоров, мне
приходилось выкручиваться всеми доступными способами.
– Я не умею носить бидон на голове, – объясняла я женщинам.
– Не будь такой глупой! Ты же отвечаешь за воду! – тут же возражали
они. – Сделаешь колонку прямо у себя во дворе.
– Но я не знаю, как толочь маис!
– Возьмешь вторую жену, она будет толочь.
Единственным весомым доводом оказывалось, в конце концов, то, что
мой отец живет слишком далеко отсюда. Набрать для выкупа 400 коров еще
можно, но как переправить их в Австралию? К концу моего пребывания в
Судане в наше общежитие Красного Креста пришел мужчина из местных с
новым предложением. Он сказал, что придумал, как решить проблему. Он
продаст коров, а деньги переведет моему отцу через Вестерн Юнион.
Даже признав во мне женщину, местные не совсем понимали, что за
жизнь я веду. Я не вписывалась в их представления, и у них не было ни
телевидения, ни кино, чтобы познакомиться с культурой других стран. Они
жили в глинобитных хижинах и выращивали скот; в первую очередь они
беспокоились за безопасность своей семьи, потом за коров, а потом за то,
где добыть еду на следующий день.
Однажды я познакомилась с двумя девушками, которым не было еще и
двадцати, но уже с детьми: они хотели узнать, сколько я училась в школе.
«Шестнадцать лет», – ответила я. Получить образование в Южном Судане
означало в девять лет закончить четвертый класс – за годы войны
образовательная система пришла в полный упадок. Те, кто проучился лет
шесть или семь, считались чуть ли не профессорами, так что срок в
шестнадцать лет показался этим девчушкам просто смешным. Да это же
почти столько, сколько они прожили на свете! Чему такому нас учили, что

для этого требовалось шестнадцать лет?
Как и все остальные, они спросили, замужем ли я.
– Нет.
– А ты хочешь детей?
– Думаю, да, хочу.
– А сколько?
– Наверное, двух.
– Только двух? – поразились они.
– Детей дорого содержать, – рассмеялась я в ответ.
– Но ты же белая, значит, богатая, – возразили мои собеседницы.
– У себя в стране не богатая, нет. Еда у нас дорого стоит, – попыталась я
объяснить, но они все равно не понимали.
– Я не выращиваю еду, у меня нет огорода. Приходится покупать на
рынке, а там дорого.
– А как же еда, которая падает с неба?
Эти девочки росли во время гражданской войны, когда периодически
над деревнями пролетали самолеты гуманитарных организаций и
сбрасывали вниз мешки с маисом. Они считали, что так происходит
повсюду.
Поселившись в общежитии Красного Креста в Йироле, я очутилась
словно в коммуне. Мои соседи были в восторге от того, что могут
поговорить с кем-то новым, от вливания свежей крови в их коллектив,
заброшенный в африканские дебри. В подобных ситуациях ты обращаешь
внимание на сходство, а не на различия, и запросто сближаешься с теми, с
кем дома не подружилась бы никогда. С первого дня мы готовили еду и
садились за стол с одними и теми же пятью людьми. У нас не было ни
кино, ни телевизора, и единственной возможностью как-то развлечься
оставались разговоры. Я, к примеру, во всех подробностях ознакомилась с
любовной жизнью Виктора. Он пользовался большой популярностью у
девушек в Локи.
В общежитии имелся независимый генератор и солнечные батареи,
поэтому электричество у нас было, в отличие от остального Йироля, хотя и
отключалось по вечерам. Вентиляторы переставали работать как раз в тот
момент, когда мы укладывались спать, обливаясь потом в своих бетонных
каморках при 45° жаре. Чтобы хоть немного отдохнуть, мы окунали
простыню в ведро с водой и заворачивались в нее. За пару часов она
полностью высыхала.
Если электричество не отключалось, возникала другая проблема. По

ночам общежитие оказывалось единственным источником света на сотни
километров вокруг, привлекая к себе полчища всех мыслимых жуков и
насекомых. Их собиралось столько, что треск крыльев не давал нам уснуть,
поэтому однажды ночью я вступила с ними в беспощадную битву. В
кладовке я нашла распылитель и кое-какие инсектициды, напялила
защитный костюм и пластиковые очки, и, как Терминатор, вышла на бой.
Два дня наши уборщики выметали отовсюду трупы моих жертв.
Но даже несмотря на жару и насекомых, по меркам Южного Судана мы
жили как короли. Продукты доставляли нам из Локи, в общежитии стоял
водяной насос, а это означало, что в туалетах работал смыв. У нас имелись
душевые, отдельно для мужчин и для женщин, пускай даже и на улице. И
каждые две недели, когда уже начинало казаться, что жить так дальше
невыносимо, нас по очереди вывозили в Локи на выходные, где можно
было выпить в местном баре и поплавать в бассейне отеля «Трэкмарк».
В самом же Йироле развлекаться нам приходилось своими силами.
Бывало, по вечерам мои соседи разговаривали на каком-нибудь одном
языке – сегодня итальянском, завтра французском, потом немецком. К
сожалению, я на них не могла связать и пары слов. Слушать мне нравилось,
но смысла я не понимала абсолютно. Если мне хотелось развеяться, я
слушала музыку: что-нибудь из 350 песен, закачанных на первого
поколения iPod.
В такой обстановке посылки из дома казались просто даром небес.
Почта в Йироль доставлялась регулярно, но вес пакета был строго
ограничен – не больше 1 килограмма, – и мои друзья скрупулезно
соблюдали это правило. Стоя с серьезным лицом за конторкой в офисе
австралийской почты, они по одной бросали в картонную коробочку
конфеты или мятные драже, пока весы не показывали 999 граммов. На мой
день рождения они прислали праздничный набор: сухую смесь для торта,
гирлянды и даже свечки. На День Австралии я получила надувного кенгуру
и переводные татуировки с австралийским флагом плюс тюбик любимой
приправы. Никогда в жизни я не была так счастлива.
Помимо этого, мы мало контактировали с внешним миром. В
Локичоджио на все общежитие Красного Креста имелось только три
компьютера; выход в интернет оплачивался по минутам. В Йироле мы
получали сообщения в формате rtf по радиомодему, и у меня порой уходила
целая ночь, чтобы загрузить каких-то пару писем. Мы слушали радио ВВС,
так что были в курсе мировых новостей, но без изображения они не
производили на нас особого впечатления. Раз в неделю нам доставляли
один на всех номер журнала Time, и тогда новости приобретали немного

другую окраску. К примеру, когда в 2004 году на побережье Индийского
океана обрушилось цунами, мы, услышав о нем по радио, реальных
масштабов бедствия не оценили. И только когда пришел следующий
выпуск Time, поняли, насколько разрушительным оно было.
Когда мои соседи уезжали на выходные в Локи, я помогала в госпитале.
Меня привлекали и в случае разных кризисов, которые происходили
регулярно. Был период, когда к нам начали обращаться пациенты с
симптомами, которых никто из нас вживую не наблюдал, но хорошо
догадывался, на что они указывают. У пациентов развивалась водобоязнь –
страх воды. Они реагировали даже на капельницы: стоило им увидеть, как
капает лекарство, как они приходили в крайнее возбуждение, чуть ли не
буйство, и начинали издавать странные горловые звуки, напоминающие
рычание или лай. Интернета у нас не было, поэтому мы посовещались
между собой, а потом дополнительно связались с Локичоджио и
проконсультировались там. Все сходились во мнении, что симптомы
говорят сами за себя: в городке вспышка бешенства. Проблема заключалась
в том, что когда проявления болезни становились очевидны, помочь уже
было нельзя.
Первым пациентом оказался десятилетний мальчик, которого пару
месяцев назад укусила собака. Он весь корчился от судорог и постоянно
«лаял». Его родные были в отчаянии. Выживают при таком далеко
зашедшем бешенстве только единичные пациенты, да и то если попадут в
крупный госпиталь, в реанимацию, оснащенную по последнему слову
техники. У нас не было ни оборудования, ни квалифицированного
персонала, чтобы помочь мальчугану, и он ужасно страдал. Пребывая в
буйстве, он мог кого-нибудь заразить – раньше он уже покусал своего дядю.
Нам пришлось его изолировать. Содрогаясь от конвульсий, обезвоженный,
он несколько дней провел на веранде подсобного строения позади
госпиталя. Потом мальчик умер.
После еще двух таких же случаев мы забеспокоились. Сколько еще людей
с бешенством ходит по городку? Мы позвали на совещание местных
военных, чтобы разработать совместный план. Бешенством жители
заражались от собак, но если сразу после укуса сделать прививку, болезнь
не разовьется. Смертельный исход можно предупредить с помощью
вакцины, если ввести ее вовремя. Но достать ее тяжело, она дорого стоит и
график вакцинации необычный – надо сделать три укола с промежутками в
две недели. В данном случае это представляло большую сложность.
Мало того, у ВОЗ (Всемирной Организации Здравоохранения) на месте

имелось только три дозы вакцины против бешенства, которые нам
доставили самолетом уже на следующий день. Одной мы привили дядю
умершего мальчика, а две остальные держали под рукой: мы
проинформировали жителей городка, что все, кого укусила собака, должны
обратиться в госпиталь. Народ впал в панику, и к нам стали являться даже
те, кого собаки покусали несколько лет назад. Вакцину пришлось
придержать на тот случай, если заражение подтвердится. Тем временем
армия взялась устранить источник проблемы. Они объявили населению,
что собаки разносят смертельно опасное заболевание, а потом два дня
ходили из хижины в хижину, отстреливая всех собак, попадавшихся на
пути.
Не думаю, что такой подход сработал бы в любой другой стране мира.
Это было логичное решение, но не то, с которым людям легко смириться.
Собак в Йироле не баловали, как у нас в Австралии, но они жили вместе с
людьми и у каждой имелись хозяева. Однако те не жаловались, когда их
питомцев стреляли – наоборот, одобряли действия военных. Этим людям
столько всего грозило – война, малярия, тяжелые роды и прочие факторы,
не поддающиеся контролю – что они соглашались на любые меры, которые
могли помочь, если выпадал такой шанс.
Зато посягни мы на скот, история была бы совсем другой. Коровы в
Южном Судане представляли собой эквивалент валюты, поскольку
местные деньги ничего не стоили. Южносуданские фунты, введенные
британцами, не печатались с начала гражданской войны. Банкноты,
оставшиеся в хождении, настолько затерлись, что стали почти черными и
рассыпались в руках; определить их достоинство не представлялось
возможным. Благосостояние измерялось количеством голов скота, и
местные жители держали свои стада под неотрывным надзором – порой
даже слишком.
В окрестностях Йироля кочевали семьи скотоводов, живших вместе со
своими коровами, что, с точки зрения гигиены и профилактики, выглядело
сущим кошмаром. Смертность среди детей младше пяти лет у кочевников
была гораздо выше, чем у оседлого населения. В основном их убивали
малярия, пневмония и диарея, но в этих семьях бытовали также практики,
сильно увеличивавшие риск заражения и другими заболеваниями. Одним
из них являлся бруцеллез, или стойкая лихорадка, бактериальное
заболевание, вызывающее резкие подъемы температуры, потливость и боли
в суставах, которое может приводить к артриту, упадку сил и даже смерти.
Передается бруцеллез при контакте с телесными жидкостями от

зараженных животных.
Меня послали изучить условия жизни кочевников, чтобы разобраться,
почему у них такая высокая смертность, и список факторов риска оказался
очень, очень длинным. Семьи жили вместе со скотом – не рядом с ним, а
именно вместе, то есть в буквальном смысле в коровьем дерьме. Они жгли
навоз и обмазывались золой, говоря, что она помогает отгонять москитов
(уж не знаю, так или нет, но кочевники были в этом уверены). Коровьей
мочой они осветляли волосы, подставляя головы прямо под горячую струю,
исторгаемую животным. Они пили сырое молоко, не проходили
вакцинаций, не использовали накомарников. И, конечно, в их стойбищах
не было источника чистой воды, а о том, чтобы мыть руки, они и слыхом
не слыхивали.
Что касалось ухода за скотом, разным возрастным группам отводились
разные задачи – каждая со своим спектром рисков. Юноши отвечали за
перегон стад на дальние расстояния и поэтому чаще заражались
дракункулезом, но больше всего меня шокировала работа, которую
выполняли молодые девушки. С виду это могло показаться извращенной
разновидностью сексуального контакта, но на самом деле к сексу
отношения не имело – просто одна из фермерских практик. Тем не менее,
выглядела она отвратительно. Если корова переставала доиться, девушкикочевницы засовывали лицо ей в вагину и выдували воздух через сжатые
губы, чтобы вибрацией стимулировать выработку молока. Именно так они
заражались бруцеллезом.
Чтобы избавиться от многовековых культурных практик наподобие этой,
требуется немало времени, так что нам пришлось поднапрячься в поиске
практических решений. Может, выдавать им стоматологическую
резиновую пленку? Или запустить пропагандистскую кампанию: «Любите
коров – не “любите” коров!»? В конце концов единственное, что мы смогли
сделать – это настойчиво напомнить всем этим девочкам сразу после
возникновения симптомов обращаться к нам за антибиотиками.
Конечно, скот провоцировал массу проблем, но в то же время стада
могли выглядеть удивительно мирно, особенно на закате. Когда
температура начинала опускаться, от их спин шел пар, напоминавший
дымку тумана. Фотографии получались потрясающие. Сами суданцы тоже
были невероятно фотогеничны – элегантные и тонкие, словно статуэтки,
пусть и обмазанные коровьим дерьмом. Жизнь их была тяжелой, но при
правильном освещении даже тяжелая жизнь может смотреться
великолепно.
Проблемы, связанные с местными традициями и практиками,

сказывались не только в уходе за скотом. Большинство женщин в Южном
Судане рожало дома; с родами была связана масса заблуждений и
предрассудков. Женщины считали, к примеру, что после начала схваток
роженице нельзя пить, иначе ребенок утонет. Переубедить их нам так и не
удалось.
Только когда местные повитухи понимали, что самим им не справиться,
роженицу доставляли к нам в родильное отделение, поэтому Изабелла и ее
акушерки постоянно сталкивались с исключительно тяжелыми случаями.
Изабелла была великолепным гинекологом; у себя в Колумбии она тоже
работала в условиях ограниченных ресурсов, поэтому обладала громадным
опытом и никогда не теряла хладнокровия. Если она обращалась ко мне за
помощью, как к лишней паре рук, это означало настоящий кризис.
Однажды она срочно меня вызвала помочь, когда я была на выезде,
поэтому явилась я вся в грязи и пыли, обливаясь потом после долгих часов
на жаре. К сожалению, роженица, которую доставили к Изабелле,
находилась в еще худшем состоянии. Ребенок шел спиной, и у женщины
начинался шок. Изабелла засунула руки в родовые пути, насколько было
возможно, пытаясь вытащить плод. Он умер в утробе еще несколько дней
назад, а теперь смерть нависла и над матерью тоже.
Родильный зал находился в помещении из цементных блоков, с
крошечным окошком, прикрытым старыми деревянными жалюзи. Он
больше походил на сарай, чем на палату в госпитале. Посередине стояло
черное кресло с подпорками для ног, а рядом – лампа, работавшая от
батареи. С другой стороны располагался стол из хирургической стали, на
котором лежали стерильные инструменты.
Женщина, лежавшая в кресле, молчала, стиснув зубы. На коже блестели
бисеринки пота, она изо всех сил старалась не потерять сознание, пока
Изабелла сражалась с тельцем умершего ребенка.
Когда оно, наконец, показалось на свет, то нисколько не походило на
младенца. Кожа была синей из-за полного отсутствия кислорода, с серыми
пятнами там, где она начала отслаиваться еще в матке. Первыми вышли
ножки, потом торс. Изабелла поднажала, но головка оставалась внутри.
Она застряла в шейке матки.
Изабелла отвела меня в сторону и тихонько объяснила, что у ребенка
гидроцефалия: череп аномально увеличен из-за скопления жидкости в
мозгу. Единственный способ спасти женщину – отделить тело ребенка от
головы. Она сделает это сама, от меня же требуется, чтобы я просунула
руку в матку и раздавила череп. Тогда он пройдет через шейку.
Мне не хотелось подводить Изабеллу, но я пришла в ужас.

– Я не смогу, – только и сказала я. – Ни за что.
– Придется, – спокойно ответила она.
Ее руки были слишком маленькими, чтобы захватить череп. Я перевела
взгляд на свои собственные огромные ладони. Что ж, придется набраться
духу.
Я смотрела, как она хирургическими инструментами отделила тело
ребенка от головы. Оно не было похоже на человеческое, но меня все равно
трясло. От моих мечтательных замыслов переучиться на акушерку не
осталось и следа. Это могло быть полезным для работы педиатрической
медсестрой, но теперь я учиться точно не собиралась.
Изабелла уступила мне место. Я ввела руку в матку роженицы. Она уже
теряла сознание; я нащупала череп у нее внутри, но не могла его ухватить.
Я пыталась, но он выскальзывал из пальцев. Черт! Изабелла работала
рядом со мной, делала все, чтобы остановить кровотечение, но времени
оставалось мало. Череп оказался слишком большим; вытащить его мы не
могли.
Изабелла решила делать операцию, но у нас не было ни специального
инструментария, ни наркоза, ни хирургического стола. Нам предстояло
перевезти пациентку в маленькую католическую миссию в часе езды от
нас: у монашек имелся стол.
Мы сумели перенести женщину в Ленд Крузер, но до места не
добрались. К сожалению – а может, к счастью, – по пути она скончалась.
Люди часто рассуждают о цене человеческой жизни в Африке, говоря,
что там она будто бы ничего не стоит. Но жизнь есть жизнь, и она ценна
вне зависимости от места. Тем не менее, люди, с которыми я сталкивалась
в Южном Судане, подходили к ней с более прагматичных позиций, чем мы,
австралийцы. Они не могли позволить себе роскошь воспринимать ее подругому.
После того как Изабелла уехала из Южного Судана, а замену ей еще не
прислали, меня как-то вызвали в родительное отделение помочь на
трудных родах. Ребенок родился – крошечная девочка, – но с тяжелыми
уродствами. У нее оказалась волчья пасть, она была слепая и с
недоразвитыми половыми органами. Ребенку с такой инвалидностью
тяжело пришлось бы даже в западном обществе, не говоря уже о Южном
Судане.
Мы собрались на совет. Можно отправить новорожденную в Локи,
чтобы там попытались начать хирургическое лечение волчьей пасти. За
одну операцию расщелину не закрыть, потребуется целая серия. У ребенка

не сформировалось отверстие уретры, моча не выводилась, но это,
наверное, тоже можно исправить. Надо несколько дней подержать ее у себя
и последить за состоянием, но у младенца гипотермия, а в больнице нет
кювеза. Пришлось соорудить малышке специальное одеяло из фольги и
ваты. Нам предстояло дождаться, не появятся ли испражнения и моча.
Возвратившись с выездной беседы о санитарии и водоснабжении, я
обнаружила больничных акушерок в расстроенных чувствах. Мать решила
забрать девочку домой, и переубедить ее им не удалось. На мои уговоры
она не отреагировала тоже – у матери уже имелся план.
– Заберу ее домой и пущу по реке, – сказала мне она.
Я попросила старшую акушерку перевести, поскольку хотела
разобраться, что женщина имела в виду. Акушерка объяснила, что мать
пустит младенца по реке, как Моисея в Библии. Если Бог решит сохранить
ей жизнь, так тому и быть. Если нет, Бог призовет ее к себе.
В Южном Судане девочка считалась хорошей инвестицией. Дочерей
растили, чтобы перед свадьбой получить за них выкуп. Мальчики стоили
денег, но им предстояло заботиться о родителях в старости. Каждый член
семьи имел свою ценность – с точки зрения не денег, а выживания. Мать
бесстрастно посмотрела на меня и начала говорить. Акушерка переводила.
– Эта девочка слепая. Она не сможет есть. Не сможет заниматься
сексом. У нее не будет детей. Зачем она нужна? Мы не можем ее себе
позволить.
Я не знала, что ей ответить. Она рассуждала спокойно и непринужденно.
Мать думала о двух других детях, оставшихся дома; ей надо было помнить
об интересах семьи. Ребенок-инвалид, которому требуется постоянный
уход, поставит их выживание под угрозу. Кто я была такая, чтобы диктовать
ей, как поступать? Не было никаких гарантий, что девочка не умрет от
голода или обезвоживания через пару-тройку дней.
Местные акушерки сильно разволновались. Вот придет белая женщина,
думали они, и все расставит по местам: скажет матери, что та должна
любой ценой бороться за ребенка. Но я не могла этого сделать. Я и понятия
не имела, через что день за днем проходит эта мать, просто чтобы выжить.
Я сказала ей позаботиться о ребенке, насколько будет возможно, хотя
прекрасно понимала, что она собирается позволить малышке умереть, а
потом отпустила домой.
На тот момент мое решение казалось мне наиболее разумным. До сих
пор не знаю, как все-таки правильно было бы поступить.

5
Эскалация
По пятницам я отправляла кого-нибудь из наших местных сотрудников
на рынок купить козу. За живую козу просили семь австралийских
долларов; дальше покупатель ее забивал и доставлял в общежитие. Мы
брали себе ребра и обе ноги, а покупателю доставались копыта, требуха и
кожа, которую обычно высушивали и использовали на колыбели для
младенцев. Отправляясь работать в поле, мать подвешивала эту колыбель
поблизости на дереве.
Каждую пятницу я разводила в яме костер, мариновала козлятину, а
потом жарила ее на углях. Я посиживала возле огня, грызя чипсы и запивая
их колой, пока готовилось мясо. Мне казалось, что еженедельное барбекю
– отличная возможность весело провести время, но остальная часть
команды относилась к нему без восторга. Они не понимали, с какой стати
торчать у импровизированного гриля на 35° жаре, поэтому предпочитали
поваляться у себя в комнатах, пока я делала всю работу. Мясо все ели с
удовольствием, но утруждаться ради него никто не хотел.
Как-то раз наш главный поставщик, местный житель по имени Джулиан,
явился ко мне каяться. Он отворачивал голову и не решался взглянуть мне в
глаза.
– Мы больше не будем покупать вам коз, Аманда, уж простите.
– Ничего страшного. Но почему?
– Парни вас обманывают. Я решил положить этому конец. Вы им даете
денег на хорошую козу, а они вам оставляют одни кости.
– О, понятно!
Я едва удержалась, чтобы не расхохотаться. Пришлось объяснить
Джулиану, что мы сами не хотим есть копыта и требуху, а поскольку
забивать коз мне не нравится, и они берут это на себя, сделка получается
справедливой. Для Джулиана это стало настоящим откровением. Он тут же
выдвинул встречное предложение. Раз уж мы отказываемся от «самого
вкусного», надо бы распределять его по справедливости. Так в Йироле
было положено начало соревнований на звание «лучшего работника
недели».
В другую пятницу сотрудник из местных привел в общежитие козу,
только что с рынка, у которой подозрительно выпячивался живот. То, что
коза беременна, было видно невооруженным глазом.

– Так, это что еще такое? – возмутилась я.
– Это была единственная коза на всем рынке, – ответил он.
Наступил «голодный сезон», и люди, оказавшиеся в отчаянном
положении, продавали все подряд, даже драгоценную беременную скотину.
Я, конечно, люблю мясо, но это было уже слишком. Не могли мы отнять
животное у несчастного фермера и не могли забивать беременную козу –
по крайней мере, не в мою смену. Мы решили подержать ее, пока не
родится детеныш, а потом отдали его одному из местных сотрудников
госпиталя, в качестве «гран-при» за отличную работу.
Виктору как-то раз тоже довелось узнать на практике, насколько высоко
ценятся домашние животные в Южном Судане – и почему одни из них
ценнее других. На самолете он отправился в фельдшерский пункт в
удаленном районе, где в течение дня должен был принимать пациентов,
явно попал в неприятности и по рации обратился за помощью ко мне.
– Аманда, мне надо знать, сколько стоит осел.
– Что-что?
– Сколько стоит осел? Это срочно!
Я высунулась из окна проконсультироваться с сотрудниками из местных.
– Осел? Пятьдесят тысяч суданских фунтов, – ответили они.
Я сообщила цену Виктору, и он отключился, ничего не объяснив. Вскоре
рация запищала вновь.
– Извини, теперь узнай, сколько стоит ученый осел.
– В каком смысле ученый?
– Неважно, просто спроси!
Я снова высунулась из окна и обратилась к команде.
– О, ученый осел? Ученый стоит семьдесят тысяч.
Виктор снова меня поблагодарил, и около часа вестей от него не
поступало. Когда местные сотрудники уже собирались расходиться, он
снова позвонил.
– Так что у тебя произошло? – спросила я.
– Ну, мы сбили осла, на аэродроме. Кровища кругом… местные сильно
расстроились… Понимаешь, это был особенный осел.
Виктор объяснил, что таких ослов специально обучают, чтобы тянули
плуг.
– Ясно, – хмыкнула я. – А что с самолетом? Пропеллер в порядке?
– Ну, так-то да, – неуверенно протянул Виктор. – Только весь в ослятине.
Находясь в зоне конфликта, важно было не поддаваться
самоуспокоенности. После шести месяцев в Южном Судане мне начало

казаться, что я прекрасно владею ситуацией, хотя на самом деле я
оставалась там чужаком. И, как будто я сама не понимала, жизнь лишний
раз напомнила мне об этом.
Лео, инженер-гидролог, покинул нас примерно на половине моего срока;
этот пост занял кенийский специалист, прошедший необходимую
подготовку, но его вскоре перебросили в Дарфур, где начинался новый
проект, поэтому вести дальше программу по водоснабжению и
ассенизации в Йироле предстояло мне одной. Это означало, что я буду
отвечать еще и за бурение. Конечно, большую часть работы выполняла
местная команда, а от меня требовалось только общее наблюдение, но,
чтобы разобраться в процессе, я снова засела за книги, имевшиеся в офисе
Красного Креста.
Как руководитель программы я, по мнению местного населения,
отвечала теперь и за бурильщиков тоже. Обязанность эта меня не
обременяла – точно так же мы отлично сработались с командой по
пропаганде гигиены, – но, похоже, я недооценивала ее масштаб. Однажды
меня удостоил визитом один из местных повстанцев, майор
оппозиционной группировки. Его люди удерживали власть в Йироле,
дожидаясь, пока страна официально получит независимость. Майор
примелькался в городке; его фирменным знаком были пестрые,
бросающиеся в глаза сандалии.
И вот этот громила явился ко мне и сообщил, что парень из команды
бурильщиков переспал с его женой. По местным законам с него полагались
отступные – семь коров, но коварный соблазнитель ничего не заплатил, так
что майор грозил отобрать нашу полевую рацию, поскольку парень работал
на Красный Крест. Рация была единственным средством связи между нами
и базой Красного Креста в Локичоджио, так что мне пришлось вступить в
переговоры, только чтобы ее не отдавать. Я заверила майора, что
побеседую с парнем, и мы все решим.
– Я обо всем позабочусь.
Очень скоро я поняла, что давать такое обещание было крайне
опрометчиво.
Я переговорила с бурильщиком, якобы совратившим майорскую жену, и
он поклялся, что отдал тому коров, так что долг полностью уплачен.
Спустя еще пару дней я приехала на аэродром помогать врачам
медицинской авиации на массовой вакцинации от столбняка. Со мной
была дама, сменившая Изабеллу, пожилая швейцарка по имени Марта, из
маленькой горной деревушки. Ледники родной Швейцарии она явно
предпочитала палящему африканскому солнцу. Марта едва сносила жару.

Она была великолепной акушеркой, но в особенно жаркие дни могла
удаляться в наш Ленд Крузер, чтобы часок вздремнуть с включенным
кондиционером. Мы сделали сиесту официальной, чтобы Марта
дотягивала до конца рабочего дня.
В тот день на вакцинацию собралось более восьмисот женщин.
Покончив с работой, мы с Мартой упаковали свои вещи в грузовик и
поехали назад в общежитие Красного Креста по центральной улице города,
которая шла от аэродрома до больницы. По дороге мы вдруг услышали
выстрелы, доносившиеся со стороны рынка. Обычно в городке не стреляли.
Мы свернули с главной дороги, собираясь въехать на территорию
общежития, следуя обычному протоколу безопасности (заезжать только
багажником вперед), и стали свидетелями массового исхода – народ сломя
голову убегал с рынка.
Я инстинктивно пригнула голову Марты к сиденью. У нас за спиной уже
суетилась охрана: они распахнули ворота общежития и изо всех сил махали
руками, чтобы мы заезжали скорее. Я оглянулась на них, потом на
рыночную площадь, и тут увидела причину всей суматохи. В полутора
сотнях метров от нас по улице маршировал майор в своих разноцветных
сандалиях и палил в воздух из автомата.
Я переключилась на заднюю передачу, влетела в ворота общежития и
заорала, чтобы охрана скорей их заперла. Наша рация постоянно
сигналила. Остальные экспаты уже сбежались в общежитие и укрылись в
кухонной кладовке, ныне официально превращенной в убежище. Мы с
Мартой поспешили присоединиться к ним.
Кладовка была, как и все здание, из пеноблоков, с деревянным полом, и
запиралась изнутри. Мои коллеги уже сообщили по рации в Локи, что в
городке беспорядки. Местные сотрудники разбежались по домам, связь с
ними мы поддерживали также по рации. Пока мы сидели в кладовой,
прислушиваясь к выстрелам, они сообщали нам последние новости. Одной
из них было, что майор разыскивает меня.
Узнав об этом, я сильно удивилась.
– Почему меня?
Оказалось, что пообещав майору решить ситуацию с долгом, я, по его
мнению, взяла этот долг на себя.
Мы просидели в кладовой очень долго, время от времени получая
сообщения от местных членов команды. Обсудив между собой ситуацию,
все экспаты сошлись на том, что надо забрать «экстренные наборы» –
сумки, в которых хранились наши паспорта, деньги и кое-какие предметы
первой необходимости. Сумки висели у каждого в комнате, на крючках с

внутренней стороны двери. Я решила, что не подвергну себя особой
опасности, если пробегусь по общежитию и их соберу, поэтому вызвалась
сама, выбралась из кладовой и побежала по комнатам, хватая сумки. Меня
давно мучило любопытство насчет того, насколько их базовый набор
поможет в критической ситуации. Например, там лежало штук двадцать
презервативов, но, правда, не для экстренного секса, а для хранения воды.
Как-то раз я проверила, сколько можно туда налить – литров шесть, потом
презерватив рвется.
Пробегая по комнатам, я продолжала получать по рации донесения
местного персонала. Вернувшись в кладовку, я увидела, что Виктор ножом
для хлеба прорезал дыру в москитной сетке, закрывавшей окно. Во время
моего отсутствия остальные решили, что им нужен запасной выход – на
случай эскалации. Напряжение заметно возросло.
Выстрелы прекратились, но из Локи пришло распоряжение оставаться в
укрытии до утра, поэтому я еще раз прошлась по комнатам и притащила
несколько матрасов и подушек. Мы съели пиццу при свете свечи,
дожидаясь новостей. Если бы не местные сотрудники, информировавшие
нас по радио, мы бы понятия не имели, что происходит снаружи.
Утром нас было решено эвакуировать. Из Локичоджио прибыл самолет,
нам скомандовали собираться. Плохие новости для госпиталя и для
жителей городка, в одночасье оставшихся без медицинской помощи. А для
местного персонала – тем более. С уходом Красного Креста из Йироля они
лишались работы. Городская администрация умоляла нас остаться: они
клялись, что нам ничего не угрожает, но у нас не было выбора. Глава
миссии приказал нам уезжать, и мы уезжали. По мне, некоторые просто
раздули из мухи слона. Явно произошло какое-то недоразумение.
По прибытии в Локи нас вызвали на совещание, и тут сотрудники разом
ополчились против меня. Я-то думала, что мы спокойно отсиживались в
кладовке – вроде как на вечеринке в хижине в лесу, – но оказалось, что
остальные сильно испугались и разозлились. Когда я убежала из кладовки
с рацией, они вообще не знали, что творится вокруг.
Такая их реакция поставила меня в тупик. Я бегала по общежитию,
собирая для них сумки, подушки и матрасы. Да, я сама не особо
переживала, так что не видела повода переживать и для них. Я понимала,
что люди по-разному реагируют на стресс, но мы же работаем в зоне
конфликта! Они что, не подписывали контракт?
Глава миссии Красного Креста собирался через пару дней слетать в
Йироль и решить, стоит ли организации возвращать туда сотрудников. Он
позвал меня с собой, и я с радостью согласилась. Я хотела извиниться

перед майором за ту путаницу с коровами. И сильно переживала за
местный персонал, оставшийся в городке.
По прилету нас приняли как героев. Генерал местной армии заверил, что
ситуация полностью под контролем, и нас ждут не дождутся обратно.
Бурильщик заплатил долг, а майора на всякий случай посадили под арест.
– Хотите его повидать? – спросил генерал.
Майор сидел возле казармы, по-прежнему в своих пестрых сандалиях.
На щиколотке у него болтались наручники, прикрепленные к ножке
бамбукового кресла, на котором он расположился. Стоило ему подняться и
оторвать кресло от земли, они соскользнули бы на землю, и он мог
спокойно уйти. Однако заключенный, похоже, был своим положением
вполне доволен.
– Привет, Аманда! – воскликнул он, завидев меня.
– Здравствуйте, майор. Как вы?
– Уж простите за тот случай, ладно, – отвечал мой собеседник. – Я не
хотел никого пугать.
Мы дружески поболтали, и майор заверил нас, что произошло обычное
недоразумение. Красному Кресту в Йироле ничего не грозит, он надеется,
что мы вскоре возвратимся. Мы поблагодарили его – приятно было это
слышать. Представитель организации, отвечавший за безопасность, против
возвращения не возражал.
– Надо нам еще кое-что обсудить, пока вы не улетели, – сказал вдруг
майор.
– Что же? – поинтересовался глава миссии.
– Официально я теперь военнопленный, – объяснил майор. – Как,
Красный Крест будет меня навещать? Пускай принесут теннисный мячик и
сигареты.
Официально он, в общем-то, военнопленным не был. Но сигареты мы
ему все-таки принесли.
Удивительно было наблюдать, с какой скоростью разрастался рынок в
Йироле. Когда я только приехала, его практически не существовало.
Бульонные кубики продавались поштучно, соль и сахар – порционными
пакетиками, одежда – очень редко и только секонд-хенд. Но когда начался
мирный процесс между оппозицией и правительством Судана, границы
открылись, и на юг хлынул самый разнообразный товар. На внешнем виде
местных жителей такое разнообразие сказалось весьма оригинальным
образом – и это еще мягко говоря.
Готовясь к подписанию мирного договора в январе 2005 года, Движение

за Освобождение Суданского Народа, (ДОСН) провело закон, по которому
на рынок нельзя было являться без одежды. Когда независимость
утвердили, Южный Судан решил стать цивилизованной страной – его
гражданам, соответственно, предписывалось ходить одетыми. Кто-то из
местных предпринимателей подсуетился и открыл магазинчик с прокатом
поношенной одежды в предместье Йироля, чтобы люди, приходившие на
рынок, не нарушали закон. Деревенские жители заходили, подбирали себе
что-нибудь из стильных обновок года этак шестидесятого, а на обратном
пути возвращали их в магазин. Почему-то в основном там были платья, но
мужчины динка, не смущаясь, наряжались в них. Брюки или юбка,
мужские и женские расцветки – для жителей Южного Судана такие
мелочи не имели значения. Выглядели они очаровательно: например, юные
воины динка, высокие и мускулистые, со стальным прессом, разгуливали
по городку в пестрых синтетических халатиках и бархатных беретах, явно
очень довольные собой. Потом на рынок выбросили лак для ногтей, и
мужчины стали ходить с розовым и небесно-голубым маникюром.
Одежда являлась символом богатства и власти у этого народа, одного из
беднейших в мире. Незадолго перед отъездом домой я вела переговоры об
устройстве новой скважины с вождем племени, мечтавшим заложить
собственный город. Мирный договор был подписан, Южный Судан вот-вот
должен был стать независимой страной, и вождь со всем энтузиазмом
рвался поучаствовать в строительстве «новой нации». Без воды городу не
бывать, объяснял он, поэтому четыре скважины, которые мы собираемся
пробурить в близлежащих деревеньках (где, собственно, и живут люди),
следует перенести на перекресток пары проселков, относящийся к его
территории. Он устроит там рынок и «торговый центр», жители потянутся
следом – этакое Поле чудес в градостроительстве. Вождь встанет во главе
самого современного города Южного Судана; ничего страшного, если
деревенский люд какое-то время поживет без воды.
Я встречалась с вождем несколько раз, и он всегда являлся голым, разве
что с ниткой бус вокруг талии и куском полупрозрачного полиэстера,
завязанным через плечо. Его обязательно сопровождали телохранители:
дерзкие и очень красивые молодые люди, тоже голые, зато с автоматами.
Мы все усаживались под деревом, скрестив ноги, и обсуждали будущий
город. Они были обнажены, я – одета, но мне и в голову не приходило
обращать на это внимание. Нагота в Южном Судане считалась делом
обычным и меня нисколько не смущала. До тех пор, пока вождь не
добрался до одежного магазина.
Через несколько раундов переговоров в Йироле приняли решение:

скважины надо бурить, где планировалось – где люди живут сейчас, а не
там, куда они возможно переберутся в будущем. Мне предстояло сообщить
вождю, что с его планами по устройству мегаполиса придется
повременить. И вот он явился на встречу – в женских ярко-красных
шелковых трусах. Недавно они с ребятами побывали на рынке в Йироле и
наткнулись на лавочку с женским бельем. Телохранители поживились в
ней тоже: они красовались в стрингах всех цветов радуги, от голубых до
черных.
Они приветствовали меня большим оживлением, а потом вождь
попросил сфотографировать его в новом наряде, вместе с парнями.
Телохранители горделиво позировали на фоне своих лучших коров,
выстроившись в ряд в женских трусиках, словно в новехоньких фраках. Они
были на седьмом небе от счастья – до тех пор, пока им не пришлось сесть.
Однажды я ехала на совещание по вопросам водоснабжения, когда меня
вдруг остановил водитель полуприцепа. Он сказал, что у него в кузове
раненый. Забравшись в грузовик, я обнаружила там мужчину, до пояса
завернутого в одеяло и с громадной лужей крови между ног. Сначала я
подумала, что кто-то отрезал ему гениталии, но потом он поднял руку, и
оказалось, что рана в ней – здоровенная дырка прямо посередине ладони.
Через нее можно было смотреть насквозь. Удивительно, что пальцы
продолжали двигаться.
Водитель и его сопровождающие вытащили раненого из кузова и
сгрузили на обочину, где я попыталась оказать ему первую помощь. Я коекак залепила пластырем рану и воткнула ему в потное, скользкое
предплечье капельницу, но тут мой пациент объявил, что должен отлить.
– Господи, он не может потерпеть? – спросила я своих коллег из
местного персонала.
Парень уверил, что нет, не может, никак.
Мне пришлось стоять рядом с ним, придерживая раненую руку и подняв
повыше флакон капельницы, и смотреть куда-то вдаль, пока он здоровой
рукой помогал себе помочиться. Не одолей меня скромность, я бы
заметила, что он вот-вот рухнет в обморок. Вместо этого я вдруг ощутила,
как его рука выскользнула из моей, и он повалился на землю, широкой
дугой разбрызгивая мочу. Большая ее часть оказалась у меня на брюках.
Как ни странно, это не самое забавное мое воспоминание, связанное с
мочеиспусканием, из Южного Судана. Был еще один случай, который мне
не забыть – правда, начался он совсем невесело. Работая в одной из
деревень, я обратила внимание на мальчугана, который, собираясь
помочиться, приседал на корточки и дергал себя за пенис, явно испытывая

дискомфорт. Я спросила у матери, что с ним такое, но, по ее словам,
никаких других симптомов, кроме этого странного ритуала, у ребенка не
наблюдалось. Мочиться малышу явно было больно. Мало того, другие дети
в деревне смеялись над ним.
В следующий уикенд в Локи я попросила у главного хирурга госпиталя
Красного Креста разрешения привезти мальчика на осмотр. Обследование
показало, что у него в мочевом пузыре образовался камень размером с
мячик для гольфа – побочный эффект серповидноклеточной анемии. С
анемией хирург ничего поделать не мог, но удалил камень, освободив
мочевыводящие пути. Долгосрочный прогноз был неутешителен, но от
нынешней операции мальчик оправился быстро.
Когда он вместе с дедом прилетел назад в Йироль, я встретила их на
аэродроме и сама отвезла домой. Приветствовать маленького пациента
собралась вся деревня. Мальчик не побежал к родителям, а занял место на
всеобщем обозрении, поближе к машине Красного Креста. Зрители
замерли в напряженном ожидании. Малыш поднял руки, призывая всех
замолчать. Серьезным взглядом он обвел аудиторию, а потом спустил
штаны и уперся руками в бока. С широкой улыбкой на лице, он помочился
прямо там, где стоял – великолепной, прозрачной и мощной струей. Толпа
была в восторге.
Как-то утром мы получили сообщение о межплеменном конфликте,
после которого осталось много раненых, где-то в отдаленном уголке к
северу от Йироля. ДОСН обратилось к нам с просьбой позаботиться о них,
но у нас сильно не хватало персонала. Большая часть экспатов уехала в
Локичоджио на заслуженные выходные; в Йироле оставались только я,
акушерка из Кении по имени Роуз и немецкая медсестра, приехавшая к нам
с проверкой. Я связалась по радио с базой Красного Креста в Локи и
получила разрешение съездить за ранеными – но только на следующий
день. Получалось, что мы прибудем на место через двое суток после
перестрелки. Я тревожилась о том, что мы обнаружим по приезду.
Рано утром в воскресенье мы погрузились в два Ленд Крузера Красного
Креста, рассчитываясь обернуться до трех часов дня. Протоколы
безопасности в отношении дальних поездок были особенно строгими; из
Локичоджио каждый час отслеживали наши перемещения. Нам приказали
вернуться в Йироль до темноты.
У нас не было ни карты, ни GPS, чтобы сориентироваться на местности.
Мы ехали, опираясь на собственные смутные представления о том, где
произошла перестрелка, и внезапно увидели на горизонте два перышка

дыма. Ориентируясь на них, мы добрались до ближайшей деревни. Там
нам сообщили, что конфликт на время приостановлен, и соперники
разбили лагеря в буше, так что мы с немецкой медсестрой решили
разделиться и ехать каждая к своему лагерю, а потом встретиться в
деревне.
Со мной был лучший из наших водителей. Двигаться приходилось по
кочковатой поверхности пересохшего русла реки, через траву и густой дым;
дорога больше напоминала цепь бесконечных выбоин. Мы подскакивали,
как на трамплине; водитель сказал, что это слоновьи следы, но за все время
пребывания в Южном Судане я ни разу не видела там слонов. Местные
говорили, что их всех съели в войну. Когда мы добрались до другого края
равнины, дым рассеялся, и я увидела, по какой дороге приехала. На
обочинах то тут, то там валялись мертвые тела.
Похоже, произошла настоящая бойня. Поначалу тел было немного, но по
мере приближения к эпицентру событий их количество росло.
Перестрелка разразилась два дня назад, и я не знала, стоит ли выходить из
машины и проверять, остались ли выжившие. Прямо передо мной в траве
кто-то вдруг зашевелился, я скомандовала водителю остановиться и
схватила походную аптечку. Подойдя поближе, я поняла, что это еще один
труп, сильно раздувшийся, с качающимся вспухшим животом.
Я хотела бы похоронить погибших, или хотя бы чем-то их накрыть, но
время близилось к трем. В лагере ждали раненые, поэтому мы так и
оставили мертвецов лежать в траве.
Добравшись до лагеря, я обнаружила там около двадцати человек,
нуждающихся в лечении; многих ранило из оружия мелкого калибра.
Пулевые отверстия казались крошечными, но внутренние повреждения
были тяжелые. Увезти всех с собой я не могла. Пришлось браться за дело:
поливая всех и вся бетадином, я пыталась выяснить, насколько серьезно
они ранены, чтобы забрать семерых самых тяжелых. Осматривая раненых
на поле боя, мы использовали разноцветные браслеты – запоминать лица в
подобных условиях бессмысленно, поэтому самым тяжелым ты просто
надеваешь красный браслет, – однако тут у меня их не оказалось. Решив,
что раненого надо везти в клинику, я, в качестве знака отличия, давала ему
ватный тампон. Я сильно торопилась, памятуя о времени, и мои резиновые
перчатки наливались потом, который стекал в них по рукам.
Я обнаружила парня со смещенным бедром и приказала тащить его в
грузовик, потом еще одного мужчину, раненого в лицо. Раненый, вроде бы,
не особенно пострадал – он оставался в сознании и говорил, – но я не
могла оставить в лагере человека с простреленной головой. Еще у одного

был осколочный перелом в том месте, куда попала пуля – большая
берцовая кость прорвала кожу и торчала наружу, – поэтому я наложила ему
лангету и тоже отправила в грузовик. Я захватила капельницы, но не
располагала ни временем, ни условиями, чтобы их поставить. Лучшее, что
я могла сделать, это смешать воду с порошком для регидрации и дать
раненым ее выпить.
Я действовала методично и хладнокровно, но постоянно ощущала, что
время истекает. Немецкая сестра вызвала меня по рации и сообщила, что
вернулась в деревню. До второго лагеря они не добрались: туда просто не
было дороги. Я опаздывала, и она волновалась. Надо было торопиться.
Когда мы отъезжали, кузов машины был забит до отказа; все истекали
потом. Брюки у меня промокли насквозь, рубашка прилипла к телу. Мои
пассажиры вели себя пугающе молчаливо.
Ленд Крузер я перегрузила: раненые сидели на скамьях по бортам, а
между ними на полу лежал парень с переломом, что сильно повышало
нагрузку на шасси. Одно из колес попало в выбоину, и машина тут же
застряла. Мы не могли сдвинуться с места – казалось, колеса буксуют
каждое в собственной дыре. Чтобы выбраться, мне пришлось раскачать
машину, подпрыгивая на заднем бампере, но тем самым я подвергла
раненых беспощадной тряске.
Стоило нам тронуться с места, как по рации поступил вызов от второй
машины.
– Когда въедете в деревню, не останавливайтесь, – сказала немецкая
медсестра. – Тут солдаты, атмосфера накаляется.
Мы решили проехать через деревню на полной скорости, и, не
объединяясь со второй машиной, добираться в Йироль по другой дороге.
Так было безопаснее.
У парня в кузове свалилась с ноги лангета, и голень торчала под прямым
углом к бедру. Он лежал подозрительно тихо. Я подозревала, что у раненого
шок, а до Йироля оставалось не меньше часа езды.
– Надо остановиться, – обратилась я к водителю, но он сказал нет, тут
небезопасно. Я положилась на него, хотя не совсем понимала, почему он
так обеспокоен. Я считала, что конфликт прекратился, и мы просто
оказываем помощь. Я не знала, что мы едем по территории,
принадлежавшей побежденной стороне, и везем в кузове победителей.
В одном месте путь нам перегородило толстое бревно. Дорога все равно
шла по полю, так что мы смогли объехать препятствие, но водитель сказал,
это плохой знак. Кто-то пытается нам помешать. Он сидел весь
напряженный, обливаясь потом, пока мы не выехали с племенных

территорий.
Заметив, что водитель вдруг расслабился, я тут же приказала ему
остановиться. Надо было вернуть на место лангету и убедиться, что
пациенты выпили раствор с солями для регидрации. Перед нами
остановилась и немецкая медсестра: она выпрыгнула из кабины и
бросилась помогать с ранеными. Мы спешно поправили лангету парню с
переломом, бегом проверили остальных, но все равно не успели. Когда мы
собрались пересадить нескольких пациентов в другую машину, нас
окружили.
Какие-то люди появились из ниоткуда, некоторые с автоматами. Я
успела только забраться в кабину и захлопнуть дверь; немецкая медсестра
тоже бросилась к своей машине. На ее Ленд Крузер местные жители не
обратили внимания, там не было пациентов, поэтому я по рации сказала ей
отъехать и подождать на безопасном расстоянии.
Люди, окружившие нас, начали пробовать открыть двери или окна. Даже
те, кто не был вооружен, выглядели очень грозно и что-то громко
выкрикивали; наши пациенты из кузова начали им отвечать.
Я вышла из машины. Обогнула кабину, подошла к водительской дверце, к
одному из вооруженных громил, а он сделал шаг мне навстречу. Я начала
кричать на него – по английский, а он кричал на меня в ответ, на языке
динка. Пылая праведным гневом, я напомнила ему принципы своей
организации. Нападать на раненых – против всяких правил. Он что, не
знает, что такое Красный Крест? Как можно с неуважением относиться к
этому, всемирно известному, символу – и тому подобное. Он не понимал
ни слова из моих возмущенных тирад, и я не понимала, что он кричит,
тоже.
Внезапно кто-то сзади похлопал меня по плечу. Я обернулась и увидела
огромного мужчину, настоящего гиганта, сантиметров на пятнадцать выше
меня. У него тоже был автомат. На чистейшем английском великан
произнес:
– Вам нечего тут делать. Садитесь в машину и уезжайте. Я сам с ними
разберусь.
Я посмотрела на него, потом на автомат. Упрашивать меня не пришлось.
– Большое спасибо, – вежливо поблагодарила я, быстренько забираясь на
пассажирское сиденье.
Мой водитель, в полном шоке, забыл, как трогаться с места, поэтому я
рукой вдавила его подошву в педаль газа, бешено сигналя, чтобы нам дали
проехать. Вскоре мы нагнали вторую машину Красного Креста.
Южный Судан шел к независимости у меня на глазах, быстро меняясь.

Незадолго до моего отъезда в Йироле появилось телевидение, спутниковые
каналы из разных стран, а с ними и понимание своего места в мире.
Перед тем как уехать, я получила приглашение заглянуть в гости от
старого знакомого, генерала, который недавно увидел в новостях что-то
про Австралию.
– Мы слышали, ты в Австралии работала с аборигенами, – начал он.
– Работала, это правда.
– А можешь побольше про них рассказать?
– Конечно, – ответила я. – А что вы хотите узнать?
– Вчера вечером по телевизору фильм показывали, про аборигенов.
Похоже, живется им несладко. Вот мы и хотели узнать про их жизнь.
Генерал объяснил, что Южный Судан – страна молодая, и ей важно
понять, какое место в мироустройстве она занимает.
– Похоже, мы в мире не самые бедные. Как думаешь, аборигены беднее
нас?
Да ну, не смешите, – хотела я было сказать, но передумала. В конце
концов, каждый имеет право на собственное мнение.

6
Это цунами – ничего смешного
По возвращении из Южного Судана меня вызвали в Мельбурн,
отчитаться о проделанной работе. Отчет принимала Шарлотта, которую
очень интересовало, как я справилась там. В ходе беседы она задала мне и
стандартный вопрос о том, заинтересована ли я в дальнейшем
сотрудничестве.
– Ну конечно, – с лету ответила я. – Это просто фантастика!
– Отлично, – кивнула Шарлотта. – Мы с вами свяжемся месяца через
три.
– Три месяца?! Да вы шутите!
Я была готова ехать хоть в тот же день.
Шарлотта смерила меня взглядом и напомнила, что в Красном Кресте
практикуется трехмесячный – как минимум! – отпуск для сотрудников
между миссиями. Они должны заниматься обычными делами, общаться с
друзьями и родней. Опять же, после целого года в суровых климатических
условиях мой организм нуждается в отдыхе.
Меня отправили к психологу, побеседовать о моем эмоциональном
состоянии после миссии; такие беседы помогали вернуться к обычной
жизни. Я и правда оказалась будто на другой планете. Почему
супермаркеты такие большие? Почему в них такой выбор? Зачем нужны
тридцать два разных вида хлопьев? Мне достаточно одного. Причем
любого.
Мне было сложно общаться с людьми, хоть я и старалась этого не
показывать. Меня, конечно, расспрашивали о работе в миссии, но, в
основном, из вежливости. Через пять минут разговор переключался на
подгузники, цены на бензин или погоду, в общем, то, что волнует людей в
повседневной жизни. В принципе, я ничего не имела против, поскольку не
стремилась поверять всем и каждому свои переживания, просто у меня не
получалось поддерживать беседу. Я не знала, о чем говорить.
Психолог дала мне отличный совет: попросить кого-нибудь из подруг
собирать для меня номера журналов Woman’s Day или Who, пока я в
отъезде. По возвращении достаточно будет их пролистать, чтобы запастись
парой-тройкой отличных тем для разговора. Например, насчет Бритни
Спирс – она как раз побрилась наголо.
– Видели Бритни с лысой головой? Она совсем с ума сошла!

Позднее друзья, чтобы держать меня в курсе, начали отправлять сплетни
из жизни звезд по электронной почте. Наконец, интернет стал доступен
даже в странах, нуждавшихся в гуманитарной помощи – теперь, если мне
приспичит почитать про Бритни Спирс, я смогу это сделать в реальном
времени.
Тем временем трехмесячный отпуск после Судана подходил к концу. Он
пролетел буквально за секунду – я и заметить не успела. Ныне, встречаясь с
людьми, которые только начинают работу в Красном Кресте, я даю им
совет отдыхать не меньше трех месяцев между миссиями. Напрасно я сама
ему когда-то не следовала!
За время отпуска я успела сделать пару кратких вылазок в качестве
полевого фельдшера и прослушать курс по устранению последствий
природных
катастроф,
входивший
в
мою
профессиональную
переподготовку. Все, кто учился со мной, постоянно поминали Банда-Ачех.
Ачех то, Ачех это… Я чувствовала себя полной идиоткой – что за Ачех, о
котором все говорят? Наконец, я решилась спросить. На меня посмотрели
так, словно я с Луны свалилась.
– Банда-Ачех.
– …?
– Цунами!
Банда-Ачех, расположенный на побережье Индонезии, из всех крупных
городов оказался ближе всего к эпицентру землетрясения 26 декабря 2004
года, и был полностью разрушен цунами. Погибло более 160.000 человек,
город превратился в груду развалин. Землю покрывали разлагающиеся
отходы, десятки тысяч людей лишились жилья, а мертвые тела валялись
прямо на улицах, где их подбирали и сбрасывали в общие могилы.
Внимание СМИ по всему миру было приковано к этому региону. БандаАчех стал синонимом цунами, но почему-то от меня это ускользнуло. В
Южном Судане мы были настолько оторваны от жизни, а новости узнавали
с таким опозданием и так отрывочно, что ни одна из них не производила
особого впечатления.
По иронии судьбы следующее назначение от Красного Креста я
получила как раз в Банда-Ачех. Мне сообщили об этом за два дня до
окончания курса, чем я не преминула воспользоваться, с деланой
небрежностью упомянув в классе, что лечу туда через неделю.
Я направлялась на небольшой остров Симёлуэ, близ западного
побережья Индонезии, чтобы проводить тренинги по оказанию первой

помощи. Цунами ударило по островку с такой силой, что он буквально
пошатнулся, и теперь рифы торчали из поверхности воды. Наша миссия
была своего рода арьергардом гуманитарной помощи; мы занимались
обучением местного населения и восстановлением пострадавшего региона.
Спасательные операции активно развернулись в первые семьдесят восемь
часов после трагедии; спустя десять месяцев, когда я приехала на остров,
там уже велось повсеместное строительство. Мой проект был нацелен на
то, чтобы обучить местных жителей, как правильно действовать при
катастрофах, и как помогать самим себе, пока не прибыла международная
помощь. Мне предстояло адаптировать свою программу пропаганды
гигиены, которую я проводила в Южном Судане, чтобы показать жителям
Симёлуэ базовые приемы первой помощи, но сначала меня на шесть
недель отправили в Банда-Ачех, чтобы разработать меры по профилактике
эпидемий.
Международный комитет Красного Креста провел оценку условий
жизни в лагерях переселенцев в Ачехе и был серьезно обеспокоен:
в условиях приближающегося сезона дождей эпидемия могла вспыхнуть
там в любой момент. По региону ходила малярия, но больше всего Красный
Крест тревожила холера: с учетом того, как скученно жили люди в лагерях,
ее вспышка была просто вопросом времени. Все лагеря переписали и
распределили по зонам ответственности различных гуманитарных
агентств; шесть из них попали под опеку Австралийского Красного Креста.
Меня направили туда, чтобы попытаться предотвратить эпидемию. И снова
мне предстояло пропагандировать гигиену – то есть учить людей мыть
руки. Собственно, базовые гигиенические меры и чистая питьевая вода и
есть основная защита от заболеваний.
С воздуха было хорошо видно, какой громадный ущерб нанесла волна. На
взлетной полосе аэропорта Банда-Ачех до сих пор лежал разбившийся
самолет, который упал на землю, попытавшись одним из первых доставить
гуманитарную помощь. По дороге до города я видела вокруг одни руины.
Кое-где одинокий фрагмент стены поднимался из кучи кирпичей и
искореженного металла, или пара-тройка уцелевших домиков жалась друг
к другу, но даже приблизительно представить себе, как выглядел БандаАчех до цунами, было невозможно. Несмотря на строительные работы,
продолжавшиеся уже несколько месяцев, пейзаж оставался постапокалиптическим.
На следующий день после прилета меня вызывали на совещание в
министерство здравоохранения, находившееся в центре города. В холле я

обратила внимание на яркую линию, проведенную на стене примерно в
двух метрах над полом, и спросила, что это такое.
– Уровень воды, – последовал ответ.
Я не могла поверить глазам. Мы находились в двадцати минутах езды от
побережья, и все равно здание затопило на два метра, когда пришла волна.
Но оно хотя бы выстояло.
Банда-Ачех – исламский регион, и большинство мечетей также
сохранилось. Местные жители утверждали, что их спас Аллах. Может и
так, но обычно при постройке религиозных сооружений не экономят на
цементе и качественных материалах – подозреваю, это сказалось тоже.
На побережье торчали из воды бетонные фундаменты домов, некогда
стоявших там. Их просто смыло волной; сохранились только туалеты,
объединенные с душем, так называемые манди, которые индонезийцы
отливают из цемента. В некоторых местах океан захватил 200–300 метров
прибрежной полосы. В отлив можно было видеть, как волны разбиваются
об останки домов, когда-то построенных на земле.
Операция по устранению последствий цунами была грандиозной. Более
двадцати двух тысяч сотрудников и волонтеров Красного Креста работало в
пострадавших регионах в первые три месяца. Даже сейчас, спустя почти
год, там оставались тысячи людей из этой организации, продолжавших
миссии при поддержке двадцати национальных агентств из разных стран.
Для Ачеха это означало, что Красному Кресту требуются значительные
офисные и жилые площади, в то время как город лежал в руинах.
Красный Крест занял практически целую улицу с роскошными
особняками,
некогда
принадлежавшими
нефтяным
магнатам.
Распределившись по семи-восьми из них, национальные агентства
работали совместно, координируя разнообразную деятельность,
направленную на удовлетворение потребностей населения Ачеха.
Федерация, представлявшая высшее руководство, занимала громадное
здание в центре – аляповатое подобие дворца, заставленное громоздкими
диванами и с фальшивыми канделябрами на стенах. В офисы,
располагавшиеся в спальнях, вела гигантская винтовая лестница. Особняк
воплощал индонезийские представления о роскоши, где пластик заменял
стекло, а вся плитка была тошнотворного персикового цвета, но все равно
он произвел на меня неизгладимое впечатление. В Йироле никакой плитки
не было вообще.
Я ожидала, что работать придется в бешеном ритме, но в срочных мерах
больше не было нужды; наша работа была направлена на восстановление и

развитие, причем с опорой на местное население. Некоторым
австралийцам из моей группы поручили заниматься устройством службы
скорой помощи, другие работали над созданием банка крови, и
практически у всех были годовые контракты, а не кратковременные, с
постоянными заменами. Мы работали обстоятельно, без спешки, и
гуманитарное сообщество вело довольно расслабленный образ жизни.
Алкоголь в Ачехе находился под запретом по законам Шариата, но за
стенами своих домов приезжие его игнорировали.
Красный Крест был только частью картины. В Ачехе оперировало около
двухсот пятидесяти гуманитарных организаций. В страну съехались тысячи
экспатов. Мы старались координировать свои действия, но у всех были
собственные задачи и собственный график. Даже внутри Красного Креста
не наблюдалось единства; все боролись за доступ к многомиллионным
пожертвованиям, хлынувшим к нам после катастрофы.
В отношениях между организациями вообще царил хаос. Только
пятьдесят из них согласовали свои планы с местным правительством. Не
существовало никакого единого органа, который оценивал бы
эффективность и своевременность разных гуманитарных проектов. Мы не
знали, что делают соседи, хотя они очевидно были очень заняты – машины
с логотипами всех мыслимых гуманитарных агентств так и мелькали по
городу.
Первый лагерь для переселенцев, который я посетила, пестрел
символикой разнообразных организаций. Мусорные баки предоставила
CARE, переносные туалеты – Concern Worlwide, палатки украшали
логотипы ЮНИСЕФ. Символика была повсюду, но никто ни за что не
отвечал. Баки для воды стояли пустые, не смотря на стикеры Oxfam. Дети
шлепали по вонючим лужам, натекшим из переполненных туалетов.
Когда я спросила жителей лагеря, где представители других
гуманитарных организаций, они ответили, что никто не показывался уже
несколько месяцев. В первые недели после катастрофы все силы были
брошены на строительство таких вот временных лагерей, но теперь
организации перешли к другой фазе, возведению постоянного жилья.
Временные лагеря больше не являлись приоритетом, не привлекали
внимания прессы и постепенно приходили в упадок.
Тот первый лагерь располагался в помещении лесопилки, активно
работавшей до цунами. Там обитало около 200 человек; примерно
пятьдесят семей разбили палатки вокруг дорогого промышленного
оборудования. Все они раньше жили в прибрежном поселке к югу от

Банда-Ачех, но теперь средний размер семьи сократился с шести-семи
человек до одного-двух. Выжившие вместе пришли в Банда-Ачех в поисках
лучшей жизни. Оглядевшись вокруг, я заметила много одиноких мужчин и
мальчиков-подростков. Старики погибли, маленькие дети тоже, и
большинство матерей.
Переезжая из лагеря в лагерь, я видела, что мне там не рады. Люди уже
устали; я была для них очередным визитером из длинной цепи
гуманитарных работников, исполненных благих намерений, которые
задают вопросы и всех фотографируют. Вопросы всегда одни и те же: Что
вам сейчас нужно? Кто у вас погиб? Сколько человек в семье? К
сожалению, назад эти доброхоты возвращались редко, а информация
оседала неизвестно где. Я чувствовала, что со мной общаются нехотя, через
силу. Как будто я турист, и людям надоело, что на них ездят посмотреть.
Сейчас все по-другому – созданы онлайн-платформы, где можно
обмениваться необходимой информацией, – но в те времена мне
приходилось носить за собой пластиковую дощечку с блокнотом, задавать
вопросы и делать фотографии, чтобы оценить ситуацию и решить, как
действовать дальше. Лучшее, что я могла сделать, это вновь последовать
совету, полученному еще в Судане – держать рот на замке, а глаза широко
открытыми.
Люди, жившие на лесопилке, не хотели возвращаться в свой
разрушенный поселок, но владельцы предприятия настаивали на переносе
лагеря. Их можно было понять: строительство в Ачехе переживало
настоящий бум. Переселенцы очень волновались. Я же считала, что оно и к
лучшему: с точки зрения гигиены и профилактики эпидемий их надо было
вывозить оттуда как можно скорее. Мне не пришлось учить их мыть руки –
жители деревни были мусульманами и мылись пять раз в день, – но я не
могла помешать инфекции проникнуть в лагерь, где царила антисанитария.
Там не было стационарных туалетов, не функционировала канализация, а
палатки все выпачкались и изорвались. Люди не нуждались в лекциях про
гигиену – им требовалось жилье.
Другие лагеря, доставшиеся австралийскому Красному Кресту, мало чем
отличались от первого. Один устроили на базе Университета Банда-Ачех,
но его требовалось расселить до начала учебного года, то есть через два
месяца. Еще один располагался на заливной лужайке, над заброшенными
рисовыми полями. За месяцы, прошедшие после цунами, некоторых
жителей удалось переселить оттуда во временные жилища наподобие
бараков. В некоторых лагерях имелись туалеты, точнее, выгребные ямы, но

они стояли переполненные, а деревянные настилы над ними были
сломаны. Пластиковая пленка, игравшая роль стенок, рвалась; женщинам
небезопасно было туда ходить, и они испражнялись по ночам, там, где
могли спрятаться.
Федерация Красного Креста на тот момент вела в Ачехе крупный
строительный проект, в рамках которого в город доставили 200.000
комплектов домов, собиравшихся по принципу конструктора; бригада из
десяти рабочих ставила такой дом всего за один день. Одновременно
индонезийское правительство выпустило указ, по которому гуманитарным
агентствам запрещалось раздавать людям палатки, пускай даже прежние
приходили в негодность. Правительство хотело как можно скорее
предоставить гражданам постоянное жилье.
Домики, которые ввозила Федерация, предполагалось ставить на
участках, где люди жили раньше, и где стояли их собственные дома, но
море поглотило часть побережья и многие береговые кварталы оказались
под водой. Никакой документации не сохранилось, поэтому приходилось
рисовать новые карты, основываясь на показаниях местного населения.
Как разобраться, кто где жил? Куда переселять людей из затопленных
кварталов? Если человек снимал жилье, а мы поставим ему дом на том же
участке земли, то дом будет принадлежать арендатору или арендодателю?
Надо ли организации строить сразу три дома, которых лишился местный
богатей? Все эти вопросы следовало продумать, что сильно замедляло
процесс, за который нес ответственность Красный Крест Австралии. По
нашим оценкам требовалось около двух лет, чтобы предоставить всем
переселенцам постоянное жилье, но людей из моих лагерей требовалось
увозить немедленно.
Я обратилась к руководству с предложением. Мы хотим помочь
переселенцам, находящимся под нашей опекой, переехать, и у нас есть на
это фонды, поэтому давайте-ка сместим фокус с пропаганды гигиены на
строительство переходных убежищ. Мне было двадцать девять лет, о
строительстве я понятия не имела, поэтому собиралась только запустить
программу, а потом во главе ее должен был встать профессиональный
инженер. Нам требовались плотники, строители, целый батальон рабочих,
и прораб, который их возглавит. Идея заключалась в том, чтобы возводить
временные поселки, соответствующие стандартам гигиены, и притом
максимально быстро. Когда прибудет инженер и соберется команда, я уеду
на Симёлуэ, в соответствии с изначальным планом, и буду учить людей
накладывать повязки – как полагается медсестре.
– Делай то, что можешь сделать прямо сейчас, – сказали мне. Не смотря

ни на что.
Опыт, приобретенный в Южном Судане, оказался очень полезен, когда
пришлось решать, что потребуется нашим переселенцам в первую очередь.
На фазе планирования мы обычно садились и беседовали с
пострадавшими, задавали им вопросы, но следили, чтобы в основном
говорили они. Так мы узнали, например, что женщинам спокойнее, когда
дверь туалета открывается вовнутрь – они могут придерживать ее, даже
если замок сломан. В разных лагерях, которые я посещала, чистыми были
только те туалеты, которые выделялись конкретной семье: получалось, что
собственническое чувство и возможность контроля влияли на уровень
гигиены.
То, чего не могли сказать сами переселенцы, приходилось разведывать
другими путями. Благодаря присутствию в Ачехе огромного количества
разных гуманитарных агентств, меня со всех сторон окружали сплошные
эксперты, да и большая библиотека вспомогательной литературы тоже
находилась под рукой. В то время как другие экспаты развлекались, я
училась. Я читала документацию по устройству лагерей для беженцев,
изучала детали «Сферы» – глобальных стандартов по оказанию
гуманитарной помощи. В них говорилось, сколько водяных скважин
требуется пробурить в лагере в зависимости от количества людей и сколько
устроить туалетов; там же предлагались варианты планировок и принципы
управления поселением. Все было изложено предельно четко: мне
оставалось только придерживаться этого руководства, корректируя его в
соответствии с потребностями переселенцев и особенностями
территории.
Мне требовался инженер, но времени на полноценный рекрутинговый
процесс не было, поэтому я просто поспрашивала знакомых. Инженер из
канадского Красного Креста посоветовал, в конце концов, местную
сотрудницу по имени Кут, которую считал подходящим кандидатом. Кут
оказалась крошечного роста, с очень мягкими манерами, и непреклонным
нравом; она перевернула мои представления о восточных женщинах с ног
на голову. Она работала гражданским инженером, имела двоих детей и
сама водила машину, но при этом ходила в платке и строго соблюдала
мусульманские законы. У нее было достаточно опыта, и она горела
желанием помочь.
Кут с детьми сидела дома, когда пришла волна. Муж находился на улице,
и вода его унесла. Саму Кут тоже вынесло из дома ударной силой цунами,
но она умудрилась вцепиться в детей и укрыться с ними вместе в

водонапорном резервуаре наверху 15-метровой башни. Они просидели там
несколько часов, пока уровень воды не упал; тогда Кут отправилась на
поиски мужа. Она отыскала его в госпитале Красного Креста, живого, три
дня спустя. С тех самых пор она мечтала поработать на Красный Крест.
У всех в Банда-Ачех была своя трагическая история, стоило только
спросить. Очень сдержанно и кратко отец мог рассказать вам о том, как
ребенка вырвало волной у него из рук. О том, как тела погибших валялись
на крышах. О том, скольких вообще не нашли. У одного человека, с
которым я работала, в тот день была свадьба. Он вышел за льдом для
напитков, когда ударило цунами. Погибли все гости, но невеста осталась в
живых – она наряжалась, готовясь к церемонии, в другом здании.
Люди многого лишились, но рассказать хотели в первую очередь не об
этом. Они говорили о своей нынешней жизни и о том, как хотят жить
дальше. Мужчина, лишившийся всей родни на свадьбе, работал по
двенадцать часов в день, помогая другим, кто также пострадал. Его
главной целью, как и у большинства индонезийцев, было сделать жизнь
лучше.
Возможно, причина заключалась в сроках. Наверняка сразу после
катастрофы дела обстояли иначе, но когда я приехала в Ачех, люди в целом
держались бодро и дружелюбно. Они не считали себя жертвами, особенно
члены нашей местной команды. Им повезло, они выжили (тут обязательно
надо добавить их привычное – хвала Аллаху). Они твердо верили в то, что
теперь надо двигаться вперед, развиваться, и стремились внести свой
вклад. Конечно, страна сильно пострадала, но в целом население
оставалось сплоченным и исполненным решимости. Люди хотели ее
восстановить.
Я принялась за строительство первого объекта через несколько недель
после приезда в Банда-Ачех. Планировалось построить перевалочный
лагерь на 150 семей, которые до сих пор жили в палатках и бараках, на
побережье Ачех-Безар, в тридцати минутах езды от города. Люди хотели
оставаться поближе к своим землям, чтобы, когда начнется перепись на
возведение постоянного жилья, они могли предъявить на них права.
Однако местность оказалась проблемной: она была вся завалена
булыжниками, глубоко изрыта, и до сих пор частично затоплена. Что мы
могли построить в таких условиях?
Кут выступила с неплохой идеей: надо соорудить временное жилье на
платформах. Раздавать палатки по-прежнему запрещалось, но навесы над
деревянными платформами – это совсем другое дело. Мы можем

использовать измельченные кораллы, чтобы засыпать дорожки между
ними, и выкопать достаточно колодцев и туалетов, чтобы соблюсти
санитарные нормы. По сути, это был глэмпинг – ну, разве что без
романтического флера. Однако нашим задачам он вполне соответствовал.
Кут принялась размечать, где мы поставим платформы, а я погрузилась в
изучение устройства септиков. (Я снова оказалась по локоть в дерьме,
правда, на этот раз в фигуральным смысле). Я договорилась с
транспортной компанией «Киви» об аренде грузовичка и постаралась
привлечь самих жителей к проекту, тем самым обеспечив необходимую
рабочую силу. Достаточно быстро у нас собралась команда, готовая к
развертыванию лагеря.
Инженеры, работавшие на других проектах Красного Креста,
посмеивались надо мной, потому что я шла самым сложным путем – и
самым дорогим. Я скрупулезно придерживалась критериев «Сферы», они
же подходили к делу с позиций прагматизма. Они строили убежища, я же, в
первую очередь, старалась предупредить вспышки болезней, поэтому если
с медицинской точки зрения меня что-то смущало, я не шла ни на какие
компромиссы и добивалась своего. Я не хотела, чтобы Красный Крест
ассоциировался с чем-то наподобие тех лагерей, которых я навидалась по
приезду. Если мы ставим на что-то свой логотип, это что-то должно быть
надежным.
За пару недель первый поселок был закончен. Я им очень гордилась. Он
напоминал небольшую загородную туристическую базу, и меня крайне
удивило, что семьи, которые вместе с нами принимали участие в
планировании и строительстве своего нового жилья, продолжали ютиться
в прежних кошмарных палатках. На встрече с переселенцами мы еще раз во
всех подробностях описали процесс переезда. Новый поселок был готов,
они могли переезжать в любой день, но когда через пару дней мы
наведались туда, жилье по-прежнему пустовало. Мы опять созвали
собрание. Отклики были положительные, семьи ни на что не жаловались и
благодарили нас за работу, но что-то их явно не устраивало. Когда собрание
закончилось, мы с Кут еще какое-то время побродили по округе, наблюдая
за людьми. Начинался дождь. Я смотрела, как мужчина заталкивает в
грязную, протекающую палатку трех своих маленьких детей.
– Ничего не понимаю! – воскликнула я, обращаясь к Кут.
Мы уже собирались уходить, но тут мужчина помахал нам рукой и
обратился к Кут на местном наречии, а потом пригласил зайти внутрь. На
полу теснились ведра, в которые лилась вода из дыр в крыше, жутко воняло
плесенью, но в другом конце палатки стоял телевизор. Трое ребятишек

уселись возле него и смотрели Губку Боба.
Семья протянула электрический провод от столба у дороги и провела
себе ток. Я подумала, что при такой сырости самодельная проводка грозит
неминуемой гибелью. Но основная мысль была ясна. Люди не хотели жить
без электричества. Их не за что было винить – переселенцам и так
приходилось нелегко. Электричество не входило в перечень «Сферы», но
тут оно требовалось, определенно.
Еще две недели мы потратили на то, чтобы провести в каждую новую
палатку провода для лампочки и розетки, и – оп-ля! – массовая миграция.
Все семьи перебрались на новое место.
Я прибыла в Ачех в октябре 2005 года и закончила строительство лагеря
в ноябре, а в декабре мне сообщили, что на первую годовщину катастрофы
в город едут журналисты. АusAID, департамент австралийского
правительства, отвечавший за гуманитарную помощь, отправил двадцать
человек, чтобы освещать наши достижения в деле восстановления
пострадавших регионов. Народ хотел знать, куда идут пожертвования, и
гордиться тем, на что потрачены деньги.
Все сильно нервничали. Восстановление страны шло не такими
космическими темпами, как всем бы хотелось; ликвидация последствий
самого сильного за последние пятьдесят лет природного бедствия
вызывала непредсказуемые проблемы и задержки. Мы работали, не
покладая рук, но если народ вдруг решил бы, что пожертвованные средства
расходятся недостаточно быстро, это могло нанести серьезный урон
репутации Красного Креста.
Как подтвердилось в последующие годы, если сомневаешься – созывай
совет. Руководство собрало нас всех и сказало, что надо
продемонстрировать прогресс. Программы по учреждению банка крови и
устройству службы скорой помощи находились в зачаточном состоянии,
спасательные операции давным-давно закончились, мы застряли в
переходной фазе. Нам нечего было показать. Я была новенькой в команде,
и самой молодой. Наивная, я сказала:
– Может, просто объясним, почему это занимает столько времени?
Все в зале расхохотались. А потом решили, что мой проект будет
отличным примером работы, выполняемой в чрезвычайно сложной
ситуации.
– Журналюги набросятся на тебя, – предупредила меня менеджер по
связям с общественностью. – Людям кажется, мы недостаточно быстро
тратим их деньги.

Чтобы подготовить к шквалу вопросов, она дала мне кое-какие выкладки
на тридцати двух страницах, но я их прочла и тут же забыла.
За день до годовщины журналисты прилетели, и я повезла их в лагерь.
Все крупные СМИ Австралии отправили своих представителей: тут были и
газетные корреспонденты, и съемочные группы, и даже одна дамочка из
глянцевого журнала. Я объяснила, с какими проблемами мы столкнулись в
процессе строительства, показала, как изменилась береговая линия, дала
сфотографировать остовы домов, залитые водой, а потом познакомила с
некоторыми жителями нового поселка. Встреча прошла в дружественной
обстановке, без подковырок и коварных вопросов. Все, что они увидели,
говорило само за себя, никакие выкладки не потребовались. Журналисты
упаковали свое оборудование и укатили восвояси, а я вернулась назад к
работе, решив, что справилась на отлично. Однако тем же вечером меня
вызвали в главный офис. Дамочка из глянцевого журнала задумала
написать обо мне статью.
Не буду озвучивать, что я подумала в момент, когда об этом узнала – в
любом случае, я отказалась наотрез. Но менеджер по связям с
общественностью Красного Креста настаивала: мы обязаны журналу коекакими услугами. Редакция требует репортаж, «один день из жизни
Аманды Макклелланд». Я сказала, что могу выделить час.
За последние пару недель я обзавелась ассистентом – девочкой из
лагеря, которая отлично говорила по-английски и помогала мне с
переводом, когда Кут не было на месте. Ее родители погибли, и девочка
жила с дядей; во время работы она везде ходила за мной по пятам.
Девчушка была очень симпатичная. На встречу с журналисткой я взяла ее
тоже, собираясь по дороге завезти к стоматологу. Ничего серьезного –
просто треснул один из зубов; лечение, которое я собиралась оплатить из
собственного кармана, стоило не больше двадцати долларов. Без него на
десне мог образоваться флюс, и девочка бы серьезно разболелась. Для меня
это представляло куда большую проблему. Я приняла самое простое и
практичное решение.
Журналистке история, конечно, очень понравилась, и она тут же решила
сделать ее центральной темой статьи. Она изо всех сил стремилась
изобразить меня настоящей героиней: пригласила даже фотографа, чтобы
сделать идеальные «героические» снимки, на которые у нас ушло еще три
часа.
– Надо сфотографировать вас с детьми! – заявил фотограф. – Например,
вот с этими.
Он подтолкнул ко мне группку малышей, которых я видела впервые в

жизни, и рассадил нас так, чтобы получилась подходящая композиция. Мне
все это настолько надоело, что я даже не стала спорить – чем быстрее он
сделает нужные снимки, тем лучше.
– Отлично, теперь поеду работать, – объявила я, поднимаясь на ноги и
освобождаясь от ребятни.
– Нет-нет, подождите! Надо сфотографировать вас на берегу. Дайте нам
еще полчаса.
Как минимум двадцать минут мы искали живописно обезображенный
участок побережья. Фотограф усадил меня на какие-то обломки и сказал
смотреть вдаль с серьезным видом. До этого он шесть недель слонялся
вокруг королевского дворца в Копенгагене, дожидаясь, пока появится на
свет ребенок принцессы Марии, а теперь пытался заставить меня держать
голову под нужным углом, чтобы на лицо падал печальный отблеск
заходящего солнца. Это было просто смешно.
– А можете так вот… окинуть взглядом… ну, разрушения, – попросил
он.
Не в силах больше сдерживаться, я расхохоталась.
Фотограф сурово на меня посмотрел и заявил:
– Аманда, это цунами – ничего смешного!
Тут как раз с ним можно было поспорить. У меня с моими подопечными
случалась масса забавных моментов. Они любили посмеяться. К тому же,
честно говоря, сам фотограф выглядел чертовски уморительно.
Мы договорились с местной администрацией о выделении участка
земли для общины, жившей на лесопилке. Место не было идеальным, но
лучше что-то, чем ничего. Нам досталась узкая полоска берега длиной
полтора километра и шириной метров пятнадцать, вдоль реки Ачех. К
сожалению, кое-кто там уже обитал. Выкапывая яму для одного из
септиков, строители обнаружили человеческие кости, в том числе
прекрасно сохранившийся череп, так что мы не могли сделать вид, что это
просто какой-то мусор, и я, скрепя сердце, решилась заявить о нашей
находке.
Как полная идиотка, я позвонила в полицию Ачеха, и сообщила, что нам
попались кости. Мне ответили «да, их тут полно». Во время цунами
пропало тридцать тысяч человек, тела которых так и не были обнаружены;
никаких особых процедур по опознанию останков в Ачехе не проводилось.
К тому же, не имелось образцов для сравнения полученных генетических
материалов. Один из членов моей команды жил поблизости от
стройплощадки: он рассказал, что мертвые тела плыли вниз по реке,

скапливаясь в дельте и перекрывая русло. Их оттуда вытаскивали и
хоронили поблизости, на берегу. Видимо, так произошло и с нашими
останками.
Полицейские посоветовали призвать местного имама. Мы выкопали
останки из земли и сложили в большую картонную коробку, имам
произнес над ними краткую речь и увез куда-то с собой. Я уже подумала,
что легко отделалась, но тут произошло кое-что непредвиденное. В субботу
утром мне позвонили и сообщили, что внезапно сошел с ума наш плотник:
он словно взбесился и прыгнул вниз с крыши, которую строил, прямо на
берег, весь усыпанный ракушками. Их острые края в лохмотья порезали
бедняге кожу на спине и ногах; едва живого, его доставили в госпиталь.
Местные члены команды были страшно напуганы и не хотели выходить
на работу. Они не сомневались, что во всем виноваты духи, которые против
того, чтобы строили на их территории. Даже прораб, из племени маори,
поддерживал их: он рассказал мне по секрету, что ночью ощутил ледяное
дыхание на своем ухе. Все как один утверждали, что на стройплощадке
водятся привидения.
– Так, а что вы обычно делаете в подобных случаях? – спросила я. Как
избавляетесь от привидений?
Команда посоветовала мне опять позвать имама, чтобы провести
очистительный ритуал, и я, к их вящему изумлению, согласилась. Я немало
повидала разных целителей и магов, и считала сотрудничество с ними
частью своей работы. Не то чтобы я верила в привидений, но члены
команды – да, и это была проблема. Ее следовало решить так, чтобы мои
люди остались довольны. Поэтому я вернула имама.
Любопытный факт: когда мы сказали плотнику в госпитале, что
собираемся провести церемонию очищения, он перестал закатывать глаза,
начал говорить яснее и вообще быстро пошел на поправку.
Имам явился погожим воскресным вечером и принялся бродить по
участку, бормоча молитвы. Он остановился возле места, отведенного под
детскую площадку, потом еще раз там, где мы нашли кости. После этого он
собрал вокруг себя всех строителей и начал петь какие-то мантры, а члены
команды вторили ему. Имам жевал подозрительную ярко-зеленую
субстанцию, от которой на губах у него темнели пятна; продолжая
молиться, он помазал слюной за ушами у всех участников церемонии.
Отойдя на почтительное расстояние, я наблюдала за ритуалом, и, должна
сказать, у меня волосы вставали дыбом.
Когда все закончилось, члены команды, как мне показалось, заметно
приободрились. Имам сказал: призраки понимают, что у нас нет другой

земли, и не против, чтобы здесь построили лагерь, но надо внести коекакие коррективы в его планировку, чтобы не нарушать покой усопших.
Один из домов надо передвинуть на метр влево, а площадку перенести
совсем. В остальном духов все устраивает. Будущие жители поселка были
довольны. К тому времени мы получили участки еще под два лагеря, и я
предложила провести церемонию и на них тоже, пока строительство не
началось. «Ну, знаете… на всякий случай».
Поначалу команда сомневалась, стоит ли работать под руководством
женщины, но, похоже, этот случай заставил их поверить в меня и вообще
сплотил, так что с тех пор строительство шло космическими темпами.
Когда от имама пришел счет, я не поверила своим глазам: 8 миллионов
рупий, примерно 800 австралийских долларов. Я попросила у него чек, но
чеки имам не выдавал, так что мне пришлось состряпать его самой. Через
пару недель из главного офиса Красного Креста меня уведомили, что
расходы компенсировать не будут.
– Как так? – возмутилась я. – Почему?
– Аманда, ты прислала нам чек за охоту на привидений.
– Ну простите, а как еще я должна была это назвать?
Наконец, лагерь на реке был готов. Выглядел он фантастически. Два
ряда аккуратных домиков стояли напротив друг друга вдоль дорожки,
которую мы проложили, с туалетами и колодцами через каждые 50 метров.
Люди с радостью расписывали свои новые жилища и расставляли на
крылечках цветочные горшки, но через пару недель вдруг начали
жаловаться на качество воды. У них что-то случилось с кожей, и все
решили, что вода плохая.
Я, возможно, никогда не догадалась бы, в чем дело, если бы заразу не
подхватила одна из моих коллег. Я ненадолго уезжала из Ачеха – мне
удаляли аппендицит, – и она помогала руководить лагерем в мое
отсутствие. Ей поставили диагноз: сыпной тиф, болезнь, которую
переносят вши. Я поняла, где надо искать корень проблемы. Я прошлась по
всем домам в лагере, проверяя состояние кожи жителей, и, естественно, у
них на теле обнаружились характерные высыпания, свидетельствующие о
заражении вшами.
Дальше я вспомнила, что когда мы перевозили людей из старого
палаточного лагеря в новый, переходный, то сгрузили все их вещи в одну
машину. Вши распространились по лагерю, а с ними и тиф. Больше
половины семей оказалось заражено. Обычно при подобных вспышках
гуманитарные организации устраивают кластерное собрание и

разрабатывают тактический план по противодействию эпидемии. У меня
кластера не было, так что пришлось разбираться самой.
Проект по переселению превратился в медицинское мероприятие. Я
раздобыла и раздала средство от вшей вместе с подробной инструкцией по
применению. Жителям надо было нанести мазь на кожу и оставить на
двадцать четыре часа – непростая задача, с учетом того, что по
религиозным законам им следовало мыться перед каждой молитвой, а
молиться – пять раз в день. Кут от моего лица вела в лагере все переговоры
по вопросам Ислама; ей удалось убедить людей дать лекарству
подействовать.
Всю одежду и постельное белье следовало прокипятить, поэтому мы
закупили железные бочки на сорок галлонов, распилили пополам и
установили с равными промежутками на дорожке – здоровенные кипящие
котлы для массового уничтожения вшей. Жители должны были
прокипятить одежду и повесить сушиться на солнце, а когда она высохнет,
надеть, чтобы прокипятить ту, что до этого была на них.
Мы провели собрание, на котором объяснили женщинам, как следует
действовать. Они, вроде бы, все поняли, но на следующий день стало ясно,
что кипятить вещи никто не собирается. Наш отлично скоординированный
процесс стерилизации одежды никак не начинался. Котлы кипели, но они
были пусты, а женщины занимались своими обычными делами. Пришлось
начинать все сначала. Я нарисовала что-то вроде комикса, где
демонстрировалась – пошагово – вся последовательность действий, – и
прошлась по всем домикам, раздавая копии. На следующее утро, еще до
нашего приезда, коммуна мобилизовалась: с помощью моего комикса они
поняли, что надо делать и как.
Как я уже, кажется, упоминала, рост у меня немаленький. Жители
Ачеха, наоборот, невысокие и миниатюрные, поэтому мои размеры их
шокировали, что меня, соответственно, сильно напрягало. В супермаркете
на меня показывали пальцем. Люди прятались за стеллажи и вытаскивали
мобильные телефоны, чтобы потихоньку сфотографировать, как я хожу по
рядам. Обычно на мне была спецовка, заляпанная грязью со
стройплощадки – непривычный наряд для женщины в Банда-Ачех. Я
начала стесняться. Дошло до того, что я платила домработнице за то,
чтобы она ходила вместо меня по магазинам. Сама я выбиралась только на
воскресный рынок, чтобы купить баранину для традиционного барбекю.
Всю неделю я питалась вместе с командой. Красный Крест никак не мог
найти координатора проекта мне на смену, а после постройки первых двух
лагерей, похоже, вообще перестал искать. Я решила, что строительство –

не такое уж сложное дело, а когда проект начал разрастаться, просто
набрала дополнительный персонал. Под конец у меня работало целых три
местных инженера, координатор по санитарии и ассистент по
административным вопросам. Все они были молодыми, но очень
преданными делу. И все очень заботились обо мне – особенно в вопросах
питания.
Стесняясь хуже ребенка, я каждый день жевала один и тот же насигоренг или жареную курицу, хотя едва могла терпеть зверскую остроту
чили, которым щедро приправляли оба блюда. Я научилась глотать очень
быстро, чтобы приглушить жжение, и запивала обед парой стаканов
лимонада, чтобы как-то протолкнуть его внутрь. Когда мои сотрудники
поняли, что происходит, то пришли в полнейший ужас. Они начали
ежедневно заказывать для меня отдельную доставку и пробовали еду, когда
она прибывала. Они просили не добавлять чили, но в Ачехе чили сыпали
везде, разве что количество его варьировалось.
– Нет, Аманда, для тебя слишком остро. Отсылаем обратно!
– А вот это?
– Ну, это еще можно.
Когда строительный проект начал разрастаться, мы наняли повара,
который готовил для команды обед. Я тоже получала свою порцию – как
правило, просто вареный рис. Его я еще как-то могла проглотить.
В Ачехе я работала шесть дней в неделю, потому что проект шел
стремительными темпами, но воскресенья принадлежали мне одной. Я
разжигала переносной гриль у себя во дворе и раскладывала на нем мясо, а
пока оно жарилось, ездила с другими сотрудниками Красного Креста
купаться на пляж. К тому моменту, как мы возвращались и открывали по
первой банке пива, мясо было готово.
Традицию воскресных барбекю я поддерживала на протяжении всего
года, проведенного в Ачехе, но на пляж мы со временем стали выезжать
реже. Прибой был то слишком сильным, то совсем слабым; мелководье то
простиралось на десятки метров от берега, то, через пару недель, вдруг
полностью исчезало. Однажды я нырнула и под водой наткнулась на манди
– к счастью, руками, а не головой. В другой раз, идя по кромке воды, я
ощутила под ногами какие-то необычные кораллы – они показались мне
слишком гладкими. Это не кораллы, это кости, в ужасе подумала я.
Может, я и ошибалась, но все равно не могла избавиться от неприятного
ощущения. Все побережье превратилось в сплошную могилу. А дивный
океан, в котором мы плавали и резвились, когда-то породил ту самую
волну, принесшую в Индонезию смерть.

В лагерях было много ребятишек, и все они пережили огромную потерю;
им требовалось место, где они могли бы снова почувствовать себя детьми –
хотя бы небольшой пятачок среди бесконечных руин и стройплощадок,
навязчиво напоминавших о цунами. Вот почему мы решили обустроить в
лагерях детские площадки – чтобы помочь малышам оправиться от
трагедии.
Площадки в Индонезии сооружали из цемента и железных перекладин,
что меня, как медсестру, приводило в ужас – мне сразу мерещились
переломанные кости. К счастью, у одного из тайских производителей я
нашла пластиковые игровые комплексы, которые можно было в
разобранном виде доставить в Ачех. К несчастью, инструкций к ним не
прилагалось. У нас имелась цветная фотография готового комплекса, так
что приходилось отталкиваться от нее. Несколько уикендов я посвятила
сборке качелей и турников.
С жителями лагеря на лесопилке я особенно сроднилась, поэтому
закупила для них самый большой игровой комплекс из всех, имевшихся в
продаже. В него входила спиральная горка; местные строители приложили
немало усилий, чтобы собрать ее в мое отсутствие, но что-то явно пошло
не так. Они докупили кое-какие материалы, но все равно горка
заканчивалась метрах в полутора над землей. Я поняла, что эти люди
никогда не видели настоящих детских площадок.
Вскоре в том лагере родился первый ребенок – из тех, кто был зачат уже
после катастрофы, – девочка. Правда, всех тревожило состояние ее
здоровья. Мне сказали, она не ходит в туалет. Я осмотрела ребенка и
быстро поняла, почему. У малышки оказался серьезный врожденный
дефект – отсутствие ануса. Дырочка была, но без сфинктера. Крошка уже
начинала беспокоиться. В ближайшее время она могла тяжело заболеть;
требовалась немедленная помощь.
Мы отвезли ее в госпиталь в Банда-Ачех, где врачи нас порадовали,
сообщив, что с внутренними органами все в порядке. Проблему с анусом
можно было решить, но для этого требовалась операция, на оплату которой
у семьи не хватало средств. Без дотации от Красного Креста операция бы
не состоялась. Памятуя о случае с привидениями, я сомневалась, оплатят
ли мне счет за новый анус. Вместо того чтобы еще раз попытаться
запустить руку в кубышку организации, я решила устроить вечеринку со
сбором средств. Мы с командой Красного Креста регулярно собирались на
барбекю, почему бы разок не заставить гостей раскошелиться? Я разослала
приглашения. В них говорилось: «Не будь задницей – заплати за задницу».

В результате мы собрали триста или четыреста долларов – даже больше,
чем требовалось на операцию. Я хотела было устроить еще одну вечеринку,
благодарственную, но потом решила отдать оставшиеся деньги мужчине,
клянчившему деньги на перекрестке возле офиса Красного Креста. У него
было тяжелое уродство: огромный деформированный нос, напоминавший
слоновий хобот. После пары стаканов пива мы решили отправить его в
госпиталь на обследование, а потом устроить еще один благотворительный
вечер, и все средства передать на лечение. Мы очень гордились своим
благородством – до тех пор, пока он не послал нас куда подальше.
– С этим лицом мне деньги дают просто так! – заявил нищий. – А тогда
придется искать работу.
Опять же, все, что ни делается – к лучшему. Мы и сами знали, что сбор
средств в пользу конкретного человека, когда ты работаешь в рамках
гуманитарной миссии, нежелателен, поскольку порождает у остальных
излишние ожидания. В случае любых недоразумений под вопрос ставилась
еще и наша безопасность. Но все-таки странно было не помогать людям,
когда именно ради этого тебя и прислали.
К середине 2006 года я закончила постройку трех переходных лагерей.
Мое время в Ачехе подходило к концу. Я, наконец, добралась до Симёлуэ,
но не для пропаганды гигиены: теперь меня возили по стране в качестве
консультанта по строительным вопросам, что я находила даже забавным.
Лагерь, построенный на месте бывших рисовых полей, сильно затапливало
из-за неправильной подготовки площадки. Стоило погоде испортиться, и
он превращался в болото.
Пока я с ним разбиралась, меня пригласили на пресс-конференцию,
устроенную губернатором Банда-Ачех. Он выделил нам участки, где
строились переходные лагеря, и пресс-конференция, как мне сказали,
посвящалась успеху нашей программы. Австралийский Красный Крест
переселил несколько сотен человек из палаток в переходное жилье –
большая победа для всех. От меня требовалось стоять рядом с
губернатором и улыбаться, пока он будет нас хвалить.
Пресс-конференция проходила на парковке возле заброшенного
футбольного стадиона, там, где когда-то стояли первые бараки. Я не
понимала ни слова, потому что все говорили на индонезийском, но в
определенных местах старательно улыбалась и кивала: например, если
губернатор произносил мое имя или упоминал Красный Крест. И так я
кивала и улыбалась, улыбалась и кивала, считая, что все идет хорошо, пока
не заметила, что мой переводчик, Иван, делает мне какие-то знаки. Стоя в

толпе, он яростно жестикулировал. Что-то явно было не так, но прессконференция транслировалась в прямом эфире и обратиться к нему я не
могла.
Когда передача закончилась, губернатор торжественно пожал мне руку.
– Огромное спасибо, Аманда! – сказал он. – Я очень рад, что вы
перенесете лагерь от телебашни.
– Простите, сэр? – обескураженно переспросила я.
– Детали обсудим завтра.
Губернатор с довольным видом зашагал прочь, а Иван подбежал ко мне
объяснить, что произошло. Перед камерами губернатор обратился к
Австралийскому Красному Кресту с просьбой построить промежуточный
поселок для жителей последнего палаточного лагеря в Банда-Ачех,
который когда-то разбили возле телебашни. Участок для него уже
подыскали – то самое заброшенное футбольное поле. У меня оставалось
шесть недель до конца контракта, за которые требовалось переселить
больше тысячи человек. А я улыбалась и кивала, подписываясь на
непредусмотренный строительный проект.
– Ты сможешь это сделать? – спросила меня начальница.
– Мне понадобится куча нового персонала, у нас недостаточно людей…
– Но ты сможешь?
– Это будет стоить в разы дороже, с учетом сроков…
– Ясно, но ты сможешь?
– Я все могу, – ответила я.
– Вот и хорошо. За дело!
С лагерем возле телебашни возникли проблемы, сильно осложнившие
нам планирование. Мы узнали, что многие палатки стоят пустые: люди
возвращаются в них только тогда, когда представители гуманитарных
организаций составляют списки на предоставление постоянного жилья.
Оповещенные смс, бывшие жители, уже переехавшие в новые дома,
появлялись снова и их включали в следующий список, так что порой на
одно имя строилось два, а то и три дома. Я сомневалась, нужен ли вообще
поселок на футбольном поле, а если да, то каких размеров, но губернатор
так увлекся этим проектом, что взялся решить вопрос. Посреди ночи в
лагере у телебашни появились военные: они заблокировали все входы и
выходы, а потом пошли по палаткам, на месте переписывая всех, кто там
действительно жил.
В результате получилось 400 семей. Нам надо было построить 400
переходных жилищ, то есть больше, чем во всех трех моих предыдущих
лагерях, вместе взятых, и примерно за четверть того же времени. И все

равно, проект меня вдохновлял. Остальные лагеря я строила на участках
причудливых форм и с неблагоприятным ландшафтом, поскольку не имела
выбора. А вот на футбольном поле могла возвести идеальный поселок,
используя все, чему научилась на предыдущих стройках.
Традиционно лагеря беженцев строят по прямой, чтобы максимально
использовать пространство. Наверняка вы их видели по телевидению –
длинные ряды палаток песочного цвета, установленных как по линеечке,
которые тянутся до самого горизонта. Но идеальная планировка такого
лагеря – блоки домиков с общим двором. Тогда жильцы объединяются в
коммуну, использующую общее пространство. Во дворах я собиралась
организовать детские площадки и натянуть веревки для сушки белья. Опять
же, при таком тесном соседстве снижалась вероятность домашнего
насилия. Когда двор был общим, женщины чувствовали себя в большей
безопасности.
Проект приобретал грандиозный размах. Моя команда разрослась до 400
местных рабочих и шестидесяти поставщиков. Земля на стадионе была
ровная, и мы построили там дорожки, провели электричество и соорудили
мощную систему водоснабжения и канализации. Я научилась подсчитывать
нагрузку на дорожное полотно и расширила свои познания в области
физики, по крайней мере, что касалось давления воды. Планировка
поселка занимала все мои мысли. Оказалось, что на пустырях, куда
откачивалась очищенная вода из септиков, можно было выращивать коекакие овощи, то есть сажать огороды прямо между домами. Мы построили
в поселке мечеть, клинику и большую детскую площадку, отвечающую
австралийским стандартам, которые я отыскала на градостроительном
сайте.
У нас не было времени красить дома, но это требовалось сделать, чтобы
защитить древесину. Поэтому я закупила краски разных цветов и
пригласила будущих жителей прийти и самим выбрать расцветку, а потом
покрасить свой домик. Для них это было проявлением уважения с нашей
стороны, для нас – недельной экономией в сроках строительства. Я
работала наперегонки со временем, чтобы достроить лагерь до истечения
срока контракта, и команда поторапливалась вместе со мной. Мы
напечатали себе футболки с логотипом Красного Креста спереди и
картинкой с Бобом-строителем на спине, под которой написали: «Мы это
можем!»
Переезд людей в новый поселок снимали репортеры разных
телекомпаний; это была последняя партия переселенцев, выезжающих из

палаток, поэтому тот день стал настоящим праздником для всего региона,
символом того, что работа не стоит на месте. Я получила массу
восторженных откликов, что мне сильно льстило, хоть я и понимала, что
во многом восторги обуславливаются тем, как живописно лагерь
смотрится на фотографиях. В Ачехе велось немало важных проектов, но их
результаты не были столь наглядны.
Но я все равно гордилась тем, что смогла сделать. Фонд Клинтона
провел ревизию программы переходного жилья в Банда-Ачех, и оценил ее
очень высоко, особенно поселок на футбольном стадионе, поскольку он не
просто служил временным убежищем, а учитывал интересы жителей,
особенно с точки зрения здоровья и гигиены. Я на все смотрела именно с
этой точки зрения – вот почему наш поселок отличался от остальных. Мне
надо было не просто дать людям крышу над головой, а уберечь их от
болезней и опасностей, одновременно не ущемляя их достоинство, чтобы
они постепенно начали оправляться от перенесенных тягот.
Наши поселки стоили дорого. Инженеры, работавшие над похожими
проектами в других гуманитарных организациях, много рассуждали о
скорости и дороговизне строительства. За шесть месяцев я потратила
около 1,6 млн австралийских долларов, но именно на это люди и
жертвовали деньги. Их надо было тратить. И пускай мои лагеря оказались
самыми дорогими, условия в них тоже были лучше всего. В принципе, так
следовало строить всегда.
За двенадцать месяцев в Ачехе я сильно расширила свои горизонты. Я на
три четверти закончила получение высшего образования в сфере
государственного здравоохранения. Я научилась бурить скважины и
строить лагеря беженцев, но официально нужной квалификацией не
обладала. Я решила, что должна все-таки получить диплом, поэтому
записалась на курс «Водоснабжение и санитария в чрезвычайных
ситуациях» в Университете Копенгагена и следующие шесть месяцев
училась вместе с инженерами вычислять нагрузку на водопроводные трубы
и проводить прочие базовые расчеты. Большая часть вопросов на
выпускном экзамене касалась здравоохранения, так что у меня имелось
преимущество, но и в математике я показала себя очень неплохо. В
качестве последнего теста нам надо было разработать проект лагеря
переселенцев. Я закончила лучшей на курсе.

7
Кажется, крышка острая
Больше года я не работала как «настоящая» медсестра, поэтому решила
немного восстановить навыки, пока готовилась к экзаменам на
мастерскую степень. Я связалась с медицинским агентством и стала брать
краткосрочные контракты на должность полевого фельдшера, съездив в
том числе на острова в Торресовом проливе и еще раз на Кейп-Йорк. Тогда
же я поработала в крошечной клинике на Северной Территории, в
местечке под названием Ампилатуотжа, всего в 300 км от Элис-Спрингс.
Там уже имелся один фельдшер, впервые оказавшийся на удаленном
участке, бывший офицер полиции по имени Лиам. Он отлично справлялся
со своими обязанностями, но пациентки-женщины не хотели обращаться к
нему из-за аборигенных традиций. Министерство здравоохранения решило
направить туда женщину, которая могла бы консультировать местных
жительниц и оказывать базовую помощь при родах. Я же от всей души
мечтала снова оказаться в пустыне, где не бывала со времен Элис-Спрингс.
Население Ампилатуотжи не превышало 400 человек; это была
крошечная деревушка с аэродромом, утоптанным футбольным полем и
одним-единственным магазинчиком. Как ни странно, но жилье мне
предоставили достаточно комфортное: маленькую квартирку-студию из
железных листов, выгнутых по форме авиационного ангара – единственное
место, где можно было укрыться от палящей жары. В разгар лета
температура в пустыне редко падала ниже сорока градусов. Все, что я
могла делать, это либо работать, либо сидеть у себя дома и играть в
PlayStation, но только не корпеть над книгами, готовясь к выпускным
экзаменам.
Я провела там не слишком много времени и не успела заскучать. Не
успела я и поближе познакомиться с местной общиной, хотя кое-что
заметила сразу: в Ампилатуотжи жили страстные поклонники команды
Брисбенские Львы, и всех детей в возрасте младше пяти лет звали
исключительно именами игроков. Я хотела собрать всех «львиных»
ребятишек вместе, сделать фотографию и отправить в клуб. Кто знает,
вдруг оттуда пришлют бесплатные кроссовки?
В отличие от Орукуна, в Ампилатуотжи царил сухой закон, так что
проблем, связанных с алкоголем, вроде бы не возникало. В рабочее время
клиника была достаточно загружена, но в свободные часы нас вызывали

редко. Всю первую неделю ночных вызовов не поступало, вплоть до
пятницы, когда к нам доставили мужчину после судорожного припадка.
Его следовало эвакуировать, поэтому я оставалась с ним до прибытия
медицинской авиации. Я еще сидела в клинике, когда Лиам явился на свою
смену следующим утром, что означало для меня законных десять часов
отдыха, и я отправилась домой спать. Не прошло и часа, как зазвонил
телефон. Лиам спрашивал, на какой машине я уехала домой, на нашей
«скорой»? Да, я взяла ее.
– Хорошо, пусть будет у тебя, – ответил он.
Оказалось, Майкл, наш сторож, спросил, можно ли взять ее поохотиться
на кенгуру, но Лиам ему отказал.
Клиникой в Ампилатуотжи управлял местный аборигенный совет, а не
министерство здравоохранения, как в Орукуне. Совет распределял фонды с
учетом потребностей жителей, и в каком-то смысле клиникой владела
община. В Орукуне никому бы и в голову не пришло попросить у нас
карету «скорой» – это была государственная собственность, – но в
Ампилатуотжи местные частенько брали взаймы больничный Ленд Крузер.
На инструктаже в такие тонкости меня не посвящали. Очень скоро я
поняла, что клиника работает совсем не так, как в Орукуне или на
островах в Торресовом проливе. Там не было медработников аборигенного
происхождения, и ни я, ни Лиам до конца не понимали, как именно
устроена вся система, что оказалось большой проблемой.
Вскоре Лиам перезвонил сказать, что Майкл все-таки уехал на другой
машине, принадлежавшей клинике. Он просил пригнать «скорую» обратно
на случай срочного вызова.
– Нет проблем, – ответила я, и сразу отправилась на улицу.
Как ни странно, выйдя за дверь, я столкнулась лицом к лицу с Майклом,
который жил от меня через дорогу. Он стоял на крыльце своего дома и ел
мясные консервы прямо из банки. Наполовину отогнув крышку, он
выдавливал мясо и откусывал его, словно яблоко.
Кажется, крышка острая, – подумала я. – Выглядит очень опасно.
– Эй, Майкл, а что ты сделал с машиной? – спросила я его. – Лиам ищет
тебя.
Но не успела я закончить фразу, как Майкл метнул банку прямо мне в
голову.
Со мной произошло что-то вроде знаменитой сцены из Матрицы. Мясо
осталось в банке, но я видела, как в воздух полетели брызги, словно в
замедленной съемке, а бритвенно-острый край крышки просвистел точно у
моего виска. Я сумела уклониться и увидела, как банка взорвалась от удара

о землю. В тот же момент Майкл, разъяренный, бросился на меня, и я
поняла, что он совершенно пьян. Черт! Надо ж было так вляпаться!
Майкл ухватил меня спереди за футболку, и я решила не дергаться и
поднять вверх руки, пока он что-то орал мне в лицо, голый до пояса и в
джинсах, сползающих с тощего зада. Я сделала шаг назад, судорожно
придумывая, как выбраться из переделки. К счастью, на другом конце
улицы из клиники вышел Лиам: он увидел, что происходит, и побежал к
нам. Заметив его, Майкл отпустил мою футболку, и я смогла отодвинуться
в сторону, но Майкл продолжал кричать и ругаться, поэтому нам с Лиамом
обоим лучше было отступить. Мы бросились бежать в сторону клиники.
Люди вышли из своих домов посмотреть, что происходит. Если бы
подобное случилось в Орукуне, кто-нибудь из местных заступился бы за
нас, но мы с Лиамом приехали в городок недавно, так что никто не спешил
нам помогать. Я кое-как вытащила ключи и уже отпирала дверь, но тут
Майкл нас догнал. Он вцепился в Лиама, оторвал его от пола, а потом так
приложил об стенку, что разбил ему затылок. Мне удалось отпереть дверь,
и я попыталась вырвать Лиама у Майкла из рук, но мне не хватало места.
Майкл продолжал наступать. Я не могла протиснуться между ними и,
честно говоря, уже не надеялась укрыться в клинике.
Но вдруг, откуда ни возьмись, появилась жена Майкла со здоровенным
пастушьим посохом в руке, которым изо всех сил приложила благоверного
по макушке. Он отпустил Лиама, мы с ним прошмыгнули в дверь и
заперлись изнутри.
Мы сидели на полу, прислонившись к двери. Майкл с той стороны
продолжал что-то кричать, но уже немного тише.
– Ты в порядке? – спросила я Лиама.
– Да вроде, – ответил он. Потом потрогал затылок – на пальцах оказалась
кровь.
Только когда крики Майкла затихли, я смогла немного выдохнуть.
– Похоже, он здорово пьян, – сказала я.
– Серьезно? – ухмыльнулся Лиам.
Мы оба расхохотались. Однако это был еще отнюдь не конец.
– Эй вы, гребаные белые придурки, я вам ща бошки разнесу!
Майкл вернулся, все такой же буйный. Я привстала на колени, выглянула
в окно и увидела, как он мечется взад-вперед по улице с пистолетом в руке.
– Да, гребаные белые придурки! – проорал он опять.
Я посмотрела на Лиама, который по-прежнему сидел, прислонившись
спиной к двери, и ощупывал рану на затылке.
– У Майкла есть ключи от клиники? – спросила я. И тут мы оба

сообразили – ну конечно, он же наш сторож! Естественно, ключи у него
есть.
– Может, в аптеку?
Аптекой мы называли комнату, от которой у Майкла не было ключа,
потому что там хранились медикаменты. Мы с Лиамом прокрались в нее
по коридору и опять заперлись изнутри.
– По крайней мере, тут работает кондиционер, – сказала я, пытаясь
немного разрядить обстановку. Но Лиам посмотрел мне через плечо и
мотнул головой: в двери у меня за спиной, прямо посередине, шла широкая
стеклянная полоса. Прятаться в аптеке было бессмысленно.
Оставалось только звать на помощь. Перевязочных материалов мы в
аптеке не хранили, а кровотечение у Лиама никак не останавливалось. Я
решила выскочить за бинтами и заодно позвонить 000. В Ампилатуотжи не
было полиции – ближайший участок находился в Элис-Спрингс, в десяти
часах езды, но в наших обстоятельствах выбирать не приходилось.
Я вдруг осознала, что никогда раньше не звонила 000, отчего сильно
разволновалась и попыталась представить все так, будто ничего
особенного не происходит.
– Привет, – с деланной беззаботностью начала я, – меня зовут Аманда. Я
полевой фельдшер из Ампилатуотжи, и у нас тут кое-какая проблема.
Я объяснила, что произошло, и оператор поинтересовалась, не угрожает
ли нам непосредственная опасность. Я выглянула в окно. Майкл
продолжал бродить вокруг клиники, костеря нас на разные лады и
размахивая в воздухе пистолетом. Рана на голове у Лиама кровоточила все
сильнее.
– Вообще-то, да, – ответила я, наконец.
– Хорошо, у нас есть одна команда на Сэндовер-Хайвей. Дожидайтесь,
они прибудут часа через четыре.
– О, спасибо, – хмыкнула я. – И передайте моей матери, что я ее очень
любила. Потому что нам столько не продержаться.
Единственным белым в городке, кроме нас, был старикан, державший
там лавку; он прожил в Ампилатуотжи много лет. Я не успела с ним
познакомиться, но Лиам его знал, и, похоже, считал неплохим человеком.
Мы подумали, почему бы не обратиться к нему. По крайней мере, надо его
предупредить, что Майкл слетел с катушек, а там, кто знает, вдруг он
сможет нам помочь?
– Нет проблем, сейчас подъеду, – сказал старик Лиаму.
– Подъеду и что? – изумленная, переспросила я. – У нас тут парень с
пистолетом в руках!

Но владелец магазина тут же взял ситуацию под контроль. Он выскочил
из машины и сказал Майклу пару слов, после чего тот запрыгнул на
пассажирское сиденье, и они куда-то укатили.
Мы понятия не имели, что происходит, но решили не напрашиваться на
неприятности. Заперев клинику, мы потихоньку перебрались через забор и
задами добежали до дома Лиама, расположенного в двух шагах.
Оставалось только сидеть там, в полном бездействии. Даже выпить мы
не могли – в городе не было спиртного, ну, кроме того, что бродило внутри
у Майкла.
Примерно через полчаса мы заскучали, поэтому я опять перелезла через
забор и добралась до своей квартирки, чтобы забрать PlayStation. Мы
сидели на полу и играли в Лару Крофт – расхитительницу гробниц, гадая,
когда, наконец, сможем безопасно показаться снаружи. Тут вернулся
владелец магазина: он заехал к Лиаму сообщить, что все улеглось. Майкл
разозлился потому, что магазин был закрыт на выходные, а он сильно
проголодался. Мы не дали ему машину, чтобы поохотиться на кенгуру, а из
еды в доме оставалась только банка консервов. Обычный голодный
мужчина – правда, еще пьяный и с пистолетом. Старик разрешил ему зайти
в магазин и купить продуктов, так что конфликт был исчерпан.
Пока мы с владельцем магазина беседовали у Лиама в гостиной, на
пороге опять показался Майкл. Черт! Не то чтобы мы с Лиамом бросились
прятаться, просто предпочли встать к стене, чтобы нас не было видно – на
всякий случай, а наш собеседник пошел спросить, в чем дело.
– Лиам тут? – поинтересовался Майкл.
– Нет, приятель, извини. Его здесь нет, – ответил старикан.
– И Аманды нигде нету, – сказал Майкл.
– Да, они оба уехали на вызов. Срочный случай.
– Ну вот, а мне до зарезу нужен ключ от холодильника!
Холодильником Майкл называл аптеку, потому что там работал
кондиционер.
– Моя меня так приложила по башке, теперь прям раскалывается. Хотел
поспать там пару часиков.
Было совершенно очевидно, что он напрочь забыл, как угрожал нам
пистолетом.
Полицейские прибыли несколько часов спустя, и мы сказали, что все
уже в порядке.
– Нет, не в порядке. Майкл на вас напал, он ударил Лиама и обоим вам
угрожал пистолетом. Так что ничего не в порядке.
– Всякое случается, – отвечали мы. – Обычное недоразумение.

Думаю, Лиам испытывал неловкость от того, что он, бывший
полицейский офицер, не сумел справиться с ситуацией. Мне тоже было
стыдно за командирский тон, которым я заговорила с Майклом тогда на
крыльце, отчего он и взбеленился. Полиция рекомендовала нам уехать из
города ради нашей же безопасности, но мы не соглашались – в этом случае
местным жителям не к кому было бы обратиться за медицинской
помощью.
– Вам открыто угрожали, но никто из местных за вас не заступился, –
говорили полицейские. – Мы настоятельно советуем вам уезжать.
Лиам позвонил в региональный отдел здравоохранения в Элис-Спрингс,
и там согласились с полицией. Нам приказали ехать. Без нас в
Ампилатуотжи не оставалось медработников вообще. До ближайшей
клиники, в Утопии, надо было добираться не меньше часа.
Полицейские держались поблизости, пока мы Лиамом паковали вещи и
уведомляли аборигенный совет о своем отъезде. Когда мы выехали из
города, они отправились арестовывать Майкла.
Я пробыла в Ампилатуотжи всего пару дней, и это не был особо
принципиальный эпизод в моей карьере, но тот раз оказался последним,
когда я работала полевым фельдшером в австралийской аборигенной
общине. Позднее меня попросили дать показания в связи с тем
происшествием, поскольку его вынесли на обсуждение в Парламенте
Северных Территорий, так что инцидент с нашим участием приобрел
неожиданный вес и значимость. Я сильно беспокоилась о том, в каком
свете его преподнесут. Мне казалось, я просто сбежала и оставила сотни
людей без медицинской помощи, но вопрос рассматривался совершенно в
другом ключе. Парламентская дискуссия касалась рисков в работе полевых
фельдшеров и невозможности обеспечить им должную безопасность.
В некотором смысле это была чисто австралийская проблема. Красный
Крест никогда не отправил бы такого неопытного сотрудника как Лиам на
работу в одиночку, но служба полевых фельдшеров в Австралии опиралась
на совсем другие стандарты, нежели те, к которым я привыкла за рубежом.
Тут не было ни инструктажей по безопасности, ни регулярных проверок,
ни – что особенно важно – психологической помощи для пострадавших
при опасных инцидентах. Конечно, врачам и медсестрам, пережившим
тяжелый опыт, могли предоставить психиатра, но тогда на них навсегда
ложилось клеймо человека, не справившегося с «бушем». В целом,
подобные инциденты воспринимались как часть работы. А это совершенно
недопустимо.

8
Гулливер в стране лилипутов
Я всерьез задумывалась о том, чтобы стать врачом. Эта мысль не
покидала меня еще со времен учебы на медсестру, и когда закончилась
миссия в Индонезии, я рассмотрела такую возможность снова. Врачи в
гуманитарных миссиях требовались всегда, и я считала, что неплохо будет
получить высшее медицинское образование. Я хотела больше понимать,
больше делать, быть кем-то большим, чем медсестра.
Прежде чем поехать учиться в Копенгаген, я на несколько недель
отправилась на Шри-Ланку, где прошла курс по инфекционным
тропическим заболеваниям в рамках подготовки к экзамену на мастерскую
степень, и он положил конец моим мечтам о медицинском институте. На
курсе было всего две медсестры, а все остальные – врачи, и врачи хотели
заниматься работой, которую я уже выполняла. Они не слишком лестно
отзывались о карьере в клинической медицине. Им хотелось ездить в
места катастроф, помогать пострадавшим, и они записались на программу,
чтобы получить доступ в этот мир.
Поразмыслив, я решила, что нет смысла погружаться в учебу еще на
шесть лет. Когда речь идет о здравоохранении, а не о клинической
медицине, нет особой разницы между работой врача и медсестры. Я и так
шла по верному пути. И не собиралась с него сворачивать.
Вернувшись в Австралию, я подписала краткосрочный контракт на
работу в Орукуне, всего на пару недель, но потом сама предложила там
задержаться и провести программу по пропаганде гигиены.
Здравоохранение включает в себя не только лечение пациентов, но и
улучшение условий их жизни. Если бы мне разрешили провести на КейпЙорке ту же программу, которой я занималась в Южном Судане, это
позволило бы значительно снизить заболеваемость чесоткой и
гастроэнтеритом, а также устранить многие долгосрочные последствия
этих инфекций. Я составила подробный план для отдела здравоохранения в
Орукуне и провела презентацию для персонала, подчеркнув, какие
благотворные перспективы для местной общины сулит моя стратегия. План
приняли с большим энтузиазмом, однако ресурсов на его реализацию не
было. Мне сказали «все отлично, можешь начинать, но только если
согласна заниматься этим помимо своих пятидесяти-шестидесяти часов
официальной работы».

Пока я взвешивала их предложение, мне позвонил один из
преподавателей Университета в Копенгагене. Он рекомендовал меня на
работу в Непале в качестве консультанта для Concern Worldwide по
вопросам водоснабжения и инженерных коммуникаций в удаленных
поселениях. Он посоветовал соглашаться и озвучил оплату –
астрономическую сумму по сравнению с той, что я зарабатывала обычно. Я
колебалась, не зная, как поступить. Будь я уверена, что смогу воплотить
программу в жизнь, я с удовольствием осталась бы в Орукуне, но это было
маловероятно. К тому же контракт предлагался в Непале, а я там ни разу не
была. Я решила, что созрела для того, чтобы снова отправиться в далекие
края.
Concern Worldwide провел акведуки в непальском высокогорье, куда
раньше иностранцев не допускали из-за гражданской войны между
правительством и повстанцами-маоистами. Пока длился конфликт,
Concern Worlwide доставлял строительные материалы в горные общины, и
жители сами строили водопровод под руководством местных прорабов.
Прорабы делали фотографии, но это было единственное подтверждение
того, что работы действительно велись. Меня наняли, чтобы поехать и
проверить, все ли в порядке, и как проект сказался на жизни местного
населения.
Я раньше никогда не бывала в центральной Азии и поразилась ее
динамизму. Южный Судан был пыльной глухоманью, Ачех – сплошными
руинами, зато Катманду – бурлящим урбанистическим котлом, где каждый
сантиметр занимали здания, машины и люди. И все это на нестабильных
почвах, в предгорьях, в окружении хребтов.
Меня поселили в относительно приличный отель, даже роскошный,
если сравнивать с моими привычными местами обитания, и первые дни я
акклиматизировалась и наблюдала за тем, как семьи экспатов плещутся в
бассейне. В городе оказалась масса иностранных сотрудников,
занимающихся гуманитарной работой, и они ни в чем не знали нужды – у
них были большие машины, большие дома, няньки для детей, вечеринки и
рестораны. Большинство работало на ООН: ЮНИСЕФ или ВОЗ. Я начала
понимать, что существует целая индустрия, сложившаяся вокруг
гуманитарных миссий, которая позволяет вести безбедную жизнь. Пока
что она меня не привлекала, но ближе к пенсии вполне могла сгодиться.
Когда мы встретились с Шэннон, руководительницей местного офиса
Concern, ее очень впечатлили мои габариты. Сама она оказалась крошечной
– не выше 1,20 м.

– Вы кажетесь очень крепкой, – заявила она с густым ирландским
акцентом.
– Любите ходить пешком? Я хочу кое-что подправить в вашем рабочем
регламенте.
Рабочим регламентом назывались условия и параметры будущей
деятельности. Шэннон собиралась направить меня в низинные, более
доступные деревни, задействованные в проекте, но, увидев воочию,
решила, что я смогу отлично карабкаться по горам. Она спросила, как я
смотрю на пеший поход по Непалу продолжительностью четыре недели. Я
смотрела с удовольствием.
На самолете меня доставили в местечко под названием Непалгандж,
вместе с инженером из Катманду, которого предстоящее путешествие
вдохновляло куда меньше. По какой-то причине я решила, что в Непале
меня ждет холод, но в Непалгандже стояла удушающая жара – он находился
во влажных тропических джунглях у границы с Индией.
На месте проектом руководил британец по имени Даг, выросший в
Кении и давно живший в Непале. Лохматый и тощий, как скелет, он был
единственным экспатом в Непалгандже и пользовался большим успехом у
местного женского пола. Он проводил большую программу по
обеспечению населения продовольствием и прочими жизненно важными
ресурсами, на одну разработку которой ушло почти два года – немного
дольше, чем требовалось, на мой взгляд, и жил припеваючи.
Даг проинструктировал меня и Гарри, непальского инженера, а потом
посадил в машину, и мы ехали четыре дня, пока не кончилась – в
буквальном смысле – дорога. Дальше надо было идти пешком. Мне
говорили не брать с собой слишком много багажа, потому что тащить его
придется самой, но старые привычки давали о себе знать. Половину
рюкзака занимала подходная аптечка. Кроме нее там лежали мои футболки
и список деревень, которые нам предстояло посетить. Где они все
находятся, я понятия не имела.
Дорога обрывалась у длинного подвесного моста, за ним поднимались
горы. Подъехав, мы увидели на мосту микроскопическую старушку с 25килограммовым мешком зерна за спиной, который был привязан тряпкой,
обхватывающей наклоненную вниз голову поперек лба. Так непальские
женщины переносят тяжести.
Нашим проводником оказался один из местных наблюдателей Concern.
Перед выходом я спросила, сколько времени займет путь до первой
деревни в списке. «Четыре дня», – ответил он. Всего-то! Я отлично

подготовилась в Орукуне, неделями бегая туда-сюда по взлетной полосе.
Мы шли по пологим холмам, покрытым густой растительностью, через
ручейки, стекавшие вниз по склонам. Пейзаж казался мне непривычным,
земли были более плодородными и лучше обработанными чем в странах,
куда я ездила раньше, да и люди, которые попадались нам по дороге,
оказались совсем другими. Во-первых, крошечного роста. Во-вторых, с
кожей темного-коричневого оттенка и сотнями мелких морщинок, которые
сливались вместе, когда они улыбались. Все были очень дружелюбными,
но очень бедными, и ходили в ярких покрывалах, грязных до
невозможности. Женщины носили разноцветные бусы на шее и золотые
кольца в носу.
В конце каждого дня мы приходили в деревню, и наш проводник
просился к кому-нибудь из местных жителей на ночлег. По непальским
традициям это явно считалось нормой. Нам предоставляли крышу над
головой и еду, но деньги брать отказывались наотрез. Мы были гостями.
Мы сидели с семьей за ужином и разговаривали, а гид выступал в роли
переводчика. Я никак не могла поверить, что это – моя работа. Скорее –
восхитительный отпуск.
Домики были немного чудные, но проблема заключалась не в том. Их
строили из глины, с терракотовой крышей, а двери делали низкими до
абсурда. С первого этажа на второй шла обычная доска с зарубками вместо
ступеней, которая служила деревенским жителям лестницей. Однако для
человека моих габаритов такая лестница категорически не годилась.
Каждый раз когда я, собираясь на ночлег, осторожно карабкалась по ней
вверх, где стояла кровать, тоже слишком маленькая для меня, вся семья
смотрела мне вслед с искренним страхом.
В единственном доме с нормальной лестницей я умудрилась проломить
ступеньку. Я чувствовала себя Гулливером в стране лилипутов. Я
спускалась вниз, с рюкзаком на спине, и тут деревянная планка треснула
напополам у меня под ногой. Мне удалось удержаться и не провалиться по
колено, но на щиколотке осталась глубокая ссадина. Семья, у которой мы
остановились, была в ужасе.
Система акведуков была устроена не так, как скважины, которые я до
этого бурила. Акведуки накапливали воду, стекающую вниз из горных
родников, и подавали ее в трубопровод, заканчивавшийся краном. С
инженерной точки зрения – ничего сложного. Главная проблема
заключалась в прокладке труб, которые могли тянуться на пять-шесть
километров до деревни. Траншеи для них жители выкапывали сами.

По прибытию в одну из таких деревень, участвовавших в проекте, мы
созывали всех на собрание, и я задавала вопросы, касающиеся
эффективности проекта. Техника таких бесед называется у нас «игра в
снежки»: ты выбираешь следующий вопрос в зависимости от ответа на
предыдущий. Благодаря ей мы смогли, например, узнать о некоторых
неожиданных результатах проведенной работы.
Concern запустил проект по водоснабжению, чтобы улучшить качество
воды, потребляемой жителями региона. До этого люди зачастую
использовали стоячие или поверхностные воды, которые были заражены,
отчего дети часто болели, в особенности диареей. Система акведуков
давала им доступ к чистой воде, а благодаря трубопроводу вода
доставлялась прямо к дому, освобождая членам общины драгоценное
время. Раньше женщины тратили на доставку воды от четырех до шести
часов в день: они затемно уходили из дома, чтобы ее набрать, а после обеда
отправлялись к источнику еще раз. Это означало, что детей они покормят
только ближе к полудню, когда вернутся домой, и потом дадут еще чтонибудь вечером, перед сном, а этого недостаточно для правильного роста и
развития. С источником воды прямо у дома женщины проводили на месте
больше времени и кормили детей чаще. Проект по водоснабжению принес
пользу не только с санитарной точки зрения, но положительно сказался на
питании малышей.
Одна из самых удаленных деревень, которые мы посетили,
располагалась на вершине горы. Это был самый настоящий край света. Мы
прибыли поздно вечером, и там оказалось весьма холодно. Мы вышли из
джунглей и вступили в Гималаи.
В деревне имелся небольшой офис, специально выделенный для
управления системой водоснабжения, и я сразу обратила внимание на
повестку прошлого собрания, приколотую кнопками к стене. Именно этого
я хотела добиться от сельских общин в Южном Судане, но до таких высот
мы с ними не дошли. А вот непальцы отлично справлялись. Они отнеслись
к проекту очень серьезно, что весьма нас порадовало.
Местные женщины собрались на полянке возле обрыва, где я
запланировала с ними беседу. Они появлялись из тумана, который
становился все плотней по мере того, как садилось солнце. Женщины были
такие крошечные, что едва доходили мне до локтя, и практически все в
очках. Похоже, какая-то неправительственная организация проводила в
этих краях проект по оптометрии, но явно давным-давно. Стекла в очках
были толщиной с донышко бутылки и поцарапаны до такой степени, что я
сильно удивлялась, как они вообще через них что-то видят.

Многие жители деревни уже несколько десятилетий не встречали белых
людей – все из-за войны. Регион был не туристический, где часто
попадаются путешественники или искатели приключений, так что мое
появление на пороге сильно их удивляло.
Но принимали нас непальцы всегда очень дружелюбно. Они улыбались
тысячами своих морщинок, и проявляли невероятное гостеприимство.
После пары недель хождения по горам, у меня выработался собственный
ритм. Мои непальские проводники по-прежнему шли впереди, но уже не с
таким отрывом. Тяжко мне приходилось только на крутых подъемах.
Однажды на склоне меня обогнала старушка с гигантской корзиной маиса
за спиной. Мне стало неловко, но я упорно продолжала карабкаться вперед.
Добравшись до вершины, старушка поставила корзину на землю. Наверное,
решила передохнуть, – подумала я, но нет. Старушка спустилась обратно и
начала отбирать у меня рюкзак. Она хотела помочь мне донести его наверх.
«Я сама! Я справлюсь!» – смеялась я, но она и слушать не хотела. Забросив
рюкзак за спину, словно он вообще ничего не весил, старушка практически
бегом пустилась вверх по склону. Там она поставила его на землю,
подхватила свою корзину с маисом, помахала мне рукой на прощание и
была такова.
Мы просыпались около шести утра и отправлялись в путь. К девяти на
обочинах дороги начинали появляться передвижные ларьки, где можно
было купить на завтрак сладкий чай и непальские пончики, которые
помогали нам продержаться до обеда где-нибудь в следующем поселке. Я
начала запасаться в палатках огурцами и жевать на ходу. Их легко было
заталкивать в карманы, а высокое содержание воды предупреждало
обезвоживание.
Чем дальше мы заходили в горы, тем меньше по дороге попадалось
деревень, а с ними и ларьков, торгующих пончиками и огурцами. Мы
проходили по десять часов в день на одном завтраке, и потом, по
прибытии, ужинали, а в перерыве мне приходилось терпеть урчание в
животе и стараться не обращать на него внимания.
Как-то раз нам пришлось идти целых двенадцать часов. Остановиться и
поесть было негде, а до пункта назначения оставалось еще немало пути.
Мы перевалили через холм и вышли на широкую бурую низменность –
пересохшее русло реки, по дну которого тек ручеек. Поблизости стояла
пара домиков, но деревня находилась на другом берегу, над обрывом. Я
поняла, что точно туда не доберусь. Я слишком проголодалась и устала, к
тому же, уже стемнело.

Один из проводников добежал до ближайшего домика и вернулся с
оглушительной новостью – прямо тут, возле нас, есть отель. Под отелем
подразумевался дом, где сдавалась комнатушка внаем. Как выяснилось, она
была уже занята. Владелец собирался уходить – он отправлялся в горы на
церемонию дарования имени младенцу, – но согласился пустить нас
переночевать в кладовке, где держал маис. Он извинился, что не может
приготовить нам ужин, но ему надо было спешить.
Я развернула свой спальный мешок, размешала в стакане воды соли для
регидрации и съела на ужин горсть завалявшихся в кармане орешков.
Проводники отправились в деревню, рассчитывая найти там еду, но я
настолько устала, что и помыслить не могла еще куда-то идти. «Найдете
что-нибудь, дайте мне знать», – пробормотала я, залезая в спальник.
Наутро у нас сложился план. У владельца дома, где мы ночевали, была
ферма в горах, в двух часах ходьбы, и мы собрались туда на завтрак.
Собственно, нас пригласили на ту самую церемонию дарования имени
младенцу, пообещав, что там будет куча еды. Два часа? Без проблем! –
подумала я. С последнего моего существенного приема пищи прошло к
тому моменту около суток, но что значили каких-то два часа!
Два часа пути вылились, по факту, в четыре, и к концу я едва держалась
на ногах. Самое ужасное, что вся семья дожидалась нас, нарядившись в
свои лучшие выходные костюмы. Мы были почетными гостями на
церемонии. По крайней мере, еды действительно куча, – подумала я. На
огне стояли огромные котлы с рисом. К несчастью, сразу приступить к
трапезе не получилось, поскольку меня позвали на ритуал. Вообще, в нем
могли участвовать только мужчины, но меня, похоже, отнесли к какой-то
особой категории.
Меня проводили в тесную хижину, где группа мужчин собралась вокруг
горящего очага, заполнявшего все помещение дымом. Один из них держал
на руках крошечного младенца, и все по очереди засовывали ему за белую
распашонку денежные купюры. А-а, надо пожертвовать деньги! Когда
очередь дошла до меня, я положила бумажку тоже. Люди обращались ко
мне, но я понятия не имела, что они говорят, и думала только о том, когда
уже можно будет поесть. С улицы доносился какой-то шум. Выбравшись из
дымной хижины, я увидела, что все вокруг танцуют под громкую музыку.
Рис все еще кипел в котлах, словно недосягаемый мираж. Праздник был и
правда чудесный, но для меня он превратился в пытку.
Наконец, меня пригласили поесть – но наверху, вместе с женщинами.
Подъем означал, что мне придется карабкаться по очередной шаткой
лесенке в оглушенном состоянии, неся перед собой тарелку с едой. Я

смогу, я смогу, – думала я, и действительно смогла, хоть и не до конца.
Когда я присела на пол и поднесла ложку ко рту, у меня затряслись руки. А
в следующую секунду я упала в обморок.
Очнувшись, я обнаружила, что все вокруг в панике. Мужчины подняли
меня на ноги и отвели в другую комнату, жестами показав лечь на кровать.
Кровать в действительности представляла собой сетчатый гамак,
натянутый между двумя хлипкими столбиками.
– Я не могу в него лечь, он оборвется, – повторяла я, но семья
настаивала.
Я чувствовала себя отвратительно: лежала со сведенной спиной в
протертом гамаке, свесив ноги через край, и слушала, как бедные
непальцы продолжают суетиться на первом этаже. Скорее всего, они
никогда раньше не видели белых людей, а тут к ним заявился этакий
Гулливер, сплясал на празднике и рухнул бездыханный. Один из
проводников тоже сильно разволновался, решив, что это он во всем
виноват, но тут у Гарри появился план. Он сказал, что попросит у хозяина
осла. Как мне ясно дали понять в предыдущие недели, в Непале никто не
ездит на осле, разве что женщины на сносях или столетние старцы. Ослы
нужны для перевозки грузов, а не людей. Услышав его предложение, я
кубарем выкатилась из гамака и бросилась доедать рис, который поставили
у меня в изголовье. Через двадцать минут я полностью пришла в себя.
– Все в порядке! Все хорошо! – объявила я, спустившись вниз, но
праздник, похоже, все равно был испорчен. Наверняка старики в той
деревне до сих пор рассказывают внучатам сказку о белой великанше,
которая взяла и рухнула в обморок посреди церемонии дарования имени
младенцу.
В одной из самых отдаленных деревень, посещенных нами, мне
встретилась и самая грандиозная антисанитария. Люди мочились и
испражнялись прямо посреди улицы и ходили такими грязными, что их
кожа была практически черной. На беседе я выяснила, что полноценно
моются они не больше одного-двух раз в год. Просто в горах для этого
слишком холодно. Проект по водоснабжению включал в себя еще и
строительство туалетов, чтобы в качестве нужника не использовалась вся
деревня, но постройки оказались такими прочными, что жители
предпочитали хранить в них продукты. Если вдуматься, так было логичней:
с какой стати лучшее строение в деревне отводить под уборную? Можно
сказать, что мы обеспечили людей «железом» – то есть туалетами и
водопроводом, – но в глухих уголках высокогорья, которые я посещала,

требовался, скорее, «сотф»: образовательные программы по гигиене и
правильному питанию, чтобы местные жители начали по максимуму
использовать то, что имели.
Мне нравилось заниматься пропагандой санитарии и гигиены.
Нравилось проводить в общинах эти очень простые, но потрясающе
эффективные программы, которые по-настоящему меняли жизнь людей.
Однако у такой работы имелись и свои минусы. Как вы понимаете, в
поселках, нуждавшихся в пропаганде санитарии и гигиены, никакой
санитарии и гигиены не было и в помине. В Непале это означало, что я
неделями ходила по горам без нормального душа и туалета. Я ела один,
иногда два раза в день, и потеряла около семи кило. Зато обзавелась какойто грибковой инфекцией, дополнительно осложнявшей мне пешие
переходы. После одного, особенно сурового, когда мы восемь часов шли по
крутому склону вниз, ногти на больших пальцах обеих моих ног почернели,
а потом слезли. Я люблю рассказывать об этом тем, кто питает
романтические иллюзии относительно гуманитарной работы.
Всего я провела в Непале несколько месяцев, включая короткий
промежуток времени в Катманду. В этом городе гуманитарные миссии
были сосредоточены в основном на подготовке к землетрясениям. Все
работавшие там организации включали такую подготовку в свои
программы, и Concern не являлся исключением. Я совсем немного
поучаствовала в ней, но осталась под глубоким впечатлением, поскольку
тема землетрясений волновала в регионе абсолютно всех. Гималаи
окружают Катманду идеальным кольцом, а почвы в городе напоминают
тесто: бесконечные оползни сходят вниз, наслаиваясь друг на друга, и
когда начинается землетрясение, эти слои резонируют, провоцируя новые
толчки.
Там не говорили «если случится землетрясение» – говорили, «когда оно
произойдет». Из-за огромной скученности населения все мы понимали,
что спасательная операция станет сущим кошмаром. В городе не было
парков или футбольных полей, чтобы разместить на них палаточные
лагеря, а дома стояли по линейке, как домино, некоторые столетней
давности. Количество жертв грозило быть просто гигантским.
Компьютерные модели землетрясения в Катманду по размаху могли
сравниться разве что с голливудскими фильмами, и каждый новый
сценарий казался страшнее предыдущего. Я сообщила главе правительства,
что когда оно произойдет, я брошу гуманитарную работу и пойду в
инструкторы по дайвингу.

Землетрясение в Катманду произошло несколько лет спустя. Его сила
достигла 7,2 балла, погибло около 9000 человек, а ущерб оценивался
примерно в 10 миллиардов долларов, но это было еще не то, которого мы
ждали. То землетрясение по-прежнему впереди.

9
Пятьдесят кило орехов
На Соломоновых Островах Берег Штормов называется Берегом
Штормов, потому что регулярно подвергается – правильно! – штормам. Он
находится на южной стороне острова Гуадалканал, и путь до него на
моторной лодке от Хониары, на севере, занимает четыре-пять часов.
Моторка – единственный способ добраться до Берега Штормов, потому что
середину острова занимают непроходимые джунгли и горный хребет.
Подойдя на ней к нужному пляжу, приходится прыгать в воду и плыть к
берегу самому. Груженая моторка не может причалить из-за сильного
прибоя.
После Непала Австралийский Красный Крест предложил мне место на
Соломоновых Островах: должность консультанта по вопросам санитарии и
гигиены. Мне предстояло поселиться в Хониаре, но с регулярными
выездами на южное побережье: сначала на лодке, а потом еще три часа
пешком через джунгли, до самых удаленных деревушек Гуадалканала. Я
привыкла к пешим маршам на дальние расстояния – главной проблеме
медсестер, занимавших эту должность до меня. В Красном Кресте отлично
знали, что я сочту такие вылазки скорее развлечением, чем работой. И
знали, что предложение мне понравится.
Соломоновы Острова – небольшой архипелаг в южной части Тихого
океана, к северо-востоку от Австралии, и выглядит он именно так, как вы
сейчас представили: сплошные кокосовые пальмы и белые песчаные
пляжи, утопающие в бирюзовых океанских водах. Местные жители ведут в
целом безоблачную жизнь, которой вполне довольны, но с санитарией и
питанием там имеются проблемы, обусловленные, в основном, обычной
бедностью. Значительный процент населения страдает ожирением и
диабетом, а доступа к полноценным медицинским услугам у людей нет. В
случае какой-либо природной катастрофы восстановление нормальной
жизни на островах проходит очень сложно из-за ограниченности ресурсов.
Меня направили помочь персоналу местного Красного Креста – своего
рода джентльменский жест со стороны австралийского, – в работе с
жителями удаленных поселений, находящихся в зоне риска. Я должна была
больше учить, чем что-то делать сама, к тому же все происходило в
традиционном тихоокеанском темпе: два-три часа работы в день и
сплошное ожидание в промежутках. Я привыкла к совсем другим

скоростям, но тут мне пришлось смириться.
У жителей Соломоновых Островов достаточно темная кожа, но волосы
обычно светлые или даже оранжевые – от соленой воды и яркого солнца. У
одного из членов моей команды оказались, к тому же, оранжевые зубы – от
жевания бетельного ореха. Он никогда не нервничал по пустякам.
Длинный, как жердь, этот парень постоянно смеялся, а во время вылазок
на побережье услаждал наш слух игрой на гитаре, к которой имел
определенный талант. Второй местный сотрудник, приписанный ко мне,
низенький и плотный, оказался не менее жизнерадостным. Дальше шел
руководитель проекта – мужчина постарше, где-то за шестьдесят, но попрежнему в расцвете сил. Собственно, на Островах все мужчины были
такие – крупные и мощные, но склонные к полноте. Собираясь на рыбалку,
они легко прокладывали себе путь через густые джунгли и забирались на
пальмы, чтобы нарвать кокосовых орехов. Даже у самых образованных,
профессионалов, ценилась физическая сила – и слава богу, потому что
наша работа порой бывала именно физической.
На южное побережье мы добирались на большой открытой лодке,
метров семи длиной. Она была самой примитивной, из стекловолокна, с
тремя скамьями и мотором сзади, и путь по морю на ней всегда казался
бесконечным – из-за неудобства. Ее разгрузка представляла собой особую
форму искусства: двое сотрудников помоложе плыли до берега, а наш
главный, Бен, оставался в лодке, которая яростно скакала на волнах, и
швырял тюки парням на берегу. Закончив с этой процедурой, он подводил
лодку к пляжу и врезался носом в гальку, после чего остальные
вытаскивали ее. Нелегкое мероприятие, я вам скажу!
Путь через джунгли тоже был непрост. Чтобы добраться до самых
удаленных деревушек, нам приходилось пересекать реку вброд, неся над
головой свои рюкзаки и прочую поклажу, чтобы они не промокли. Наша
обычная вылазка длилась около недели, и мы несли с собой запас пищи на
этот срок и материалы по программе. Местные жители предоставляли нам
жилье, но не питание, за исключением разве что ананасов, дынь и
кокосовых орехов, которые росли там повсюду и ничего не стоили.
Холодильников в деревнях не было, а выбор продуктов в супермаркетах
Хониары не отличался разнообразием, поэтому мы обходились
сублимированной лапшой и мясными консервами. Парни из моей команды
обожали «SPAM», который имелся в наличии аж в двух вариантах:
с красной этикеткой и с синей. Сами они предпочитали красный «SPAM»,
который стоил на доллар дешевле, но после нашей первой вылазки я стала

решительно настаивать на более дорогой версии. В содержимом красного
«SPAM» слишком уж прослеживались анатомические подробности. Могу с
уверенностью утверждать, что разок я съела аорту.
У каждой из семей, которых мы посещали на Соломоновых Островах,
имелся собственный небольшой домик в окружении пальм, где люди
спали, но все остальное время они проводили на улице. Там готовили
пищу, ели и отдыхали в тени густой листвы, а в дом заходили только ночью,
когда пора было ложиться. Я же, наоборот, подолгу сидела внутри.
Команда из местного Красного Креста разговаривала с местными
жителями на их родном языке, и мне не хотелось, чтобы они считали себя
обязанными включать меня в беседу. Она шла плавно, очень потихоокеански: все сидели кружком и пели под гитару, так что я всегда
боялась им помешать.
В деревнях для питья употребляли дождевую воду, которая на Берегу
Штормов всегда имелась в избытке, но купаться и стирать ходили к реке.
Женщины мылись все вместе, полностью одетые. Дальше на реку шли
мужчины, а вот что делать со мной, никто не знал. В конце концов, мне
стали выделять собственное время, и, по сигналу церковного колокола, все
уходили с реки и освобождали ее для меня. Я, правда, до конца их системе
не доверяла, и все равно купалась в одежде.
За время, проведенное на островах, я прочитала массу книг, в том числе
биографию Нельсона Манделы. Местные жители занимались сельским
хозяйством и много внимания уделяли своим посадкам. Мы могли работать
с ними не больше двух часов в сутки, и то при определенном везении. Надо
было как-то убивать время. Острова оказались поистине райским уголком,
но, честно говоря, я там здорово скучала. Мне не хватало привычной
загруженности, как в Южном Судане или Ачехе.
Конечно, ни интернета, ни телевидения в джунглях не было – разве что
радио, которое принимала ретрансляционная станция в деревне. Раз в день
мы связывались с офисом в Хониаре, исключительно проверки ради. Мы
подтверждали, что с нами все в порядке, а они сообщали нам сводку
погоды, чтобы мы знали, когда лучше отправиться в обратный путь. Но вот
однажды глава офиса распорядился, чтобы мы сворачивали дела и
возвращались немедленно. В ближайшие пару дней на островах ожидался
сильный циклон, в джунглях нам угрожала опасность. Надо было
торопиться назад.
Мы решили, что с вечера упакуем вещи, немного поспим, а потом
затемно выйдем из деревни, чтобы к рассвету добраться до побережья –
ранним утром погода лучше всего подходила для путешествия обратно в

Хониару. В два часа ночи Бен разбудил меня, чтобы сообщить, что вода в
реке быстро прибывает. Пока я спала, у них произошел несчастный случай:
какие-то ребятишки попытались переправиться, и их смыло течением.
Парни из Красного Креста на каноэ, выдолбленных из пальмовых стволов,
бросились к ним и спасли. А заодно поняли, что реку надо переходить
немедленно. Если мы задержимся, то пропустим окно, и застрянем на
побережье до прихода циклона.
Уходили мы в расширенном составе по сравнению с тем, в котором
пришли. Один из сотрудников решил забрать с собой беременную невесту,
а она – своего сынишку. А еще мы везли пятьдесят килограмм бетельного
ореха. Этот орех – природный наркотик, широко распространенный в Азии
и Океании; его оранжевая мякоть вызывает легкую эйфорию. В городе он
стоил дороже, чем в деревне, поэтому парни собирались на нем
подзаработать. Терять прибыль они категорически отказались.
Соответственно, помимо рабочего оборудования и лишних пассажиров,
нам предстояло транспортировать через джунгли пару-тройку мешков. Ах
да, и поросенка. Только не спрашивайте, зачем.
Несколько дней назад, когда мы переходили реку, вода была мне чуть
выше колен. Сейчас она достигала груди, а в ширину река разлилась метров
на тридцать с каждой стороны. Наша беременная оказалась слишком
миниатюрной, чтобы идти по реке вброд, поэтому я несла ее под мышкой.
Второй рукой я придерживала на голове рюкзак, но когда мы дошли почти
до середины, Бен поскользнулся, и его едва не унесло. Я бросила рюкзак,
чтобы его подхватить, но он сумел уцепиться за лямку и тянул рюкзак за
собой. Получилось, что я одна тащила их обоих (а заодно и рюкзак) до
противоположного берега.
Три часа мы добирались от реки до побережья под проливным дождем, в
мокрой одежде и с рюкзаками, полными воды. К рассвету мы вышли на
пляж, но понятия не имели, как развивается циклон, потому что не могли
связаться с Хониарой. Спутникового телефона у нас не было. Конечно, мне
следовало вести себя осторожней, но я доверилась местной команде, а они
легко относились к вылазкам на Берег Штормов, поскольку ездили туда
минимум раз в месяц. Я решила не утруждать себя изучением протоколов
безопасности и ограничиться обычными проверками по радио.
Прибой был чудовищный, но, по последней полученной нами
информации, незадолго до прихода циклона должно было появиться окно,
которым мы и собирались воспользоваться. Возвращаться в деревню не
имело смысла. Мы потратили немало времени, чтобы загрузить в лодку
тюки и пассажиров, ведь грузы туда приходилось закидывать, а людям

добираться вплавь. К тому моменту, когда мы закончили, океан вроде бы
успокоился. Его поверхность стала гладкой, почти как зеркало. Тревогу
вызывало, скорее, небо у нас над головой.
Мы только-только отошли от берега, как парни вдруг заглушили мотор.
– Что случилось? – спросила я.
– Надо бы топлива добавить в бак, – объяснил Бен.
У нас была канистра с бензином, но в моторе он закончился, и никто не
взялся бы заливать горючее, когда лодка прыгает на волнах.
– Может, стоило это сделать, пока мы были на берегу? –
поинтересовалась я.
Логика островитян не поддавалась моему пониманию.
Ребята открутили от мотора бак, вплавь вернулись на берег с баком и
канистрой, и залили бензин. Тем временем я скакала по волнам в
открытом море, в лодке без мотора, с беременной женщиной, ребенком и
детенышем свиньи на борту. Нетрудно догадаться, что якоря у нас тоже не
было.
Мы на самом краю Тихого океана, – мысленно утешала я себя. – Тут
рукой подать до Южной Америки.
К чести моих спутников, они держались совершенно спокойно. Да и я
находила некоторое удовольствие в качании на волнах. Ребята залили бак,
вернулись на лодку, и мы поплыли дальше. Никто не нервничал – включая
меня тоже. Но тут мы обогнули мыс, и наше спокойствие чуток
пошатнулось. Океан за проливом прямо-таки бушевал. А потом полил
дождь.
Лодка пробивалась сквозь волны, едва продвигаясь вперед. Нос ее
задирался в воздух, а потом обрушивался вниз, отчего мы постоянно
скакали на своих пластиковых сиденьях. Мне казалось, мои почки вот-вот
отвалятся. Ребенок ревел, свинья тоже, а я в уме вела мучительные
расчеты. До берега около пятисот метров, доплыть я смогу. Вопрос в том,
кого брать с собой. Мужчины умеют плавать, пусть добираются сами.
Утащу я беременную и ребенка? Думаю, да. А свинью? Нет, скорее всего. И
уж точно я не собираюсь спасать мешки с чертовым орехом.
Мы провели в лодке шесть или семь часов, но до Хониары было попрежнему далеко. Бред какой-то! Надо придумать план получше! Я
сказала парням при первой возможности причалить к берегу: мы должны
построить себе убежище. Горючее у нас могло вот-вот закончиться. Из
Хониары до места мы добрались в прошлый раз за четыре часа. Ребята
посоветовали мне потерпеть еще чуть-чуть. Через пару пляжей мы сможем
подплыть к тому, от которого идет дорога к городу. Высадившись на нем,

мы свяжемся с офисом, и за нами пришлют машину.
Как ни удивительно, но до пляжа мы добрались и даже подошли
непосредственно к берегу, так что не пришлось выкидывать грузы и
вылавливать их и пассажиров потом из воды. В бухте находилась деревня,
где мы смогли укрыться, и телефон, по которому связались с офисом в
Хониаре. Нам объяснили, что циклон пришел раньше времени. Мы
оказались в самом его эпицентре. Машину, конечно, вышлют, но она
приедет только через несколько часов. Пока же мы можем расслабиться и
наслаждаться штормом.
На
Соломоновых Островах функционировала
международная
полицейская служба RAMSI. Большинство ее сотрудников было из
федеральной полиции Австралии, а также с Папуа-Новая Гвинея, Фиджи и
других тихоокеанских архипелагов. Несмотря на райскую жизнь, на
Островах периодически возникали волнения – так, в 2003 году там
поднялось восстание из-за передела земель. В 2005 году погиб
австралийский офицер полиции, а незадолго до моего приезда во время
стычек местные жители разграбили и сожгли несколько магазинов,
принадлежавших иностранцам. Вооруженные полицейские в шортах и
сандалиях патрулировали улицы Хониары.
В отеле, где меня поселили в Хониаре, жила группа пилотоввертолетчиков, вызванных на подмогу местным ВВС. Все были в годах и
раньше служили в армии. Они отпускали тяжеловесные шутки, пили
дорогое спиртное и в обязательном порядке имели свои клички. Мы
шутили, что они страдают от авиационного пост-разводного синдрома. Это
были суровые ребята, но все как один нежно заботились обо мне.
Добравшись, наконец, до отеля после наших мытарств на Берегу
Штормов, я вошла в холл мокрая с головы до пят. С момента, когда меня
разбудили и сказали, что надо отправляться в путь немедленно, прошло
около шестнадцати часов. Обычно в конце рабочего дня я выглядела всетаки более презентабельно. Пилоты уставились на меня с разинутыми
ртами.
– Где, черт побери, ты была? Ты знаешь, что на островах циклон?
– О да, знаю, – расхохоталась я и объяснила, что с нами произошло.
– Почему ты не позвонила нам? Мы бы прилетели за тобой на вертолете!
Вертолет из Хониары долетал до Берега Штормов за каких-то
пятнадцать минут, но я не смогла бы воспользоваться их предложением,
поскольку мне нельзя было летать на вертолетах, принадлежащих ВВС – я
сотрудник Красного Креста, а Красный Крест держит нейтралитет.
После циклона я наложила запрет на любые дальнейшие вылазки к

Берегу Штормов до тех пор, пока не будет выработан четкий протокол
безопасности. Пустив в ход свои навыки спасателя, приобретенные в
Квинсленде, и обычный здравый смысл, я составила список того, что нам
обязательно
нужно:
аварийный
радиомаяк
на
лодке
плюс
водонепроницаемые рации и спутниковые телефоны. Я узнала, что ни у
одного из моих сотрудников не было лицензии на управление моторкой,
поэтому заставила их пройти необходимое обучение и получить права, а за
пару следующих недель закупила на лодку кофры, резиновые мешки и
спасательные жилеты. Жить не напрягаясь, как островитяне, было очень
славно, но я не могла допустить, чтобы кто-то погиб.
Туристы на Хониару заглядывали редко, не то что на Фиджи или
Вануату, и то обычно проездом на другие острова. В городе имелась пара
приличных ресторанов и несколько средненьких отелей, а также
достаточно многочисленное сообщество экспатов.
Некоторые из пилотов-вертолетчиков увлекались дайвингом, как я, и в
выходные мы частенько брали напрокат акваланги и ездили понырять. Я
начала заниматься еще в старшей школе, но пристрастилась к дайвингу
благодаря командировкам. В свои заслуженные уик-енды я охотно
выбиралась поплавать, пускай даже в одиночку, чтобы приятно скоротать
время. Большинство самых красивых мест для дайвинга на нашей планете
находится в удаленных глухих уголках, но именно там я порой оказывалась
по работе. Лицензию на погружения я получила в Египте, когда отдыхала
после Йироля, а лучший дайвинг в жизни у меня был в Порт-Судане, у
берегов Красного моря. В Южной Африке я ныряла понаблюдать за
резвящимися тюленями. Правда, я быстро поняла, что нахожусь в
охотничьих угодьях большой белой акулы и мало чем отличаюсь от тюленя
в своем толстом черном гидрокостюме.
Дайвинг на Соломоновых Островах тоже приносил немало впечатлений.
Там велись довольно активные действия во время Второй мировой войны,
и на дне лежало несколько затонувших военных судов, в том числе
громадная японская подводная лодка, обнаруженная прямо у одного из
пляжей Гуадалканала. Субмарину атаковал новозеландский военный
крейсер и оба судна, серьезно поврежденные, предпочли причалить к
берегу. Но субмарина с него соскользнула, проехала по дну еще метров
десять-пятнадцать и так и осталась там нетронутая, за исключением
пробоины в носовой части, через которую можно было в нее заплыть, на
глубине около 30 метров. Близ Гизо мы ныряли к останкам боевого
истребителя Хеллкэт, на котором якобы летал Дж. Ф. Кеннеди. Я не знаю

даже, правда ли он служил пилотом, но погружаться там было круто.
Кроме дайвинга, в свободное время я изучала потаенные бухточки и
пляжи, где купалась в изумрудных водах на фоне райских пейзажей. И
одновременно думала, что, конечно, такая гуманитарная помощь очень
даже хороша, но для меня Соломоновы Острова – последний подобный
контракт. Хорошо, что я в полной мере насладилась парой месяцев там,
потому что больше на такую работу не соглашалась.
Помимо проекта на Берегу Штормов я работала на Малаите, еще одном
острове, к северо-востоку от Гуадалканала. Десятилетиями жители
Малаиты насыпали кораллы на морское дно, строя искусственные
островки у побережья, на которых ставили свои дома, школы и церкви –
памятник богу. Некоторым из искусственных островов было больше ста
лет, и их связывали между собой коралловые перешейки, выросшие
самостоятельно. Мне они напоминали фильм Водный мир с Кевином
Костнером в главной роли. Очень красивые места!
К сожалению, там не было земли под поля или огороды, равно как и
безопасных гаваней на случай шторма. Жители искусственных островов
конфликтовали с населением основного, поэтому не имели доступа к
тамошним природным ресурсам. Красный Крест отмечал высокую
смертность у детей с искусственных островов, вызванную, в том числе,
сильной удаленностью от медицинских учреждений. До берега
приходилось долго добираться на лодке, а если мужчины выходили в море
на рыбалку, или была ночь, то ожидание грозило больному ребенку
смертью.
Мы могли посоветовать островитянам только самые простые меры по
борьбе с заболеваниями, например, создание запасов кокосового ореха,
молоко которого следовало давать детям при обезвоживании. Мы также
прикладывали усилия к примирению между островитянами и жителями
побережья, чтобы те могли где-то укрываться на время шторма или при
угрозе цунами. За несколько месяцев до моего приезда цунами ударило по
северной части архипелага; я сомневалась, что искусственные острова
выдержат землетрясение, не говоря уже о гигантской волне.
На островах мы обычно проводили один-два дня, знакомясь с местной
общиной. Порой там бывало нелегко: люди жили на обломке, точащем
посреди океана, без всяких современных удобств, но никто не говорил, что
пропаганда гигиены – сплошная синекура. Диета из сухой лапши и
консервов продолжалась, но теперь без бонусов в виде кокосов и ананасов.
Чтобы помыться, я прыгала в море – за неимением других вариантов. С

туалетом была отдельная история. Место на острове ценилось очень
высоко, так что нужник на земле был недостижимой роскошью. Шаткие
дощатые мостки, на высоте примерно метра над водой, вели к небольшому
коралловому выступу метрах в тридцати от берега. В конце мостков
обычно (но не всегда) стояло пластиковое заграждение, за которым
располагалась крошечная платформа. Присев на ней на корточки, надо
было свесить голую задницу над морем, чтобы все, что из тебя
исторгалось, смыли волны.
Для тех, кто лет этак с двух тренировался ходить по скользким мосткам
и зависать над платформой, в этом не было ничего сложного, в отличие от
меня. Во время прилива под мостками хотя бы плескалась вода, но в отлив
ты шел над голыми кораллами, обычно густо покрытыми испражнениями.
Мне как медсестре перспектива рухнуть с шатающего настила на острые
заросли кораллов, политые дерьмом, казалась не особенно
привлекательной. Собственно, я бы всем советовала по возможности
такого избегать. Мой график посещения туалета зависел от приливов и
отливов.
Однажды ночью, когда мы гостили на искусственном островке, я
проснулась около четырех часов с переполненным мочевым пузырем.
Хозяева домика поселили меня в отдельной комнате, но за дверью
расположилось шестеро человек, мирно спавших на полу, через которых
мне пришлось бы перешагивать, чтобы выбраться наружу. Потом в полной
темноте я бы побрела по деревеньке, где все жили друг у друга на головах,
через весь островок по шатающимся «мосткам смерти», потом по
платформе до воды… Казалось, я пролежала несколько часов, уговаривая
себя, что не так уж и хочу в туалет. Наконец, я решила выпить всю воду из
бутылки, которая была у меня с собой, и написать в нее. Я знала, что
хозяева сильно удивятся, если услышат из комнаты странный звук, но это
был мой единственный шанс. Утром я втихаря вынесла из дома бутылку с
мочой.
Я провела на Малаите несколько недель, пока Красный Крест работал с
местными общинами, и там мне жилось немного комфортней, чем на
искусственных островах. У местных ребятишек я выменивала на батарейки
морских звезд, чтобы слегка разнообразить нашу диету из лапши и
консервов. Пару раз мне удалось заполучить даже лобстера и краба, но
дальше канал поставок иссяк. Женщина, у которой я жила на Малаите,
сильно из-за этого переживала, и при первой возможности устроила для
меня крабовый гала-ужин. К сожалению, на поверку крабов оказалось
всего два, и их разделили между всеми членами семьи, мне же, как

почетной гостье, досталась крабовая икра. Я ненавижу крабовую икру, но
что я могла поделать? Они отдали мне самое ценное, лучший деликатес. Я
смешала икру со своей лапшой и кое-как затолкала в рот, с благодарной
улыбкой на лице.
Через несколько недель я начала задаваться вопросом, может ли человек
размокнуть. Из-за постоянных дождей, влажного воздуха и мытья прямо в
одежде грибковая инфекция, которую я подхватила в Непале, вылилась в
серию абсцессов. Один нарыв вспух сразу после приезда на Соломоновы
Острова, так что я начала активно мыться деттолем, чтобы убить всех
микроорганизмов, вздумавших селиться у меня на шее и груди. Во время
поездки на Малаиту нарыв, появившийся еще раньше, начал расти. Я
подозревала, что дело неладно, но не могла толком его осмотреть, потому
что в домике не было электричества, и в комнатах стоял полумрак. Я
раздобыла налобный фонарик и попыталась разглядеть себя в запятнанном
стареньком зеркале в ванной. Ничего. Я попробовала сделать фото – мои
первые отвратительные селфи. Нарыв оказался красным с зеленым
центром, и краснота, похоже, начинала распространяться к плечу. На
ощупь он был мягкий, но с уплотнением посередине – тревожный сигнал.
К тому же, у меня немного поднялась температура. Медлить было нельзя.
Я нуждалась в лечении, но местная клиника не работала, а персонал
Красного Креста я никак не могла отыскать, поэтому решила разобраться
сама. Надо вскрыть эту штуку и как следует все вычистить, подумала я. Но
для этого требовался свет. И надо было видеть, что я делаю. Я решила
пойти и открутить зеркало заднего вида от своего пикапа, чтобы
рассмотреть абсцесс при свете дня.
Я кое-как приладила зеркало на заднем колесе машины, вытащила из
аптечки скальпель и сделала разрез точно посередине нарыва. Частично я
добилась успеха: наружу потек зловонный гной, но боль оказалась такой
силы, что у меня закружилась голова. Я едва держалась, стоя на коленях,
поэтому решила продолжить операцию в помещении. Там я как следует
окопаюсь и вычищу заразу. Ну и если рухну в обморок, то хотя бы под
крышей.
В комнате, вооружившись зеркалом заднего вида, налобным фонариком
и пинцетом, я опять взялась за дело. Мучимая тошнотой и почти ослепнув
от боли, я все-таки вытащила из абсцесса плотную зеленую головку,
которая, по моим предположениям, должна была походить на небольшой
шарик – как у прыща. На самом деле она больше напоминала корень. Когда
я, наконец, извлекла ее наружу, у меня в груди осталась дырка диаметром с
сигаретный окурок, и мне пришлось ухватиться за раковину, чтобы не

осесть на пол.
Как выяснилось позднее, у меня была тропическая язва. Она часто
встречается на Соломоновых Островах из-за влажности и солнечного
излучения, и без своевременного лечения может представлять угрозу для
жизни. За следующие семь недель у меня появилось еще восемь таких же
нарывов, что начинало сильно раздражать. С каждым из них я
разделывалась по очереди, пока один не вылез прямо на лице. Даже я не
была такой отчаянной, чтобы взяться за операцию на собственной
физиономии. Пришел момент признать поражение.
Всего за пару недель до конца контракта я покинула Соломоновы
Острова и поехала домой, лечиться лошадиными дозами антибиотиков.
Это было первое из экзотических заболеваний, которых я умудрилась
нахватать за свою карьеру. Но, к несчастью, далеко не последнее.

10
Что сказал бы Рей Мартин?
В ноябре 2007 года циклон Губа атаковал юго-восточное побережье
Папуа-Новой Гвинеи, унеся жизни минимум 149 человек. Оползни и
наводнения, вызванные проливными дождями, смывали за собой мосты,
дороги и десятки, даже сотни домов. В результате погибло еще 200 человек
– в основном, утонув, – и тысячи остались без крова.
После Соломоновых Островов я вернулась к учебе и бралась за короткие
миссии, дожидаясь, пока появится что-нибудь серьезное. И тут подруга,
работавшая в Oxfam, позвонила мне спросить, не хочу ли я съездить в
Папуа-Новую Гвинею – взять на себя программу по водоснабжению и
санитарии в рамках крупного гуманитарного проекта. После циклона
прошло всего пару недель, я никогда раньше не участвовала в подобных
миссиях, поэтому сразу согласилась.
Другая моя подруга, Эмма, много работала в ПНГ. Она была
консультантом по профилактике ВИЧ и обладала большим опытом
гуманитарных операций, так что ее мнению я могла доверять. Эмма
рассказывала много ужасных историй, связанных с местными
сексуальными практиками и заражением ВИЧ: про то, как мужчины
делали надрезы на члене и вставляли под кожу жемчужины, чтобы
доставлять партнерше больше удовольствия, или о групповых
изнасилованиях, которые считались вполне приемлемыми. Ясно было, что
ситуация там непростая, но в целом, насколько мне показалось, Эмма
осталась довольна своим пребыванием в Папуа-Новой Гвинее.
Я написала ей смс, сообщив, что отправляюсь туда. Отлично, – ответила
она, – а куда именно? Надеюсь, не в Попондетту? Эмма работала по всему
свету, в Эфиопии и Эритрее, так что в нашей сфере считалась настоящей
сорвиголовой. Я спросила, почему Попондетта кажется ей проблемой,
поскольку ехала как раз туда. Это единственное место, где мне было понастоящему страшно, – ответила она. – Ни за что туда не вернусь.
Дальше она объяснила, что расширение производства пальмового масла
вызвало в городе рост преступности. Добыча масла приносила миллионы,
и рабочим хорошо платили за то, чтобы они выращивали пальмы и
собирали урожай, но деньги прямиком текли в бары и игровые клубы
Попондетты. В день зарплаты в городе начиналась полная анархия,
пьянство и беспорядки.

Мой отец работал в Папуа-Новой Гвинее и рассказывал мне кое-что об
этой стране, например, о посадках самолета на склонах гор или пеших
маршах через джунгли. Его рассказы у меня в голове смешивались со всем,
что я читала про бойцов АНЗАК (Австралийского и Новозеландского
Армейского Корпуса) на Кокодском тракте: как они шли по тропической
жаре с винтовками за спиной, тесня японцев назад к северному морю. Мой
дед воевал там во Вторую мировую, отчего мне еще сильней хотелось
увидеть эти места. Кроме того, я была уверена, что там не может быть
хуже, чем в Орукуне.
Попондетта находится близ порта Оро-Бей, на северном побережье
Папуа-Новой Гвинеи, прямо напротив Порт-Морсби, если двигаться на
северо-восток. Там начинается Кокодский тракт, тянущийся на сотню
километров через горный хребет, который делит территорию страны ровно
напополам. Циклон Губа налетел с Соломонова моря и ударил по Оро-Бей,
но настоящее бедствие началось, когда ливни дошли до гор. Из-за массовой
нелегальной вырубки лесов на высокогорье были свалены тысячи
спиленных деревьев. Когда пришел циклон, потоки воды стали смывать их
вниз по рекам. Сход громадных стволов нанес региону тяжелый ущерб,
уничтожив многие деревни, стоявшие на берегах. В международных СМИ
циклон Губа особенно не освещался, но урон был колоссальный.
Команда экстренного реагирования Oxfam находилась в Папуа-Новой
Гвинее около месяца к моменту моего приезда, но до сих пор не имела
возможности провести подробный осмотр. Попондетта оказалась
практически недосягаемой: доступ к ней по дорогам из Оро-Бей был
отрезан, да и сам порт сильно пострадал. Аэропорт кое-как работал, но
обрушился мост над рекой, поэтому через нее перебирались на
внедорожниках вброд. Прекратились и поставки товаров, так что полки в
супермаркете стояли пустыми и в городе действовал вынужденный сухой
закон.
С моей точки зрения, это было прекрасно. Без выпивки,
провоцировавшей насилие, Попондетта оказалась вполне мирным, даже
приятным городком. Жители вели себя очень дружелюбно, хотя им
приходилось очень нелегко. Пищи не хватало, но они горели желанием
поучаствовать в наших восстановительных работах, чтобы вернуть город к
нормальной жизни. Правда, за два дня до моего отъезда, супермаркет
открылся, алкоголь снова поступил в продажу, и я увидела Попондетту, о
которой рассказывала Эмма, моя подруга. Те два последних дня я
просидела взаперти в отеле, за двухметровым забором с колючей

проволокой поверху, вся обратившись в слух. Люди бурно праздновали,
пили и устраивали драки – точно как по пятницам в Орукуне. Можно было
подумать, что в стране революция.
Тем не менее, до этого момента все шло прекрасно. Нам приходилось
бороться только с последствиями циклона. Жители, пострадавшие от
стихии, не особенно ожидали помощи, поскольку правительственные и
гуманитарные организации редко посылали туда свои миссии, даже в
случае кризиса, и они привыкли справляться сами. Тем больше люди
удивлялись нашему приезду и благодарили за все, что мы привозили и что
делали для них.
Поскольку дороги или смыло, или завалило бревнами, осмотры мы
проводили в основном с вертолета. В первый же вылет я отправилась в
горы, как раз к Кокодскому тракту. Глядя сверху, я смогла оценить масштаб
ущерба, нанесенного сходом бревен: гигантские стволы деревьев
перекрывали русла рек, наваленные друг на друга, словно спички. Диаметр
некоторых из них был больше моего роста, так что разобрать завалы не
представлялось возможным. Строить деревни на прежних местах мы не
могли. Людей надо было переселять. К счастью, территории Папуа-Новой
Гвинеи это позволяли, и мы не сталкивались с проблемами политического
или транспортного характера, как в Банда-Ачех.
Три или четыре дня я оценивала состояние деревень близ Кокоды, ночуя
в хижинах и домиках местных жителей. От меня требовалось разобраться с
вопросами водоснабжения и санитарии в населенных пунктах,
пострадавших от циклона. Я посетила заодно и Музей Кокодского тракта.
Конечно, трудности, с которыми мы сталкивались сейчас, не шли ни в
какое сравнение с лишениями, перенесенными солдатами АНЗАК. Позднее
я узнала, что мой дед заработал малярию, находясь там, как и многие
австралийские солдаты. Сам он о войне никогда не говорил.
Закончив с оценкой, мы с командой позвонили в Попондетту вызвать
вертолет и практически весь день простояли на футбольном поле с
задранными головами, дожидаясь своего транспорта, который так и не
прибыл. На следующий день мой коллега Лиам решил прокатиться на
машине до соседней деревни, а я продолжила ждать. Наконец, вертолет
появился – с символикой оборонных сил Папуа-Новой Гвинеи на борту и
пилотом, жевавшим самый громадный кусок бетельного ореха, какой мне
когда-либо приходилось видеть.
– А вам разрешается жевать бетель во время работы? – поинтересовалась
я. Конечно, бетельный орех – не самый сильный в мире наркотик, но все-

таки…
Пилот в ответ пожал плечами и широко улыбнулся.
Я дожидалась вертолета почти двое суток, поэтому решила рискнуть:
пробормотала про себя молитву и пристегнула ремни. Когда вертолет
оторвался от земли, пилот спросил, видела ли я бревна, завалившие речное
русло.
– Вы же прилетели оценивать ущерб? Так я вам его покажу, – заявил он.
В результате до самой Попондетты мы летели вдоль русла реки, под
углом 45 ° к земле, едва не задевая верхушки деревьев. Пол в кабине был из
прозрачного закаленного стекла, и я сидела в самом носу вертолета, так
что они мелькали прямо у меня под ногами. Пилот оказался отчаянным
парнем – несколько раз мне казалось, что нам конец. Однако, должна
признать, фотографии я сделала потрясающие.
Много времени мы провели в северной части провинции Оро,
инспектируя деревни по берегам реки Кумузи. Вода в ней больше
напоминала горячий шоколад – настолько ее загрязняли почвы, сползавшие
с горных склонов. Раньше река являлась главным источником питьевой
воды в регионе, но теперь стала бесполезной, поскольку пить оттуда было
нельзя.
Одна из общин, которые я посетила, переселилась повыше, на холм, но и
там с водой имелись проблемы. Нам удалось обнаружить несколько
родников, но очень скудных; чтобы обеспечить деревню водой, ведро
следовало держать под струйкой практически постоянно. Мы решили
попробовать метод песчаной фильтрации, когда возле русла реки
выкапывается яма и вода, поднимаясь на поверхность, проходит через
песок и очищается, после чего ее можно пить. Когда яма была выкопана, я
сказала местным жителям, что через пару дней вернусь проверить, все ли в
порядке.
Деревня стояла на крутом склоне, и подниматься к ней приходилось по
густой и скользкой черной грязи, что мне давалось с большим трудом.
Когда я вернулась, жители деревни высыпали встречать меня, распевая
традиционное приветствие: «Оро-оро-оро!». Они спустились на берег, а
потом, задом наперед, двинулись вверх по холму – поворачиваться к гостю
спиной считалось крайне невежливым. Поднимаясь, они продолжали петь.
Они пели, пока я карабкалась по склону в своих шлепанцах, и точно также
пели, когда я поскользнулась и рассекла себе ногу обо что-то острое в
грязи. Опустив голову, я увидела здоровенную рану, всю в крови и глине, но
местные продолжали свое «оро-оро-оро!». На местном языке это означает

«добро пожаловать».
На вершине холма я кое-как залепила ногу пластырем и присела
переговорить с жителями деревни. Они сказали, что воды в яме полно, но
она небезопасна.
– Что вы имеете в виду? Кто-то заболел?
Я понятия не имела, почему песчаная фильтрация могла дать сбой, но
люди настаивали, что вода небезопасна.
С повязкой на очень сильно болевшей ноге, я была вынуждена
спуститься обратно и осмотреть яму, чтобы разобраться, что происходит.
Из рюкзака я достала кружку, зачерпнула воды и выпила. Крышки на яме не
предусматривалось, так что в идеальной чистоте воды я сомневалась и
понимала, что мой деликатный австралийский желудок может
отреагировать приступом поноса, но мне хотелось доказать деревенским,
что все в порядке.
– Видите, – сказала я, – воду можно пить.
– Да, но это небезопасно, – повторили они, указывая на
противоположный берег реки. Я подняла глаза. На том берегу лежал
огромный крокодил. Ну просто монстр.
– Раньше его тут не было, – объяснили деревенские. – Появился только
после циклона и не хочет уплывать. Нельзя отправлять детей за водой, это
небезопасно.
Аааааа, – подумала я, стоя у ямы с кружкой в руке как идиотка, –
небезопасно!
Жители деревни продолжили временно набирать воду из родника, а я
вернулась в Попондетту, чтобы решить проблему. (А заодно что-то сделать
с ногой, поскольку рана выглядела страшновато). На кластерном
совещании следующим утром, где представители всех гуманитарных
организаций, присутствовавших в регионе, встречались с местным
правительством и полицейскими для обсуждения разных программ, я
рассказала о гигантском крокодиле, из-за которого оказался под угрозой
мой проект по водоснабжению.
Местные полицейские с радостью взялись от него избавиться. Если я
дам денег на бензин и немного поощрю сотрудников, они на моторке
дойдут до деревни и застрелят крокодила.
– Это очень щедрое предложение, – любезно ответила я. В Oxfam я была
новичком и толком не знала, авторизуют ли мне платеж за отстрел
крокодила – урок с охотой на привидений в Банда-Ачехе не прошел даром.
Я мучительно думала, что теперь делать. На что надо ориентироваться в
подобных ситуациях? Я попыталась представить, что эта история попала в

60 минут. Что сказал бы Рей Мартин? В конце концов, я решила, что Рей
наверняка одобрил бы убийство крокодила ради того, чтобы у людей
появился доступ к чистой воде.
Я сказала полицейским, что выписать чек за охоту на крокодила не могу,
но вот если они будут патрулировать реку Кумузи и вдруг обнаружат угрозу
для безопасности населения, которую придется устранить, Oxfam
непременно им это оплатит.
На следующий день полицейские вернулись с патрулирования и
объявили, что им попался огромный крокодил, и они пытались его
расстрелять, но пули отскакивали от черепа. Требовалось оружие
посерьезней. Местные военные, присутствовавшие на встрече, при этих
словах громко расхохотались. Оружие у них имелось, и они были не против
пустить его в ход. Правда, им тоже требовалось горючее, ну и поощрение
для солдат, так что мне пришлось выписать чек за еще один патруль. К
счастью, на этот раз результат был достигнут.
В другой деревне на Кумузу для нас соорудили нечто вроде
триумфальной арки из стеблей бамбука и пальмовых листьев. Жители
вышли нас встречать в традиционных костюмах: с разноцветными
тюрбанами на головах, ожерельями из кабаньих клыков и в пестрых юбках
вокруг бедер. На некоторых красовались роскошные боа из цветов
гибискуса. И снова то же самое приветственное «оро-оро-оро!».
Мы привезли им то, что в Папуа-Новой Гвинее называют «карго», то
есть материалы, которых на острове нет. Ничего особенного: обычные
канистры и кое-какие строительные инструменты, но они были очень
признательны за такие «щедрые» дары. Нам даже построили специальный
навес для ночлега. Собственно, это была просто слегка приподнятая над
землей платформа из бамбука и травы; судя по ее виду, на строительство
ушло часа два, не больше.
– Я не могу там спать, – сказала я коллегам. – Помост недостаточно
прочный. Лучше лягу на земле.
– Это будет неуважение, его строили специально для нас!
– Да он же развалится!
Тем не менее, мне не хотелось показаться невежливой. Словно королеву,
меня повели к навесу: деревенские жители продолжали петь, а я махала во
все стороны рукой и улыбалась. Памятуя о Непале, я уже понимала, к чему
все идет.
Я поставила ногу на нижнюю ступеньку лестницы, ведущей на
площадку, и почувствовала, как бамбук прогнулся под ее весом. Стоило мне

оторвать вторую ногу от земли, как ступенька проломилась, и щиколотка
застряла в дыре.
– Черт!
Пение вмиг прекратилось. Вся деревня в ужасе застыла.
Бамбук пропорол мне ногу, и на землю струйкой потекла кровь. Но я все
равно широко улыбалась.
– Все в порядке! Все в порядке! Ничего страшного!
Внезапно двое мужчин сорвались с места и бросились в деревню.
– Куда это они? – спросила я, все еще стоя с ногой в дыре.
– Побежали убивать свинью.
– Побежали что?!
– Они всех подвели; теперь им надо убить свинью, чтобы извиниться
перед тобой.
– Нет! Скажите им никого не убивать! Не трогайте свинью! – поспешно
прокричала я. После циклона свиней осталось совсем мало, и ценились
они очень высоко. Это было все равно что заставить человека сжечь свой
дом за то, что он поцарапал вашу машину.
Высвободившись из обломков бамбуковой лесенки, я кое-как нагнала тех
двоих и отговорила от вынужденного жертвоприношения, хоть и не без
труда. Мы сошлись на компромиссе: перед отъездом они устроят большой
праздник в мою честь. Вместо свиньи жители деревни принесли мне
сувениры, маленькие прощальные подарки, как бы говорящие «спасибо» и
«жаль, что так вышло с твоей ногой». В их числе был наплечник из
вездесущего голубого строительного скотча. Женщины в деревне носили
такие на руке у подмышки, но мне он оказался тесноват и не налезал
дальше запястья. Крошечная старушка попыталась силой протолкнуть его
выше локтя, улыбаясь мне своими оранжевыми от бетеля зубами – ну же,
черт, что я за слониха! – но была вынуждена признать свое поражение.
Она задрала мою руку вверх, как в фильме про Рокки Бальбоа, – да, это
браслет! – как будто так и было задумано.
Гуманитарные организации очень слабо откликнулись на циклон Губа,
хотя для региона он стал настоящей катастрофой. Программа Oxfam была
достаточно скромной и проводилась медленно, но жители провинции Оро
радовались уже и этому. Позднее я шутила, что в случае следующей
глобальной пандемии хочу работать в Оро. Там достаточно рыбы, фруктов,
овощей и мяса, чтобы жители нормально питались, хватает материалов для
строительства, и погода всегда теплая. Этакое идеальное убежище на
случай апокалипсиса – совершенно самодостаточное. Если повезет
избежать малярии и крокодилов, там можно жить-поживать припеваючи.

За свою шестинедельную миссию на Папуа-Новой Гвинее я наладила
работу системы по сбору и сохранению дождевой воды и помогла привести
в порядок несколько местных клиник. На вертолете мы доставляли в
деревни накопительные водяные баки и устанавливали их в клиниках,
чтобы вода всегда имелась в наличии на случай будущих циклонов. Та моя
командировка оказалась очень динамичной, в отличие от других, где
приходится подолгу сидеть на собраниях по планированию и стратегии,
прежде чем перейти к настоящей работе. И как обычно, динамизм очень
меня вдохновлял. Я чувствовала настоящее удовлетворение о того, что
сумела внести свой вклад. У нас не было никаких серьезных провалов. Я
даже спасла от смерти свинью. И почти сумела избежать очередной
тропической болячки.
За несколько дней до вылета домой у меня на стопе появилась язва –
размером с десятицентовую монету, без красноты, но очень болезненная. Я
добралась до Порт-Морсби и через двое суток улетала в Брисбен. К тому
моменту я уже не могла надеть на ногу обувь и едва ходила. Еще ни разу в
жизни я не испытывала такой острой режущей боли. Я не знала, что это, но
понимала – дело серьезное. Когда-то похожая язва была у моего коллеги
Лиама. Когда он пожаловался на боль, я посоветовала ему поменьше
хныкать. Закончилось все в госпитале.
Я прилетела в Брисбен в воскресенье и сразу же обратилась в отделение
скорой помощи. Я чувствовала себя очень глупо, потому что язва не
выглядела опасной, но болело просто невыносимо. Дежурная медсестра
посмотрела на меня примерно так, как я тогда на Лиама, и сказала:
– Обратитесь к терапевту.
– Понимаете, мне нужен специалист по тропической медицине, –
ответила я.
– Пусть сначала посмотрит обычный врач.
– Слушайте, как правило, я этого не говорю, но я сама медработник и
прошла курс по тропической медицине. Мне точно нужен инфекционист.
– Да что вы? Серьезно? – саркастически фыркнула она, закатывая глаза.
Все-таки я убедила ее вызвать доктора, который, как выяснилось, тоже
работал на Папуа-Новой Гвинее. Он бросил беглый взгляд на мою ногу и
спросил, где именно на острове мы базировались.
– В Оро, – ответила я.
– Где-то возле Кумузи?
– Да, точно. Там я и порезала ногу.
– Похоже, у вас язва Кумузи!
Доктор пришел в радостное возбуждение. Он работал в клинике на

Кумузи и сохранил множество приятных воспоминаний, которыми так и
рвался поделиться. Как там борьба с циклоном? «Оро-оро-оро» все еще
поют? Но я вежливо вернула разговор к прежней теме: нестерпимой боли в
ноге.
Итак, у меня открылась язва Бурули. Ее вызывает та же бактерия, что
лепру и туберкулез; без лечения болезнь может стать очень серьезной.
Доктор выписал мне рецепт на антибиотики и энзимы, которые усиливали
их эффект. Таблетки по размеру больше годились для лошадей. Лекарство
надо было принимать минимум месяц – врач посоветовал мне в это время
сидеть дома и ждать, пока подействует лечение.
Через пару дней мне заметно полегчало. У меня была запланирована
очередная командировка в Непал, в рамках миссии Concern Worldwide, и я
решила, что раз самочувствие в порядке, то и бояться нечего – можно
ехать. Я захватила с собой свои лошадиные таблетки и большую часть
срока проработала в Катманду без всяких проблем. Язва полностью
затянулась.
И опять, за пару дней до отъезда в Австралию я проснулась среди ночи с
уже знакомой невыносимой болью. Только накануне я закончила курс
антибиотиков; пока я спала, язва открылась снова. К утру она достигла
размеров пятицентовой монеты. А на следующий день была такой же, как в
первый раз, когда я уезжала с Папуа-Новой Гвинеи.
Общее правило гуманитарных организаций при полевых командировках
– не покупать лекарства в местных аптеках, потому что вы не знаете, что в
них могли положить, и не поддельные ли они. Однако в этом случае я
решила положиться на удачу и все-таки купить таблетки в Непале. Мне
было бы стыдно смотреть в глаза тому врачу в Брисбене после того, как я
нарушила его распоряжение. К счастью, непальское лекарство возымело
эффект. Язва заживала почти три месяца, но, в конце концов, все-таки
прошла.

11
Ослиный экспресс
Я хотела работать в команде оперативного реагирования. Я это четко
понимала. Несколько раз я подавала заявление на тренировочный курс
Координационного Совета по осмотру и оценке в рамках Красного Креста,
после которого можно было попасть в такую команду, но меня никак не
выбирали. В год на курс принимали каких-то пару человек. Дожидаясь,
пока Красный Крест обо мне вспомнит, я могла бы сидеть на одном месте
очень долго, но тем временем Concern Worldwide предложил мне
должность координатора оперативной команды, и я сразу подала заявление
на эту работу.
Concern – крупнейшая ирландская гуманитарная организация,
основанная в 1968 году. Она участвует в долгосрочных строительных
программах, а также в оперативном реагировании на различные
катастрофы, и у нее имеется собственная команда постоянного персонала,
которую могут направить в любую точку света. Она прибывает на место
катастрофы в течение сорока восьми часов, как правило чтобы помочь
местному представительству Concern, уже оперирующему в стране. Такие
выезды обычно краткие – по сравнению с большинством гуманитарных
проектов, – но зато очень эффективные. Один никогда не похож на другой.
Именно этим я и хотела заниматься.
Костяк команды оперативного реагирования в Concern был отлично
сформирован к тому моменту, когда в него добавилась я. Это было
междисциплинарное объединение, способное быстро разворачивать
крупномасштабные операции в сложных условиях после катастрофы. Там
был бухгалтер, старшие по операциям, эксперты по водоснабжению и
канализации и менеджер по персоналу, но команде требовался специалист
в сфере здравоохранения. Моя квалификация не до конца соответствовала
запросам Concern – всего три года опыта полевой работы, в то время как
они хотели пять. Я никогда не управляла бюджетом и логистикой проекта в
рамках целой страны, но что-то их во мне заинтересовало. Хотя
оперативное реагирование было совсем другой историей, я все-таки
зарекомендовала себя в Непале и хорошо справилась с двумя первыми
турами собеседования. Потом я целый день летела в Дублин – на разговор,
который занял ровно восемь минут.
– Просто хотелось посмотреть на вас лично, – объяснили мне в конце.

Меня взяли на работу, и я снова вернулась в Дублин – на полугодовое
отчетное собрание, где мне предстояло поближе познакомиться с
командой. Все это были потрясающие люди: очень опытные, закаленные в
боях гуманитарные работники, десятилетиями работавшие в разных
миссиях. Практически все они любили выпить, за исключением
руководителя подразделения Ричарда. Ричард оказался добродушным
гигантом, который пил только крепкий чай; остальные же могли за вечер
обойти штук пять пабов в поисках идеальной кружечки Гиннесса.
Одним из моих любимцев стал Эрик – швед слегка за шестьдесят,
который на выездах был настоящим энерджайзером, но на собраниях
неизменно засыпал. Несколько десятков лет назад он бросил успешную
карьеру инженера и взялся за гуманитарную деятельность. За это время он
успел поработать по всему миру, в том числе в Ираке во время войны в
Заливе. Эрик отличался суровым характером и терпеть не мог дураков,
поэтому, чтобы заслужить его уважение, мне пришлось приложить немало
усилий. Со временем я его покорила и в награду удостоилась чести
слушать бесчисленные истории о всяких мошенничествах и неудачах в ходе
прошлых миссий. Таких парней, не склонных к сентиментальности, в
гуманитарных организациях попадается очень много. Единственное, что
по-настоящему его расстраивало, это некачественные инженерные работы.
Сталкиваясь с ними, он приходил в бешенство – особенно если работы
были наши.
За ним шел Дэвид, ирландец с акцентом густым, как патока, вечно
рассказывавший о том, как пробирался на крыше грузовика по улицам
Могадишо во время конфликта со сбитыми вертолетами «Блэк Хок» или
сидел за столом, когда пуля пробила стену и поразила коллегу, стоявшего
рядом. Еще один, Роберт, в свободное время жил на ферме и варил сыр.
Как-то раз, переодетым, он пересек без визы границу с Афганистаном,
когда там шла война.
Эти люди вступили в организацию, когда гуманитарная помощь еще не
стала профессией, а безопасность сотрудников – приоритетом. Мне
хотелось их впечатлить, но это было нелегко. Они везде побывали, все
повидали, жили в гораздо более тяжелых условиях, чем я могла себе
представить. Я шутила, что мне никогда их не нагнать, потому что теперь
нашу работу ограничивает слишком много правил, которые они же и
придумывают. Дэвид и Роджер к моменту моего вступления в команду
работали преимущественно в офисе. Роджер занимался программой
снижения рисков при катастрофах, то есть долгосрочным стратегическим
планированием, а не непосредственной деятельностью на местах. Оба

могли на короткое время выезжать на крупные катастрофы, но, как и
остальные старшие члены команды, в основном фокусировались на
глобальной картине.
Руководителем команды оперативного реагирования в регионах была
женщина по имени Эмили, которая, как и я, начинала с работы медсестры.
Она тоже обладала многолетним опытом, управляла операциями Concern в
самых разных странах мира и всегда щедро и открыто делилась этим
опытом со мной. Софи, отвечавшая в команде за финансы, тоже была
человеком искушенным, хоть и в другой сфере. Она сделала карьеру в
банке, но потом взяла отпуск на пять лет, чтобы посвятить себя
гуманитарной работе. Она славилась своей заботливостью – например,
обожала приглашать всю команду к себе на ужин, – и проявляла
невероятную изобретательность в вопросах транспортировки денег по
опасным регионам, где не работали банки и не было банкоматов.
Что мне больше всего нравилось в Concern, так это их стремление
выполнять любую работу как можно лучше. Наверное, дело тут в
ирландской щепетильности и самокритичности. Я оказалась в очень
квалифицированном окружении, подталкивавшем и меня к росту. Можно
было включить в программу еще 50000 человек? Можно было провести ее
более эффективно? Можно было чем-нибудь ее дополнить? Совсем не то,
что в Красном Кресте, где достижениям уделялось гораздо больше
внимания, чем провалам.
Concern вел также очень сложную, но в то же время очень благодарную
работу по полученному им мандату на помощь двадцати самым бедным
странам мира, точнее двадцати самым бедным регионам в этих странах. Я
посвятила ей четыре года, за которые поездила по настоящим задворкам
мира, но я знала, что мои усилия приносят результаты. И я старалась,
чтобы результаты были максимальны.
Поступив на работу, я оставалась на связи практически круглый год.
Если случалось несчастье, я должна была все бросить и лететь. После
звонка я в течение сорока восьми часов оказывалась в самолете.
Предполагалось, что наши миссии не должны длиться больше трех
месяцев, но на практике они всегда затягивались. Я либо жила где-то в
кошмарных, едва переносимых условиях, либо дожидалась перелета в
следующее такое же место в убогом зале местного аэропорта. В такой
ситуации вести нормальную жизнь было невозможно. А уж личную тем
более. Работая на Concern, я сменила трех партнерш, одна из которых
порвала со мной по спутниковому телефону, когда я уже шесть недель как
находилась в командировке. Звонок стоил мне три доллара в минуту, и я

буквально в тот момент держала на руках истощенных чернокожих
младенцев. Жаль нас не премировали за такой гуманитарный героизм.
В первую командировку от Concern я отправилась в Эфиопию, в
западной Африке. Там работала постоянная команда местных сотрудников,
реализовывавшая долгосрочные программы по борьбе с голодом и
развитию сельского хозяйства, но стране грозил продовольственный
кризис, и меня отправляли для оказания дополнительной поддержки, пока
ситуация не вышла из-под контроля.
Голод был в Эфиопии явлением сезонным. Когда урожай предыдущего
года подходил к концу, население голодало, но в 2008 процесс вышел за
привычные рамки: произошла засуха, и голод охватил гораздо большее
число людей. В странах, где распространено подобное явление,
гуманитарные
агентства
для
оценки
положения
используют
международную систему подсчета количества голодающих, по которой
переход за 10 % порог считается кризисом. В Эфиопии как раз к этому все
шло, поэтому Concern решил расширить свою программу. Мне предстояло
помочь местной команде взять под опеку новые регионы.
Существует два типа истощения. Одно называется «остановкой в
росте» – дети при нем слишком низенькие и миниатюрные для своих лет.
Это результат долговременного недоедания – то, что мы наблюдали в
Элисе и Орукуне. Другая форма истощения – острая, когда ребенку не
хватает еды прямо сейчас. Ребенок с острым истощением может быть
достаточно высоким и нормально развитым физически, он просто
слишком худой, кожа да кости. Остановка в росте в будущем может
сказываться на мозговых функциях и общем состоянии здоровья, но острое
истощение просто убивает.
Раньше малышей с острым истощением лечили в больницах – кормили
через зонд три-четыре недели, пока не выводили из зоны риска. Это дорого
обходилось матерям, которые были вынуждены отрываться от остальных,
более крепких детей, и от своих сельскохозяйственных угодий, где тем
временем не проводилось никаких работ. Многие матери забирали
ребенка, как только тому становилось чуть получше – по вполне понятным
причинам, – но в долгосрочной перспективе этим детям по-прежнему
грозила опасность. Наблюдение за истощенными детьми также было
проблематичным, поскольку подразумевало перевозку громоздкого
оборудования из деревни в деревню, взвешивание и измерение роста
каждого малыша. Процесс затягивался надолго, а это означало, что дети
попадали в клинику, когда истощение заходило уже очень далеко.

К моменту моего прибытия в Эфиопию ситуация значительно
изменилась – в первую очередь в том, что касалось оценки состояния
детей. Организация «Врачи без границ» обнаружила, что, вне зависимости
от роста, жировая прослойка у них на предплечье приблизительно одной
толщины. Когда ребенок теряет вес, прослойка становится тоньше,
поэтому измеряя окружность предплечья можно достаточно легко
определить, страдает ли он от истощения. В организации разработали
специальную ленту для измерения окружности предплечья со шкалой трех
цветов: красного, желтого и зеленого, которая помогала волонтерам
быстро определять состояние детей. Зеленые деления на ленте означали,
что все в порядке, желтые – умеренное острое истощение, красные –
тяжелое острое истощение. Детей с желтыми и красными показателями
включали в программу Concern.
Способ лечения детей с истощением со временем тоже изменился. В
середине 1990-х специалист по детскому питанию Андре Бриен, наблюдая
за своими детьми, поедавшими из банки «Нутеллу», придумал уникальный
продукт под названием «ПлампиНат», наподобие арахисового масла,
резистентный к размножению бактерий, очень калорийный и не
нуждающийся в охлаждении. Его можно было раздавать родителям, чтобы
они кормили детей дома. Не требовалась ни чистая вода, ни даже мытье
рук: дети отрывали уголок пакета и просто высасывали содержимое. По
программе Concern дети с умеренным истощением получали соевокукурузную муку, обогащенную витаминами, которую смешивали с
растительным маслом для получения высококалорийной смеси, а дети с
острым истощением – «ПлампиНат».
Когда к нам попадали истощенные ребятишки, мы, прежде всего,
проводили так называемый тест на аппетит. Их иммунная система
зачастую оказывалась настолько угнетена, что невозможно было понять, не
страдают ли дети какими-то заболеваниями, также требующими
неотложного вмешательства, поэтому каждому пациенту выдавали пакетик
«ПлампиНат», чтобы проверить, есть ли у него аппетит. (Никогда в жизни
я не испытывала такого счастья, как в моменты, когда у меня на глазах
шестьдесят или того больше изголодавшихся ребятишек высасывали из
пакетиков сладкое арахисовое масло, улыбаясь во весь рот.) Если ребенок
проходил проверку, мы отправляли его с матерью домой, снабдив
двухнедельным запасом «ПлампиНат», а дальше отслеживали прогресс и
обеспечивали продуктом, пока ребенок не оказывался вне опасности.
Детей, не прошедших тест на аппетит, мы оставляли в больнице дня на
четыре. Зачастую у них обнаруживалась малярия или пневмония, реже –

туберкулез или ВИЧ. Чем дольше мы держали детей в больнице, тем
больше был риск перекрестного заражения. Наша работа заключалась в
том, чтобы бороться с истощением; если ребенок серьезно болел, его
следовало передать в настоящее медицинское учреждение. В нашей
больнице мы давали детям продукт на основе молока под названием «F75»,
иногда вводили антибиотики и могли даже сделать переливание крови, но
оборудование у нас было самое примитивное, а детские организмы –
крайне хрупкие. У истощенных малышей объем крови порой оказывался
таким низким, что обычная капельница провоцировала остановку сердца.
Я убедилась в этом воочию в самом начале своей миссии. Истощение
убивало самыми разными путями. За десять дней в Эфиопии у меня на
глазах умерло больше детей, чем за все время работы медсестрой.
Я работала в Шашого, на юго-западе страны, в Области Народностей
Южной Эфиопии. Этот регион находится в нескольких часах езды от
Аддис-Абебы, на краю Рифт-Валли, где когда-то был обнаружен самый
древний скелет человека.
Мы решили обосноваться в Шашого из-за того, что в там участились
случаи острого истощения у детей. В городе уже имелась небольшая
больница, где мы могли работать, а в полутора часах езды оттуда
располагался крупный госпиталь, куда мы отправляли тяжелых пациентов.
В регионе уже сложилась сеть фельдшерских пунктов, откуда к нам
поступали дети с истощением.
Меня заверяли, что больница в Шашого отлично оборудована и
действует с соблюдением всех правил, но это оказалось совсем не так.
Тяжело больные дети лежали в общей палате, на матрасах, брошенных
прямо на пол, и вообще к санитарии в больнице у меня имелась масса
претензий. Местные сестры не соблюдали даже общих рекомендаций по
уходу за пациентами, и практически каждый день кто-нибудь из детей
умирал. Отношение к их смерти тоже было не то, какого я ждала.
Подумаешь, невидаль! Дети в этой стране умирают часто.
На четвертый день после моего приезда к нам доставили ребенка с так
называемым нистагмом, то есть непроизвольными движениями глаз из
стороны в сторону. Раньше я никогда с таким не сталкивалась. Нистагм мог
быть симптомом разных заболеваний, последствием судорог или черепномозговой травмы, но с той же вероятностью и просто нарушением
электролитного баланса. Лабораторией, чтобы это проверить, мы не
располагали. Оборудованием для обследования – тоже. В Шашого не было
интернета, телефонная связь – ужасная. Местные медсестры сказали:

«Симптом означает, что ребенок умрет. Таких уже привозили к ним в
клинику, и сделать ничего не удавалось». Я решила, лучше попробовать
хоть что-то, чем совсем ничего – размешала в воде соли для регидрации и с
ложечки напоила ребенка. К сожалению, через пять минут малыш
скончался. Не знаю, было тому виной мое лечение или он умер бы в любом
случае, но я все равно сильно расстроилась. Я переживала, что мне не
хватает знаний, поэтому приняла решение собирать библиотеку с
необходимыми справочными материалами, которую буду повсюду возить за
собой. Невозможно быть экспертом по всем вопросам, но можно запастись
источником информации.
Помимо работы непосредственно на программе, я участвовала в
переговорах с местными властями по вопросам расширения нашей
деятельности в регионе. Я встречалась с представителями полиции, мэром,
руководством поликлиник и больниц, а также функционерами из
министерств, в частности, здравоохранения и сельского хозяйства.
Процесс шел тяжело, причем по причинам, которых я не могла
предвидеть, поскольку никогда не работала в такой запутанной
политической обстановке. Эфиопское правительство, коррумпированное и
тоталитарное, любой ценой избавлялось от своих политических
оппонентов, и прилагало все усилия, чтобы скрыть правду об истинном
положении дел в стране. Когда там разразилась эпидемия холеры,
гуманитарным организациям было приказано называть болезнь «острой
водной диареей», а нам запрещалось использовать слово «недоедание»
в разговорах с правительственными чиновниками. Мы не могли открыто
говорить о растущем числе случаев истощения, с которыми сталкивались,
поскольку правительство держало общественное мнение под строгим
контролем. Если правительство не может накормить свой народ, то это
плохое правительство, а из-за Боба Гелдофа и его фестиваля Live Aid
Эфиопия по-прежнему оставалась предметом шуток насчет голодающих
ребятишек. Недоедание мешало делать бизнес, поэтому эфиопское
правительство утверждало, что голода в стране нет.
Взаимодействие с чиновниками требовало дипломатического подхода,
отчего я приходила в бешенство. Я предпочитала все излагать напрямую,
без экивоков, и считала, что правительство откровенно вредит своему
народу. Как правильно действовать в подобной ситуации, я не понимала.
Из-за этих переживаний и постоянных детских смертей в госпитале я
начала периодически испытывать сильную тревогу. Я плохо спала, у меня
появлялась одышка и сухость во рту, а потом вдруг острое ощущение тоски

и паника. Я катилась по наклонной и уже начинала думать, что не создана
для этой работы. Наверное, на остальных миссиях мне просто везло. Но
все-таки непонятно – раньше-то я умела держать себя в руках!
Мне понадобилось несколько недель, чтобы осознать, что проблема
заключалась в кофе. Я выпивала по четыре чашки за день. В Эфиопии это
часть культуры. Каждое совещание начиналось с кофе, и отказаться было
бы невежливо. Вот только я, единственная из всех медсестер, с которыми
мне приходилось сталкиваться, не увлекалась этим напитком – собственно,
я вообще его не употребляла. Соответственно, четыре эспрессо в день
поставили меня на грань нервного срыва с постоянной тахикардией,
сухостью во рту и бессонницей. Я не страдала от панических атак, у меня
просто была передозировка чистейшего, высококачественного кофеина.
Как только я научилась потихоньку передавать свою чашку переводчику,
панические настроения пропали. Конечно, политика по-прежнему
доставляла мне немало хлопот, но это была меньшая из проблем. Я
помогала больным детям, и никто не мог мне в этом помешать. Я
научилась говорить о продовольственном кризисе, не называя его так
напрямую, и писать отчеты с использованием эвфемизмов, чтобы и дальше
заниматься своей работой. Вместо недоедания мы говорили об
«обеспечении питанием», вместо кризиса – о «поддержке местного
населения», и тогда чиновники благосклонно кивали головой и разрешали
нам продолжать.
Та засуха была совсем не похожа на засуху. Проблема заключалась не в
отсутствии дождей, а в том, что дожди пришли не в то время, поэтому
почвы вокруг вовсе не пересохли и не растрескались. Собственно, когда мы
начали разворачивать программу в Шашого, нам, скорее, приходилось
бороться с сыростью и наводнениями. Для местных жителей они означали
угрозу остаться без урожая, потому что дождь заливал новые посадки. Для
нас – значительные осложнения при любых передвижениях.
У нас был план распространения «ПлампиНат» по местным
фельдшерским пунктам, но добираться туда предстояло по размытым
глинистым низменностям и долинам. Единственным транспортным
средством, способным преодолеть такой путь, был осел, но все ослы в
городке казались мне крайне тощими: животные страдали от недоедания
не меньше, чем люди. Я сомневалась, что они даже батон хлеба на себе
увезут, не говоря уж о ящике «ПлампиНат», но хозяева уверяли нас, что их
любимцы справятся. Надо только давать им побольше еды. Спасение ослов
от истощения стало побочной ветвью нашей программы.

Примерно половина поселков, которые нам предстояло объехать,
находились на дне Рифт-Вэлли. Поначалу мы сидели в тележках, которые
тянули ослы, а коробки «ПлампиНат» ставили себе за спину. Я страшно
переживала от сознания того, насколько я тяжелей среднего эфиопа, и
боялась, что ослика вот-вот хватит удар. Как только дорога становилась
сложной, и бедняга начинал снижать темп, я выскакивала из тележки и
шла пешком. Под конец я уже шла или бежала рядом с повозкой
практически столько же, сколько сидела в ней.
В одном из таких путешествий мы наткнулись на вади – пересохшее
русло реки с клочками сухой земли посреди больших глубоких луж. Дорога
шла ровно поперек этого русла, но моя коллега, сестра Г., и я решили
высадиться и пройти по бережку, чтобы потом присоединиться к ослику на
другой стороне. Переходить через вади и так было тяжело, и мы решили
облегчить животному задачу. На обратном пути погонщик взялся
настаивать, чтобы мы обе сидели в телеге, пересекающей вади – мол,
ослик отлично справится, – но я любезно отклонила его предложение.
Сестра Г. не захотела снова тащиться по грязи, и предпочла остаться с
погонщиком. Как оказалось, напрасно.
Когда я уже наполовину пересекла вади, отойдя от берега где-то метров
на сто, то вдруг увидела, как тележка наклонилась под опасным углом, а
потом сползла в гигантскую лужу мутной воды. Бедный ослик,
впряженный в оглобли, свалился следом за ней. Я скорей бросилась к нему
на помощь, но он уже застрял по грудь в глубокой грязи, а погонщик что-то
кричал на языке, которого я не понимала. Я прыгнула в воду, подхватила
осла и почувствовала, как грязь охватывает мои ноги до колен – густая,
тяжелая и липкая. Вода доходила мне до середины бедер, голова ослика
лежала у меня на плече. Он пытался выбраться, но грязь затягивала его, и
все, что я могла сделать, – это успокаивать беднягу, пока погонщик
вытаскивал тележку.
Сестра Г. успела выбраться на сухой островок, когда осел угодил в воду.
Женщины из домиков, стоявших неподалеку, услышали шум и бегом
бросились нас выручать. Потребовалось четыре человека, чтобы вытащить
ослика из грязи и вернуть на дорогу, по которой он вновь оживленно
засеменил вперед. Я же, к сожалению, так и осталась стоять. Женщинам
пришлось вытаскивать из грязи еще и меня. Как минимум трое тащили
меня за руки, пока грязь, наконец, не ослабила своих цепких объятий.
После этого они куда-то на минутку пропали и вернулись с канистрами,
полными воды, которой стали отмывать мне сапоги и ноги, несмотря на
мои яростные протесты.

Пока я стояла там и думала о том, что все вокруг кажется каким-то
нереальным, меня прямо в веко ужалила оса.
Список неожиданных проблем ширился. Местные начали воспринимать
«ПлампиНат» так, как в Австралии «РедБулл», – в качестве энергетика,
дающего быстрый прилив сил. Особенно популярен он был у парней,
занимавшихся тяжелым физическим трудом за минимальную плату. На
черном рынке стал расти спрос на «ПлампиНат», отчего матери,
участвовавшие в программе, подвергались сильному искушению: они
могли продать часть своих запасов спекулянту, а тот потом перепродавал
продукт по завышенной цене.
Обмануть систему не составляло труда. Мы вели график веса и роста
всех детей, записанных в программу, на котором целевой вес обозначался
яркой линией. Когда ребенок пересекал эту линию, то получал
двухнедельный запас «ПлампиНата» и вычеркивался из программы. К
сожалению, из-за того, что программа шла в Эфиопии очень долго, матери
научились с нами хитрить. Они кормили детей «ПлампиНат» до тех пор,
пока те не подходили близко к линии, но потом уменьшали порцию, чтобы
снова снизить их вес, а остатки продавали, чтобы заработать денег в
семью. В результате мы часто видели на графиках «волны», колебавшиеся
вверх-вниз у целевой отметки.
Проблема отчасти имела культурные корни. Наша программа
предназначалась для детей в возрасте до пяти лет, но они жили в семьях,
где все голодали. Вся семья в Эфиопии ела с одного большого блюда,
поэтому предложение о том, чтобы кормить одного ребенка, а не всех,
включая и взрослых, редко встречалось с пониманием. Матери старались
делать так, как будет лучше для всех, отчего на программу по борьбе с
недоеданием ложилась дополнительная нагрузка, и она сама оказывалась
под угрозой. Да и детям эти хитрости не шли на пользу: они не могли
выздороветь, не получая своего полного рациона, набор веса
останавливался и иногда даже шел вспять. Мы обратились к местному
правительству с просьбой как-то решить вопрос, и они приняли закон,
запрещавший торговлю «ПлампиНатом» на рынках. Теперь команда по
санитарной безопасности, проверявшая условия торговли мясом, отвечала
еще и за то, чтобы «ПлампиНат» не появлялся на прилавках.
То же самое касалось и соево-кукурузной смеси, которую выдавали
детям со средней степенью истощения: масло, с которым ее надо было
смешивать, стало проникать на черный рынок. Но вместо того, чтобы
опять запрещать торговлю, мы придумали заранее смешивать масло с

мукой и раздавать смесь уже в готовом виде. Это сильно повлияло на ход
программы. Теперь вместо того, чтобы раз в месяц раздавать матерям муку
и масло, мы смешивали их прямо на распределительных пунктах перед
раздачей, после чего смесь можно было хранить всего две недели. Помимо
колоссальной работы по ручному смешиванию масла с мукой, мы теперь
проводили раздачу в два раза чаще. Команда Concern в Шашого тратила на
этот процесс массу времени, собственно, я почти всю миссию провела по
локоть в муке.
У нас имелись распределительные пункты по всему региону, обычно при
государственных складах, и дни, когда мы ездили раздавать еду, были
моими лучшими днями в Эфиопии. Женщины приходили в красивых
цветастых юбках, болтали между собой, иногда пели, а мы тем временем
взвешивали детишек и замеряли их рост. Взвешивание проводили на
импровизированной треноге, к которой цеплялось пластиковое ведро, – в
него и сажали малышей.
Очередь шла быстро, все были счастливы, но иногда жара и недовольные
матери семейств вносили в ситуацию напряженность. Женщины
добирались до распределительных пунктов по два-три часа пешком.
Получив свою порцию муки, они должны были еще столько же идти назад.
На какую-то семью по пути напала гиена, один ребенок погиб. В этой
стране, чтобы что-то получить бесплатно, приходилось идти на немалый
риск.
Продажные политики, тощие ослы, осы-убийцы, черный рынок и стаи
гиен, безусловно, не облегчали нам работу, но главной трудностью
оставался дождь.
Один раз из удаленного фельдшерского пункта нам позвонили сообщить,
что там заканчивается «ПлампиНат», а на завтра назначена очередная
раздача. Возникнут большие сложности, если женщины, преодолев такой
долгий путь, узнают, что им придется возвращаться с пустыми руками.
Фельдшерский пункт находился в двух с половиной часах езды от
Шашого, но в моем распоряжении имелся только пикап. Он не отличался
особой проходимостью, которая очень пригодилась бы в местных условиях,
но выбирать было не из чего.
Я отправилась в путь с водителем и сотрудником из местной команды.
Туда мы добрались без происшествий, но к нашему приезду день уже начал
клониться к вечеру. К моменту, когда мы разгрузили пикап и сверили
накладные, перевалило за пять часов. До заката оставалось часа полтора, а
ехать надо было два с половиной. Одна из медсестер посоветовала нам

остаться на ночь, поскольку над долиной собирался дождь.
Непосредственно над нами туч не было, но на горизонте они высились
черной громадой; сестра беспокоилась, что вода заполнит русло вади,
которое нам придется пересечь на обратном пути. Однако водитель
утверждал, что времени у нас с лихвой.
Мы отъехали всего на пару километров от города, когда увидели, что
прямо на нас мчится поток. Смотрелось это классно: вода растекалась по
иссушенной земле тонким слоем, всего пару миллиметров. Но очень скоро
она залила всю равнину, делаясь глубже и глубже, пока мы пытались
двигаться вперед. Это не была река, ограниченная берегами, а просто вода,
вода повсюду, куда ни кинешь взгляд, глубиной по щиколотку. Через пару
минут пикап прочно завяз.
Мы толкали и раскачивали его, немного проезжали и застревали снова.
И снова. И снова. Вода уже доходила нам до колен, свет потихоньку
меркнул. Теперь дело было даже не в том, что колеса буксовали в грязи, –
мы просто не видели дорогу. Мы решили остановиться и подождать, пока
вода сойдет; водитель уверял, что это будет очень быстро. Час спустя вода
поднялась мне выше колена.
Водитель сходил на разведку и предложил вытолкать пикап на
небольшой холмик, чтобы там переждать ночь. У нас не было ни еды, ни
телефонов. Я нарушила все правила безопасности, уезжая в спешке, но по
крайней мере нам ничего не угрожало. И тут я поняла, что хочу в туалет. Я
терпела, казалось, несколько часов, хотя на самом деле прошло где-то
минут двадцать. Я обводила взглядом темный горизонт. Тучи висели точно
у нас над головами, в борта пикапа ударялась вода. Вариантов оставалось
немного. Я выбралась из окна, встала на бампер, уцепившись за задний
борт, свесила свой голый белый зад над водой и написала в нее.
Напрочь лишившись собственного достоинства, я вернулась в кабину
точно так же, через окно. Ситуация хуже некуда, думала я. Нам, может,
ничего и не грозит, но я проголодалась и устала, и совершенно не хотела
снова вылезать в окно, когда мне опять приспичит. Я обсудила с водителем,
что еще можно сделать, и вместе мы разработали новый план. Мы пешком
вернемся в город, откуда недавно уехали, попытаемся найти место для
ночлега, а наутро вернемся за пикапом.
Мы двинулись назад по затопленной равнине, под проливным дождем и
в полной темноте. Вода хлестала нас по ногам, у нас не было фонариков и,
что еще хуже, спутниковой связи. Команда в Шашого понятия не имела,
куда мы могли подеваться.
Мы постучались в первую попавшуюся дверь, и водитель сумел

договориться, чтобы нас пустили переночевать, дали какой-нибудь еды и
сухую одежду. Поскольку я была белой великаншей, обычной одежды для
меня не нашлось, но хозяева любезно снабдили меня желтым муу-муу,
традиционным африканским нарядом с ярко-оранжевыми кружевами на
рукавах. От моей гордости и без того оставались одни лохмотья, теперь же
я лишилась и их. Мне выделили кровать, и – о чудо! – я ее не проломила.
На восходе мы вернулись за пикапом. Он глубоко застрял посреди
размытой долины, за много километров от ближайшей сухой дороги.
Быстро забрать его и уехать нам точно не грозило. Только после того, как
мы призвали на помощь человек тридцать мужчин из городка и вызвали
ЛендКрузер из Шашого, по истечении приблизительно шести часов, в
которые они копали, толкали и тянули, мы смогли, наконец, залезть в наш
пикап и убраться восвояси.
Шашого был весьма живописным уголком, но условия жизни там
оставляли желать лучшего. Миссия была краткосрочная, не больше
нескольких месяцев, поэтому особо тратиться на благоустройство не
предполагалось. Еще до моего приезда команда обосновалась в
заброшенном полицейском участке на окраине городка. Там не было ни
ванной, ни водопровода, поэтому мылись все из ведер, на заднем дворе, а
под туалет вырыли неглубокую выгребную яму и кое-как отгородили ее
непрозрачной пленкой. Они наняли повара и каждую неделю скидывались
на продукты, но не особенно щедро: денег хватало разве что на стопку
дрожжевых лепешек инхурия, которые повар пек пару раз в неделю. Мы
спали на койках в комнатках, которые раньше, похоже, служили камерами
для заключенных; свою мне приходилось делить с сестрой Г., которая
храпела так, что стены тряслись.
Я не хотела прослыть иностранкой, которая вечно привередничает и
требует себе особых условий, особенно с учетом того, что миссия была
рассчитана на короткий срок. Я всегда гордилась своей стойкостью и в
этот раз тоже не собиралась отступать. Меня хватило всего на неделю. Я
постоянно ходила голодной, не могла нормально спать, и мытье моей
продрогшей белой туши посреди двора на холодном ветру не доставляло
мне ни малейшего удовольствия.
Последней каплей стал переполнившийся туалет, содержимое которого
залило доски, закрывавшие яму. Отвратительно! Я стала ходить по два
километра туда и обратно до местной больницы, чтобы попасть в туалет –
это днем, а ночью просто садилась на корточки где-нибудь в поле. Я,
конечно, могла терпеть и дальше, но это было уже слишком, поэтому я

связалась с головным офисом в Аддис-Абебе, и мне дали зеленый свет на
постройку туалета и душа, а также на то, чтобы занять дополнительную
комнату в полицейском участке и разъехаться с сестрой Г. и ее горловыми
руладами.
Строительство заняло еще добрых три недели, в течение которых я
продолжала свои ночные вылазки в поля. Чтобы совсем не лишиться
рассудка, по воскресеньям я устраивала себе салон красоты: платила
местным барышням, чтобы они пришли и вымыли мне голову, а также
спокойно брила ноги при свете дня, когда могла хоть что-то разглядеть.
Работать мне приходилось очень тяжело, но эти маленькие радости
помогали продержаться.
К сожалению, я превратилась в местный аттракцион: всем хотелось
посмотреть, как белая женщина приводит себя в порядок. Поначалу это
было даже забавно, но потом излишнее внимание стало меня раздражать. Я
чувствовала себя цирковым уродцем, когда маленькие личики и глазки
подсматривали за мной через щели в заборе. Дети знали на английском
всего три фразы: Как тебя зовут? Сколько времени? Как дела? – и
повторяли их раз за разом, отчего моя голова грозила просто взорваться.
Неважно, что я отвечала, дальше диалог никогда не заходил.
Я была единственным белым человеком в Шашого – вот в чем проблема.
Я представляла для них такое необычное зрелище, как если бы родилась с
кожей в горошек. В Йироле было по-другому, поскольку там работала
целая команда экспатов, да и до нас белые там часто появлялись, но
большинство жителей Шашого белых не видели вообще, ну или очень
мало. И, как бы меня ни смущало их внимание, они не отказывали себе в
удовольствии поглазеть.
Однажды я решила заглянуть на местный рынок, представлявший собой
несколько рядов тряпочных палаток, расставленных прямо на земле, где
торговали кое-какой одеждой и едой. В какой-то момент, бродя между
рядами, я поняла, что за мной собирается хвост. Два-три человека шли
прямо у меня за спиной, а за ними – целая толпа восторженных
почитателей, сформировавшая что-то наподобие буквы V. Когда я шла,
толпа двигалась за мной, задевая и даже сбивая прилавки с фруктами и
овощами, чем приводила в ярость продавцов. Сама того не желая, я
устроила в городе беспорядки, и местным полицейским это сильно не
понравилось. Они под руки вывели меня с рыночной площади и попросили
не возвращаться без надежного сопровождения из местного персонала.
В Шашого было безопасно, что меня очень радовало. Каждый вечер я
совершала пробежку по окраинам города, но через пару недель местные

дети заметили эту мою привычку и стали бегать за мной. Было просто
ужасно запыхавшись пробиваться вперед, пока целая стая эфиопских
ребятишек носится вокруг тебя кольцом. Красная как рак, обливаясь
потом, я мечтала о паре минут тишины и уединения, но они продолжали
выписывать вокруг меня восьмерки, звонко крича: Как тебя зовут?! Как
тебя зовут?! – и так снова и снова. Им казалось, что это смешно, но мне
хотелось их поубивать. Один раз я подняла с земли камень и замахнулась
на них, словно на голубей. «Да прекратите!» – заорала я, злая до
невозможности. И только тут поняла, что я делаю. Ты медсестра
педиатрии, и ты собираешься швырнуть камнем в детей, – подумала я. –
Давай-ка, возьми себя в руки.
Казалось, я живу в зоопарке и считаюсь там главным экспонатом.
В Эфиопии существовала масса структурных и культурных проблем,
также осложнявших нам работу. Благодаря программам вакцинации и
борьбы с недоеданием, наподобие нашей, детская смертность снизилась,
но планирование семьи по-прежнему велось с тех позиций, что какой-то
процент детей все равно умрет. Получалось, что количество людей в семье
увеличивалось, отчего нагрузка на скудные национальные ресурсы
дополнительно возрастала. Надо было кормить больше ртов, а земельные
наделы становились меньше, что означало меньшее количество пищи, и не
только в голодный сезон. Дети теперь не умирали, но и жизнью назвать это
было нельзя. Мы попали в порочный круг: лечили их для того, чтобы на
следующий год они снова оказались на грани смерти.
Программа по борьбе с недоеданием была краткосрочным решением
там, где требовалось стратегическое планирование и длительное
вмешательство, но такие затяжные проекты не подходили для моего
характера. Мне нравилось видеть, что я решила одну проблему, прежде чем
переходить к следующей, а в Эфиопии это было невозможно. Другие люди
над этим уже работали, это не входило в мои задачи, но я все равно
ощущала, что эффект от моих усилий недостаточен. Когда проблема старая
и коренится глубоко, мало чего можно добиться за каких-то шесть недель.
По всем этим причинам – и по другим, о которых я здесь не упоминаю, –
мне не особо понравилось в Эфиопии. Разные люди по-разному
воспринимают работу в разных странах, и та миссия, видимо, просто мне
не подошла. Конечно, в нашей сфере трудностей не избежать, но они
валились на меня со всех сторон, и под конец я уже не знала, за что
хвататься. Поэтому уезжала с громадным облегчением.
Зато с профессиональной точки зрения Эфиопия оказалась для меня
очень полезна. Я добавила к своему багажу борьбу с недоеданием – это

помимо водоснабжения и санитарии, первичной медицинской помощи и
строительства временных лагерей. Чем больше у меня было разных
навыков, тем полезней я становилась для гуманитарной работы. Я
начинала ощущать себя частью большой картины.

12
Цинга бывает только у пиратов
Племя карамоджонг, живущее на северо-востоге Уганды, – это
скотоводы-кочевники, которых в стране исторически притесняли,
намеренно исключая из программ по развитию и поддержке, проводимых
местным правительством. Остальное население считало их отсталыми и
недоразвитыми. Однако у карамоджонгов имелось оружие, вероятно,
захваченное после падения Иди Амина, и, как динка в Южном Судане, они
яростно сражались, защищая свои стада.
Правительство Уганды проводило акцию добровольного разоружения в
Карамодже, но, лишившись оружия, карамоджонги стали легкой мишенью
для других племен. Военные не могли защитить их стада, если те паслись
разрозненно, поэтому весь скот согнали в гигантские скотоводческие
лагеря. В результате женщины и дети оказались удалены от своего
основного источника пропитания. Коровы и молоко находились в одном
месте, женщины и дети – в другом. Недавняя засуха дополнительно
усугубила положение.
Организация «Врачи без границ» запустила в регионе программу по
борьбе с недоеданием, но она была краткосрочной и уже подходила к
концу. Местная команда понимала, что проблема никуда не делась, но у
них не было специалистов по долговременной борьбе с голодом, поэтому
они обратились в Concern, чтобы помочь передать дела правительству
Уганды. Меня отправили в Карамоджу, в регион под названием
Накапирипирит, чтобы заняться передачей.
У Concern имелся офис в пригороде Кампалы, которым управляла
потрясающая женщина по имени Хелен, ирландка, проработавшая в
организации почти двадцать лет. Она начинала с работы медсестры, как я,
а сейчас отвечала за несколько очень сложных программ в Уганде, ведя их
из своего удобного кабинета в главном представительстве. В Карамодже
она никогда не бывала. Очень мало гуманитарных организаций
оперировали в этом регионе из-за политической нестабильности, и,
прежде чем разворачивать там миссию, требовалось убедиться, что мы там
будем в безопасности.
Мы с Хелен отправились в Департамент по вопросам охраны и
безопасности, одно из подразделений ООН, где нам поведали об истории и

проблемах региона. Нам сказали, что пару лет назад представители
Всемирной продовольственной программы ООН были убиты на землях
карамоджонгов, которые на ходу расстреляли их автомобиль. Нас
предупредили, что мужчины племени становятся особенно опасными,
если возвращаются с неудачной охоты – тогда они, чтобы не страдала их
мужская гордость, готовы убивать все живое на своем пути. Проблема не в
самом насилии, а в том, что оно вспыхивает внезапно. ООН продолжает
оперировать в регионе, но очень маленькими группами, которые ездят
только на бронированных машинах.
Финальная рекомендация Департамента заключалась в том, что мы
можем туда ехать, но при любых перемещениях должны надевать
пуленепробиваемые жилеты и каски.
– Ладно, хорошо, – поблагодарила Хелен. – Спасибо за информацию.
Когда мы вышли из кабинета, она обернулась ко мне и сказала:
– Они все чересчур драматизируют. Не надо нам никаких жилетов и
касок, не переживай.
Уганда понравилась мне больше всего во время путешествия на
грузовике, которое я совершила, уехав из Элис-Спрингс. Я отлично
помнила ее национальные парки, густые леса и холмы вокруг Кампалы.
Они напоминали рекламные картинки турагентств: приезжайте в Африку!
В основном, страна осталась такой же, как тогда, разве что стала
оживленнее. Кампала, растянувшаяся по берегу озера Виктория, шумела и
бурлила – машин там было видимо-невидимо, – но когда мы выехали из
столицы, пейзаж раскинулся передо мной во всей красе. В основном
Уганда была очень зеленой. Кроме Карамоджи. Там оказалась настоящая
пустыня: как только мы проехали гору Элгон, направляясь на север, из
земли словно высосали все цвета.
Мы с Элен отправились в Накапирипирит вместе, с ее личным
водителем за рулем. Жители Уганды так боялись карамоджонгов, что
никого больше поехать с нами мы уговорить не смогли. В городе мы
обнаружили крошечный отель – собственно, это было здание общинного
совета, с небольшой кухней и парой грязных столиков прямо на улице,
выполнявших роль ресторана. Там подавали курицу с жареной картошкой и
долькой помидора, если удавалось закупить продукты, а если нет –
местные лепешки фуфу с соусом из томатной пасты и растительного
масла.
У владельца явно имелась коммерческая жилка: во дворе он построил
маленький цементный бассейн и назвал свое детище «Накапирипирит-

Резорт», рассчитывая, когда наладится ситуация с безопасностью,
превратить его в процветающий бизнес. Он очень обрадовался, когда мы
решили там остановиться. Комнаты в целом оказались неплохими, то есть
с кроватью, душем и туалетом, но без водопровода. Отель выдавал нам
ведра с водой, чтобы мыться и смывать в туалете за собой.
В главном здании мы устроили офис и приступили к оценке ситуации,
отправившись для начала в госпиталь Накапирипирита, где обосновались
«Врачи без границ». Раньше я с этой организацией не работала, но сильно
переживала за передачу дел. «Врачи» славились отличной работой в
условиях острого кризиса, но вместо перехода к долгосрочным
программам зачастую бросали людей на произвол судьбы – таково было
распространенное мнение. Однако на самом деле команда «Врачей без
границ» в Карамодже оказалась просто замечательной. Их
руководительница обладала огромным опытом и была очень ответственной
– она потребовала от нас четкий план, прежде чем передать дела Concern.
Мы положили немало времени на то, чтобы придумать, как заменить
щедро финансируемый краткосрочный проект «Врачей без границ» некой
моделью, способной функционировать длительное время. На проекте
работали доктор-экспат, две медсестры, тоже экспаты, водитель и
руководительница офиса, нам же предстояло свести персонал до местной
команды, которую еженедельно контролировал бы кто-то из Concern.
«Врачи без границ» очень помогли нам в переговорах с правительством
Уганды при переходе от одной модели к другой. Они сообщили
чиновникам, что уезжают, и со временем передадут программу другой
организации, но пока за нее должно отвечать местное министерство
здравоохранения. Мы хотели, чтобы правительство взяло ответственность
на себя, прежде чем Concern предложит ему поддержку.
В министерстве знали, зачем это нужно – в основном, чтобы больше
вовлечь в программу население и местных медсестер. Если руководить
программой будет Concern, с организации потребуют большую оплату за
любые дополнительные действия, в то время как мы хотели, чтобы сестры
рассматривали их как часть своей работы. То же самое касалось местных
волонтеров. «Врачи без границ» платили им 80 $ в месяц за наблюдение за
истощенными детьми, но долго так продолжаться не могло. Речь не шла
даже о полноценной работе – требовалось просто приглядывать за детьми,
находящимися в зоне риска, из своих собственных деревень. «Врачи» ввели
систему оплаты, потому что хотели быстро развернуть программу в ответ
на продовольственный кризис, но нам надо было найти способ снизить
ожидания по финансам. В конце концов, мы решили, что для этого надо

просто прекратить работу недели на четыре.
Когда с передачей дел было покончено, я уехала из Уганды в
Демократическую Республику Конго, но на следующий год вернулась в
Карамоджу по кампании Concern по борьбе с недоеданием. Я возглавила
команду из трех человек: двух молоденьких угандийских медсестер и
водителя. Основная часть работы должна была лечь на местный персонал.
Мы заняли три комнаты в «Накапирипирит-Резорт», подключили
переносной генератор и взялись за дело.
На дворе стоял апрель 2009, и в Карамодже оказалось довольно холодно.
Дело шло к зиме, поэтому пейзажи были чуть зеленее, но вода у меня в
ведре наутро едва не покрывалась льдом. Я стала мыться ближе к обеду,
когда жиденькое солнце кое-как прогревало воздух.
В регионе имелось девять или десять клиник, участвовавших в
программе по недоеданию, некоторые – в двух и более часах езды от нас, в
том числе на кенийской границе на западе. Я много времени тратила на
разъезды вместе с командой, знакомясь со страной и ее жителями. Мне
очень там нравилось.
Карамаджонги оказались красавцами – как динка в Южном Судане:
очень рослые, с темной кожей и стройными крепкими телами, все в бусах
и цветных одеяниях. Детям бусы надевали на талию, чтобы мать видела,
растут они или нет. Женщины носили одежду из секонд-хенда или яркие
тряпки, завязанные через плечо.
Мужчины брали по несколько жен, и семьи жили в общих деревеньках,
построенных особым образом из соображений безопасности: дома
окружала двухметровая изгородь из колючих кустарников с единственной
небольшой калиткой у самой земли. Внутри проходила еще одна изгородь,
но вторая калитка располагалась совсем не напротив первой, и к ней
приходилось протискиваться между двумя заборами. Если на деревню
нападали похитители скота, такое заграждение сильно затрудняло набег. К
сожалению, мне оно затрудняло визиты тоже. Я с трудом пролезала в
калитки и не обладала гибкостью карамоджонгов, чтобы наклоняться чуть
ли не до земли. Приходилось вставать на четвереньки и пролезать так.
Примерно через месяц после начала миссии у меня развилась какая-то
необычная лихорадка, возникавшая раз в неделю, всегда посреди ночи.
Каждую среду я сваливалась с высокой температурой, от которой страшно
болели ноги, но в четверг снова чувствовала себя нормально. Я начала
принимать лекарство от малярии, думая, что оно поможет, но на третий

раз сообразила, что дело в чем-то другом.
Я позвонила Хелен сообщить, что со мной творится, и она тут же
отозвала меня назад в Кампалу. Меньше всего мне хотелось тащиться пять
часов в кузове грузовика, но пришлось признать, что мне требуется
помощь. Конечно, к моменту приезда в Кампалу температура опять
поднялась. Я обратилась к местному врачу, начала описывать симптомы, но
он взялся писать рецепт, не дослушав даже половины.
– Я знаю, что с вами, – улыбнулся он, – но вы, пожалуйста, продолжайте.
Вы так хорошо рассказываете!
Когда он сказал, что у меня бруцеллез, я ответила – это невозможно.
– Я не пью молоко!
И не сую голову в задницу коровам, – мысленно добавила я, памятуя о тех
девчушках из Южного Судана. Но доктор меня убедил, что эта болезнь
неминуема с учетом количества коров в Карамодже. Все белые,
попадающие туда, заражаются ею рано или поздно.
Один раз при мне в госпиталь Накапирипирита доставили маленькую
девочку в очень тяжелом состоянии, особенно для ее возраста. Ей было
четыре-пять лет, но она была страшно истощена, почти без сознания и с
гипогликемией. Вместе с медсестрами я постаралась ее как-то
стабилизировать, даже поставила назогастральную трубку. Подключила я и
капельницу, несмотря на риск остановки сердца – не сделать этого было
еще опасней.
Я составила для малышки план лечения, но не могла остаться при ней
из-за строгих требований безопасности. Дорога до отеля занимала какихто пятнадцать минут, но она проходила через хребет, по которому гнали
стада похитители скота, так что мне не разрешалось ездить там в темноте.
Хелен вернулась в Кампалу, но обязательно связывалась со мной по
телефону каждый день, поскольку я была единственным экспатом в
регионе. Она считала своей обязанностью заботиться обо мне. В любом
случае я оставила медсестрам подробнейшие инструкции и надеялась,
соответственно, что все будет в порядке. Перед отъездом я отключила
капельницу, поскольку за ней требовалось наблюдать особенно и мне не
хотелось перегружать больничный персонал.
Вернувшись в госпиталь на следующе утро, я застала привычную сцену:
матери, участвовавшие в программе по борьбе с недоеданием, сидели на
улице под деревом, болтали и кормили своих детей. В палате я обнаружила
вчерашнюю девочку, с головой укрытую одеялом. Я решила, что ночью она
умерла и персонал дожидается матери, чтобы отдать ей тело.

Я двинулась по коридору в поисках медсестер, но везде было пусто.
Наконец, я отыскала их на кухне, за приготовлением чая. Они сильно
удивились, узнав, что девочка умерла. Тело я не проверяла, просто
предположила наихудшее, поэтому скорей бросилась назад, надеясь, что
все-таки ошиблась. Одна из местных сестер побежала со мной. Ребенок
совершенно точно был мертв, началось даже трупное окоченение, а это
означало, что медсестры за всю ночь ни разу к ней не подошли.
Что было еще хуже, когда я осматривала тело, сестра распахнула окно и
закричала на местном языке: «Тут чей был ребенок?» Мне пришла на
память страшная сцена из Челюстей, когда дети выбираются из воды и
бросаются в объятия родителей, но одна мать не может найти своего
ребенка и медленно начинает понимать, что его съела акула. Это было
ужасно. Все матери прижали к себе своих малышей, и посмотрели на
женщину, которая сидела среди них с пустыми руками. В полной тишине
она поднялась и пошла в госпиталь.
Сестра принялась на нее орать за то, что та не заботилась о ребенке, а я
едва сдержалась, чтобы не заорать на персонал госпиталя за их вопиющую
халатность. Я посмотрела на листок, прикрепленный к кровати ребенка –
на нем не было ни одной отметки. С момента моего отъезда они ее ни разу
не кормили. Я бросилась к старшей сестре, чтобы раз и навсегда
разобраться, что у них тут происходит, и оказалась втянутой в
пренеприятную перепалку касательно перегруженности персонала
больницы.
Когда я возвратилась в палату, тела девочки там уже не было: медсестры
сказали, что мать забрала ее домой, чтобы похоронить. Ну ладно. Я взялась
перетряхивать должностные инструкции сестер, чтобы не допустить
подобных ситуаций в дальнейшем.
Спустя пару часов я ехала на юг, в одну из удаленных клиник, когда на
обочине вдруг заметила ту самую мать, вылезающую откуда-то из кустов. Я
попросила водителя притормозить и спросила, что она тут делает. Мать
плакала: она сказала, что тело слишком тяжелое. Из-за трупного
окоченения ребенка не получалось привязать к спине, как местные делали
обычно, а идти до дома было не меньше трех часов. Она положила тело
девочки под деревом.
– Так не пойдет, – сказала я.
Я попросила мать проводить меня к дереву, где она оставила ребенка, и
сама вынесла тело на дорогу. Пахло оно ужасно – разложением и
одновременно липкой сладкой молочной смесью, которой мы ее кормили,
и которая до сих пор оставалась на одежде. Я положила детский трупик,

завернутый в одеяло, в машину, и мы подвезли мать до деревни.
Семья была мне очень признательна за то, что мы доставили им тело.
Они радовались, что смогут похоронить ребенка дома. Я не знала, что
говорить. Никогда еще я не чувствовала себя такой никчемной.
По мере развертывания программы по борьбе с недоеданием, мы начали
подозревать, что в Карамодже оно распространено гораздо шире, чем нам
говорили. Словно в анекдоте, пока мы писали отчеты о том, что не можем
охватить всех нуждающихся, нам совершенно неожиданно представился
шанс значительно увеличить свою сеть. Из министерства здравоохранения
пришло сообщение о том, что в стране запускается вакцинация от
полиомиелита, гигантская кампания с масштабными ресурсами. Примерно
300 сотрудников пройдут по всем домам в регионе, капая вакцину в рот
каждому ребенку, который попадется им на пути. Я сумела убедить
правительство включить в кампанию проверку с помощью ленты для
измерения окружности предплечья: всех детей с желтыми и красными
показателями следовало направлять в наши клиники. Мы проверили
135000 детей на истощение всего за три дня.
Я много колесила по региону в ходе этой кампании, проверяя работу
сотрудников и решая проблемы в случае их возникновения, но в одной
деревушке столкнулась с необычной ситуацией. Наблюдая за командой,
проводившей измерения, я обратила внимание, что у всех детей было
раздражение в уголках губ. У многих на губах имелись еще и язвы. Я не
знала точно, что это такое, но язвы наводили на мысль о цинге, поскольку
одним из ее симптомов является кровоточивость десен. Возможно, детям
не хватало какого-то микронутриента.
Микронутриенты – это витамины и минералы, необходимые для
функционирования организма, например, витамины А, В, В1, С, D и так
далее. Если питание недостаточно разнообразное или в нем отсутствуют
овощи, у человека формируется дефицит микронутриентов, одной из
разновидностей которого является как раз цинга. Еще одна – рахит,
приводящий к искривлению ног. Названия из прошлого века? Так оно и
есть.
Я сфотографировала детей с язвами на губах и отправила снимки
нашему консультанту в Дублин, интересуясь, не обнаружила ли я цингу.
Честно говоря, я испытывала даже какое-то радостное предвкушение –
просто потому, что это заболевание в наши дни встречается крайне редко.
Только у пиратов, годами болтающихся по морям, бывает цинга! Я с
удовольствием разобралась бы сама, но мой доступ в интернет

ограничивали возможности USB-модема, который принимал сигнал,
только когда я забиралась на вершину холма далеко-далеко от офиса.
Наконец, специалист из Дублина мне сообщил, что у детей, по всей
вероятности, недостаток рибофлавина или витамина В1. У меня было с
собой клиническое руководство от «Врачей без границ», я проверила
симптомы, и оказалось, что они в точности совпадают.
Тем не менее недостаток рибофлавина также является редким в наше
время заболеванием – последний зафиксированный случай относится к
1951 году, – поэтому мы уведомили ВОЗ и Центр профилактики и контроля
над заболеваемостью, понимая, что они захотят провести официальную
диагностику. Их люди приехали, но даже спустя две недели никак не могли
прийти к общему заключению. Оперативные сотрудники в стране всегда
знали, что надо искать, но ВОЗ и Центр – организации крайне
бюрократизированные, и каждое исследование у них должно пройти кучу
формальных стадий. Я же тем временем отвечала за голодающих детей,
которым еще и язвы во рту мешали нормально есть.
Моя миссия в Уганде подходила к концу, и я не хотела уезжать, не
разобравшись с этим вопросом, поэтому связалась с Хелен и запросила
дополнительное
финансирование
на
программу
неотложного
реагирования. Я напечатала карточки для сверки с изображениями язв по
категориям, – первая, вторая и третья, – чтобы местные сотрудники
использовали их при осмотрах, а потом разослала по всем клиникам в
регионе.
Также
через
клиники
мы
начали
распространять
мультивитамины, которые получили все пациенты с подобными
симптомами. Детям быстро становилось лучше, слухи о лекарстве стали
распространяться, и все больше матерей начало обращаться за помощью.
По результату, мы снабдили витаминами около 100000 человек всего за
четыре-пять дней.
Когда люди из ВОЗ и Центра контроля и профилактики вернулись для
дальнейшего изучения вспышки, то сильно разозлились, узнав, что дети
уже получили лечение и новых данных им собрать не удастся. Побыстрее
надо было шевелиться, – только и подумала я. Позднее они опубликовали
отчет об эпидемии, в котором жаловались, что их исследованиям чинили
препятствия. Тем не менее я, как медицинский работник, по-прежнему
была уверена, что поступила правильно, дав людям лекарство.

13
Чай с полковником Инносентом
Во время учебы я писала курсовую работу о беженцах, покинувших
Руанду после геноцида 1994 года. Миллионы людей хлынули оттуда в
Демократическую Республику Конго и основали возле границы город
Гома, где вспыхнула тяжелейшая эпидемия холеры. Гома находилась у
подножья действующего вулкана, и всю землю покрывала затвердевшая
лава, поэтому рыть ямы под туалеты было очень сложно. Вместо этого
нечистоты сливали в ближайшее озеро Киву, и вода в нем стала заразной.
Сорок шесть человек из тысячи умерли от холеры, после чего
гуманитарные агентства в корне изменили свой подход к устройству
лагерей для беженцев. Стандарты Сферы, которые я применила в БандаАчех, были разработаны как раз после Гомы.
Движение людей через границы и политические разногласия с вечно
меняющимся правительством Руанды спровоцировали конфликт между
Руандой и Конго, в который оказались втянуты и соседние страны. В конце
1990-х и практически все следующее десятилетие в регионе не утихали
войны и конфликты. Я всегда знала, что Конго – горячая точка для
гуманитарных организаций, но не думала, что там окажусь. До 1960 страна
являлась бельгийской колонией, и основным языком там являлся
французский. Гуманитарные работники в регионе говорили пофранцузски, переводчики переводили с местных наречий на французский,
и все правительственные совещания проходили на французском. Я пофранцузски не говорю, поэтому мне и в голову не приходило, что я там
окажусь.
У Concern имелась небольшая команда в Гоме, плюс оперативная база в
городке Мазизи, в восьмидесяти километрах к северо-западу. Программы
развития, которые они вели, в основном были нацелены на приобретение
жителями благосостояния, помощь в формировании доходов, но также они
занимались и оперативным реагированием на текущие конфликты.
Оперативная работа в основном касалась внутренних переселенцев.
Территории вокруг Гомы контролировали разные военные группы,
границы вечно сдвигались, и это влияло на местное население. Мятежные
солдаты вторгались в регион, грабили и разрушали поселки, и люди
бежали, переселяясь в другое место. Туда же отправлялись гуманитарные
организации, помогали переселенцам строить лагеря, обеспечивали их

предметами первой необходимости, а потом все успокаивалось, и люди
возвращались домой. В Конго все находились в постоянном движении, и
Concern в числе прочих организаций создал базу в стране, чтобы
оперативно реагировать на кризисы.
Руководителем офиса был англичанин по имени Тоби. До моего приезда
в Конго Тоби работал вместе с другими гуманитарными агентствами в
Гоме над разработкой новой модели поставок переселенцам товаров
первой необходимости. По стандартной модели они получали так
называемый «непродуктовый набор» с одеялами, канистрами и
приспособлениями для готовки. Набор был самый простой, для людей,
лишившихся вообще всего. Но, как понял Тоби, не все люди нуждались в
нем целиком. Убегая, они что-то захватывали с собой, да и солдаты,
расхищая деревни, увозили не все подряд. Получив непродуктовый набор,
человек мог оказаться с пятью одеялами, но без матраса, или с пятью
канистрами, но без единой ложечки. Часть распространяемых нами
товаров неизбежно оказывалась в мусоре.
Организация под названием CRS выступила с предложением о создании
искусственного рынка, для обеспечения внутренних переселенцев всем
необходимым. Продавцов приглашали приехать и продавать свои товары на
рынке, на который допускались только беженцы. Беженцам раздавали
ваучеры на определенную сумму, за которые они покупали товары по
своему выбору. После этого торговцы сдавали ваучеры организации, а та
переводила соответствующие суммы им на счет. Получалось, что люди
покупали только то, в чем действительно нуждались, причем в безопасных
условиях и под контролем, в отличие от ситуаций, когда беженцам просто
раздавали наличные. В терминах гуманитарной помощи это все равно была
раздача средств, но проходила она куда спокойнее, чем доставка конвертов
с деньгами по домам.
CRS уже три или четыре раза проводила такой рынок в Гоме, и он
пользовался большим успехом, поэтому Тоби решил попытаться
организовать его и в более удаленном регионе. Он хотел устроить рынок в
местечке под названием Рубая, на полпути между Гомой и Мазизи, где
собралось множество беженцев, и нуждался в дополнительной паре рук.
Меня направили в Конго ему на помощь, хотя я никогда не занималась
распределением средств и не говорила по-французски. Тоби также хотел
немного расширить проект. CRS проводила рынки для 200 семей за раз. В
Рубая их жило пять тысяч.
Территории вокруг Рубая были небезопасны и оставаться там по
нескольку недель я не могла, поэтому мне приходилось ездить туда из

Гомы, чтобы проводить беседы с местным населением – четырехчасовой
путь, который я проделывала три-четыре раза в неделю. Со временем я
получила разрешение один-два раза в неделю там ночевать, но в первое
время, на фазе планирования нашего рыночного проекта, я бессчетные
часы проводила за рулем. Заняться особенно было нечем, так что я слушала
музыку на iPod и смотрела на пробегающие за окном джунгли.
Погружаясь в работу, я все больше убеждалась, что это очень практичное
и эффективное решение. Мы не могли раздать людям деньги и отправить
их на обычный рынок. Рынков в Рубая не осталось из-за конфликтов в
регионе, поэтому, чтобы свести вместе покупателей и продавцов, мы
должны были доставить последних на место. Поскольку мы сами
контролировали рынок, то контролировали и цены на основные товары. В
стране не было конкуренции, из-за которой снижается стоимость на товар,
поэтому торговец мог назначить практически любую цену, что не
устраивало нас с точки зрения траты гуманитарных долларов. Мы
договаривались, чтобы товары первой необходимости продавались по
фиксированной цене, а за это разрешали привозить на рынок радио,
батарейки, ткани и тому подобное и на эти «предметы роскоши»
устанавливать собственные цены.
Поскольку рынок был наш, мы учитывали разные потребности общины.
Оказалось, например, что люди перестали отправлять детей в школу в
Рубая, потому что не могли выплачивать взносы; мы пригласили
представителей школы на рынок, и беженцы смогли ваучерами заранее
оплатить учебу. Мы позвали и фермеров, чтобы они продавали семена.
Все это надо было как-то донести до людей, как следует объяснить –
ваучеры, цены, товары первой необходимости и предметы роскоши, плюс
систему оценки степени бедности и количество распределяемых ваучеров.
Поначалу дискуссии длились по нескольку дней, просто потому что
концепция сложно поддавалась толкованию. И опять я взялась за карандаш
и нарисовала комикс, объясняющий весь процесс. Рисунки здорово
помогли. Навыки рисования, приобретенные в Южном Судане, выручали
меня уже не в первый раз.
В ходе планирования и подготовки к открытию рынка, нам пришлось
вступить в переговоры с военной группировкой, оккупировавшей Рубая,
которой командовал некий полковник Инносент. Он оказался человеком
утонченным: прекрасно владел английским и французским и отлично
смотрелся в камуфляже. Он прослышал, что мы собираемся обосноваться в
Рубая и предложил нам дом, сразу за границами деревни.
Рубая оказалась очень живописной: она располагалась среди

очаровательных пологих холмов, между которыми текла извилистая
речушка, и в целом напоминала деревню хоббитов из Властелина Колец.
Она стояла на одном берегу, а дом полковника, аж из трех этажей,
возвышался над обрывом на противоположном. Это было прочное
кирпичное строение с бетонными перекрытиями, настоящая роскошь в
этом уголке мира, но абсолютно все окна и двери в нем были или
повреждены, или вообще отсутствовали.
Я пришла осмотреть дом, и полковник пригласил меня выпить с ним
чашку чая. Он был в своем традиционном камуфляже, из-под которого
выглядывал кремовый свитер «Ральф Лорен», и в элегантной шляпе с
пером. Пока мы болтали, он снял ботинки, под которыми оказались
фиолетовые носочки с отдельными пальцами и портретами Винни Пуха. И
это командир повстанцев, которые грабят и убивают людей по всему
Конго, – подумала я. – Кстати, не знала, что носки с пальцами выпускают
и для взрослых.
Полковник Инносент объяснил мне, что именно тут жил до войны. Он
был сыроваром – вот почему ему требовался трехэтажный дом. На нижнем
этаже располагался сырный подвал. Как любой фермер, он вел самую
заурядную жизнь. Его коровы паслись на холме, спускающемся к берегу
реки, и подходили к воде, когда им хотелось пить.
Полковник очень гордился своим домом и всячески призывал нас им
воспользоваться, но тогда Concern пришлось бы финансировать кое-какой
неотложный ремонт. Потом мы платили бы ренту одной из сторон
конфликта. Полковник был очень добр, но мне пришлось отклонить
предложение.
Мы поискали еще и нашли старую христианскую столовую в тридцати
минутах езды от Рубая, где и основали свой местный аванпост. Здание
тоже было кирпичное и тоже практически без окон. Там имелся туалет, но
водопровод, конечно, не работал. Однако комнат хватало для всех членов
команды, и это было все, что нам требовалось.
Гома оказалась странным городом. Я никогда раньше с подобным не
сталкивалась. Долгосрочная нестабильность в регионе привлекла туда
много гуманитарных организаций – от Красного Креста и «Врачей без
границ» до мелких независимых агентств, о которых никто никогда не
слышал. Объединяла всех ООН, рассылавшая ежедневные сводки по
безопасности и стимулировавшая сотрудничество между разными
организациями. Ну и поскольку работали мы бок о бок, все экспаты хорошо
знали друг друга.

До того мне удавалось успешно избегать традиционного стиля жизни
гуманитарных миссий, где люди работают хорошо, но отдыхают еще лучше.
В книгах вы найдете массу рассказов о пьянстве и разврате,
сопровождающих крупные гуманитарные операции, но я обычно была или
слишком занята, или слишком удалена от эпицентра событий, чтобы в них
погрузиться. Неплохие возможности для этого имелись в Банда-Ачехе, но
там действовали законы шариата, поэтому экспаты собирались друг у друга
по домам, спиртное проносили туда в тайне и вообще всячески
скрывались. Я же работала по двенадцать-пятнадцать часов в сутки,
причем в условиях стресса, и не могла просыпаться по утрам с похмелья. В
Гоме все было по-другому. Я тоже подолгу работала и часто ездила в Рубая,
но под вечер экспаты в городе предавались бурному веселью, и я решила не
отставать.
На берегах Киву находилось множество ресторанов, куда иностранцы
отправлялись каждую ночь, например, «Коко Джамба», где подавали сырое
мясо, и мы сами жарили его на столах. За ужином мы пили холодное пиво,
а потом шли в одну из трех дискотек на главной улице, чтобы добавить еще.
Люди напивались вдрызг. Городок хоть и превосходил размерами те, где я
бывала раньше, все-таки оставался крошечным, и поэтому полнился
сплетнями: кто с кем спал, кто с кем хотел бы переспать и кто кому разбил
сердце. Смех, да и только.
Думаю, люди, работавшие в Гоме, стремились отвлечься от опасностей,
которые их окружали. Если задуматься, их можно было понять. Мы
постоянно слушали истории про нападения и покушения – например, как
гуманитарную команду из США под прицелом автоматов заставили выйти
из машины и уложили вниз лицом на дорогу, прямо в грязь, пока
обыскивали кузов (правда в тот же вечер они пошли ужинать и танцевать).
Помимо военной угрозы в городе были живы воспоминания о недавнем
извержении вулкана, нависающего над городом. Озеро Киву было,
собственно, кратером, и под ним располагался гигантский пузырь с
метаном. Лопни он, и город сначала накрыло бы цунами, а потом
уцелевших добила бы утечка метана. Что-нибудь могло случиться с нами в
любой момент. Пули, лава, вероятность отравления – думаю, у нас имелось
достаточно причин, чтобы выпить.
Одной из самых сложных задач в процессе организации рынка оказалось
составление списков нуждающихся. Надо было переписать всех в деревне,
кому следовало выдать ваучеры, и разработать критерии, чтобы решить,
кому помощь нужна больше всего. Начав перепись, мы поняли, что

практически все в Рубая переселялись уже по несколько раз и нуждались,
по сути, в одинаковой степени. В конце концов стало ясно, что в
программу придется включить 95 % жителей, за исключением разве что
военных и государственных служащих.
Предварительные работы отнимали много времени и предполагали
частые поездки в Рубая по разбитым проселочным дорогам. Наш
ЛендКрузер кое-как справлялся с ямами и выбоинами, но порой нам
часами приходилось стоять, дожидаясь, пока из них вытащат другую
машину, ехавшую впереди. Возле деревни имелся один перевал, который с
каждым разом становился все опаснее, пока однажды, добравшись туда, мы
не увидели, что он полностью обвалился. Вместо дороги на краю скалы
образовался настоящий кратер. Пришлось созывать целую армию местных
с кирками и лопатами, чтобы засыпать дыру. Мы как раз этим занимались,
когда появилась команда «Врачей без границ», отправлявшаяся в Рубая с
передвижной клиникой, которая вела там прием два раза в неделю.
Утверждая, что проедут через провал, они посоветовали нам отойти в
сторонку. Я предупредила, что лучше этого не делать, но они
проигнорировали мои слова. Стоя на обочине, мы смотрели, как их
машина забуксовала в яме, а потом задним колесом повисла над
пропастью. Когда с дороги соскочило и второе заднее колесо, мы решили,
что им конец, но скорости хватило, чтобы автомобиль все-таки выскочил
на дорогу на другой стороне.
– Так, мы тут больше не ездим, – объявила я.
С тех по мы добирались до Рубая по системе «поцелуев»: одна машина
везла нас из Гомы и высаживала у кратера, а вторая, из Рубая, уже
дожидалась на месте. Хотелось бы, чтобы это было нашим последним
дорожным приключением, но нет.
Однажды, двигаясь на ЛендКрузере по прямому участку шоссе на пути в
Рубая, мы увидели вдалеке мутату, направлявшего нам навстречу. Мутату
– это маленькие автобусы, которые в Африке служат общественным
транспортом. В них двадцать пассажирских сидений, но народу они
обычно перевозят гораздо больше; традиционно их красят в невероятно
яркие цвета. Кондуктор вывешивается из окна, зазывая людей в автобус, и
продает билеты перед посадкой.
Мутату, летевший нам навстречу, разогнался не меньше чем до сотни
километров в час, но кондуктор по-прежнему сидел в окне – разве что ноги
его были в салоне. Прямо у нас на глазах водитель потерял управление и
автобус начал петлять. «Стоп! Стоп!» – закричала я нашему шоферу, хотя до
автобуса было еще метров 600. Мы резко затормозили, и тут автобус

закрутило. Он перевернулся и заскользил по асфальту, три раза кувырнулся
через борт и замер.
Повсюду валялось стекло. Мутату вез использованную стеклотару на
переработку в Гому, и бутылки разбились на миллионы осколков. Из бака
текло горючее, поэтому я попросила водителя припарковаться в стороне, а
сама бросилась на помощь.
У меня была аптечка и пятнадцать медработников из местной команды,
но по-английски из них говорил только один. В аварии пострадало
двадцать три человека, включая кондуктора, который оказался зажат под
корпусом мутату. У него практически не осталось кожи на спине и
затылке, но каким-то образом парень оставался в сознании.
Я побежала назад к машине. В кузове у нее имелась лебедка, с помощью
которой мы могли безопасно перевернуть автобус, но я не знала, как это
растолковать моим помощникам. Я начала разворачивать лебедку, но,
оглянувшись, поняла, что остальные уже поднимают мутату вручную.
«Нет-нет, не надо!» – закричала я, бросаясь назад. Надо было как-то
зафиксировать кондуктору позвоночник, он мог вообще истечь кровью, но
они одним махом подняли автобус и освободили его. Ноги кондуктора все
еще оставались в салоне. Когда автобус вернулся в нормальное положение,
он повис вдоль борта. Я бросила лебедку и подбежала к парню, стараясь
поддержать ему голову. Лучшее, что мы могли теперь сделать, это
вытащить его и уложить прямо на битое стекло.
За двадцать минут мы оказали первую помощь и распределили по
автомобилям более семнадцати человек; кондуктора и других
тяжелораненых погрузили в машины Concern и отвезли в госпиталь в Гома.
Два грузовика ООН с миротворцами остановились посмотреть, что
происходит, но солдаты так и остались сидеть внутри.
– Если не помогаете, валите нафиг отсюда! – заорала в ярости.
Грузовики отвалили.
Позднее Тоби спросил меня, оплатит ли Concern счета за лечение жертв.
Бесплатной медицины в Конго не было, а раз пациентов в госпиталь
отправляла я, то мне, соответственно, предстояло за них платить. Услышав
об этом, я сильно удивилась. Я просто сделала то, чему меня учили, –
оказала первую помощь.
Мне очень нравилась команда Concern в Конго. Тоби был отличным
руководителем, хоть и немного сумасшедшим. Он где-то отыскал
африканскую ткань с принтом в виде пивных этикеток и заказал из нее
костюм, в котором частенько являлся на работу. В сочетании с яркорыжими волосами смотрелось потрясающе! В Мазизи работали

молоденькая канадка по имени Кара и англичанин, родившийся в Тунисе,
Алек, оба очень веселые и настоящие профессионалы. В Гоме был Тео,
француз, – в полном смысле слова, – он обожал ночную жизнь и
пользовался грандиозным успехом у девушек-экспатов. Тео жил один, но
всегда держал свободные комнаты для Алека и Кары, когда те приезжали в
город, а я расположилась в другом доме вместе с Тоби. У нас имелся
отличный повар, что было мне в новинку. Один из предыдущих
руководителей офиса потратил немало времени, обучая его французским
рецептам, поэтому питались мы как короли – за исключением Рождества,
когда повар затребовал выходной. Мы с Карой решили сами приготовить
для команды Concern праздничный ужин, и в результате к нам напросилось
еще человек семнадцать «сироток» из разных гуманитарных организаций в
Гоме. Также мы обзавелись новой соседкой.
По дороге в магазин, где мы собирались закупить продукты к столу, Кара
обнаружила крошечного котенка, прятавшегося в дыре в бетонном заборе,
и притащила его домой. Котенку было пару дней, не больше, но Кара
утверждала, что я с моим педиатрическим опытом точно не дам ему
пропасть. Бедняга постоянно кашлял, и мы решили, что у него пневмония,
поэтому большую часть сочельника посвятили расчетам дозировки
антибиотиков для пациента весом 300 г. Его приходилось кормить детской
смесью из шприца каждые пару часов, и вся команда Concern приняла в
этом живое участие. Я пыталась объяснить Каре, что мы только длим его
страдания, но она ничего не хотела слушать. Она назвала котенка Хебой –
это была девочка. Алек решил, что она будет охотиться на крыс в их доме в
Мазизи.
Приближался Новый Год, а мы продолжали нянчиться с больным
котенком. В принципе это не составляло труда, но нас пригласили на
вечеринку в большой отель в Руанде, а это означало, что мы пропустим 11часовое кормление. Пришлось контрабандой перевозить котенка через
границу в ящике, закутав в теплое одеяло; хотя мы в тот вечер надрались до
поросячьего визга, как-то нам удавалось кормить малыша. Мы включили
будильники в мобильных телефонах, и каждые четыре часа, когда они
начинали пищать, кто-нибудь, спотыкаясь, шел к коробке. В ту ночь мы
уснули на пляже, а проснувшись, обнаружили, что все сгрудились вокруг
пушистого шарика.
Хеба выжила. Она уехала в Мазизи вместе с Карой и Алеком и провела
там полтора года, а когда контракт Кары истек, улетела с ней в Канаду.
Теперь Хеба ведет роскошную жизнь в доме матери Кары, и я регулярно
получаю от нее фоторепортажи, живо напоминающие мне о том, как я чуть

было не избавила котенка от страданий.
Когда до рыночного дня оставалось совсем немного, я перебралась из
Гомы в здание столовой, где базировалась местная команда Concern.
Однажды утром я поехала к провалу на дороге встречать машину, которая
должна была доставить свежеотпечатанные ваучеры. Мы собирались
потратить два-три дня на их раздачу, пока военные чинили дорогу, чтобы
торговцы на своих грузовичках добрались до места к началу мероприятия.
Из Гомы с ваучерами приехал местный водитель по имени Джордж, у
которого должен был вот-вот родиться ребенок от третьей жены. Джорджу
было шестьдесят пять, он не говорил по-английски, но мы с ним прекрасно
объяснялись с помощью пары-тройки французских слов, которых я
нахваталась, и выразительных жестов. Когда в то утро я двинулась ему
навстречу по краю ямы на дороге, Джордж оживленно замахал руками. Я
не сразу поняла, что он такое говорит. Оказалось, это было по-английски:
«Они идут, они идут».
Пришлось связаться с Тоби по рации и передать трубку Джорджу, чтобы
понять, что все-таки случилось. Тоби переговорил с ним, а потом еще раз
со мной.
– Он говорит, армия Руанды на подходе. По дороге идут солдаты.
– Что? Это в каком смысле?
– Пока не знаю, но ты подожди. Я выясню и перезвоню.
Мы находились в глубине территории Конго, даже не на границе с
Руандой. Наверняка Джордж что-то перепутал. Тут откуда ни возьмись изза поворота появился солдат. Потом еще три. Потом пять. Я вышла вперед,
чтобы рассмотреть получше, и, конечно, увидела здоровенную колонну,
растянувшуюся на сколько хватало глаз, которая шла одной линией, словно
цепочка муравьев.
Было очевидно, что проводится серьезная операция. Каждый пятый
солдат нес на голове корзину с едой, каждый двадцатый – портативный
генератор. Все были вооружены. Я бросилась было звонить Тоби, но
Джордж схватил меня за руку и покачал головой. Мы молча смотрели, как
колонна проходит мимо, в одинаковой камуфляжной униформе песочного
цвета с флагом Руанды на рукаве. Черт! Армия Руанды и правда здесь!
История конфликта была весьма запутанной, но одной из повстанческих
группировок, действовавших на востоке Конго, были Демократические
силы за освобождение Руанды (FDLR от французского названия
организации). Они состояли из бежавших Хуту, устроивших в Руанде
геноцид, и армия Руанды уже вторгалась в прошлом в Конго под предлогом

охоты за этими военными преступниками. Однако в восточном Конго
находились богатые залежи минералов, поэтому у правительства Руанды
могли быть и скрытые мотивы, в частности захват контроля над
драгоценными природными ресурсами. Конголезское правительство один
раз уже вступило в войну, чтобы прогнать армию Руанды, поэтому ее
возвращение не сулило ничего хорошего.
Когда солдаты скрылись за следующим поворотом, я позвонила Тоби.
– Армия Руанды прошлой ночью перешла границу, – сообщил он мне.
– Знаю. Я их только что видела.
– Ты должна вернуться. Рынок отменяется.
– Мы не можем отменить его, Тоби! Это же совсем скоро. Мы никому не
говорили, что сегодня раздадим ваучеры, давай просто объявим, что дата
изменилась.
– У тебя есть час. Потом садись в машину и сразу возвращайся в Гому.
Я забрала ваучеры у Джорджа и вернулась к водителю, дожидавшемуся
меня на другой стороне кратера. Он тоже видел солдат и разволновался не
меньше Джорджа, но я его убедила сесть за руль и ехать. На обратном пути
в Рубая мы снова миновали колонну. Я увидела солдат, а они увидели меня
– во второй раз. Белая женщина в африканской глуши, конечно же, не
могла не привлечь внимания.
Я вернулась в здание столовой и созвала общее собрание. Мы решили,
что армия пойдет в Рубая по пешей тропе, через горы, а не по дороге. До
деревни они доберутся не раньше, чем часа через два, поэтому у нас
остается время, чтобы оповестить старейшин о том, что происходит.
Раздавать ваучеры мы не будем, но рынок обязательно состоится – пусть не
волнуются.
Уже на въезде в Рубая мы увидели хвост колонны: солдаты сходили с
дороги и вступали на пешую тропу. Получилось, мы встретились в третий
раз. В городке команда Concern разделилась, чтобы оповестить как можно
больше людей в максимально короткие сроки. Я дала им двадцать минут,
чтобы сообщить новости, после чего мы должны были встретиться у
машин и уехать. Я в одиночку отправилась к полковнику Инносенту и
главам местной общины, захватив с собой все самое необходимое: мой
«экстренный набор» в сумке, спутниковый телефон, рацию и камеру,
пристегнутые к поясу, и мобильный, лежавший в кармане.
Я к тому моменту хорошо ориентировалась в Рубая, поэтому уверенно
прошла по лабиринту улочек прямо к центру деревни. Я нашла одного из
старейшин за чаем в его доме. Собственно, было раннее утро. Телефонный
сигнал до Рубая не доставал, поэтому я попросила его раз в день

подниматься в горы, где работала связь, чтобы созваниваться с нами и
узнавать планы относительно рынка.
К концу беседы я сообразила, что у меня всего три минуты на обратный
путь до машины, поэтому бросилась бежать по извилистым переулкам;
выскочив на площадь между двух домов, я оказалась прямо напротив
головы солдатской колонны. Они добрались быстрее, чем мы думали. Я
замерла на месте, глядя, как солдаты маршируют мимо – им уже в
четвертый раз попадалась какая-то странная белая дама. Колонна
выглядела жутковато, когда змеей поднималась вверх по холмам. Я
потянулась было к камере на поясе, но что-то меня остановило. Плохая
мысль! Не то чтобы я испугалась, просто знала, что лучше вести себя
осторожно, пока все не прояснится.
Я продолжила бежать к точке сбора. Я все еще была одна, но уже видела
перед собой машины Concern, практически могла до них дотянуться. И тут
откуда-то сбоку появился солдат и обратился ко мне по-французски.
Держался он спокойно и очень вежливо, и я старалась реагировать так же:
кивала и улыбалась, хоть и не понимала ни слова из того, что он говорил.
Он протянул руку и взял меня за запястье, но я восприняла это как
дружеский знак. Мужчины в Африке вообще очень раскованные. Почему
бы не взять знакомую за руку? Я продолжала улыбаться и даже размахивать
нашими сцепленными руками, потихоньку продвигаясь к машине. Надо же,
какое оживленное утро – армия Руанды в стране!
Когда мы добрались до машины Concern, солдат присел на бревно, и я –
рядом с ним. Подошел мой переводчик и заговорил с солдатом пофранцузски. Не понимая, о чем они говорят, я пыталась прочитать язык
тела, который мне быстро подсказал: что-то не так. Переводчик явно
волновался. Сейчас что-то будет. Я попыталась подняться, но солдат
положил руку мне на плечо и заставил снова сесть. Похоже, дело плохо.
– Тебя арестовали, – объявил переводчик. – Думают, ты шпионка.
Я расхохоталась – и это была ошибка. Лицо солдата застыло, явственно
говоря это не шутка, но я думала только о том, что хуже шпионки во всем
мире не сыскать: не говорит на местном языке, двухметрового роста,
блондинка, белая, и вообще женщина! Я была как здоровенное рисовое
зерно в банке с кофе; обвинение выглядело просто смешно! Однако солдат
явно не обладал моим чувством юмора.
Тут прибыл командир и потребовал у меня мобильник, спутниковый
телефон и камеру. Они думали, что я весь день фиксировала их
перемещения, снимала на фото колонну и ее позиции. К счастью, в камере
оказались только снимки деревни и членов местной общины. С Тоби я

связывалась по рации, а там история вызовов не сохранялась.
Пока солдаты обыскивали мои вещи, появился полковник Инносент. Он
долго беседовал с командиром. Я тихо сидела на бревне, поглядывая на них
снизу вверх, но по языку тел понять ничего не могла. Наконец, полковник
подошел ко мне и поднял на ноги, одновременно возвращая мое
имущество.
– Армия пробудет здесь еще несколько дней, – сказал он. – Пожалуйста,
оставайтесь со мной на связи. Я дам вам знать, когда можно будет
вернуться.
Так скоропостижно закончилась моя карьера Джейсона Борна,
продлившаяся не больше пятнадцати минут.
В конце концов мы решили устроить рынок, пока армия Руанды стояла в
Рубая. Они встали лагерем к северу от деревни и вели переговоры с
повстанческой группировкой близ Мазизи о выдаче нескольких
предполагаемых военных преступников. Повстанцы получили на
размышление восемь дней, после чего армия грозила перейти к активным
действиям. В это восьмидневное окно ситуация в Рубая обещала быть
достаточно стабильной, а вот что случится по их истечении, никто не знал.
Мы решили провести рынок, пока еще возможно.
Мы, конечно, понимали, что собираемся снабдить товарами первой
необходимости деревню, которая может вот-вот опять быть разграблена, но
Рубая находилась в сравнительно выигрышном положении. Полковник
Инносент считался союзником армии Руанды, так что, по сути, сейчас в
Рубая было даже безопасней, чем прежде. Поэтому мы, в первую очередь,
беспокоились о людях, нуждавшихся в помощи. В горах стоял холод, еды не
хватало, и отсутствие самого необходимого могло вызвать жестокий
кризис.
На планирование нашего рыночного проекта ушло шесть недель, и
сейчас мы были готовы приступать. Кара и Алек эвакуировались из Мазизи
и могли нам помочь, прибыла и сотрудница, которой предстояло заменить
меня в Конго, поэтому у нас хватало персонала для проведения
мероприятия. Все должно было пройти гладко.
Мы немного пересмотрели свой план: вместо раздачи ваучеров в
деревне, мы распространили билеты, которые следовало обменять на
ваучеры уже при входе на рынок. Никто не мог предъявить документы,
поэтому процесс составления списков проходил с большими трудностями,
но это позволило продавцам лучше запастись в Гоме товарами, а местным
военным – закончить реконструкцию дороги. Мы раздали билеты и

подготовили площадку. Грузовики начали прибывать.
Рынок разбили на небольшом участке ровной земли возле реки. Мы
оградили веревками площадку размером с половину футбольного поля и
воткнули в землю два шеста, обозначив вход, а на них растянули баннер с
логотипом Concern Worldwide. Палатки расставили по периметру рынка,
товары разложили на прилавках. Команда Concern расположилась у входа:
мы раздавали ваучеры и контролировали поток покупателей. Мы не нашли
ни одного поставщика с одеялами приличного качества, поэтому сами
выдавали по два одеяла на семью. Когда открылся рынок, я сидела посреди
поля возле кучи одеял, ожидая, пока за ними начнут подходить.
Все прошло прекрасно. Жители отлично разобрались в нашей системе, у
меня было достаточно персонала, чтобы отвечать на вопросы. Вся команда
надела жилеты с логотипом Concern на спине. На рынок пришли сотни
деревенских девушек в ярких нарядах, атмосфера была очень оживленная.
В какой-то момент в самый первый день меня позвали к входным
воротам: туда явилась женщина без билета, которая настаивала, что есть в
списке. Я подошла и увидела, что она держит на руках новорожденного
младенца. Под новорожденным имеется в виду «прямо только что» –
младенец до сих пор был покрыт родовой слизью. Женщина сказала, что
пропустила раздачу билетов из-за схваток.
– Когда она родила? – поинтересовалась я.
– На рассвете, – ответили члены команды.
Сейчас не было еще и полудня, а путь от деревни до рынка занимал не
меньше часа. Женщина родила ребенка и сразу пошла на рынок, потому
что боялась все пропустить.
Я взяла у нее младенца, чтобы быстренько осмотреть, и сказала команде
на воротах выдать ей причитающиеся ваучеры. Она была нам неимоверно
признательна. Новоиспеченная мать хотела купить на рынке ткани, чтобы
заворачивать младенца.
В первый день у нас не возникло никаких проблем, но позднее, вечером,
я вдруг начала кашлять. К ночи у меня поднялась температура. Наутро я не
могла ни ходить, ни говорить и с трудом дышала. У меня определенно
развилась какая-то инфекция, поэтому мне нельзя было приближаться к
местному населению. Вернуться в Гому я тоже не могла, потому что у нас
не хватало транспорта. Пришлось отправить остальную команду
распоряжаться на рынке, а самой остаться в постели в здании столовой.
Когда вечером команда вернулась, я сразу поняла, что без трений не
обошлось. Кара поспорила с женщиной, приехавшей мне на смену, о том,
кто из них главный, да и с продавцами возникли проблемы, поэтому мы

решили, что на третий день мне надо присутствовать, чтобы держать все
под контролем. Мне стало заметно лучше, и к тому же моей единственной
обязанностью было, по сути, сидеть возле кучи одеял. Я обосновалась в
кресле, а люди подходили ко мне с вопросами, которые я, в основном,
решала по рации. Больше всего мне нравилось наблюдать, как женщины
перебирают новые ткани, чего не делали, наверное, уже много лет, –
разворачивают и сворачивают яркие отрезы на фоне угасающего дня.
Рынок шел пять дней, и в день его посещало около 1000 человек. Это
определенно был успех, и вся команда очень радовалась, равно как и
покупатели, и продавцы. Вернувшись в Гому, продавцы представили нам
ваучеры, и мы перевели им деньги. Я отправилась в госпиталь, где
выяснилось, что инфекция в груди до сих пор не прошла. Оказалось, у меня
развились пневмония и какое-то сопутствующее заболевание. Доктора
подозревали коклюш. Я вспомнила, что держала на руках младенца, когда
симптомы уже начинали проявляться, – получалось, я была заразной все
это время.
Я позвонила «Врачам без границ», работавшим в Рубая, чтобы сообщить
о диагнозе, и они сказали, что в деревне есть несколько случаев коклюша.
Скорее всего, там я и заразилась. В любом случае они обещали все
проверить.
Я делала прививки от коклюша, так что вряд ли это был он, но я все
равно проболела несколько недель. Я чувствовала себя страшно виноватой,
несмотря на всю проделанную работу. Как ни странно, до конца кашель так
и не прошел. Его отголоски преследуют меня до сегодняшнего дня.

14
Попробуйте погуглить
Когда на Иннисфейл, у побережья Квинсленда, обрушился циклон
Ларри, я увидела и лучшие, и худшие стороны Австралии. Вся страна
мобилизовалась, чтобы ликвидировать последствия катастрофы.
Администрация Квинсленда отлично справилась с предупредительной и
подготовительной работой накануне шторма, а сразу после него
благотворительные средства так и хлынули на счета. Плотники и
строители целыми самолетами прилетали в Квинсленд, чтобы помочь с
восстановлением, местные общины постарались снабдить пострадавших
всем необходимым. Австралийское правительство практически на
следующий день перевело им на счета крупные компенсации из фондов
социального страхования. Но в то же время люди в новостях продолжали
жаловаться, что у них нет электричества или не работает водопровод.
Циклону Ларри, сильному тропическому шторму, присвоили пятую
категорию. Конечно, люди в развитом мире считают себя защищенными от
природных бедствий, но при урагане такой силы удивительно, что что-то
вообще осталось стоять. Бедствием называется ситуация, при которой
ресурсов общества не хватает на ликвидацию последствий – по
определению людям приходится некоторое время обходиться без
привычных удобств. По всему побережью Квинсленда мачты ветряных
электростанций
оказались
практически
согнуты
напополам,
превратившись в груды искореженного металла. Но люди переживали, что
у них не работает холодильник.
Если бы тот же циклон ударил по Филиппинам, там погибли бы тысячи
человек. Потребовалось бы не меньше двух недель, чтобы начали поступать
компенсации, а восстановительные работы растянулись бы на годы.
Австралийцы не представляли, в каком привилегированном положении
находятся, и это меня здорово злило.
В 2009 я отправилась в короткую миссию в Индонезию, после
землетрясения на Суматре. Оно достигло 7,6 балла по шкале Рихтера и
погубило более 1000 человек – вот вам пример того, чем оборачиваются
природные катастрофы в бедных странах.
Concern сотрудничал с несколькими партнерскими организациями в
регионе, большинство из которых занимались долгосрочными

строительными программами в рамках ликвидации последствий цунами.
Когда произошло землетрясение, они перебросили своих сотрудников на
Суматру, но запросили дополнительную поддержку, так как им не хватало
людей с соответствующим опытом.
На Суматру я полетела с Эриком, инженером из команды оперативного
реагирования Concern, через два дня после землетрясения – впервые я
прибывала на место катастрофы практически сразу же. Я согласилась
поехать просто потому, что это был первый раз. С моей точки зрения, мне
представилась возможность не только помочь людям, но и получить
ценный профессиональный опыт. Эрик на этом собаку съел, так что я
рассчитывала многому у него научиться.
Нам
выделили
команду очень молоденьких индонезийских
гуманитарных работников. Они встретили нас в аэропорту и отвезли в
отель в Паданге, но Эрику хватило одного взгляда на здание, чтобы
категорически отказаться в нем селиться.
– Тут опасно, – объявил он.
В результате землетрясения отель раскололся напополам: трещина шла с
первого этажа до крыши. Тогда один из членов местной команды
предложил нам остановиться в доме его матери. Мы несколько суток
ночевали у нее в гостевой комнате и ели за одним столом со всей семьей.
Помимо многочисленных гуманитарных организаций, прибывших в
Паданг, там находились и представители австралийских вооруженных сил.
Они проводили тактические учения вблизи Суматры и быстро перебросили
своих солдат, чтобы помочь справиться с последствиями катастрофы. Хотя
нас было много, восстановительные работы проходили гладко в основном
потому, что индонезийское правительство многому научилось после
цунами. Кластерная система сформировалась и заработала, так что все
наши действия координировались из единого центра.
В Паданге мы наблюдали в основном структурный ущерб. Весь город
был завален обломками зданий, которые представали вашим глазам за
каждым углом. Большие многоэтажные постройки, сооружавшиеся из
дешевых материалов без соблюдения стандартов безопасности, трескались
и проседали, превращаясь в груду строительного мусора. Но жизнь в
столице Суматры быстро налаживалась. Многие магазины еще были
закрыты, но на тротуарах появлялись временные ларьки, и люди повсюду
занимались расчисткой завалов. Они не сидели и не ждали, пока
гуманитарные организации явятся их спасать, а старались помочь себе
сами.
Самым сложным при таком сценарии было оценить, что в

действительности происходит, понять, кто за что отвечает, и выяснить,
какие действия уже ведутся, чтобы потом решать, за что браться самим.
Так происходит после любых катастроф: ты видишь проблему и пытаешься
ее решить, но не знаешь, что творится в соседнем квартале или в соседней
деревне. Для меня и Эрика работа на Суматре состояла преимущественно в
том, чтобы понять, кто тут главный, и решить, чем мы можем быть
полезны.
Обычно в таких случаях созывают собрание. Мы знали, что команды
поиска и спасения прибыли на место немедленно, госпитали организовали
срочный прием пострадавших. Теперь нам с Эриком требовалось собрать
как можно больше информации и разобраться, каких сведений не хватает,
чтобы сформулировать план и с максимальной пользой распорядиться
своими ресурсами. К тому моменту я уже имела доступ к глобальной
системе, которая делала ликвидацию последствий катастроф гораздо более
эффективной. Я получала текстовые сообщения от GDAC (Глобальной
Системы Предупреждения о Бедствиях), если где-то происходило
землетрясение
значительной
силы;
сообщения
сопровождались
информацией о предполагаемых зонах бедствия. От военных мы получали
снимки из космоса, от СМИ – фото- и видеоматериалы и сопоставляли их
данные со сведениями, полученными от пострадавших, которые звонили
по горячим линиям, чтобы получить полную картину. Если с какого-то
участка звонков не поступало, это означало, что там проблемы.
Одним из таких «белых пятен» на Суматре были горы. Съемки с воздуха,
проведенные в окрестностях Паданга, показывали масштабные
разрушения, но информации с мест имелось крайне мало. Было ясно, что
часть деревень в горах стерта с лица земли или осталась под завалами, но
до сих пор никто не ездил туда, чтобы увидеть все воочию.
Мы с Эриком и с нашей местной командой выдвинулись в горы, но
дороги там все еще не были расчищены, а кое-где и просто исчезли. Нас
окружали странные картины: на одном склоне горы стояли совершенно
нетронутые деревни, в то время как с другой стороны они были погребены
под оползнями.
Иногда мы оказывались в тупиках и не могли ехать дальше, но нам
обязательно попадались люди, спускавшиеся с гор, которые рассказывали,
что там увидели. Мы старались собрать как можно больше сведений, чтобы
приблизительно оценить масштаб разрушений, и обязательно держали в
курсе кластер оперативного руководства, работавший в Паданге.
В нашем с Эриком распоряжении имелось 100000$, выделенных на
операцию на Суматре, и мы решили направить их на программу «работай-

за-деньги», которую запустили в горах. Мы платили местным жителям за
общественные работы: очистку источников воды и санитарных объектов,
разбор завалов на сельскохозяйственных угодьях. Мы убивали двух зайцев
одновременно: налаживали местную инфраструктуру и обеспечивали
людей средствами к существованию, помогавшими им продержаться. Мы с
Эриком все продумали и провели встречу с членами общины, чтобы
вовлечь их в проект, но когда он стал набирать обороты, мы решили
двигаться дальше.
Мы планировали пробыть на Суматре два или три месяца, но
восстановительные работы шли так хорошо и так грамотно
координировались, там оперировало столько гуманитарных организаций,
что не имело смысла разворачивать там дополнительный офис Concern.
Вместо этого мы решили передать свои фонды партнерскому агентству,
вместе с нашей программой «работай-за-деньги». Мы провели на Суматре
всего десять дней, но этого оказалось вполне достаточно.
По пути домой из Индонезии я получила сообщение от моей подруги
Эммы, находившейся с миссией по борьбе с ВИЧ на Бали. Она получила
короткий отпуск и собиралась понырять с аквалангом, так что предлагала
мне присоединиться. Естественно, я согласилась. Четыре дня мы плавали в
кристально чистых водах на севере Бали, ели потрясающие блюда и
наслаждались дивными видами. Потом в Денпасаре Эмма предложила
устроить нам СПА-день. У меня уже имелся неприятный опыт с одной
массажисткой в Сингапуре – без подробностей, слишком личное, – так что
я была не в восторге от ее идеи, но Эмма настояла, и мы поехали на
принудительное расслабление.
Вечером мне надо было лететь дальше, но когда мы вернулись в отель, я
едва смогла собрать чемоданы. Любое движение давалось мне с трудом, и
поначалу Эмму это очень забавляло.
– Аманда, это и есть релакс. Конечно, тебе непривычно!
– Ну наверное, – согласилась я. – Только у меня как будто голову
отключили от тела.
– Так в этом же вся суть! – расхохоталась Эмма.
Приехав в аэропорт Денпасара, я с трудом добралась до стойки
паспортного контроля, – пришлось просить охранника мне помочь. К
моменту когда я оказалась в зале ожидания, туман в голове превратился в
пульсирующую боль. Суставы разболелись тоже, и я решила позвонить
Эмме. Она посоветовала подобрать сопли и взять уже себя в руки. Это
дословно.

Я долетела до континентальной Индонезии, потом пересела на рейс в
Австралию; тем временем к головной боли добавилась сильная лихорадка,
потливость и тошнота. Я волновалась, как бы меня не отправили на
личный досмотр в аэропорту Брисбена, поскольку вид у меня был в
точности как у наркокурьера, но меня любезно пропустили через зеленый
коридор. Добравшись до дома, я поняла, что чувствую себя уже лучше.
На следующий день мы договорились встретиться с подругой, с которой
познакомились на ликвидации последствий цунами в Банда-Ачех. Она
получила отпуск после продолжительной миссии в Папуа-Новой Гвинее и
собиралась приятно провести время в Брисбене. Я согласилась на один
коктейль. В результате мы ушли в загул на целых тринадцать часов. Без
шуток – мы вернулись домой только в четыре утра. На следующий день я
отвозила ее в аэропорт и тут почувствовала, что лихорадка и головная боль
возвращаются снова: у меня ломило суставы, и я теряла ориентацию.
– Наверное, у тебя аллергия на аэропорты, – смеялась она. – Организм
говорит тебе малость задержаться дома.
Вернувшись назад, я измерила температуру – 39,8 °C. Я высунулась из
комнаты и объявила сестре, что у меня малярия и я собираюсь ехать в
больницу.
– Ты уверена, что доедешь сама? Может, лучше я тебя отвезу? – спросила
она.
У меня из глаз хлынули слезы.
– Ты плачешь! – удивилась сестра. Она решила, что мне совсем плохо.
– Не плачу! Я доеду сама, надо просто сделать анализ на малярию,
прежде чем начать принимать лекарство.
В десять утра в воскресенье я добралась до Королевского госпиталя в
Брисбене. Мне страшно не хотелось проходить первичный осмотр – как
обычно, я не чувствовала себя достаточно больной и была уверена, что
медсестра посоветует мне обратиться к врачу общей практики. Я
объяснила сестре в приемном отделении, что, похоже, подцепила
малярию.
– Понимаете, за последний месяц я была в пяти разных странах, –
оправдывалась я. – В Кении, Уганде, Конго, Судане и Индонезии. Так что…
вообще-то… это может быть что угодно.
Сестра измерила мне температуру – 40,3 °C, – и бегом бросилась в
отделение. Она вернулась с целой командой врачей, причем
исключительно в масках. Они спешно поместили меня в инфекционный
бокс, следуя протоколу по борьбе с птичьим гриппом, хотя я отлично
понимала, что это не он.

Анализ на малярию показал, что и ее у меня тоже не было.
– А, тогда это, наверное, чикунгунья, – сказала я врачу. Судя по его
взгляду, он впервые слышал такое название. В Индонезии я пару раз
сталкивалась с этим заболеванием – его тоже разносили москиты.
– Можете сказать по буквам? – попросил врач.
– Попробуйте погуглить.
Пару часов спустя температура у меня поднялась до 40,6 °C, а по всему
телу появилась ярко-красная сыпь. Я снова призвала к себе всю команду.
– Похоже, это не чикунгунья. Думаю, у меня денге.
– Слушайте, перестаньте сами себе ставить диагнозы, – возмутилась
медсестра. – Пусть врачи этим займутся.
– Ну ОК, – пожала я плечами. И скажите, пусть не торопятся. Я была
уверена, что у меня денге, а подцепила я ее, когда ночевала в гостевой
комнате у матери моего коллеги в Паданге.
Я провела в инфекционном отделении шесть дней, вся в сыпи, сражаясь
с лихорадкой денге. Доктора заводили разговоры о переливании крови и
настоятельно советовали мне сменить работу.
– Если подхватите денге еще раз, у вас может развиться геморрагический
шок. Ваша работа вас убьет.
Ну, пока-то не убила.
Они рекомендовали мне несколько месяцев отдохнуть, но через пару
дней после выписки я почувствовала себя гораздо лучше. Мое руководство
в Concern велело мне даже не думать о новых миссиях – не раньше, чем
через три месяца. Я не представляла, что буду делать – не могу же я три
месяца просидеть на диване! И я решила заняться тем, чем занялся бы
любой нормальный человек, оказавшись на моем месте, – поставить пару
галочек в своем списке желаний.
Я полетела в Южную Австралию плавать с большими белыми акулами.
Я была в полном восторге от своей затеи – ровно до тех пор, пока не
оказалась на суденышке, подпрыгивающем на волнах посреди океана,
после трех стыковочных рейсов и очень раннего вылета. Тут я
почувствовала, что мне как-то не по себе и я, похоже, приняла не лучшее в
жизни решение. Пока команда опускала в воду клетку и бросала за борт
рыбьи потроха, чтобы привлечь акул, а остальные дайверы готовились к
погружению, я стояла, перевесившись через борт, и отчаянно боролась с
подступавшей рвотой. Главное – смотреть на горизонт! Внезапно, без
единого звука, строго вертикально из моря высунулась гигантская морда
большой белой акулы – в каком-то метре от моей головы. Она схватила
кусок тунца, посмотрела мне прямо в глаза и снова скрылась под водой.

Наверное, мне и правда нужна передышка, – подумала я.

15
Понос или удар?
В процессе оценки действий гуманитарных агентств в ответ на
продовольственный кризис 2005 года в Нигере, Concern Worlwide пришел к
выводу, что его собственная реакция была слишком медленной. В прессе
муссировались истории о том, как сотрудники Concern перешагивали через
истощенных детей, направляясь в школу, чтобы проводить там свои
образовательные программы, то есть игнорировали признаки крупного
бедствия, разворачивавшегося прямо у них на глазах. В результате
организация пересмотрела свои критерии подготовки и оценки
сотрудников и включила в каждую из проводимых программ отслеживание
случаев недоедания. Concern не хотел, чтобы его снова застали врасплох.
В 2010 в Нигере все признаки указывали на приближение нового
продовольственного кризиса. Директором местного офиса Concern был
молодой экономист по имени Стивен, который утверждал, что кризис
можно предотвратить, если как можно раньше начать поставки
продовольствия и перевод средств. Он попросил меня приехать в Нигер,
чтобы помочь с разработкой проекта, так как планировал включить
продовольственную составляющую в свою модель экономической помощи.
Проект, над которым работал Стивен, базировался на причинноследственном анализе. Вместо того чтобы дожидаться, пока дети
заболеют, а потом пытаться их лечить, он предлагал определить, почему
дети заболевают, и попытаться устранить причины их болезней, то есть
вмешаться на более ранних стадиях. В Нигере из-за засухи случился
неурожай, а это означало, что многим семьям в определенных регионах не
хватало еды. В других регионах продукты имелись, и даже в избытке, но у
семей, оказавшихся в зоне риска, не было средств, чтобы их приобрести.
Сначала они сокращали свой рацион до одного приема пищи в день,
надеясь пережить голодный сезон. Затем запасы заканчивались, и дети
начинали голодать.
Ниамей, город в песках, разделенный напополам рекой Нигер, как мне
показалось, давно утонул бы под барханами, если бы местные жители его
постоянно не расчищали. Песчаная буря, налетавшая из пустыни, за
считаные минуты укрывала его плотным одеялом тончайшей пыли, которая
просачивалась в окна и двери, оседала на кроватях, столах и телевизорах.

Песок был повсюду. Когда я только приехала, Стивен повез меня смотреть
на дюны на окраине города – это была юго-западная оконечность Сахары.
Песок казался почти розовым, а небо – бледным до белизны, словно все
цвета выгорели от беспощадного солнца. Я вспомнила Элис-Спрингс с его
красной землей и сияющим бирюзовым небом. Получалось, ни одна
пустыня не похожа на другую.
Через несколько дней после моего приезда в Ниамей на Гаити
произошло знаменитое землетрясение 2010, и мне позвонил Ричард, мой
начальник, с вопросом, готова ли я сесть в самолет и лететь туда. Погибло
больше 100000 человек, миллионы остались без крова. Все международное
гуманитарное сообщество мобилизовало свои ресурсы, и команда Concern
уже находилась в пути. Мне, естественно, хотелось поехать на Гаити – хотя
бы из-за масштабов катастрофы, ведь когда работаешь в сфере
гуманитарной помощи, всегда стремишься быть в центре событий, – но я
знала, что без меня программа в Нигере застопорится, а данные о запасах
продовольствия, которыми я располагала, совсем не обнадеживали. Пока
что мы еще могли повлиять на продовольственный кризис и не собирались
упускать такую возможность. Я также беспокоилась, что в Нигере не будет
достаточно персонала, поскольку это была франкоговорящая территория,
как и Гаити. Скорее всего, нам будет нелегко отыскать франкоговорящих
сотрудников для работы с голодающими детьми в пустыне, поскольку они
предпочтут окунуться в водоворот событий, разворачивающихся на Гаити,
куда съехалось две трети гуманитарного мира. К сожалению, таковы наши
реалии. Гаити были так называемой «CNN-точкой», то есть местом,
привлекающим наибольшее внимание. Нигер такого интереса не вызывал,
но не меньше нуждался в нашей помощи. Мы с Ричардом переговорили, и я
решила, что должна остаться в Нигере и сосредоточиться на запуске
программы.
Из всех мест, где я до этого успела поработать, Нигер был, пожалуй,
самым небезопасным. За несколько недель до моего приезда там пытались
похитить американских экспатов, причем в городе Тахуа, где нам
предстояло работать. Скорее всего, к похищению приложила руку военная
группировка салафи-джихадистов, орудовавшая в регионе. Вооруженные
люди ворвались в отель и потребовали у портье сообщить им, в каких
номерах живут американцы. Вот только они не знали, что это афроамериканцы – те самые чернокожие, которые как раз сидели в холле, когда
началась заварушка, и успели сбежать через центральный вход, пока
террористы обыскивали здание.
В основном под угрозой находились американцы и французы: первые –

из-за связей повстанцев с Аль-Каедой, а вторые – из-за каких-то
разногласий с Францией по поводу экспорта урана. Команда Concern в
Нигере состояла из австралийцев, ирландки и британца, и наши
правительства не выкупали заложников, поэтому для террористов мы
интереса не представляли и находились в относительной безопасности.
Тут было важно наглядно демонстрировать людям, из какой мы страны.
Жандармы, или местные полицейские, обращались к нам не по именам, а
по национальностям, и я повсюду ходила в толстовке с кенгуру на груди, –
так, на всякий случай.
К этому моменту я прошла продвинутый тренинг по безопасности,
организованный Concern, что стало для меня большим шагом вперед после
базового обучения в австралийском Красном Кресте. На тренинге мы
разыгрывали различные опасные сценарии: похищения, нападения,
публичные конфликты. В первый день нам дали задание: спланировать
похищение реального директора одного из зарубежных офисов Concern,
опираясь на карты и данные, полученные из Интернета. Это было очень
полезное упражнение, и оно многому меня научило. Размышляя с позиции
похитителя, я осознала, на чем можно подловить меня саму, когда я
работаю за границей. Я поняла, откуда за мной могут наблюдать, как
отслеживать мои перемещения, где на меня проще напасть, и,
соответственно, научилась лучше защищаться. Теперь я знала, что нельзя
заводить никаких привычек и не стоит ходить каждый день по одной и той
же дороге. Я стала обращать больше внимания на подозрительно
припаркованные машины и высотные здания, откуда удобно вести обстрел.
В ресторанах я теперь обязательно садилась у стены, лицом к выходу.
Единожды посмотрев на мир под этим углом, я уже не могла остановиться:
теперь даже дома, идя в ресторан, я не могу расслабиться, пока не усядусь
в правильном месте.
Предложение Стивена по борьбе с недоеданием включало в себя модель
перевода средств, уже опробованную Concern в Кении, – с помощью
обычного мобильного телефона. Во многих развивающихся странах, где мы
работали, возникала одна и та же проблема – у людей не было доступа к
банкам. Чтобы открыть счет, нужно предъявить удостоверение личности,
дать постоянный адрес и внести определенную сумму, чего никак не могли
сделать наши подопечные. Кроме того, банковских отделений в удаленных
уголках Африки работало совсем немного.
Мобильные операторы в Кении пошли нам навстречу и придумали
систему М-Пеза, которая позволяла людям хранить средства на счету

мобильного телефона и переводить их с помощью смс. М-Пеза стала для
Кении аналогом наших дебетовых карт, но в Нигере такой системы еще не
существовало, и Стивен прилагал все усилия, чтобы ее запустить и тем
самым облегчить перевод денег людям, нуждавшимся в нашей помощи. Он
начал переговоры с местными сотовыми операторами и теперь собирался
передать их мне, а самому сосредоточиться на программе по борьбе с
недоеданием – расширенной версии той, что я проводила в Эфиопии.
Деньги мы переводили для того, чтобы предупредить возникновение
негативных механизмов реагирования – когда люди действовали без учета
отдаленных последствий. Зачастую, если в семье кончались запасы
продовольствия, и не имелось средств, молодые мужчины уезжали на
заработки в другую страну, чтобы высылать деньги домой. Но в результате
их не оказывалось на месте, когда приходило время для посадок, и это
сказывалось на урожае. Возвращаясь назад из-за границы, они нередко
привозили ВИЧ, которым заражали других жителей деревни.
В условиях продовольственного кризиса семьи могли распродать все
свое имущество, включая домашний скот и сельскохозяйственные орудия, и
потратить деньги на продукты, просто чтобы выжить. Доведенные до
отчаяния, они даже съедали семена, отложенные на будущий сезон.
Получалось, что сажать им было нечего. Пара таких циклов могла
привести к глубокому продовольственному кризису. Предыдущий год в
Нигере и так был неурожайным, и министерство сельского хозяйство
предупреждало о будущем сокращении урожая на 30 %, соответственно,
наступали тяжелые времена.
Как и в Эфиопии, «голод» был в Нигере ругательным словом. Мы
пытались развернуть масштабную программу, но чтобы заручиться
поддержкой правительства, должны были использовать эвфемизмы и
всякие туманные формулировки. Мало того, я не говорила по-французски.
Ко мне приставили переводчика для всяких ответственных переговоров, и
зачастую нам с ним приходилось преодолевать яростное сопротивление.
Чиновники настаивали, что проблем с продовольствием в Нигере нет, а мы
– что они есть и еще будут.
На одном совещании в министерстве здравоохранения врач, сидевший
вместе со всеми за столом и неплохо говоривший по-английски, отвел
меня в сторонку и сказал: «Пожалуйста, продолжайте, вы очень нам
нужны, но я не могу в открытую об этом говорить. Постарайтесь как-то их
убедить». Дальше все совещание он настаивал на том, что госпитали и
поликлиники в Нигере прекрасно укомплектованы и ни в какой помощи не
нуждаются.

Собрание проходило в Тахуа, на севере страны. По дороге назад в
Ниамей мы получили сообщение от руководителя офиса, который просил
нас пока не ехать дальше, – в стране произошел государственный
переворот. Нам надо было остановиться в отеле и немного выждать.
Местные члены команды столпились возле радио, прислушиваясь к
подробным сводкам, – по сути, переворот транслировался в прямом эфире.
Все закончилось так же стремительно, как и началось. Не успели мы
заселиться в отель, как нам позвонили сказать, что переворот прошел
успешно и военные взяли управление страной в свои руки. Мы можем
спокойно ехать дальше.
Это был не первый в истории Нигера мирный переворот, когда одно
правительство просто сменяло другое. Военные решили, что правительство
неправильно руководит народом и недостаточно внимания уделяет
подготовке к грядущему продовольственному кризису. По дороге я
обсуждала ситуацию с нашим местным водителем.
– Похоже, смена власти произошла легко. Двадцать минут и всего трое
погибших.
– В прошлый раз это было восемь минут и один погибший, так что не
очень-то легко, – ответил он.
После переворота все политические экивоки относительно
продовольственного кризиса прекратились. Военные сделали публичное
заявление и гарантировали полную поддержку нашей программы. Через
несколько часов после того мучительного собрания, англоговорящий
доктор позвонил мне и сказал:
– Пожалуйста, возвращайтесь. Мы готовы.
Программа раннего вмешательства была достаточно инновационной,
поэтому мы объединились с учеными из Университета Тафтс в
Массачусетсе, США, которые брались за научное сопровождение и анализ
проекта. Их участие гарантировало, что, если проект будет успешным и мы
сможем это доказать, такая модель в будущем станет применяться еще на
ранних стадиях кризиса. Мы выбрали 7000 семей, которым собирались в
течение пяти месяцев ежемесячно выдавать деньги: половину через
систему «М-Пеза» – в Нигере она называлась «Зап», – а половину – просто
в конвертах. Еще трем тысячам половина суммы направлялась в начале
проекта, а вторая – перед посевной, вместе с запасом семян.
Одновременно мы расширили программу по борьбе с недоеданием в
Нигере, добавив персонала в клинику министерства здравоохранения и
запустив тренинги по профилактике истощения. Мы также начали

раздавать, помимо «ПлампиНат», соево-кукурузную муку с растительным
маслом в рамках своей пищевой программы.
Суммы, которые семьи получали в месяц, варьировались в зависимости
от цен на продукты на рынке, и мы следили за ними, чтобы точно знать,
что в продажу поступает достаточно продовольствия. Теоретически, пока в
Нигере наблюдалась нехватка пищи, приток наличных должен был
поддержать местный рынок, поскольку если бы люди перестали тратить
деньги, он бы обрушился. А в случае обрушения рынка от своей программы
нам пришлось бы перейти просто к раздаче продуктов.
Проблема была распространена так широко, что всех мы охватить не
могли, поэтому правительство Нигера выбрало 116 деревень, наиболее
нуждавшихся в помощи. Мы полностью приняли весь список, что было, в
принципе, нехарактерно – как правило, правительства в подобных
ситуациях склонны к обману и нечестным оценкам, но Стивен был
убежден, что нигерийцы проявили максимальную объективность, поэтому
мы одобрили список и постарались выделить в этих 116 деревнях семьи
для своей программы. Как обычно, помочь всем мы не могли.
На начальном этапе мы как-то заехали в деревню, возле которой
простирались кукурузные поля, да и вообще вокруг было зелено. Как
может здесь не хватать продовольствия? – удивилась я. – Тут же
повсюду еда! Но потом мы перевалили через холм и на другой стороне
увидели голый лунный ландшафт. Дожди прошли, но только с одной
стороны. У трех четвертей деревни не было никакого урожая; что-то
выросло только у одной.
Чтобы составить список участников проекта, мы отслеживали
индикаторы бедности. Люди часто лгут о том, что у них есть и чего нет,
когда могут что-то получить бесплатно, поэтому мы полагались на
исследование, некогда проведенное в Нигере, позволявшее определить
степень благосостояния семьи. Семьи, у которых не было домашнего
скота, считались крайне бедными. Те, у которых была только одна коза и не
больше трех куриц, считались просто бедными. К среднему классу
относились те, у кого была обувь, но коз – не больше пяти, и так далее.
Вместо того чтобы расспрашивать людей об их материальном положении,
мы показывали им картинки, изображающие разные семьи с разным
уровнем доходов и просили показать, к какой картинке они ближе всего.
Тут срабатывала еще и гордость – глядя на картинки, люди редко ставили
себя на ранг ниже, чем следовало на самом деле. Как выяснилось, они
наоборот завышали свой статус, что помогало отделить по-настоящему
очень бедные семьи, больше всего нуждавшиеся в поддержке.

На всем протяжении проекта исследователи из Тафтса проверяли и
оценивали
нашу
методологию,
чтобы
определить
степень
удовлетворенности участников. Семьи, включенные в проект, получили от
него очень много, включая мобильные телефоны и деньги, но никто
никогда не жаловался, что проект проводился нечестно.
Я изо всех сил торопила нашу команду в Нигере с запуском программы,
потому что перспектива оказаться на Гаити по-прежнему маячила на
горизонте. Масштабы бедствия становились с каждым днем все более
очевидными, и я беспокоилась, как бы меня не отозвали из Нигера, прежде
чем программа заработает. Через несколько недель мы готовы были
приступать, поэтому я решила вызвать подмогу. Я позвонила Каре и Алеку,
моим коллегам по Конго, и попросила прилететь и помочь. Наша «старая
гвардия» собиралась снова – я уверила ребят, что мы здорово проведем
время.
К нам присоединилась миниатюрная ирландка по имени Энн, которая
жила в Ниамее и была замужем за нигерийцем. Позднее в команду
добавился молоденький американский врач-интерн Энди, сразу
получивший прозвище Щен, – он пребывал в таком восторге от участия в
гуманитарной миссии, что напоминал щенка, который бегает кругами и
писает по углам. Мы немного беспокоились, что у нас появился
американец, поскольку вопрос безопасности стоял по-прежнему остро, но
к моменту его приезда мы наладили отношения с местной полицией, так
что защита Энди была обеспечена.
Наличие классной команды – вот что отличает в гуманитарном мире рай
от ада. Мы работали шесть с половиной дней в неделю на 45-градусной
жаре. Выходить из дома в свое свободное время нам совсем не хотелось –
на улице было слишком жарко и, к тому же, небезопасно. Когда живешь с
людьми бок о бок по несколько месяцев, недалеко до скандалов, но в
Нигере мы прекрасно ладили между собой и находили способы как-то
развлечься. Энни обожала медитации, а я, Алек и Энди играли в
настольный теннис на Nintendo Wii в нашей общей гостиной. Мы
предавались ему с такой страстью, что по вечерам мне приходилось
прикладывать к руке лед, а как-то раз, возвратившись домой, я застала
Алека практически без сознания у нас на диване – у него случился
тепловой удар. Он так увлекся игрой, что не отрывался от приставки весь
день, даже чтобы попить воды. Так что свободное время имело в нашей
жизни немалое значение.

Программа была грандиозной: мы наняли местных экспертов в области
сельского хозяйства, чтобы помочь с раздачей семян, медицинский
персонал для работы в клинике по борьбе с истощением и группу женщин,
называвших себя Мамы-Люмы, которые вели, вообще-то, пропаганду
грудного вскармливания, но у нас отвечали за обучение пользованию
мобильными телефонами и правилам санитарии. Местная команда
разрослась до сотни – если не больше – человек.
У нас возникли серьезные трудности с регистрацией мобильных
телефонов для женщин, участвовавших в программе: их было несколько
тысяч, а для подключения «Зап» требовались хоть какие-то документы. Мы
решили, что проще всего будет фотографировать всех, кого мы принимаем
в программу, а потом печатать собственные карточки-удостоверения. Мы
обучили Мам-Люм пользоваться ноутбуками и веб-камерами, чтобы они,
объезжая деревни, сразу фотографировали участниц программы (обучение
начиналось в буквальном смысле со слов включается он вот так). К нам
потоком хлынули фотографии, которые мы помещали на карты и
распечатывали на специальном принтере, приобретенном мной онлайн.
Машинка была самая примитивная, печатала по одной карточке за раз, но
мы заставляли ее трудиться день и ночь. Часто принтер заедало: когда до
старта программы оставались считаные дни, Алек ложился спать с
принтером в одной комнате, и если карта застревала, поднимался и
налаживал печать. Кажется, за ту неделю он постарел лет на десять.
Самой большой проблемой, с которой мы столкнулись, была раздача
наличных. Нам приходилось каждую неделю раскладывать около 50000 $
по конвертам по 32 $. Мы сортировали их сотнями, проверяли и
запечатывали. Местные сотрудники сказали, что женщины в Нигере
гораздо надежнее мужчин в том, что касается денег, поэтому Мамы-Люмы
стали нашими бухгалтерами. Каждый понедельник мы запирали их вместе
с Алеком в кабинете – в банке, где они пересчитывали деньги, и после
тройной проверки закладывали конверты в опечатанные сумки, а затем – в
банковские ячейки. По утрам, когда надо было их раздавать, команда
являлась в банк, брала две сумки с конвертами и запирала в сейфе,
привинченном к полу машины, а потом объезжала деревни и выдавала
конверты людям, предъявлявшим нужные удостоверения.
Операция шла гладко, но жандармерию сильно беспокоило, что мы
перевозим значительные суммы так часто и по одним и тем же маршрутам.
Нам приходилось предупреждать деревенских жителей о следующей
выдаче за пару дней, потому что им еще надо было добраться до места,
куда приезжала машина, и такая гласность могла послужить на руку тем,

кто взялся бы нас грабить. Жандармерия предложила выделять
вооруженного охранника для сопровождения команды, и, впервые за свою
карьеру, я решила, что лучше будет согласиться. Обычно Concern не
сотрудничает с вооруженными силами, но в данном случае, после
тщательной оценки ситуации, мы решили сделать исключение.
За всю программу мы раздали около полумиллиона долларов, а потеряли
всего пять. Банкноту унес ветер, когда в одной из деревень деньги
пришлось пересчитать. Местные сотрудники страшно расстроились, для
меня же тот факт, что мы потеряли всего пять долларов, был просто
каким-то чудом. Я вытащила пятерку из кармана и положила ее в кучку.
Все – никаких потерь!
Примерно на половине программы правительство объявило, что будет
раздавать продуктовые наборы семьям, включенным в наши списки
беднейших, которые таким образом получали помощь в двойном размере.
Мы согласились проводить раздачу от лица властей, чтобы урегулировать
возникавшие вопросы и распределять ресурсы с максимальной
эффективностью.
Раздача продуктов представляла определенные проблемы, в первую
очередь, из-за своих масштабов. В программе участвовало громадное
количество людей, особенно в густонаселенном Тахуа. Мы пробовали
облегчить себе задачу, устраивая раздачи в разных частях города в разные
дни, но быстро поняли, что люди просто ходят за нами следом, получая еду
во всех пунктах. Стало ясно, что раздачи следует проводить одновременно,
но тогда получалось, что в один день нам надо обслужить 10000 человек.
Температура в Нигере летом доходит до 49 °C: порой кажется, что у тебя
сварятся глаза, если снять солнечные очки. С этим тоже были связаны
трудности: очереди за продуктами выстраивались колоссальные, и люди
быстро выходили из терпения, так что у нас даже случился инцидент на
пункте выдачи, расположенном на футбольном поле в Тахуа, когда толпа
взбунтовалась. Три тысячи женщин явились получить свои пайки, а когда
мы попросили их построиться в одну очередь перед входом на стадион,
начали трясти и ломать турникеты. Одну из них придавило, и она
оказалась в госпитале со сломанными ребрами. Пришлось попросить
жандармерию приставить к нам сотрудников для наблюдения за порядком,
по крайней мере в Тахуа, чтобы раздача продуктов проходила спокойно.
На развозе денег и продовольствия у нас работало девятнадцать машин:
каждое утро они отъезжали от центрального офиса Concern в самых разных
направлениях. Эти утренние часы мы с Алеком называли «отправкой по

школам». Каждый день мы с ним поднимались до рассвета, чтобы собрать
и разослать наших «детишек» туда, куда им следовало отправиться. И
каждый раз, в течение многих месяцев, отправка происходила в полнейшем
хаосе. Водитель являлся, а потом вдруг решал сходить позавтракать. Кто-то
жаловался, что не получил своей порции чая с молоком. Кто-то не
приходил вообще, у кого-то возникали вопросы по поводу списков и так
далее, и тому подобное. Нам приходилось следить, чтобы все расселись по
нужным машинам и разъехались в нужные места, и мы неизменно
ощущали себя мамашами, собирающими детей в школу.
Однажды утром, когда команде предстояло отправиться в деревню,
которую мы еще не посещали, я так рассердилась на местных сотрудников,
толкавшихся вокруг меня, что приняла спонтанное решение поехать самой.
– Так, ну-ка быстро, все садимся в машину! Пора!
Изначально я не планировала к ним присоединяться. Но такие выезды
были моей любимой частью работы – в остальное время я сидела за
столом, отвечала на электронные письма и сводила бюджет. Кроме того,
мое время в Нигере подходило к концу. Я хотела посмотреть на программу
в действии, пока у меня имелась такая возможность. Я захватила с собой
пятилитровую канистру воды, сообщила Стивену, что уезжаю, и
отправилась в крошечную деревушку на севере Нигера. Там жили люди из
племени туарегов, полукочевой мусульманской этнической группы,
обитающей в Сахаре. Женщины племени широко известны своими
нарядами цвета индиго и узорами на лицах. К нашему приезду их
собрались там тысячи; в своих роскошных тюрбанах, с украшениями из
бирюзы и темных одеяниях, доходящих до земли, они спокойно
дожидались на 40-градусной жаре.
Мы сильно задержались, и раздача проходила в спешке; мне почти не
удалось пообщаться с туарегами, потому что ни я, ни они не говорили пофранцузски. Мои слова переводились дважды, прежде чем доходили до
адресатов, – оставалось только надеяться, что они что-то понимают. Мы
решили, что местная команда займется организационными вопросами и
переговорами, а я вместо этого начала разгружать из кузова 25килограммовые мешки с продуктами.
За пару часов мы раздали около полутора тонн еды, и я выпила все пять
литров воды, которые захватила с собой. В каждом из наших грузовиков
имелся аварийный запас – сорок литров воды в канистрах. И вот мне
пришлось столкнуться с дилеммой, которой я обычно любым путем
стараюсь избежать. Воду в канистры наливали из-под крана у нас в офисе в
Тахуа, и пить ее, по крайней мере… для меня, было небезопасно. Но воздух

раскалился настолько, что я даже перестала потеть, а это говорило о
приближении теплового удара. Понос или удар? Понос или удар? – в
отчаянии думала я. В конце концов, я решила, что без воды тепловой удар
меня хватит совершенно точно, в то время как шанс поноса – пятьдесят на
пятьдесят. Оставалось положиться на судьбу и надеяться, что следующие
три дня я не проведу безвылазно в туалете. Я выпила литров шесть мутной
и крайне неаппетитной местной воды и скрестила пальцы.
На половине своего срока пребывания в Нигере, я летала в Дублин на
полугодовое собрание команды оперативного реагирования Concern. Потом
я немного задержалась, чтобы пройти короткий курс по инфекционным
заболеваниям в Лондонском колледже гигиены, предоставив Алеку самому
управляться с программой. Я собиралась пробыть в Лондоне всего неделю,
но тут в Исландии началось извержение вулкана Эйяфьядлайёкюдль, и всю
Европу накрыло густое облако пепла. У меня внезапно образовалось
свободное время, и появилась новая подруга, с которой я познакомилась на
курсе. А. была эпидемиологом и микробиологом и работала в Центре
контроля и профилактики заболеваний над программой по борьбе с ВИЧ в
Конго. Мы провели вместе всего пару дней, но это оказались серьезные
чувства, и когда я вернулась в Нигер, А. связывалась со мной каждый день.
Обычно мы обменивались смс после того, как я отправляла своих
«детишек» по «школам».
Когда я вдруг решила прокатиться в деревню туарегов, то забыла
предупредить А., а в пустыне у меня не ловил телефон. Со Стивеном мы
поддерживали связь по рации. Когда на обратном пути телефон заработал,
я обнаружила целую кучу сообщений от А. В первом говорилось: Ты где?
Мы сегодня не разговаривали. Во втором: Почему не отвечаешь? В
третьем: Я волнуюсь. Если не ответишь в течение тридцати минут, я
кому-нибудь позвоню. Последнее, теперь уже застенчивое, сообщение
гласило: Позвонила твоему начальнику. Извини!
В панике А. разыскала в Гугле телефон Стивена и связалась с ним, чтобы
сообщить, что меня могли похитить, но Стивен любезно уведомил ее, что
со мной все в полном порядке. Я была вне зоны действия сети меньше
шести часов и теперь даже не знала, рада я или сержусь. Наверное, и то, и
другое.
Спокойно уехать из Нигера мне не удалось. За пару дней до вылета вода,
которую я попила в деревне туарегов, все-таки дала о себе знать. У меня
началось жесточайшее расстройство желудка за всю мою жизнь – а я их
перенесла немало. После двух дней терзаний и стонов Энн силой отвезла

меня в госпиталь, заверив, что мне не о чем беспокоиться – это лучший
госпиталь в Нигере. Ну конечно! Нигер – беднейшая в мире страна, а
госпиталь в беднейшей в мире стране по определению не может быть
особенно хорош. Однако мне было так плохо, что пришлось согласиться. Я
вошла в приемное отделение, и меня тут же картинно вырвало – фонтаном,
прямо на пол, после чего я свалилась в обморок. Я пролежала в госпитале
три дня, пропустила рейс, на котором должна была лететь на
романтическую встречу с А., зато доктор сказал, что у меня в анализе кала
– сплошной гной. Он был прямо-таки в восторге.
Несмотря на расстройство желудка, я была очень довольна тем, как
прошла моя миссия. Программа, которую мы разрабатывали в Нигере,
оказалась сложной: мы наблюдали за рынком и за процентом голодающих,
соответственно распределяя выдаваемые средства, отбирали беднейшие
семьи в регионе и проводили массовую регулярную раздачу продуктов.
Очень сложно было найти специалистов, обладающих опытом как в
раздаче средств, так и в борьбе с недоеданием, которые могли бы
одновременно заниматься аналитической деятельностью, поэтому я
оставалась в Нигере до тех пор, пока кризис не пошел на спад.
Планировалось, что я проведу там шесть месяцев, но в результате я
задержалась на одиннадцать, прежде чем передать дела Алеку.
Мне понравилось работать над программой в Нигере, потому что она
была такой масштабной и комплексной и одновременно являлась новым
способом реагирования на проблемную ситуацию, который оказался
весьма успешным. Исследования четко показали, что мы предупредили
продовольственный кризис: процент недоедающих остался на прежней
отметке и кризисного уровня не достиг.
Из-за своей занятости я так и не доехала до Гаити. Я, наверное,
единственный человек в гуманитарном мире, который там не побывал. С
тех самых пор Гаити в нашей среде у всех на слуху, и меня, если честно,
уже тошнит, когда при мне о нем говорят. Когда позднее я взялась за
обучающие проекты, то сразу решила, что буду наказывать за каждое такое
упоминание: если кто-нибудь начинает фразу со слов «а вот на Гаити», то
должен немедленно бросить двадцать центов мне в копилку.

16
Нужна пила побольше
В 2010 президент Кот-д'Ивуара Лорен Гбагбо был обвинен в незаконном
захвате власти. Впервые за десять лет в стране прошли выборы, и оба
кандидата, Гбагбо и его соперник Алассан Уаттара, заявляли о своей
победе. Гбагбо отказался уступить власть, и Уаттара начал военную
операцию, в результате которой Кот-д'Ивуару охватили массовые
беспорядки.
Солдаты Уаттары устроили кровавую резню, терроризируя и пытая
людей, в попытке захватить власть в стране. Сопротивление было
подавлено, и сторонники Гбагбо бежали, отчего через границу Либерии
хлынул гигантский поток переселенцев.
Недалеко от границы, в городке Зиа, Concern Worldwide проводил
сельскохозяйственную программу в рамках поддержки другой
гуманитарной организации, ранее оперировавшей в регионе. Когда начали
прибывать беженцы из Кот-д'Ивуара в начале 2011 года, местная
организация обратилась в Concern за помощью по обустройству
транзитного лагеря.
Транзитные лагеря служат для того, чтобы беженцы могли некоторое
время передохнуть на пути к постоянным лагерям. Управление верховного
комиссара ООН по делам беженцев (УВКБ) устроило лагерь в либерийском
городе Зведру, и много беженцев там уже остановилось, но начинался
сезон дождей, а люди продолжали прибывать, измотанные спешным
бегством от опасности.
Когда я приехала в Зиа, то обнаружила там полдюжины палаток,
поставленных на футбольном поле посреди деревни. Все они были
переполнены. Предполагалось, что я устрою там медицинский пункт,
чтобы проводить осмотры и решать, кто из беженцев может двигаться
дальше, а кому нужна помощь. Мы также планировали раздавать еду и соль
для регидрации и давать людям отдохнуть день-другой перед тем, как
снова отправиться в путь. Как обычно, я должна была провести там только
пару недель, но задержалась гораздо дольше.
Меня удивило то, что большинство беженцев из Кот-д'Ивуара оказались
представителями среднего класса. Это были политики и агитаторы из
сторонников Гбагбо, до сих пор ходившие в футболках с его портретом, а

также представители других профессий, оказавшиеся задействованными в
конфликте. В лагерь они приходили, имея при себе разве что смену
одежды, но у себя в стране это были механики, учителя и владельцы
магазинов, которым пришлось бежать просто потому, что они поддержали
не того кандидата. Некоторые деревни подверглись нападению утром,
когда в школах шли уроки, и дети убежали оттуда одни, поэтому в лагерях
было множество школьников без сопровождения, до сих пор одетых в
форму.
Им повезло: жители Зиа принимали их с распростертыми объятиями.
Многие из них сами находились в том же положении, когда бежали через
границу во время недавней гражданской войны в Либерии, поэтому сейчас
рады были отплатить соседям за их помощь на территории Кот-д'Ивуара.
Некоторые люди, пересекавшие сейчас границу, являлись, на самом деле
гражданами Либерии, у многих в Зиа имелись родственники или друзья,
готовые предоставить им кров. Проблема заключалась в том, что местные
жители не располагали достаточными ресурсами. Во время гражданской
войны население постоянно кочевало с места на место, поэтому не
занималось возделыванием земли, хотя ее было достаточно, и весьма
плодородной, покрытой зелеными джунглями и густой луговой травой. В
Зиа не работал рынок, и почти не было продуктов. Сельскохозяйственная
программа, которая проводилась в регионе, была нацелена на решение
этой проблемы, но с таким потоком беженцев городок все равно не
справлялся.
Сельскохозяйственная команда проводила в регионе свой пятилетний
план, поэтому начала строить для сотрудников отдельные домики. Мне
предложили поселиться в одном из них, хотя он и оказался не
полноценным жильем, а, скорее, только каркасом: одни цементные стены
и полы – ни окон, ни водопровода. И снова, думая, что не задержусь дольше
пары недель, я согласилась, сочтя такой вариант в целом подходящим.
Вскоре после моего приезда руководитель сельскохозяйственной
программы слег с малярией и был эвакуирован, а я осталась в Зиа
единственным экспатом. Дальше я получила сообщение от главы
регионального офиса Concern в Зведру, где говорилось, что тамошний
лагерь УВКБ переполнен. УВКБ начало строительство другого, более
масштабного, но на месте стройки обнаружились неразорвавшиеся
боеприпасы, лежавшие в земле, и работы пришлось остановить. Они
хотели, чтобы я задержала перемещение беженцев из Зиа в Зведру, пока
там не появится новый лагерь. В Зиа к тому моменту находилось больше
ста семей, и ежедневно прибывало еще около двадцати, поэтому Concern и

УВКБ выдвинули предложение: маленький транзитный лагерь,
расположенный в 5 км от границы с Кот-д'Ивуаром надо переоборудовать в
полноценный лагерь беженцев.
Забавно, что УВКБ счел Зиа местом недостаточно безопасным для
своего персонала, и я по-прежнему являлась там единственным экспатом,
наблюдавшим за ходом строительства. Моим напарником из ООН была
Кэт, австралийка-инженер, которая наезжала раз в неделю, чтобы
проверить, как все идет, но ей следовало всегда возвращаться в Зведру,
причем засветло. Concern же считал риски умеренными, поскольку ранее в
Зиа велись его долгосрочные программы; нынешний конфликт ничего не
менял. Тот факт, что я жила в доме без дверей и без окон начальство не
смущал тоже.
Чтобы наш план по строительству лагеря посреди джунглей
осуществился, мне нужна была помощь людей, которым я собиралась
помочь, поэтому мы созвали общее собрание. Единства в среде беженцев
не наблюдалось: все эти разношерстные группки бежали из самых разных
мест, поэтому я с удивлением узнала, что у них уже сложилась четкая
иерархия. Когда я попросила пригласить ко мне глав общины, все сразу
поняли, кого надо послать.
Собрание проходило во дворе у одного из местных жителей, и его ручная
обезьянка постоянно отвлекала нас своими смешными танцами. Один из
представителей беженцев развернул передо мной лист упаковочной
бумаги, на котором была нарисована самая сложная схема
административной структуры, какую мне только приходилось видеть. У
каждого из предводителей общины имелось собственное министерство: по
делам несовершеннолетних, по делам женщин и детей, кто-то представлял
даже людей с ограниченными возможностями. Вместо вертикали власти
тут была горизонталь: двоим главным подчинялась целая куча
заместителей по разным вопросам, включая водоснабжение, жилищные
условия и образование. Я могла только подивиться такой подготовленности
– они как будто специально разрабатывали все это на случай кризиса.
Когда я сказала людям, что мы не можем их перевезти, и им придется
остаться в Зиа, главы общины ответили:
– Хорошо, но вот список наших требований.
Что-что? – подумала я. Такое было мне в новинку.
Список оказался весьма длинным, а начинался он с требования
активировать вышку сотовой связи на окраине Зиа. Беженцы не знали, где
находятся их родственники, и что вообще творится в Кот-д'Ивуаре. Они

могли слушать новости по радио ВВС, но там не сообщалось никаких
подробностей; ходили слухи, что беженцам вообще можно возвращаться
обратно. Сначала требование показалось мне завышенным, но потом я
решила, что оно вполне обоснованно.
Комитет затребовал также, чтобы беженцам выделили автобус и на нем
раз в неделю возили в Зведру за покупками. УВКБ предоставил им
дополнительные палатки и выдавал продукты, но людям не хватало самых
простых вещей, вроде бритв и зубных щеток. У многих из них были деньги,
но не было возможности попасть на рынок. Я едва не расхохоталась.
– Уж простите, но автобусов у нас нет, – ответила я им. – Да и дороги, в
общем, тоже…
Может, лучше построим вам туалеты? Позднее ушлые местные
жители организовали для беженцев что-то наподобие такси, только на
мопедах. Так обычно и происходит – спрос рождает предложение.
Наиболее самонадеянным требованием было включение в рационы мяса.
ООН уже поставил беженцам большой запас булгура, но никто не знал, как
его готовить, включая меня. Да и на вкус он был не очень. Может, в
следующий раз можно привезти чуток животных протеинов? Нет, мяса мы
привезти не можем, но за спрос денег не берут. И рыбу тоже привезти не
можем, уж извините. Тут вам не отель.
Я не смогла договориться о том, чтобы подключить сотовую башню, и
вот за это сильно себя корила. Одно дело, когда связи нет совсем, но когда
ты сидишь прямо под башней, это настоящая медленная пытка. Каждый
день люди бродили вокруг нее с мобильниками в руках, продолжая
надеяться неизвестно на что. Однако туалеты нам построить удалось, и мы
сделали все, чтобы через несколько дней у каждого имелось место для
ночлега.
По истечении еще пары недель на футбольном поле скопилось уже 300
семей; еще 200 жили у родственников и друзей в деревне, получая
продуктовые пайки от УВКБ. Мы не только строили палатки в лагере, но
также раздавали строительные материалы тем, у кого жили беженцы,
чтобы хозяева могли соорудить туалеты возле домов. Нашими усилиями их
там появилось около семидесяти, и колодцев мы в деревне добавили тоже.
Наконец места на футбольном поле не осталось, а переселять людей
пока было некуда. Мы с Кэт решили, что должны построить полноценный
лагерь беженцев, но где? Главная проблема заключалась в отсутствии
земли. Сразу за футбольным полем начинались девственные джунгли, с
толстыми деревьями и густым подлеском. Единственным способом
заполучить место под постройку была расчистка какого-то их участка.

– Ну, раз другого выхода нет, придется рубить, – сказала Кэт.
Она поехала в Зведру обсудить вопрос с либерийским правительством, а
потом вернулась в Зиа с устройством GPS. Мы с ней взгромоздились в
ЛендКрузер и поехали по проселку за город, вверх по холму и дальше в
джунгли, которые оказались такой густоты, что не просматривались и на
пару метров. Наш водитель вытащил мачете и проложил нам дорожку
между деревьями.
– Так, строить будем вот здесь, – сказала Кэт, сверившись с GPS и ткнув
пальцем прямо в чащу.
– Пятьсот метров туда и двести – сюда.
– Да ты шутишь! – расхохоталась я. – Где? Тут же кругом деревья!
– Придется спилить, – сказала Кэт – Сможешь?
– Похоже, выбирать не приходится.
Какой-то экологический ад, – одновременно подумала я.
Пришлось нанять команду лесорубов из ближайшей деревни и
приступать к работе. Они с огромным трудом прорубались сквозь
нетронутые джунгли, спиливая гигантские стволы и сжигая за собой мусор.
Пора было подключать самих беженцев: нам требовались дополнительные
руки, чтобы помогать при расчистке и строительстве, а поскольку беженцы
сидели без дела, то идеально для этого подходили. Мы запустили
программу «работа-за-деньги», чтобы дополнительно влить в общину
гуманитарные средства, и это их сильно вдохновило.
Кэт составила график строительства, в соответствии с которым за
неделю мы должны были расчищать 100 метров земли, но за первую
получилось всего 20. Я обратилась к членам комитета, чтобы разобраться,
в чем дело, и нашла их лежащими на земле в полном изнеможении с
мозолями на руках.
– Мы не привыкли к такой работе, – извиняющимся тоном объяснили
беженцы.
– Я парикмахер, – плакала какая-то девушка.
Другой парень сказал:
– А я ди-джей!
Представители среднего класса, они никогда раньше не занимались
ручным трудом, и мне оставалось только им посочувствовать. Я сама
люблю садоводство, но тоже не продержалась бы дольше двух дней, заставь
меня жизнь целыми днями дергать из земли сорняки. Но нам оставалось
отвоевать у джунглей еще несколько сотен метров. К чести беженцев надо
сказать, что они быстро всему научились, и скоро расчистка пошла
космическими темпами.

В Зиа я продолжала питаться консервированными томатами и тунцом и
спать на полу в доме без дверей и окон. Туалетом мне служило ведро,
огороженное куском брезента, натянутого на пару кольев, на заднем дворе.
Мне приходилось раздеваться в доме, заворачиваться в полотенце и
выносить ведро с водой во двор, потом развешивать полотенце на дереве,
скорчившись, прятаться за ним, и там уже мыться. Длина моей
импровизированной занавески для душа была не больше метра, а моя белая
задница – единственной на много километров в округе.
Однажды, возвращаясь домой после ежедневных утомительных банных
процедур, я почувствовала резкий укус где-то на животе, потом еще один –
в спину. Я инстинктивно сдернула с себя полотенце: конечно, по нему
ползали муравьи-бульдоги, и я уже вся была в укусах. Чертовы гаденыши!
Громко ругаясь, я заскакала по земле, стряхивая их, в одних кедах, и,
естественно, в этот момент мимо проходили соседские ребятишки. Какой
удар для моей истерзанной гордости!
После пары недель такого спартанского образа жизни, я наняла себе
повара – франкоговорящую беженку по имени Анджела, чтобы немного
облегчить себе существование, но оно все равно оставалось непростым.
Большую часть времени я ходила по уши в опилках и стружке, вся моя
одежда износилась. Подошвы любимых резиновых галош растопились,
когда мы выжигали подлесок – помню, я ощутила какое-то странное тепло
на ногах, а потом галоши полностью расползлись. Одновременно на моих
самых прочных джинсах протерлась здоровенная дыра.
Пришлось поехать в Зведру прикупить себе что-то на замену в магазине
секонд-хенда. Я отыскала пару громадных резиновых сапог, которые хозяин
явно подолгу не снимал: они выглядели так, словно их носили в
австралийском высокогорье. Подходящие джинсы никак не находились, и
продавцы в один голос навязывали мне юбки, – нет уж, спасибо! Дело в
том, что у них продавались джинсы для тощих чернокожих мужчин, а не
для белых великанш, как я. У единственной пары, оказавшейся мне в пору,
на задних карманах красовались черепа из стразов.
Мы набрали неплохой темп, расчистили 100-метровый участок посреди
джунглей и поставили там палатки и туалеты, чтобы начать переселение с
футбольного поля. Дела шли так хорошо, что УВКБ решило отправлять
беженцев из Зведру обратно в Зиа. Работы там застопорились, потому что
копать на выделенной земле было нельзя, а другую им не давали.
– Ну что, придется рубить? – поддразнила я Кэт.

Поскольку в Зиа прибывало все больше людей, и лагерь расширялся, я
получала усиленную поддержку от Concern и УВКБ. Мне выдали
спутниковый модем для интернета, благодаря которому я могла заказывать
строительные материалы, а пару раз из Зведру даже приезжали
наблюдатели, чтобы перенять у меня опыт ведения проекта. Я вела бурную
светскую жизнь. Работа быстро продвигалась, и я была очень довольна.
Лагерь процветал: там уже родилось несколько младенцев, и их назвали
в мою честь, – вторым именем, по моему настоянию, поскольку имя
Аманда в этой части мира звучало немного странно. В целом, все шло
здорово. Люди обустроились в своих временных жилищах, завели кухоньки
и открыли ларьки, где торговали кое-какими вещичками, доставленными
из Зведру, так что лагерь начал напоминать маленькую деревню. Такой
прогресс меня очень радовал.
Мы даже начали небольшую программу по гигиене, устроив
умывальники для рук возле туалетов. Это были обычные четырехлитровые
контейнеры с отверстием в крышке, к которой привязывалась веревка.
Дальше веревка шла к деревянной дощечке на земле: если наступить на
дощечку, контейнер наклонится, и из отверстия польется вода, чтобы
можно было вымыть руки – очень практичное решение для буша, где нет
водопровода.
Однажды во время ежевечернего обхода лагеря, я увидела, как мальчикподросток зашел в туалет, а потом отправился к умывальнику и вымыл
руки. Я испытала прилив гордости – ну вот, программа по гигиене
работает! Всего пару недель назад люди просто садились испражняться
посреди строительного мусора. Однако гордость быстро сменилась
недоумением: мальчишка отошел от умывальника, не подтягивая штанов.
Что это он делает? – подумала я. И тут он раздвинул руками ягодицы и,
присев, стал подтираться о валявшееся поблизости бревно. О боже, –
мысленно воскликнула я, – у них же нет туалетной бумаги! При моей
работе никогда не бываешь подолгу довольной собой – теперь я знала это
точно. Всегда найдутся новые проблемы, которые придется решать.
Беженцы продолжали настаивать на том, чтобы им раздавали мясо, но я
не могла его обеспечить, и поэтому сильно удивилась, когда однажды
вечером, обходя лагерь, унюхала запах барбекю. Кучка людей сгрудилась
возле огня, на котором жарились на палочках какие-то невнятные тушки.
– Это что? – спросила я.
– Крысы, – последовал ответ. – Обычные крысы, из джунглей.
О боже! Люди дошли до того, что уже ели мелких вредителей!

– Да ну, все нормально, – рассмеялись беженцы моей реакции. – Это
деликатес, мы их и дома едим.
Меня крысы как-то не соблазняли. Я уже привыкла обходиться без мяса,
а пару раз так прямо с трудом отбивалась от угощения. Однажды, когда я
сидела на крылечке, мимо проходила группка ребятишек, которые что-то
тащили на веревке за собой. Веревка спускалась до самой земли, и к ней
был привязан маленький хамелеон.
– Можно посмотреть? – попросила я.
Я взяла ящерку и залюбовалась: глаза у нее вращались на 180 градусов во
все стороны, а лапы напоминали крошечные ручки.
– Что вы с ним будете делать? – спросила я.
– Мы его убьем! – объявили дети.
– Что?! – возмутилась я. – Нет! Так нельзя!
В состоянии воскресной расслабленности, я сделала большую ошибку и
заплатила им доллар за хамелеона. Я понятия не имела, как с ним
поступить, поэтому посадила на ночь в ведро, решив назавтра выпустить
обратно в джунгли.
Когда на следующее утро члены местной команды явились ко мне домой
на совещание, то при виде хамелеона в ведре страшно перепугались и
повыскакивали на улицу.
Я пошла за ними.
– В чем дело?
– Нельзя держать в доме хамелеона! Это очень плохая примета. Мы
бросаем дом, если в него зайдет хамелеон.
Я выставила ведро с хамелеоном на задний двор и пообещала команде
выпустить его в свою следующую поездку в Зведру. Все еще напуганные,
они все-таки согласились зайти назад в дом и начать собрание. С большим
трудом я убедила моего шофера отвезти меня в Зведру с хамелеоном в
ведре. Он не соглашался до тех пор, пока я не пересадила хамелеона в
надежный пластиковый контейнер, и, как только проехал метров 600, велел
мне вылезать и выпустить его.
Ладно, с хамелеонами урок усвоен, – подумала я.
Пару дней спустя ко мне заявились посетители. Двое мальчишек гордо
стояли на веранде, держа в руках нечто, напоминавшее металлический
шар. Мой сторож объяснил, что они принесли это, потому что я
попросила.
– Пардон? – удивилась я.
– Сказали, ты это попросила, – повторил сторож.
Один из мальчишек потряс шар и клик! – он превратился в панголина.

– Вот черт! – воскликнула я. Прямо как в Покемоне!
– Мы слышали, ты таких покупаешь, – сказали мальчишки.
– Что? Нет! – возмутилась я. – Точно нет.
Правда, я никогда раньше не видела панголина, и он мне очень
понравился.
– Если ты не купишь, мы его съедим, – объявили они.
Ну черт побери!
– Нет, я ничего не покупаю. Но я его сфотографирую.
Я сделала несколько снимков, мучаясь жалостью к несчастному
панголину, но в то же время понимая, что пора поставить точку, пока все
не зашло слишком далеко. Но, естественно, это был не конец. Еще через
пару дней сторож снова сообщил, что ко мне гости. Я вышла на улицу и
увидела троих парней, которые сидели на бревне, держа на коленях
детеныша шимпанзе.
Да вы что, шутите, что ли?! – подумала я.
– Слышали, ты покупаешь животных, – сказали они.
Я сделала одну-единственную ошибку с хамелеоном, а теперь, помимо
мук совести, мне грозило еще и оказаться в тюрьме по иску от Фонда
дикой природы.
– Хочешь обезьяну? – спросили они.
– Нет, не хочу.
– Тогда мы съедим обезьяну.
– Нет, вы не съедите обезьяну!
– Мать мы уже съели, просто подумали, вдруг ты захочешь детеныша.
Шимпанзе протянула ко мне свои крошечные ручонки и прыгнула на
грудь. Я едва не разрыдалась.
– Нет, не надо ее есть! – воскликнула я. – Шимпанзе ужасно заразные.
Вы заболеете. Никогда не знаешь, какие у них болезни, у этих обезьян.
Переступив через себя, я вернула обезьянку обратно, надеясь, что
достаточно их напугала своими медицинскими терминами. Больше я
поделать ничего не могла. Заплати я за шимпанзе, и они станут носить еще
и еще, поэтому я сфотографировала малютку и отправила их своей
дорогой. Но предварительно напомнила, чтобы они всем в деревне
сказали, что я совсем-совсем-совсем-совсем-совсем не люблю животных.
Мы уже расчистили 600 метров земли, когда дошли до дерева. Не знаю,
почему мы не заметили его раньше, – это было гигантское дерево с
громадными корнями, которые словно змеи вились по земле, – но когда
вокруг растительности не осталось, не увидеть его стало невозможно.

Ствол у него был пять или шесть метров в обхвате; совершенно голый, он
поднимался в небо, где от него раскидывались во все стороны тяжелые
ветки. Дерево было прекрасно.
Мы решили перепланировать лагерь, чтобы устроить под деревом
площадку для детей, а также выделить неподалеку место для торговли. Я
подумала, что беженцам такое усовершенствование понравится, и с
гордостью сообщила о нем Кэт, когда она на следующее утро явилась с
визитом.
– Только посмотри на это потрясающее дерево, – восторженно
произнесла я. – Конечно, палаток десять придется перенести, но это
нестрашно.
Когда Кэт вернулась в Зведру, то упомянула о дереве на кластерном
совещании, и на следующее утро два ЛендКрузера с чиновниками
прикатили в Зиа. В их числе оказались и представители лесного хозяйства.
Едва взглянув на дерево, они сказали:
– Его оставлять нельзя.
– Как это? Почему? – удивилась я.
– Это дерево из середины леса.
– И?
– А сейчас оно не в середине.
Чиновники объяснили, что наше дерево оказалось на открытом участке
и при сильном ветре могло упасть, что стало бы настоящей катастрофой.
Дерево было огромное. Помочь нам избавиться от него они не могли, но
настаивали на том, что его надо убрать.
Лесорубы из моей команды осмотрели ствол и заявили:
– Понадобится пила побольше.
Мы раз сто прошлись по плану: если подрубить здесь, а потом здесь, то
оно упадет вот сюда. Мы убрали все палатки в радиусе 300 метров, чтобы
обеспечить людям безопасность, но лесорубы утверждали, что оно точно
ляжет в нужном направлении.
В день Х меня вызвали в Зведру на совещание. Я сильно нервничала,
оставляя команду наедине с деревом, но что я в сущности знала о рубке?
Немного. В любом случае план мы проверили, и перепроверили, а потом
перепроверили снова. Мы оповестили всех жителей, обнесли опасную зону
веревками и поставили охранять ее сотрудников с рациями. Мы все
предусмотрели. Я собиралась вернуться сразу после обеда и ожидала
увидеть этого гиганта лежащим на земле.
Когда я приехала, дерево стояло на месте. Я вызвала руководителя
лесорубов, чтобы разобраться, что пошло не так.

– Мы перепилили ствол, – сообщил он, – но дерево не падает.
– В каком смысле?
Он проводил меня к дереву и показал распил, шедший с одной стороны
до другой, насквозь. Двое членов его команды уже протаскивали между
пнем и стволом канат, но ствол продолжал стоять вертикально.
– Не падает, – пожал он плечами.
Лесорубы начали подрубать ствол под разными углами, чтобы его
дестабилизировать, и были уверены, что дерево вот-вот рухнет, поэтому я
оставила их и пошла проверить, все ли в лагере в порядке. Когда я
вернулась, около часа спустя, дерево все еще стояло, и люди начинали
потихоньку нервничать. День клонился к вечеру, приближалось время
ужина, поэтому жители лагеря зашевелились, начиная готовить еду.
Оставлять все как есть было нельзя.
Мы устроили совещание, чтобы разработать новый план. Людей, чьи
палатки пришлось сложить, следовало переселить в другое место на ночь,
а вокруг дерева расставить охрану и патрулировать опасную зону, чтобы в
нее никто не заходил. Потом я по рации связалась с лесорубами и
скомандовала временно прервать работы. Они меня не расслышали из-за
шума мотора, поэтому я нырнула под ограждение и пошагала к ним, прямо
между двумя гигантскими корнями, выступавшими из земли.
Я только открыла рот, чтобы сказать Пора остановиться, но не успела и
слова произнести, как увидела, что команда лесорубов сломя голову
несется прочь. Без единого звука, дерево стало валиться наземь.
Запертая между двух корней, я могла бежать только в одном
направлении. Время как будто остановилось. Я слышала собственное
сердцебиение, а в голове вертелась одна-единственная мысль: только не
упасть, только не упасть, только не упасть. Конечно, я упала.
Споткнулась о кочку. Пытаясь встать, я подняла глаза и увидела одного из
лесорубов: голого по пояс, всего в стружке и в моих зеркальных солнечных
очках. Я одолжила ему эти очки, потому что от опилок у него раздражались
глаза. Словно в замедленной съемке я смотрела, как он разворачивается и
бросается ко мне, а потом задирает голову и с ужасом глядит вверх. Черт,
мне конец, – подумала я. Дальше наступила темнота.
Едва не задохнувшись от пыли, я пошевелила руками и ногами – похоже,
они были на месте. Я лежала в грязи рядом с гигантским стволом,
рухнувшим точно туда, где я упала, между мной и жителями лагеря,
которые в ужасе затаили дыхание. Последнее, что они видели, – как я лечу
на землю, а следом туда же падает дерево. Теперь, когда оно лежало между
нами, они не видели вообще ничего.

Когда я поднялась, то не сразу что-то смогла разглядеть за обломанными
ветвями, поэтому у меня ушло некоторое время, чтобы отыскать глазами
людей на той стороне и среди них – моего шофера. Он упал на колени и
закрыл руками лицо. Я помахала им рукой, и толпа увидела меня. Все
закричали так, будто выиграли кубок мира.
– Все в порядке! – улыбалась я, оглядываясь по сторонам, чтобы
проверить, нет ли пострадавших. Я поняла, что сильно поранилась, и по
руке у меня течет кровь, но уже переключилась в начальствующий режим.
– Никто не пострадал? Проверьте всех поименно. Надо вернуть палатки
на место, пока не стало темно…
Пока я отдавала распоряжения, люди толпились вокруг меня, радостно
похлопывая по спине, и я вдруг на мгновение осознала, чего сумела
избежать. Черт, в каких-то сантиметрах, – подумала я. – Буквально!
Однако впереди еще была куча работы.
Позднее тем вечером я вернулась к этому снова. Я сидела одна у себя
дома, мне не с кем было поговорить, и не было даже виски, чтобы немного
успокоить нервы или отпраздновать свою неслыханную удачу. Руку не
помешало бы зашить, но в отсутствие необходимых инструментов я просто
хорошенько промыла рану и заклеила ее суперклеем, что тоже отлично
помогло. И тут кто-то постучал ко мне в дверь (да, теперь у меня была
дверь). Я вышла на улицу и увидела, что человек триста жителей лагеря
сидят у меня во дворе. Они сказали, что беспокоились обо мне, но я их
уверила, что со мной все в порядке, что мы увидимся утром, и пожелала
спокойной ночи. Я решила, что они разошлись по домам, но до конца
уверена не была, потому что, когда наутро я вышла во двор, люди сидели
ровно там же. Правда теперь некоторые из них держали в руках кур.
Община у нас собралась мистически настроенная: все считали, что меня
проклял какой-то местный дьявол, который стремился любой ценой от
меня избавиться. Они всю ночь стояли на страже у меня во дворе, а теперь
собирались провести ритуал очищения, для чего следовало ощипать у кур
перья и засунуть их мне в волосы. О Боже! Отказаться я не могла. Эти
люди, которые всего пару дней назад ели лесных крыс, умудрились где-то
раздобыть белых куриц и настаивали, чтобы я их забрала.
– Я не могу их взять! – обратилась я к толпе.
– Нет, не взять их ты не можешь, – ответили мне. Похоже, борьба с
дьяволом велась всерьез.
По одному люди с курицами подходили, выдергивали церемониальное
перо – кудах-тах-тах! – и вставляли его мне в волосы, а потом вручали
еще и саму птицу. Я собрала кур, сказала спасибо и передала их Анджеле.

Судя по всему, у нас намечалась вечеринка с жареной курятиной. Позднее в
тот же день команда лесорубов притащила мне козленка: на них лежала
ответственность за происшествие с деревом, поэтому и жертва требовалась
большая. И какую его часть вы мне наденете на голову? – подумала я.
Финальный ритуал развернулся на следующую ночь. Группа мужчин из
Зиа с барабанами встала кольцом в конце моей улицы и колотила по ним
до самого утра. На следующий день меня уведомили, что теперь все в
порядке. Дьявол убрался восвояси. Через пару недель, когда лагерь был
практически закончен, моя миссия подошла к концу, и я убралась восвояси
тоже.

17
Голод. В парандже и солнечных очках
В Либерии я настолько вымоталась, что несколько недель просто
отсыпалась. Я начинала понимать, что длительные командировки
сказываются на моем состоянии. Дело было не только в бруцеллезе,
коклюше, лихорадке денге или последнем суровом кишечном
расстройстве, а в самой работе. Вкалывать где-то у черта на рогах, обгонять
график, чтобы успеть сделать побольше, – все это мне очень нравилось, но
в то же время медленно убивало. Мой вес резко колебался, и очень часто
после миссий я оказывалась в больнице. Я подшучивала над своими
болезнями, но понимала, что они сказываются на моем здоровье. Я
начинала сдавать. И головой, и сердцем я стремилась продолжать работу,
но тело требовало притормозить.
Некоторое время я проработала вместе с Ричардом в штаб-квартире
Concern, оказывая поддержку сотрудникам наших миссий. Когда в 2012-ом
в результате засухи в Сомали начался голод, у Concern в регионе работали
две команды: в Сомали и в Кении. Ричард предложил мне поехать в Кению
и руководить нашей командой в Сомали дистанционно.
Ехать непосредственно в Сомали было нельзя. Команда Concern состояла
там исключительно из местных сотрудников, потому что для экспатов в
стране было небезопасно, а обеспечивать нас охраной – слишком дорого.
Однако в Могадишо отлично работал интернет, и имелись выделенные
телефонные линии, так что мы дистанционно руководили из Кении, а
местные сотрудники выполняли работу.
Моей обязанностью было проверять отчеты и вносить свои
предложения, обеспечивать обратную связь и давать рекомендации нашим
командам в Сомали и Кении. Мой офис базировался в Найроби, быстро
растущем мегаполисе, который превратился в главный узел гуманитарных
операций в регионе, и где имелись представительства всех крупных
организаций, включая ЮНИСЕФ и Всемирную Продовольственную
Программу, а также, само собой, Красный Крест. Отношения между нами
были дружественными, что меня очень радовало. Мне нравилось
чувствовать себя частью команды. График тоже оказался отличным – с
девяти до пяти. Фактически мы заканчивали в 4:30, потому что, если
выехать позднее, до дома из-за пробок приходилось добираться не меньше
двух часов. По сравнению с загруженным Найроби, Кампала казалась

сельской ярмаркой.
Работа в большом городе означала жизнь в роскоши: я сняла очень
симпатичную квартирку – пускай по моим стандартам, но все же. Там
были окна, двери, водопровод и кровать, и даже красивый вид на город. У
меня появилась собственная кухня, а это означало, что я начала нормально
питаться. Впервые за много лет я жила без помощницы, повара или
уборщицы. Я сама за собой убирала и сама покупала продукты – как все
нормальные люди. Частенько мы выбирались поужинать в один из
многочисленных ресторанов Найроби, а по выходным ездили на шоппинг в
самый большой в городе торговый центр – «Вестгейт». Кстати, именно там
пару лет спустя террористы убили шестьдесят семь заложников.
А. работала тогда в Женеве, и мы поддерживали отношения на
расстоянии. Все романы, которые у меня случались за последние девять
лет, были дистанционными, и я к этому привыкла, но теперь очень
радовалась наличию в Найроби нормального интернета и телефонной
связи, поскольку могла общаться с А. ежедневно. Мне больше не надо было
по два часа ехать на машине до какой-нибудь горы в надежде, что там будет
ловить телефон, или беспокоиться, что оборвется связь, или скорее
сворачивать разговор, потому что я опять кому-то срочно нужна.
Из офиса в Кении я выезжала всего дважды. Специалист по
продовольствию Concern пригласил меня посмотреть, как работает
программа в Кибере, в самых страшных трущобах Африки, а потом я
съездила на север, в городок Марсабит, чтобы своими глазами взглянуть на
засуху. Марсабит был похож на лунный пейзаж: выжженная солнцем земля,
усыпанная камнями размером с кулак. Ничего подобного я не видела
больше нигде: казалось, из земли высосало всю влагу, до последней капли.
Засухи, с которыми я сталкивалась раньше, всегда завершались гигантским
потопом. Точно также я никогда раньше не видела столько истощенных
детей в одном месте одновременно. Дело было не только в недостатке еды:
дети умирали от жажды. В рамках программы Concern мы доставляли им и
в воду в цистернах.
Несмотря на все это мэр Марсабита почему-то считал свой город
настоящим туристическим центром и предложил нам перед отъездом
посетить вместе с ним близлежащий национальный парк. Парк оказался
таким же иссушенным, как все вокруг: казалось, он вспыхнет, как трут,
если бросить в окно окурок. Там не было абсолютно ничего интересного,
даже птиц.
Через пару часов бессмысленного катания по пескам, мы добрались до
обзорной площадки на вершине холма и увидели внизу громадный

метеоритный кратер. В самом его центре еще оставалась лужица воды –
наверное, раньше кратер был озером, но за время засухи оно ссохлось до
размеров небольшого бассейна. Вокруг него больше дюжины слонов
отчаянно боролись за последние капли воды. Боже, нам срочно нужна
продовольственная программа для слонов, – подумала я. Даже с нашей
отдаленной позиции где-то в километре от них мы все равно видели, как у
слонов выпирают ребра.
После голода 1986 года в Эфиопии в действие было введено несколько
систем раннего оповещения. Система раннего оповещения о
надвигающемся голоде называлась FEWS NET и отслеживала
определенный набор индикаторов, связанных с продовольственной
ситуацией, на основании которой делала прогнозы, где может возникнуть
следующий кризис. Классификация FEWS NET включала в себя пять
стадий: минимальную, стрессовую, кризисную, неотложную и ГОЛОД.
Под голодом подразумевалось «полное отсутствие продовольствия, при
котором истощение, смерть и распад совершенно очевидны». Чтобы
объявить об угрозе голода, система проверяла множество конкретных
критериев и показателей. С тех пор как FEWS NET была введена в
действие, голод не объявлялся ни разу. Теперь нам сказали, что он
надвигается на Сомали, – абсолютная, неоспоримая стадия 5.
Проблема заключалась в том, что эпицентром бедствия стала южная
часть страны, регион под названием Шабелле, который контролировала
военизированная группировка аш-Шабаб. Они захватили практически всю
территорию к югу от Могадишо и выгнали оттуда большинство
иностранных гуманитарных организаций, пытавшихся предотвратить
кризис. Ни Всемирная продовольственная программа ООН, ни Красный
Крест не имели доступа на земли аш-Шабаба, соответственно, не могли
попасть в регион, наиболее пострадавший от засухи.
Concern продолжал работать в Сомали благодаря тому, что местные
сотрудники приложили максимум усилий, чтобы наладить отношения с
властями. Наш великолепный директор офиса – здесь я буду его звать
Ибрагимом – возглавил команду переговорщиков, которые смогли добиться
от
аш-Шабаба
разрешения
на
присутствие
и
проведение
продовольственных программ на юге страны, но условия соглашения
оказались очень тяжелыми. Террористы облагали громадной данью
продуктовые и вообще любые поставки.
Вся страна оказалась охвачена кризисом, но дополнительное давление
со стороны аш-Шабаба спровоцировало в Шабелле настоящий голод.
Политическая ситуация лишила регион последних возможностей для

выживания, и люди там умирали от истощения. Мы получали отчеты, в
которых говорилось, что местные жители пытаются есть траву или солому
с крыш своих домов. Беженцы начали стекаться к Могадишо, но
террористы делали все возможное, чтобы удержать людей в ловушке, под
своим контролем.
Всего за пять месяцев от голода в Сомали погибло 260000 человек.
Программа по борьбе с недоеданием в Сомали состояла из тех же
элементов, что и остальные, которые я проводила раньше, – измерения
окружности предплечья специальной лентой, раздачи ПлампиНат и
дополнительного продовольствия, – но только в расширенных масштабах.
Мы активно раздавали наличные средства, обеспечивали людей водой,
строили временное жилье и лагеря беженцев в ответ на массовое
перемещение людей из голодающего региона. Поток переселенцев из
Шабелле в окрестности Могадишо рос с каждым днем: всего в ходе
кризиса по стране переместилось около миллиона человек.
Я поддерживала программу по борьбе с недоеданием дистанционно,
давая свои рекомендации и руководя работой команды, которая
распределяла в Сомали ПлампиНат. Данные, получаемые мной ежедневно,
были только частью картины, но и их хватало, чтобы представить себе
масштабы катастрофы. Я ехала в Кению, предполагая, что ситуация будет
ухудшаться, но не была готова к такому трагическому повороту.
Ко мне стали поступать сообщения о том, что в Сомали эпидемия кори, а
корь и истощение – очень плохая комбинация. Корь опасна и сама по себе,
но первое, что происходит с больным ребенком, это потеря веса, а
смертность истощенных детей от кори крайне высока. Я взялась проверять
цифры, сопоставляя данные по смертности от кори с международной
шкалой уровня недоедания. В Сомали этот уровень составлял 50 % – в
Нигере, для сравнения, 14 %, – то есть половина детей в стране страдала от
тяжелого истощения. Получалось, что в результате этой вспышки кори
около 50 % зараженных детей умрет.
Далее мы получили информацию, что в лагере для беженцев в Могадишо
началась холера. Она вызывала такую жестокую диарею, что пациентов в
госпиталях клали на кровати с дырой посередине, чтобы испражнения
стекали в стоявшее снизу ведро. С лечением от холеры умирал 1 %
заболевших. Без лечения смертность повышалась до 5 %. Но у истощенного
ребенка при обезвоживании практически не оставалось шансов.
Ситуация была как в фильме ужасов: как только ты решил, что хуже уже
некуда, случается что-нибудь еще. В главном общественном госпитале

больше половины детей умирало в течение двадцати четырех часов после
поступления. Статистика из другой клиники, которую организовала
небольшая турецкая гуманитарная организация, была такой же печальной,
а «Врачи без границ» сообщали, что их центр по борьбе с истощением
многократно перегружен. Наша команда тоже считала, что раздача
ПлампиНат не отвечает масштабам бедствия.
В Кении я начала писать обучающие инструкции, чтобы помочь
сотрудникам в Сомали бороться с эпидемией. Что такое корь? Как
ухаживать за пациентом с корью? Как проводить вакцинацию? Это были
простые пошаговые руководства, но с их помощью я доносила весьма
серьезную информацию, которую старалась излагать максимально
доступным языком. Я ежедневно связывалась с местной командой по
Скайпу, чтобы подкрепить инструкции живым общением, проходила их с
сотрудниками на общих видеоконференциях. Конечно, это был не лучший
вариант, но выбирать нам не приходилось.
Далее ЮНИСЕФ обратился к Concern за дополнительной поддержкой.
Собственный персонал организации не мог лететь в Сомали, но ее
представителям, работавшим там, требовалась помощь. Местные команды
медиков делали все возможное, чтобы справиться с ситуацией, но кто-то
должен был за ними понаблюдать. Кто-то должен был поехать и провести
тренинги по экстренному реагированию на возникновение эпидемий. Мы
немного поговорили и сошлись на том, что этим кем-то стану я.
Территория аш-Шабаба начиналась за шестым километром. ООН
контролировала аэропорт и шестикилометровую зону вокруг него, до
Могадишо, но дальше орудовали террористы. Зона безопасности не
охватывала даже полный радиус, поскольку аэропорт стоял на самом
побережье.
После того как Concern принял решение послать меня туда, все
происходило очень быстро – мы не хотели, чтобы слишком много людей
знало о моем приезде. Мы отправили сообщение ключевым гуманитарным
организациям, оперировавшим в стране, уведомив их, что через два дня я
прибуду в Сомали для недельной программы оценки и обучения, поэтому
все, кто хотел бы присоединиться, могут это сделать. Мы стремились
добиться от программы максимального эффекта, а я была одним из
немногих доступных ресурсов.
Прежде чем покинуть Найроби, мне пришлось купить паранджу. Сомали
– страна строгого ислама, поэтому мне предстояло ходить там закрытой с
головы до пят. Волосы следовало полностью убирать, руки покрывать до

запястий, подол паранджи должен был доходить до пола. Я попыталась
купить что-нибудь на рынке в Кении, но готовые паранджи не подходили
мне по размеру – они доставали только до щиколоток. В конце концов,
одна молоденькая девушка-мусульманка из нашей команды повела меня в
лавку в индийском квартале, где мне сшили паранджу на заказ. Она
настоятельно рекомендовала ярко-розовые и голубые ткани, но я решила,
что черная вполне сгодится. Садясь в самолет, я выглядела довольно
необычно: укутанная с головы до пят в паранджу и в очках Ray-Ban.
В Сомали летала только одна авиакомпания, и особого доверия она не
внушала. Подлокотники моего кресла были перемотаны скотчем и грозили
отвалиться, собственно, весь аэропорт Могадишо выглядел примерно так
же. Здание мало чем отличалось от прочих африканских аэропортов, но
там не было зон прилета и вылета, никаких объявлений и никакого
контроля за пассажирами. Люди выходили на взлетную полосу, как будто
повинуясь инстинкту, просто решив, что их самолет скоро взлетит.
Я прошла довольно простую таможенную процедуру и заполнила
необходимые бумаги. Третьим вопросом в декларации стояло: «Какое у вас
с собой оружие и сколько к нему боеприпасов?». То есть вас не
спрашивали, везете ли вы оружие, а спрашивали только какое именно.
Ибрагим, директор местного офиса Concern, дожидался меня в зале
прилета. Мы вышли с ним из здания и миновали первый периметр
безопасности, за которым нас ждали машины Concern. В центре стоял
внедорожник Toyota Hilux, с полностью тонированными стеклами, а по
сторонам – пикапы с нашими так называемыми «техническими
командами». В кузове каждого пикапа был установлен 50-миллиметровый
пулемет. И в пикапах, и в тонированном внедорожнике сидели и стояли
мужчины с тяжелым вооружением.
Меня вместе с Ибрагимом затолкали во внедорожник, на первом
сиденье расположился парень с громадным автоматом. Под эскортом
«технической команды» мы проехали четыре километра до офиса Concern
в Могадишо. Понятия не имею, где именно он располагался: мы постоянно
петляли, на огромной скорости проезжали по каким-то переулкам, так что
четырехкилометровая поездка растянулась где-то на четверть часа. Это был
стандартный протокол для отрыва от возможного преследования.
Улицы Могадишо мелькали за окном: город показался мне на удивление
красивым. Султанат Аджуран оставил восхитительное археологическое
наследие с руинами замков и крепостей, рассыпанных по всему
побережью. В результате итальянской оккупации в начале ХХ в. там
появилось множество роскошных зданий, включая главный собор

Могадишо, возвышающийся возле мечети Арба-Рукун.
Я любовалась ими из окна, хотя с трудом могла что-то разглядеть за
сплошным людским морем. Могадишо наводнили толпы иностранных
переселенцев. На любом клочке свободного места ставились палатки,
импровизированные жилища из обрывков брезента или пустых джутовых
мешков, в которых ООН упаковывала свои продовольственные пайки.
Лагеря беженцев были повсюду.
Наша охрана проявляла крайнюю бдительность. Они постоянно вели
переговоры по рации и, когда мы добрались до офиса, сработали очень
четко: передняя машина перегородила дорогу, и массивные ворота,
ведущие во двор, плавно откатились. Мы, не останавливаясь, въехали во
двор, остальные машины – вплотную за нами. Охранники тут же
выскочили и проверили стены и небо над периметром – они действовали
как хорошо отлаженный механизм.
Concern редко нанимал вооруженную охрану, но у этой команды был
громадный опыт: парни работали в Сомали на всем протяжении
гражданской войны, включая период, о котором говорится в фильме
«Черный ястреб». Ибрагим обладал хорошими связями и большим опытом,
он поставил очень высокую планку в отношении стандартов безопасности.
Он сказал, что задерживаться в офисе Concern надолго мне нельзя. Я
коротко переговорю с командой, а потом меня отвезут обратно в
безопасную зону, где на четвертом километре имелся отель.
Добравшись до отеля, мы с Ибрагимом провели полноценное совещание.
Сидя в пластиковом кресле на террасе, я слышала шум Индийского океана,
но меня отделяла от него трехметровая ограда, которую патрулировали
вооруженные охранники. Ибрагим познакомил меня с руководителем
нашей службы безопасности, который велел думать о себе как о ходячем
банкомате. Он говорил напрямую, без всяких экивоков. Я была миллионом
долларов с ногами, а это означало, что мне ничего не грозит. Когда меня
похитят, я не должна волноваться, потому что слишком дорого стою, чтобы
меня убивать, так что надо просто дождаться, пока Concern договорится об
освобождении. Он не говорил «если», он говорил «когда».
Такая ситуация в мире встречалась нечасто. Если работник
гуманитарной организации попадал в плен в Афганистане или Пакистане,
ему могли отрубить голову, снять казнь на видео и использовать для
террористической пропаганды, но в Сомали людей похищали ради денег.
Меня могли продержать целый год или даже полтора, но затем все равно
отпустить. Чтобы выжить, важно было сохранять целеустремленность и
мотивацию. Я подумала, что могла бы организовать небольшую начальную

школу или клинику – так, чтобы убить время. Начала бы тренироваться,
сбросила бы немного вес и, выйдя на свободу, выглядела бы как Линда
Гамильтон в Терминаторе-2. В общем, у меня в голове созрел целый план.
Начальник охраны сказал, что похитители предъявят Concern счет за мое
содержание, пятьдесят долларов в день, так что у меня будет достаточно
воды и пищи. Он познакомил меня с человеком, который станет моим
«опекуном», когда меня похитят, и попросил придумать кодовое слово,
которым мы должны будем обмениваться, чтобы общаться безопасно. Я
предложила слово «вомбат», запомнившееся мне еще с Ачеха. Команда
экспатов в Индонезии посоветовала мне вставлять в интервью в случайном
порядке какие-нибудь странные слова, но вот «вомбата» мне использовать
так и не удалось. К сожалению, мой связной понятия не имел, что это
такое, и сказал, что «вомбата» не запомнит. Мы решили, что моим кодовым
словом в Сомали будет «клубника».
Начальник охраны подчеркнул, что насчет похищения беспокоиться
особенно не надо, но следует осознавать опасность. В Могадишо
одновременно находилось не больше пятнадцати экспатов, поэтому мои
шансы быть похищенной равнялись одному из пятнадцати. Чем больше в
городе иностранцев, тем меньше риск. Если охране сообщат, что другие
иностранцы улетели, мне тоже придется улететь. Когда экспатов мало,
риск сразу возрастает.
Мне рекомендовали каждый день надевать удобные и прочные вещи,
потому что в том, в чем меня похитят, мне придется проходить год, если не
полтора. Но в Сомали стояла такая невероятная жара, что я предпочитала
одеваться по погоде. Под паранджой у меня были резиновые ботинки,
шорты до колен и майка без рукавов, но я всегда следила за тем, чтобы
надеть удобный лифчик. Хорошо, что они не догадываются, что на мне
под этим балахоном!
За все время работы в Сомали я не ощущала никаких неудобств. Наша
охрана была такой профессиональной и бдительной, что я всегда
чувствовала себя под защитой. Приятно было сознавать, что кто-то
отвечает за мою безопасность. Она находилась в руках людей, работа
которых заключалась в том, чтобы меня защищать. Да, приходилось
соблюдать кое-какие правила, но это мне не мешало. И каков бы ни был
риск – с учетом кризиса, в котором пребывала страна, – я знала, что он
того стоит.
На мой первый тренинг в Сомали, помимо собственной команды
Concern, собрались медсестры из столичного госпиталя, турецкой
больницы и небольшой обучающей клиники в Могадишо, организованной

гуманитарной организацией SOS. Он продолжался неделю. Я целый день
ходила в парандже, но никак не могла научиться толком ее носить. Шарф
на голову следовало повязывать определенным образом, но он у меня
постоянно спадал. В конце концов местные сотрудники сжалились надо
мной и подарили мне тренировочный хиджаб с резинкой вокруг лица,
предназначавшийся для девочек-подростков. Это здорово упростило мне
жизнь.
Очень скоро стало очевидно, что никто не знал правильных протоколов
по уходу за истощенными детьми. Турецкие сестры кормили их молоком и
инжиром и ставили капельницы, чтобы быстро устранить обезвоживание.
Много детей умирало, но команда понятия не имела, почему: биохимия их
организмов была настолько подорвана, что такая диета вполне могла
привести к перегрузке сердечной мышцы. Конечно, они не убивали детей,
но их пациенты плохо оправлялись от истощения – им даже становилось
хуже. В государственном госпитале персонал ставил детям капельницы, но
регулярных приемов пищи не обеспечивал. Мало того, истощенные дети и
дети с корью лежали у них в одном отделении.
Все это были конкретные проблемы с четкими решениями. Мы
сфокусировались на базовых медицинских протоколах: вот как ставится
диагноз – вот как надо их кормить – вот как предупредить перекрестное
заражение. Турецкая команда никогда не слышала о ПлампиНат, поэтому
мы значительно трансформировали их программу, предоставив нужные
продукты и медикаменты. В следующие несколько недель смертность в их
больнице резко пошла на спад, и они стали сами проводить обучающие
тренинги.
Смертность среди истощенных детей в государственном госпитале на
момент моего приезда составляла 25 % – гораздо выше допустимых норм.
Мы пересмотрели правила гигиены, питания и регидрации, и в результате
смертность также стремительно упала – до 11 %. Это произошло всего
через неделю после моего отъезда из Могадишо. Люди применили
полученные навыки на практике, и эффект появился незамедлительно.
Когда я вернулась в Кению, Ибрагим позвонил мне сказать, что мои
тренинги произвели на людей огромное впечатление. Глава
государственного госпиталя взялся за грандиозные преобразования, и
персонал активно ему помогал, однако местным сотрудникам по-прежнему
не хватало знаний. Пробелы касались не только вопросов питания и
здравоохранения: массовый приток беженцев в Могадишо создал
проблемы с водоснабжением и санитарной ситуацией, особенно в лагерях.
Мы с Ибрагимом обсуждали эти вопросы перед моим отъездом, и я внесла

несколько полезных предложений. Он интересовался, не смогу ли я помочь
чем-нибудь еще.
– Может быть, вы согласитесь вернуться и провести еще тренинги по
водоснабжению и санитарным условиям? – спросил он. А что еще вы
умеете? Чему можете нас научить? Местные сотрудники горели
желанием учиться и совершенствовать свои навыки. Они не собирались
опускать руки перед лицом кризиса.
В следующие несколько недель я летала в Могадишо еще шесть раз,
чтобы провести дополнительные тренинги. Я вела программы по холере,
кори, истощению, регидрации, пропаганде гигиены и хлорированию воды.
Иногда я проводила в Могадишо целую неделю, иногда не успевала
прилететь, как Ибрагим звонил и говорил, что меня срочно эвакуируют.
Они держали нос по ветру, мгновенно реагировали на малейшие слухи и
быстро перемещали меня туда и обратно.
Я была рада помочь всем, чем могу, но работать в таком ритме оказалось
нелегко. При каждом перелете из Могадишо я проходила сложную
таможенную процедуру с полным личным досмотром, затем, на полпути
до Найроби, самолет сажали в пустыне, в городке Ваджир. Всех заставляли
выйти из салона, выгружали из самолета багаж и устраивали еще один
полный досмотр, а чемоданы просвечивали в рентгеновском устройстве.
Потом мы садились обратно и летели до Найроби, где сидели в охраняемом
помещении, пока наш багаж проходил еще одну проверку. Дальше нас
вызывали оттуда по одному и отправляли на паспортный контроль. Полет
из Сомали занимал три часа, но еще восемь-девять уходило на то, чтобы
выбраться из аэропорта. Однажды, когда мы только сели в Кении, я
получила сообщение, гласившее, что следующим вечером я опять должна
лететь в Сомали. Над своим прошлым «переутомлением» я теперь просто
смеялась.
Несмотря на усталость, мне нравилось общаться с людьми и выходить
куда-то в Найроби, пользуясь тем, что там имелись нормальные продукты
и хорошие рестораны. Кто мог предсказать, как долго мне предстоит ими
наслаждаться? Что если в следующей командировке мне придется опять
терпеть лишения? Так я оправдывала себя за некоторые излишества,
которые привели к образованию «стратегического запаса» в виде восьми
лишних килограммов на талии. К сожалению, меня так и не похитили,
поэтому «стратегический запас» я таскала за собой еще долго после
окончания миссии.
В Могадишо я жила или в отеле, или в офисе Concern, и туда же

приходили ко мне медсестры и доктора на тренинги и консультации. Я
выезжала оттуда только дважды: один раз в лагерь для беженцев и еще
один – в центр борьбы с недоеданием, расположенный непосредственно в
городе. В обоих случаях выезды длились не более двадцати минут. Мы
приезжали с вооруженным конвоем, и за двадцать минут я должна была
оценить ситуацию, после чего охранники сажали меня назад в машину и
увозили в офис. Они знали, что новость о моем приезде быстро
распространится, но у террористов уйдет как минимум двадцать минут на
то, чтобы мобилизоваться и добраться до места. К этому моменту мы
должны были уже уехать.
Центр по борьбе с недоеданием оказался маленьким покосившимся
сараем на обочине дороги, со всех сторон окруженным палатками, – там
располагался очередной стихийный лагерь беженцев. Люди селились
везде, где только могли, занимали своими навесами и палатками каждый
свободный сантиметр земли. Внутри центр выглядел примерно так же, как
те, где я бывала раньше: матери сидели по периметру помещения, держа на
коленях малышей, а те ели ПлампиНат, проходя тест на аппетит.
Единственной серьезной проблемой было то, что центр не справлялся с
потоком людей, обращавшихся в него ежедневно.
Мы быстро оценили рабочий процесс, установили, где случаются
задержки, и поняли, что много народу скапливается перед весами. Матери
тратили слишком много времени на раздевание малышей, поэтому я
предложила указывать им, чтобы детей раздевали заранее. Команда
Concern надевала на детей маленькие штанишки, которые затем
подвешивались на весы, но это увеличивало риск заражения корью и
холерой, поэтому я предложила перейти на систему взвешивания в ведре,
которое можно было быстро ополоснуть. Я обратила внимание, что никто
не проверяет, здоровы дети или больны, поэтому мы учредили
медицинский контроль на входе. Раздача ПлампиНата тоже шла очень
медленно, но ее можно было ускорить, заранее рассортировав продукт по
наборам, соответствующим степени истощения ребенка. Все это были
просто небольшие хитрости, но, взятые вместе, они давали большой
результат.
Я очень хотела посетить государственный госпиталь. Смертность там
снизилась, но доктора продолжали мне звонить с самыми разными
вопросами, и поэтому я должна была увидеть то, что видели они.
Проблема заключалась в том, что возле госпиталя постоянно взрывали
самодельные бомбы, поскольку именно там скапливались журналисты,
освещавшие голод в стране. Нашей охране тяжело было обеспечить мне

безопасность даже при менее рискованных выездах, так что о посещении
госпиталя не шло и речи. Требовалось срочно что-то придумать.
Я попросила местных сотрудников сходить и купить мне видеокамеру:
мы наняли оператора, который должен был каждый день ездить в
госпиталь и снимать все, что там происходит. По утрам я садилась с ним
вместе и составляла список точек, которые хочу увидеть, а вечером с
медицинскими работниками просматривала материал. В основном условия
оказались точно такими, как я себе представляла: толпы людей,
водопровод не работает, уборщиков нет. Я заметила явные проблемы с
санитарией – например, в больнице не было мусорных баков. Мамаши
выкидывали грязные подгузники прямо в окно, и они потом подолгу
висели на ветках ближайших деревьев. Точно так же там не было
рукомойников, и вообще никаких, даже минимальных, удобств. Правда с
этим мы легко могли справиться. Concern закупил для госпиталя мусорные
баки и рукомойники, а также нанял уборщиков, чтобы улучшить его
санитарное состояние. Благодаря этому мы уже снизили детскую
смертность в больнице на несколько пунктов.
Быть детской медсестрой, бороться с эпидемиями холеры и кори
посреди голода, учить людей, делиться опытом и видеть, насколько реален
и весом твой вклад – все это очень меня вдохновляло. В Сомали мне
пришлось применить на практике все приобретенные ранее знания. Та
миссия была чем-то вроде Олимпийских игр в области здравоохранения, и
я участвовала в десятиборье. Из всех крупных серьезных проектов, которые
мне приходилось осуществлять в своей профессиональной деятельности,
этим я гордилась больше всего. Вот почему, несмотря на то, что тот голод
был страшным, с огромным количеством жертв, я воспринимала миссию в
Сомали позитивно.
Наиболее удивительным ее элементом было общение с местными
сотрудниками. Я никогда не видела такой преданности делу и выдержки, в
сочетании с радостным энтузиазмом и тягой к работе. Эти люди трудились
в невероятно опасных и трудных условиях, но никогда не жаловались. Они
использовали любой шанс, позволявший хоть немного улучшить ситуацию.
Они хотели учиться, хотели помогать другим и были благодарны за то, что
им предоставили такую возможность. Они оказались просто
потрясающими.
Правда значительная часть моего окружения вовсе не разделяла этих
восторгов. Мои регулярные путешествия в Могадишо приносили массу
хлопот местной службе охраны, родные и друзья дома страшно

беспокоились за меня. Для А. моя работа в Сомали тоже служила
причиной волнений – пожалуй, она тревожилась больше всего.
В Могадишо я частенько слышала выстрелы, но, как правило, они либо
доносились издалека, либо это были пробные очереди, которые давала
наша охрана. Настораживающими они показались мне только однажды,
поскольку звучали как-то непривычно. Я разговаривала с А. по скайпу, и
тут у меня за окном раздалось несколько залпов, так что пришлось быстро
прятаться под стол, как нас учили.
– Что ты делаешь? – спросила А. – Там что, стреляют?
– Ничего, наверное, это охрана, – соврала я, сидя на полу.
Перестрелка за стеной продолжалась еще некоторое время, но я так и не
узнала, что там все-таки произошло.
Позднее одного из экспатов убили прямо в офисе «Врачей без границ»,
расположенном напротив нашего. Он уволил кого-то из местного
персонала, а тот вернулся и убил своего обидчика вместе с главой
представительства. Все случилось в каких-то сорока метрах, но в этот раз я
не услышала ничего.
Я не боялась. Я не думала, что со мной что-то может произойти, но не
теряла бдительность и постоянно помнила, где нахожусь, что
провоцировало медленную угнетающую форму стресса. К грузу рабочих
обязанностей стало добавляться подспудное нарастающее напряжение, и я
была вынуждена признать, что оно сказывается на моем здоровье. Меня
отправили в Кению, чтобы я вроде как отдохнула, но я умудрилась
проникнуть оттуда в Сомали, и это, неожиданно, стало последней каплей.
За годы работы я повидала немало гуманитарных работников, чьи
истории были предупреждением остальным, – выгоревших за годы
бесконечных странствий, без корней и без дома, лишившихся здоровья и
личной жизни. Когда-то в Ачехе я заключила с коллегами соглашение,
чтобы никогда не дойти до такого. Получив работу в Concern, я обратилась
к ним и попросила, чтобы в случае, если я чересчур увлекусь, они
напомнили мне – пора остановиться. Похоже, это время пришло.
Я вернулась домой из Сомали с конъюнктивитом, резистентным к
антибиотикам, импетиго и язвами во рту.
– Все. Тебе пора завязывать, – отрезала А.

18
Спасаю мир по e-mail
Между сотрудниками гуманитарных миссий на выезде и руководством в
штаб-квартире всегда существовала некоторая напряженность. Concern
обычно прислушивался к «голосу с полей», но в гуманитарной индустрии в
целом стратегическое планирование было оторвано от насущных реалий. Я
никогда не стремилась работать в офисе, но, похоже, время пришло. Пора
было дать телу передышку, а личной жизни – шанс. Хватит вечно сидеть на
чемоданах, настал момент пускать корни. А. была со мной полностью
согласна.
Это означало, что мне надо искать работу в Женеве – гуманитарной
столице мира, – но не какую-нибудь, а правильную. Мне нравилось
работать на Concern, и я совсем не хотела уходить, но думала, что поиски
займут, как минимум, несколько месяцев, и у меня будет время привыкнуть
к этой мысли. Однако поиск продлился всего неделю: мне на глаза
попалось объявление о том, что Международная Федерация Красного
Креста, крупнейшая гуманитарная организация в мире, ищет советника по
вопросам здравоохранения. В описании говорилось, что советник
осуществляет как теоретические консультации, так и поддержку миссий на
месте – идеальная комбинация.
Я готовилась к долгому процессу собеседований и переговоров. Перед
поступлением в Concern я прошла три собеседования и один экзамен, а
вакансия в Федерации была гораздо более высокого уровня, так что я
предполагала, что за нее придется еще побороться. Поэтому и не спешила
уведомлять Ричарда из Concern о том, что подала заявку.
Я выслала свое резюме и поехала в Рим на совещание по миссии Concern
в Уганде, и тут мне позвонили сказать, что Федерация собирается со мной
побеседовать. По скайпу мне задали четыре-пять самых простых вопросов.
Я, грешным делом, подумала, что завалила собеседование, и они решили к
сложным не переходить, но на следующее утро, проснувшись, обнаружила
у себя в электронной почте предложение о работе. Через пару недель мне
предстояло обосноваться в Женеве и приступить к своим новым
обязанностям.
Уход из Concern был похож на разрыв любовных отношений. Я полетела
в Дублин, села с Ричардом за стол с чашкой чая и сказала: «Дело не в тебе,
дело во мне». Он полностью одобрил мое желание зажить оседлой жизнью

и сказал: «Мы можем это устроить». Мы обсудили пару возможных
вариантов, как я могла бы работать на Concern из Женевы, но все это было
слишком сложно. Как ни жаль, но сложно. Я возвращалась в Красный
Крест.
А. жила в Женеве уже полгода и прекрасно устроилась в удобной
однокомнатной квартирке. Платить за нее приходилось втридорога – если
учесть микроскопическую площадь. Студия годилась на первое время, но
развернуться там было негде. Я не платила за жилье со времен ЭлисСпрингс; все мои дома мне предоставлял работодатель как часть
контракта. За восемь лет я лишь пару раз сама делала уборку. Я даже
машину теперь водила с трудом. И при этом мне предстояло обустроиться,
свить гнездо с постоянным партнером и семейными обязанностями.
Порой меня охватывала откровенная паника.
Пришлось покупать новую одежду. Моя рабочая униформа – джинсы,
резиновые ботинки и футболки-поло – много лет служила мне верой и
правдой, но в ней нельзя было заявиться в штаб-квартиру Федерации. Там
действовал дресс-код. В день выхода на работу А. сделала мне сюрприз:
подарила кружку для кофе, рамочку для фото и керамическую фигурку
коровы с аквалангом. Все это мне следовало расставить на рабочем столе.
Судя по всему, люди так делали, чтобы офисное пространство не казалось
совсем уж безличным. Ну, надо так надо.
Теперь я каждое утро на общественном транспорте добиралась до здания
Федерации и погружалась в бесконечную череду совещаний и встреч, а в
остальное время отвечала на электронную почту. С непривычки, поначалу
мне приходилось тяжело. Работа была интересная, даже в целом довольно
полезная, но к ней еще надо было приспособиться. Я спасала мир по еmail.
В мои обязанности входила поддержка всех операций Красного Креста в
Африке и Азиатско-Тихоокеанском регионе – гигантская территория,
правда? Я должна была консультировать сотрудников, работавших на
миссиях самого разного характера, – от устранения последствий
землетрясения в Азии до бесконечных эпидемий в Африке. Зика, желтая
лихорадка, циклоны, малярия, наводнения, недоедание – всем этим мне
приходилось заниматься.
За годы учебы я приобрела прочные теоретические и технические
знания по широкому спектру природных и неприродных бедствий и
катастроф, но возможность взглянуть на ситуацию глазами полевого
работника определенно являлась большим плюсом. Я отлично понимала,

что можно реализовать на практике в условиях острого кризиса. Если
команда с места звонила сообщить, что не может перевезти оборудование,
потому что внезапно исчезла дорога, или что министерство
здравоохранения им препятствует, или что местные общины не идут
навстречу, я знала, что они имеют в виду. Я там была, поэтому могла им
помочь в поиске правильных решений.
Программы Красного Креста сильно отличались от программ Concern –
масштабные интегрированные мероприятия наподобие того, которое я
проводила в Нигере, здесь не годились. Национальные общества Красного
Креста, которые прочно стояли на собственных ногах, в нашей поддержке
не нуждались. В большинстве случаев я работала с национальными
обществами, у которых не хватало персонала или денег, или технической
информации. Их сильной стороной было большое количество волонтеров
по всей стране, что давало нам доступ практически в любую общину.
Фокус был в том, чтобы использовать этих волонтеров с максимальной
отдачей.
Предполагалось, что национальные общества заинтересованы в моей
поддержке. Однако в штаб-квартире шутили, что в моих обязанностях
прописано предоставлять рекомендации и консультации, но ни у кого в
обязанностях не прописано им следовать.
Когда люди не обращались ко мне за помощью, я знала – жди беды. Сбор
данных был важной составляющей моей работы в Федерации: я шерстила
интернет в поисках признаков надвигающихся гуманитарных катастроф по
всему миру. На наших ключевых сайтах, FEWS NET и ProMED, собирались
данные по инфекционным заболеваниям с регулярными обновлениями,
кроме того, я много времени посвящала изучению ежедневных новостных
бюллетеней. Из сообщений ВВС и СNN я получала сведения о событиях в
политически нестабильных регионах Африки и Азиатско-Тихоокеанского
региона, а политика была одним из главных факторов риска в том, что
касалось государственного здравоохранения. Если происходила природная
катастрофа или другое крупное происшествие, я часто первой узнавала о
нем из новостей.
Я составляла глобальную картину, собирая информацию из разных
источников, после чего анализировала риски и сообщала о них вниз по
цепочке. Если я натыкалась на какие-то предупредительные сигналы, то
звонила команде в стране и спрашивала, не случилось ли у них что-нибудь.
Слышала, у вас там холера, вы как, отслеживаете? Очень часто местная
команда только из моего звонка узнавала, что происходит у нее под носом.
Моя работа заключалась в том, чтобы повсюду иметь глаза, общаться с

людьми, способными предоставить информацию, и проверять, чтобы
необходимые ресурсы задействовались вовремя.
В число моих обязанностей в Федерации входили и такие, с которыми я
почти не была знакома до тех пор, пока не вступила в должность:
глобальное представительство, управление и пропаганда деятельности
Красного Креста. Я стала частью общемирового механизма,
объединяющего гуманитарные агентства, исследователей и технический
персонал, которые совместно разрабатывали всепланетные стратегии
реагирования на экстренные ситуации. Вместе мы составляли группу из
200–300 человек, отвечающих за общую картину, куда входили также
представители ООН, ВОЗ и «Врачей без границ».
Очень здорово было сотрудничать с людьми, обладавшими знаниями
высочайшего уровня в сфере здравоохранения и контроля над
заболеваемостью, и иметь возможность вносить и свой вклад. И это
несмотря на то, что порой я могла провести на совещании весь день, но
так и не понять практически ни слова из того, что там говорили.
Некоторые эксперты, с которыми я работала, специализировались в своей
сфере настолько, что могли часами рассуждать не просто о каком-то
заболевании, а об одной-единственной его особенности. Однажды я целый
день провела на встрече, посвященной недостатку в России стерильных
куриных яиц, которые требовались для производства вакцины от желтой
лихорадки. Нет яиц – нет вакцины, всего и делов, но на то, чтобы это
сказать, ушло часов восемь, не меньше. То, что серьезные люди могут
положить целый день на разговоры о куриных яйцах, стало для меня
настоящим открытием.
Моя роль заключалась в том, чтобы доносить информацию с полей на
эти совещания на высшем уровне, объяснять разного рода проблемы,
связанные с проведением в жизнь наших программ, а затем переводить с
научного языка полученные там рекомендации и спускать их обратно
полевым сотрудникам, чтобы те осуществляли наши задумки.
Как я объясню это волонтерам, и как они донесут это до членов
общины?
Все отлично, но местные на такое ни за что не пойдут.
Все отлично, но таким образом реализовать программу мы не сможем.
Понадобится принять в расчет погодные/культурные/религиозные
факторы при развертывании программы.
Я привносила в дискуссии по глобальным стратегиям аспект социальной

мобилизованности и реакции общины, и со временем меня стали
приглашать на самые разные конференции по вопросам здравоохранения
по всему миру. Моя идея оставалась неизменной: главным приоритетом
при планировании любых мероприятий в сфере здравоохранения должны
оставаться местные жители. Удивительно, насколько часто это
простейшее утверждение воспринималось как сюрприз.
Я не планировала для себя такой карьеры, как сделала в результате. Все
ее этапы естественно перетекали из одного в другой, каждая новая миссия
и каждая новая должность основывались на предыдущих, пока я не
оказалась на своем удивительном нынешнем посту. Это произошло, скорее,
случайно, нежели намеренно, но каждый шаг на карьерном пути готовил
меня к будущей работе.
Больше всего в новой должности мне нравилось, что я не теряла связь с
актуальными миссиями. Я связывала между собой верхушку гуманитарной
организации и ее рядовых сотрудников, планирование и реализацию
программ, и мне это очень нравилось. Я ощущала себя важной
шестеренкой в механизме, заставлявшем гуманитарную систему вертеться.
Время от времени я выезжала в командировки в поддержку разных
операций Красного Креста, включая борьбу с эпидемией холеры в СьерраЛеоне в 2012-ом и устранение последствий тайфуна Хайян в 2013-ом. Мой
дорожный набор всегда был при мне, чтобы я могла вылететь в любую
минуту. От некоторых привычек сложно избавиться, и кроме того, я
считаю, что персонал в штаб-квартире следует регулярно возвращать назад
к реальности. Посмотрев на то, как программы разворачиваются на
практике, я могла с большей эффективностью разрабатывать новые
инструменты и давать более адекватные советы и рекомендации. Я
представляла, откуда ожидать проблем и что требуется от нас для
успешного проведения операций.
Кроме того, мне очень нравились волонтеры Красного Креста. Общение
с
ними
служило
прекрасным
антидотом
политическим
и
бюрократическим баталиям, в которых я принимала участие в Женеве.
Если я чувствовала, что взгляд мой замутился, то обращалась к волонтерам,
чья энергия и преданность делу заставляли меня засучить рукава и
работать еще лучше. Они верили в Красный Крест, как в религию, а я
верила в них.

19 Любовь во время Эболы
ГЕМОРРАГИЧЕСКАЯ ВИРУСНАЯ ЛИХОРАДКА НЕУСТАНОВЛЕННОГО
ПРОИСХОЖДЕНИЯ – ГВИНЕЯ: ЭБОЛА ПОДТВЕРЖДЕНА
A ProMED-mail post
http://www.promedmail.org
ProMED-mail, программа Международного Общества по проблемам
инфекционных заболеваний
http://www.isid.org
Дата: 22 марта 2014, суббота
Источник: ВВС News
Вирус Эбола официально признан причиной вспышки геморрагической
лихорадки, уже унесшей жизни 60 человек в южной Гвинее, утверждают
в правительстве.
Подсчет жертв ведется с момента начала вспышки в прошлом месяце
[февраль 2014].
Не существует никакого лечения или вакцины от крайне заразного
вируса Эбола. Он распространяется при личном контакте с заболевшим и
убивает от 25 до 90 процентов зараженных.
29 марта 2014 ProMED забил тревогу по поводу геморрагической
лихорадки невыясненного происхождения в Западной Африке – в Гвинее. Я
всегда очень настороженно следила за всеми вспышками геморрагической
лихорадки – набора вирусных симптомов, включающего внутренние и
внешние кровотечения, – потому что практически все заболевания,
дающие такие симптомы, очень заразны и, как правило, фатальны. Любая
вспышка геморрагической лихорадки требует быстрой и эффективной
реакции. В некоторых случаях наличие даже одного заболевшего уже
считается катастрофой.
Сообщение ProMED привлекло мое внимание еще и по личным
причинам. Исследования А. посвящались как раз этому региону Гвинеи.
Она была с ним хорошо знакома и всегда хотела понаблюдать за вспышкой
геморрагической лихорадки, поэтому – насколько я ее знала, – не могла
упустить такой шанс. Конечно, она позвонила мне из офиса «Врачей без
границ» в Женеве, как только узнала о новостях. Организация набирала
исследовательскую команду, которой предстояло на следующий день
вылететь в Гвинею, чтобы отследить цепь распространения заболевания.

А. хотела, чтобы я ее благословила – работа предстояла опасная. Как я
могла встать у любимого человека на пути?
22 марта пришло подтверждение – геморрагическая лихорадка вызвана
вирусом Эбола. «Нулевым пациентом» оказался мальчик по имени Эмиль,
который якобы трогал дохлую летучую мышь в гвинейском лесу, в районе
Гекеду. Он передал инфекцию матери, сестре и бабушке. Все они, включая
самого Эмиля, умерли. Люди, пришедшие проститься с бабушкой на
кладбище, разнесли вирус по другим деревням региона.
К моменту когда 23 марта ВОЗ официально объявила о вспышке, в
Гвинее считались зараженными более восьмидесяти человек, шестьдесят
из них скончались. На следующий день Либерия заявила о шести
подозрениях на вирус и пяти скончавшихся. Эбола двинулась в путь.
24 марта Международная Федерация Красного Креста отправила в
Гвинею команду медиков, которую возглавил мой коллега Чарльз, я же
осталась в Женеве, чтобы отслеживать логистику и развертывание
операции. В первые несколько недель эпидемии я прославилась своей
необычной осведомленностью о ситуации на месте – А. звонила мне дватри раза в день из Гекеду, где вспышка уже вышла из-под контроля. «Врачи
без границ» устроили карантинный и лечебный центр, но он был забит под
завязку, так что люди, не получившие никакой помощи, умирали буквально
на улице.
А. говорила, что реагирование никак не координируется, ресурсов не
хватает, вокруг один хаос. Волонтеры МФКК в Гвинее под большой
угрозой, предупреждала она.
В случаях эпидемий МФКК брала на себя ответственность за
мобилизацию общественности – это означало беседы с местными
жителями, информирование их о характере и течении болезни, о том, что
ее вызывает, и о симптомах, на которые необходимо обращать внимание.
Эбола представляла большую проблему еще и потому, что раньше не
встречалась в этой части Западной Африки. Она стремительно
распространялась по деревням, симптомы ее были ужасающими, и
поэтому в обществе циркулировала масса слухов, которые только
усложняли ситуацию.
Местное население не доверяло собственному правительству из-за его
махинаций, а недоверие к властям вело, в свою очередь, к превратному
истолкованию поступавшей от него информации об Эболе. Смертность
росла, и паника – вместе с ней. Ходили слухи, что команда «Врачей без
границ» в Гекеду проводит эксперименты на людях и вырезает у них
органы в карантинном центре, ведь пациенты, попавшие туда, уже не

выходят обратно. Смертность от Эболы была столь высока, что люди,
попадавшие в карантинный центр, действительно покидали его, в
основном, в закрытых мешках, но из-за страха и заблуждений пациенты,
распространявшие заразу, не хотели обращаться к врачам и оставались
дома, заражая от двух до двадцати человек каждый, прежде чем умереть.
Команда МФКК всеми силами старалась заставить людей понять,
почему их нужно изолировать, почему они не должны ни к кому
прикасаться и почему мертвых нельзя хоронить обычным способом.
Моя работа – точнее ее часть – заключалась в том, чтобы предоставлять
местной команде Федерации Красного Креста нужные материалы,
помогающие справиться с ситуацией. Годом раньше я участвовала в
подавлении небольшой вспышки Эболы в Уганде, после чего провела
много времени с волонтерами и местными жителями, обсуждая лозунги,
которые использовались там во время вспышки. В Уганде на плакатах и
баннерах кампании было написано «Эбола убивает. Лекарства нет». Этот
слоган использовал не только Красный Крест, но и «Врачи без границ»
и Министерство здравоохранения Уганды. Обычно Красный Крест не
использует таких мрачных выражений, потому что они создают стигмы,
которые приносят больше вреда, чем пользы, но опрос показал, что эти
пугающие лозунги заставили общество Уганды быстро мобилизоваться, и
отчасти именно поэтому вспышку удалось быстро подавить.
Мы отправили материалы по той кампании в Красный Крест Гвинеи,
чтобы их перевели на французский и адаптировали под местные реалии,
но эффект оказался совсем другим. О болезни было известно так мало, что
общественность никак не изменила своего поведения перед лицом
опасности, а только еще сильней испугалась. До нас доходили слухи, что
заражались целые деревни, но люди там рубили деревья и перегораживали
им дороги, чтобы до них не мог добраться медицинский персонал. У
перепуганных местных жителей страх оказался сильнее и логики, и даже
инстинкта самосохранения. В том числе и поэтому вспышка вышла из-под
контроля.
В первые недели эпидемии мы уже понимали, какие сделаны ошибки,
почему кампания себя не оправдала, и старались быстрей все исправить.
Один из первых пациентов, выживших в карантинном центре «Врачей без
границ», став нашим волонтером, выступал перед общественностью с
рассказами о своем опыте. Он перечислял плюсы карантинного центра,
делая основной упор на неограниченный доступ к вкусной еде и даже
кока-коле, поскольку считал их редким соблазном. «Врачи без границ»
снесли глухой забор вокруг центра в Гекеду, чтобы люди видели, что

происходит внутри. Конечно, это нарушало личное пространство
пациентов, но зато прекратились слухи о том, что людей там разделывают
на органы. Семьи могли смотреть, что происходит с их родными, и даже их
навещать. Далее мы начали отслеживать средства массовой информации на
предмет нежелательных слухов и всеми способами пытались
предотвратить их распространение, пока они не нанесли новый урон.
Однако события развивались так быстро, что нелегко было за ними
поспеть.
В Гвинее инфекция пошла на запад, по главной дороге от Гекеду до
Конакри на побережье. Первоначально выехавшая в страну команда
французских врачей и медсестер работала вдоль этой дороги, поддерживая
местных медиков, но препятствия, возникавшие на каждом шагу, сильно
затрудняли их деятельность.
Местные сотрудники МФКК не имели доступа к банковским счетам,
поэтому мы не могли перевести им необходимые средства. Они были
перегружены – все горели желанием работать, но не хватало ресурсов,
человеческих в том числе, – а их машины еле-еле передвигались по
дорогам. «Врачи без границ» в поисках дополнительного персонала начали
обучать местных сотрудников МФКК процедурам по обращению с
трупами, а потом принялись нам жаловаться, что те не справляются со
своими прямыми обязанностями. В стремлении переманить более
квалифицированный персонал на собственные операции «Врачи без
границ» отобрали у нас трех главных сотрудников команды МФКК в
Гекеду, а без них система волонтеров рассыпалась, как карточный домик.
Тем временем процедуры обращения с трупами повсеместно
нарушались. Эбола передается при контакте с телесными жидкостями
инфицированных – кровью, потом, рвотой и испражнениями, – и когда
человек умирает, количество вирусов достигает пика. Мертвые тела крайне
опасны, и обращаться с ними следует максимально осторожно, следуя
особым протоколам: действовать можно только в команде из четырех-пяти
человек, обязательно в полном защитном костюме – желтом
прорезиненном «скафандре» с закрытым лицом и в перчатках. Тела
обрабатывают раствором хлорина, чтобы обезвредить вирус, а затем
помещают в герметичные мешки. В начале вспышки тела упаковывали
сразу в два мешка, чтобы оттуда точно ничего не вытекло, а потом
хоронили. После этого команда снимала защитные костюмы, обычно
просто на улице, без какого-либо контроля, что представляло крайний риск
для собственной безопасности сотрудников. Соблюдать протоколы мешала
еще и среда: местные жители не особенно понимали, что происходит, и

зачем нужны все эти предосторожности.
Традиционные похороны в этой части Гвинеи включали в себя ритуал
омовения трупа, после чего этой же водой мылись люди, исполнявшие
процедуру. Если человек умирал от Эболы, вода была гарантированно
заражена, однако ритуал имел для местных общин важное религиозное
значение. Даже во время эпидемии люди цеплялись за свою веру.
Мы слышали, что местная целительница, заразившаяся Эболой в Гекеду,
дюжинами принимала пациентов; сотни людей пришли на ее похороны и
пронесли тело по улицам города. В результате заразилось шестьдесят или
семьдесят человек, многие из которых поехали дальше, в Сьерра-Леоне,
увезя вирус с собой.
У себя в Женеве я постоянно давала интервью и общалась со СМИ. Я
выступила на пресс-конференции ООН, пытаясь поставить людей в
известность о том, что происходит: у нас глобальный медицинский кризис,
цепочку передачи отследить до сих пор не удалось, а эпидемия
разрастается по экспоненте. «Врачи без границ» сообщали, что
географический охват вспышки уже превзошел все предыдущие и явно
вышел из-под контроля. Представитель ВОЗ со мной не согласился. Он
сказал, что хотя и понимает озабоченность МФКК и «Врачей без границ»,
хочет напомнить, что обычно эта болезнь не влечет за собой большое
количество жертв. Он был прав: самая крупная вспышка до этого привела к
смерти 600 человек, но нынешняя ситуация в корне отличалась от той.
Обычно Эбола появлялась в удаленных, изолированных деревеньках. Эта
эпидемия давно вышла за пределы одной деревни и продолжала
распространяться дальше.
Даже внутри самой Федерации в те первые недели нам приходилось
бороться, чтобы получить поддержку. Международная Федерация Красного
Креста – гигантская машина, отлично реагирующая на серьезные
землетрясения и цунами. Она великолепно работает, быстро включаясь в
сложных ситуациях, но при Эболе реакция должна быть другой. Нам
требовался динамичный гибкий подход, чтобы быстрее приспосабливаться
к ситуации. У нас имелись собственные команды во всех трех странах, где
появилась инфекция, но они нуждались в поддержке с точки зрения
координации, логистики и технического сопровождения. Однако вспышку
не считали достаточно серьезной, чтобы разворачивать «тяжелую
артиллерию».
Федерация всегда реагировала на вспышки Эболы с тех пор, как ее
впервые обнаружили в 1976, но обычно это выражалось в переводе средств

национальным обществам Красного Креста и Красного Полумесяца, а
также командировании нескольких опытных сотрудников для оказания
поддержки. Наша вспышка распространялась дальше, и необходимость
глобального вовлечения была очевидна. В задействованных странах
министерства здравоохранения не справлялись с ситуацией, а ресурсы
«Врачей без границ» уже заканчивались. Им была нужна наша помощь, но
когда мы опубликовали призыв отправить на эпидемию команды разных
стран, никто не отозвался. Общества Красного Креста в других частях
света не понимали всей тяжести ситуации и не хотели отправлять своих
сотрудников на такого рода работу. Они беспокоились также о
политической ситуации в регионе, поскольку протоколы по эвакуации
зараженных сотрудников МФКК до сих пор не были сформулированы.
Каждый день мы сражались за то, чтобы кризису уделяли больше
внимания и поддержки, максимально сотрудничали с персоналом в
регионе, чтобы предоставить ему всю помощь, какую только могли. Я
активно участвовала в операции по борьбе с Эболой, но только из своего
кабинета в Женеве. И от этой дистанционной работы начинала постепенно
сходить с ума. У меня накопилась масса нерастраченной энергии, которую
требовалось куда-то выпустить, поэтому я принялась строить. Пока А.
находилась в Гвинее, я построила в нашей квартире книжный стеллаж
размером 3,5×3 метра из дерева и стальных трубок. Машины у нас не было,
поэтому я раз за разом ездила в хозяйственный магазин на общественном
транспорте, одновременно обсуждая Эболу по телефону с людьми из самых
разных стран.
Еще до отъезда А. в Гвинею мы собирались после ее возвращения
совершить поход по Монголии, но когда она вернулась несколько месяцев
спустя, решили его отменить. А. была без сил, да и я чувствовала себя
немногим лучше, поэтому мы сняли на Мальте виллу с бассейном и
большую часть недели просто отсыпались.
В день возвращения мне позвонил мой босс. Мы достигли крайней
точки: Генеральный Секретарь ООН позвонил Генеральному Секретарю
Федерации, официально запросив поддержки. Нам дали зеленый свет на
отправку иностранных медицинских команд. Я ехала бороться с Эболой в
Сьерра-Леоне.
Я хорошо знала местное общество Красного Креста, потому что уже
работала с ним вместе во время вспышки холеры в 2012-ом, а в мае 2014-го
ненадолго возвращалась для оценки принятых мер. На момент той поездки
Эбола еще не проникла в Сьерра-Леоне, но местная команда активно

готовилась к возможной эпидемии. Они отпечатали для волонтеров
футболки, которые с гордостью мне показали: на них красовался череп с
костями, а под ним надпись «Не пустим Эболу в Сьерра-Леоне».
– Так, друзья, с точки зрения медицины, что вы этим хотели сказать? –
дипломатично поинтересовалась я. Пиратская символика меня особенно
встревожила. Пришлось спросить, сколько футболок они уже успели
отпечатать – всего две. Так, больше не надо.
Вскоре после этого, 24 мая, в Сьера-Леоне зарегистрировали первый
случай Эболы. К середине июля в стране заболело больше 100 человек, и
эта цифра быстро росла. ВОЗ направила шесть сотрудников из своего
госпиталя в округ Кенема, но они были страшно перегружены. Я ехала
строить дополнительное отделение, а также сопровождать строительную и
медицинскую команды при развертывании его работы.
На пути в Кенему я остановилась в столице Сьерра-Леоне, Фритауне, и
провела совещание с местным обществом Красного Креста. Один из
волонтеров пожаловался, что не спал с двух часов, потому что его
разбудила смс-ка от родственника. Посреди ночи один из религиозных
предводителей Фритауна объявил, что все, кто сейчас проснется, вымоется
соленой водой и прочтет псалом из Библии, благополучно избегут Эболы.
Мой волонтер решил последовать инструкции.
– Серьезно? – пораженная, переспросила я.
По сообщению из утреннего новостного бюллетеня так сделало более
1,5 миллионов человек, – сообщил мне он. Я обвела глазами сидящих за
столом.
– Сколько из вас участвовало?
Все без исключения подняли руки.
– И зачем?
Генеральный Секретарь Красного Креста Сьерра-Леоне невозмутимо
посмотрел мне в глаза и сказал:
– Аманда, мытье в соленой воде может нам чем-то повредить?
– Нет.
– А молитва?
– Тоже нет.
– Тогда почему бы не попробовать?
Эти люди были моими глазами и руками в Сьерра-Леоне, но,
совершенно очевидно, страх лишил их здравого смысла.
МФКК никогда раньше не занималась непосредственно лечением
Эболы. В предыдущие вспышки «Врачи без границ» принимали удар на

себя, и им удавалось подавить распространение инфекции, но в данном
случае их ресурсов оказалось недостаточно. Они уже организовали четыре
крупных лечебных центра в трех странах. «Врачам» требовалась
поддержка, поэтому они предложили обучить наш персонал, надеясь, что
мы возьмем часть нагрузки на себя.
«Врачи без границ» устроили лечебный центр на сто коек в Кайлахуне, в
Сьерра-Леоне, к югу от границы и от Гекеду. Это был самый большой из
всех когда-либо существовавших центров по лечению Эболы, однако вскоре
его превзошел центр на 400 коек в Либерии. Кайлахун стал моей первой
остановкой после Фритауна. Там мне предстояло разобраться, как именно
строить такие центры и как ими управлять. Раньше я ничем подобным не
занималась.
Первое, что сказала мне директор центра:
– Очень жаль, но у меня на вас нет времени.
– Понимаю, но если вам нужен дополнительный центр в Кенеме, мне
потребуется некоторое руководство.
– Один из моих подчиненных сможет уделить вам час завтра утром, –
ответила она.
Это было лучшее, что я могла получить, с учетом обстоятельств.
На следующее утро сотрудник центра показал мне схематичные планы
центра по лечению Эболы – вот карантинная зона, зеленая «безопасная»
зона, точки обеззараживания, зона, где снимают защитные костюмы, – а
потом провел короткую экскурсию по центру. Главным средством
обеззараживания являлся хлорин, который доставлялся, уже разведенный
до нужных пропорций, по внешней системе труб, и управлялся извне; для
испражнений и рвоты в землю закопали 200-литровые баки; над каждой
кроватью имелась лампа, чтобы персонал мог работать круглосуточно; по
периметру стояла охрана, не позволявшая дезориентированным пациентам
бежать из больницы. Центр мы осмотрели только снаружи – внутрь меня
не пустили. Однако каким-то образом, опираясь на скудную
документацию, я должна была теперь построить такой же в Кенеме.
У «Врачей без границ» была в Кенеме своя небольшая команда,
отправленная на подмогу врачам ВОЗ в местный госпиталь, до
развертывания более масштабной операции. Поначалу мы хотели
построить лечебный центр рядом с госпиталем, чтобы направлять туда
пациентов с Эболой и обеспечивать поддержку врачам, но когда я
переговорила с представителем «Врачей без границ» по имени Эльза, план
пришлось изменить.

Я собиралась присесть на ступеньку возле офиса «Врачей», в дальнем
углу госпитальной территории, но Эльза остановила меня.
Разволновавшись, она воскликнула: «Тут сидеть нельзя! Все заражено!
Эбола повсюду!» Мы находились примерно в 300 метрах от отделения, где
держали пациентов с Эболой, но контроль над инфекцией в госпитале
осуществлялся так плохо, что никто не мог чувствовать себя в
безопасности.
При Эболе вступает в действие правило «никого не трогать» – никаких
рукопожатий, объятий, никаких похлопываний по плечу, – однако мне
очень скоро стало ясно, что нельзя трогать не только людей, но и вообще
ничего вокруг. У Эболы трехнедельный инкубационный период, поэтому
невозможно узнать, кто мог заразиться и когда, так что надо постоянно
быть начеку, особенно если лечишь пациентов. Однако в Кенеме этими
правилами пренебрегали на каждом шагу. В госпитале не было света, он
был переполнен, пациентов сортировали кое-как, но, самое главное, не
существовало четких границ между «красными» зараженными зонами и
«зелеными» безопасными. Риск, на мой взгляд, не то что недопустимый, а
просто самоубийственный.
Доктора ВОЗ просто тонули в потоке пациентов, делая все возможное,
чтобы как-то справиться с бесконечной очередью, тянувшейся к входу, и в
результате рисковали собственной жизнью. Они выполняли крайне
опасные процедуры, в том числе ставили центральные катетеры пациентам
с Эболой, при которых велик шанс заражения, но при этом у большинства
пациентов в отделении не было ни еды, ни воды. Они жаловались на
нехватку медсестер, ряды которых неуклонно редели. Старшая сестра
умерла от Эболы, глава акушерок умерла от Эболы, болезнь уже унесла
жизни сорока шести сотрудников больницы.
Заместительница старшей сестры в госпитале Кенемы была еще жива. Я
отправилась к ней, чтобы обсудить свой план; она обрызгала все вокруг у
себя в кабинете хлорином, прежде чем предложить мне присесть. Дама
оказалась очень здравомыслящей и рациональной, несмотря на то, с чем ей
пришлось столкнуться. Она согласилась с Эльзой, что работать в госпитале
Кенемы будет для команды МФКК небезопасно, – лучше строить центр с
нуля, как сделали «Врачи без границ» в Кайлахуне. Министерство
здравоохранения давило на госпиталь, стремясь скорее убрать из него
пациентов с Эболой. Пару дней назад в городе разразился настоящий бунт
– люди бросали в здание камнями и требовали, чтобы больных Эболой
немедленно увезли.

В пяти километрах от Кенемы располагался заброшенный аэродром,
который идеально подходил для строительства нашего лечебного центра.
Поблизости никто не жил, земля уже была выровнена – мы могли строить
прямо на взлетной полосе, – а поскольку от госпиталя его отделяло всего
пять километров, нам не составило бы труда перевезти пациентов туда. К
несчастью, министр здравоохранения Сьерра-Леоне подавил этот проект
еще в зародыше: строить центр в городских границах Кенемы было нельзя.
Мы получили приглашение встретиться от местного депутата
парламента, который отвез нас на другую площадку, в 17 км от города.
Ткнув пальцем в густые джунгли сбоку от дороги, он сказал:
– Здесь можете занимать столько земли, сколько захотите.
– Но госпиталь строить здесь нельзя, – ответила я ему. – Он же нужен
вам прямо сейчас. А тут только на расчистку уйдут недели. Мы будем
строить на аэродроме.
Он только пожал плечами. Такие решения принимались на высшем
уровне – в правительстве.
Три или четыре дня я сражалась изо всех сил, сопротивляясь решению
властей. Я вела переговоры на государственном уровне, на региональном
уровне, пыталась привлечь внимание международного сообщества, чтобы
разрешить ситуацию в нашу пользу. Госпиталь Кенемы не справлялся с
нагрузкой, отделение по лечению Эболы было переполнено, а пациенты
продолжали поступать, местные жители бунтовали, требуя быстрей убрать
зараженных. Тот же страх, что царил в Гвинее, теперь охватил СьерраЛеоне, и правительство озвучивало свою позицию предельно четко:
«Построите центр в границах города – мы не ручаемся за вашу
безопасность».
Я стояла на своем, используя все мыслимые аргументы. Мы не можем
строить госпиталь в такой глуши, куда не доберется ни один больной.
Однако через несколько дней после того, как мы побывали на том участке,
мой телефон зазвонил – по двадцатидолларовой Нокии до меня донесся
женский голос: «Пожалуйста, подождите. С вами будет говорить президент
Сьерра-Леоне».
В трубке что-то щелкнуло, а потом очень мягкий и одновременно
властный голос произнес:
– Это Аманда Макклелланд из Красного Креста?
– Да.
– Я хотел бы поблагодарить вас и ваших людей за то, что пришли нам на
помощь в пору нужды, – сказал он. – Как я понимаю, у вас проблемы.
Я уцепилась за последний шанс отстоять свою позицию. Президент

терпеливо слушал, пока я разливалась соловьем, а потом, когда я, наконец,
замолчала, сделал паузу, словно обдумывая услышанное, и спокойно
ответил:
– Итак, я хотел бы поблагодарить вас и ваших людей за то, что пришли к
нам на помощь.
Дальше он подтвердил все, что говорил местный депутат парламента –
центр придется строить прямо в джунглях.
Команда иностранных сотрудников Красного Креста прибыла в Кенему,
чтобы строить центр и работать в нем, но мне негде их было поселить. Ни
один отель в городе не хотел принимать группу, которой предстояло близко
контактировать с Эболой. И людей нельзя было за это винить. Старая
знакомая, с которой я работала когда-то еще в Йироле, по имени Бриджит,
была теперь ирландским послом в Сьерра-Леоне. Она посоветовала
обратиться к христианскому священнику, который жил неподалеку от
города. Поздним вечером, под проливным дождем, я поехала с ним
поговорить. Священником оказался старый ирландец отец Симус, который
любезно согласился приютить нашу команду на пару недель, пока мы не
найдем для них постоянное жилье. Команда МФКК прожила у отца
Симуса следующие двенадцать месяцев.
Моими архитектором и инженером оказались две испанки, давно
работавшие волонтерами и регулярно выезжавшие на миссии от
испанского Красного Креста. Они кипели энтузиазмом, были понастоящему мотивированы, жаль только, что я в большинстве случаев не
понимала ни слова из того, что они говорят. Вместе мы съездили
осмотреть участок в джунглях; обе согласились, что для расчистки
потребуются тяжелые машины. Почему бы не позвать на помощь китайцев,
которые строили за Кенемой шоссе?
Дорожная команда работала в рамках гуманитарной помощи от Китая,
помогая создавать инфраструктуру в Сьерра-Леоне, но уже несколько
недель от нее не было никаких вестей. Как только началась Эбола,
китайцы заперлись у себя в общежитии. Я смогла убедить их помочь нам с
расчисткой джунглей, пообещав, что мы к ним и близко не подойдем.
Работы заняли примерно две недели, но когда технику увезли, земля на
участке была полностью разворочана. Деревья выкорчевали, но тут пошли
дожди; грязь вокруг доходила мне до колен. Половина участка вообще
провалилась. Инженер из китайской команды сказал, что строить там
можно будет где-то через полгода.
Я пошла к депутату парламента и объяснила, что мы попытались

следовать их инструкциям, но строить в джунглях невозможно. Работы
приостановлены. Тем временем стали прибывать команды медиков
Красного Креста – врачи и сестры из Австралии, Новой Зеландии,
Норвегии, Англии, даже Колумбии, – но, в отсутствие лечебного центра я
не могла позволить им приступить к работе. Кризис в Кенеме достиг
своего пика: в начале августа в Сьерра-Леоне за неделю заразилось 500–
700 человек. Однако условия в госпитале были такими ужасающими, что я
не могла пустить туда своих людей.
В госпитале Кенемы работало несколько феноменальных докторов.
Например, туда приехал блестящий специалист по инфекционным
заболеваниям из Америки по имени Марк, который проделал грандиозную
работу и заметно наладил функционирование отделения, но всякий раз,
когда мы сталкивались с ним, он весь обливался потом и все равно пытался
меня обнять. Он был просто очень славным, общительным человеком, но
его порывы приводили меня в ужас – персонал госпиталя Кенемы с
тревожной регулярностью продолжал умирать. Марк заразился Эболой в
начале сентября, в результате чего ВОЗ отозвала свою миссию из Кенемы.
Он выжил, но другие – нет, и их фотографии покрывали в госпитале целую
стену.
У меня имелась в Кенеме команда врачей, но я не могла послать их на
помощь – только не в такие условия. Очень тяжело было видеть, как в них
нуждаются, но не реагировать, и все-таки приходилось мыслить
стратегически. Если хоть один экспат заразится в первые недели миссии,
никакой миссии больше вообще не будет. Давление иностранных
правительств заставит нас ее свернуть. Мне надо было убедиться, что
команде ничего не грозит, чтобы перейти к полноценному оказанию
медицинской помощи.
Наша модель реакции на кризис отличалась от модели ВОЗ,
сосредоточенной на выживании каждого пациента. Они пытались спасать
жизни, мы – остановить эпидемию. В ситуации, когда количество больных
во много раз превышало наши ограниченные возможности, на первое
место мы ставили безопасность персонала, затем безопасность
общественности, и только потом – отдельных пациентов. Когда вспышку
удавалось приостановить, а персонал набирался достаточно опыта, в
фокусе оказывался индивидуальный пациент. Многие критиковали нашу
модель, но я, в конце концов, пришла к выводу, что она справедлива.
Ну а пока нам требовалось придумать, как внести свой вклад. Мы
устроили приемное отделение сразу за территорией госпиталя Кенемы,
чтобы более тщательно сортировать пациентов. Не у всех людей с

лихорадкой обязательно была Эбола, но всех, кто на нее жаловался, сразу
отправляли в отделение Эболы, и рано или поздно они ей заражались.
Наше приемное отделение немного снизило нагрузку на госпиталь, но
настоятельная потребность в лечебном центре никуда не делась.
Было созвано совещание с участием местных властей, военных и других
заинтересованных сторон; все вместе мы проехали мимо развороченной
площадки, которую расчистили для нас китайцы, и через два километра
увидели в джунглях просвет.
– Можете строить здесь, – сказали мне.
Я была вне себя. Нас отделяло от города 20 километров – как я буду
возить сюда персонал? Как станут добираться пациенты? Мы находились в
буквальном смысле слова посреди джунглей. Я разразилась возмущенной
речью в адрес всех членов этого импровизированного «комитета», но,
когда закончила, одна из местных сотрудниц отвела меня в сторонку и
сказала, что это ничего не меняет.
– Я прекрасно вас понимаю. И я согласна с вами. Но это все, что мы
можем предложить. Вы должны найти способ все организовать.
Я провела в Сьерра-Леоне уже почти месяц, а лечебный центр до сих
пор не был построен. Люди умирали. У меня не было выбора.
Следующие две недели испанская команда строила, засучив рукава, а я
разрывалась между стройплощадкой, организационными собраниями и
приемным отделением в госпитале Кенемы. Я объезжала их по нескольку
раз в день, особенно пристально следя за госпиталем, потому что там мой
персонал сильнее всего рисковал подхватить инфекцию. Однажды, когда я
сидела у отделения под навесом, какой-то мальчик вошел в ворота, ведя за
собой мужчину в традиционной одежде, вероятно, отца. Мужчина сделал
шаг, покачнулся и упал на землю в каком-то метре от меня. Он был весь в
поту, из носа текла кровь. Он мог болеть чем угодно, но, скорее всего, это
была Эбола.
Через несколько минут мужчина перестал дышать и скончался.
Истерия в СМИ относительно Эболы за шесть недель моего пребывания
в Сьерра-Леоне только нарастала, что ставило перед нами дополнительные
задачи. Кения прекратила авиационное сообщение, отменив все рейсы из
Западной Африки, а это означало, что нам стало сложней доставлять
грузы. У меня была старшая медсестра, с которой мы сотрудничали на
многих других миссиях, но теперь ее направили в Сектор Газа, где
бомбили госпитали. Международное медицинское сообщество раздирали
внутренние конфликты и взаимные обвинения, а правительства разных

стран не торопились принимать участие в борьбе с эпидемией.
В госпитале Кенемы заместительница старшей сестры оставалась на
своем месте и прилагала невероятные усилия, стараясь внедрять
эффективные меры по предотвращению инфицирования, пускай и суровые.
На стене в ее кабинете висела фотография четырех медработников: это
были три девушки из Сьерра-Леоне и один англичанин, молодой парень по
имени Саймон. У них на руках сидел малыш, мать которого поступила в
отделение Эболы, но ребенок прошел 21-дневный карантин без всяких
симптомов. Они пожалели кроху и купили ему на рынке красивой одежды,
а чтобы ее продемонстрировать решили сфотографироваться. Все они
заразились Эболой. Заместительница старшей сестры держала у себя это
фото в качестве напоминания. Они просили и ее сфотографироваться с
ними, но она отказалась, потому что это было небезопасно.
С учетом всей этой ситуации я сильно беспокоилась о командах
Красного Креста, работавших в Гвинее и Либерии. Строительство
лечебного центра заняло гораздо больше времени, чем планировалось, и у
меня не было возможности сесть и в деталях проанализировать, что
происходит в остальных двух странах. Мы собрали совещание с ключевым
персоналом, чтобы обсудить оперативные стратегии, и я согласилась
оставить нашу команду в Гвинее, потому что вывезти ее оттуда было
затруднительно – границы перекрыли. Потом я восемь часов ехала на
машине до Гекеду, радуясь возможности посмотреть, что там делается,
собственными глазами. Я очень хотела повидаться с А., которая снова
работала в Гекеду.
Будка паспортного контроля на границе была размером с деревенский
туалет, а пограничники мне страшно обрадовались – никто не пересекал
границу уже несколько недель, – но не торопились брать в руки наши
паспорта. Они знали, что мы работаем с Эболой. Поставив штампы на
какие-то бумажки, они разрешили нам проезжать.
Граница с Гвинеей шла по реке, но паром ни за что не хотел нас везти.
Он стоял, словно примороженный, на противоположном берегу, сколько
бы пограничники Сьерра-Леоне не призывали его по рации выезжать за
нами. Граница была закрыта – даже для Красного Креста. В конце концов я
позвонила А., которая обратилась к начальнику полиции Гекеду, и он
приехал к нам на выручку.
Мое свидание с А. в Гекеду было полностью платоническим. Мы сидели
на противоположных концах кровати, держа руки на коленях, говорили – и
только. В следующие двенадцать месяцев мы обе продолжали бороться с
Эболой, обычно в разных местах по всей Западной Африке, посещая

опасные зоны и проходя бесконечные карантины. Большую часть этих
двенадцати месяцев мы не прикасались друг к другу.

20
Если не мы, то кто?
Моя первая миссия в Сьерра-Леоне закончилась через шесть недель,
непосредственно перед тем, как в августе 2014-го лечебный центр в
Кенеме открыл свои двери. Меня отозвали обратно в Женеву для
отслеживания исполнения программы, но в следующие восемь месяцев я
неоднократно приезжала в Западную Африку, управляя отдельными
проектами в рамках деятельности Красного Креста по борьбе с эпидемией.
В целом ответ на Эболу был грандиозным. Мы сотрудничали с
многочисленными организациями, правительственными и частными
агентствами, работая в разных регионах всех трех пострадавших стран,
причем везде были свои ответственные лица, свои задачи и свои решения.
Я смотрела на ситуацию сквозь призму МФКК, но даже при этом видела
вокруг один только хаос. Мы работали с такой скоростью, что все вокруг
превращалось в мираж.
Наша деятельность основывалась на пяти столпах – основных
принципах, которые необходимо реализовывать одновременно, чтобы
сдержать распространение эпидемии. Это мобилизация общественности,
лечение больных, отслеживание контактов, избавление от трупов и
психологическая поддержка. Под мобилизацией общественности
подразумевались программы по просвещению и вовлечению местного
населения, под лечением – распределение больных в госпитали и
медицинские центры. Лекарства от Эболы не существует, но мы делали все
возможное, чтобы облегчить страдания пациентов и не допустить у них
обезвоживания. Тем не менее основной целью лечебных заведений на тот
момент было предотвращение распространения эпидемии. По мере
расширения медицинских мероприятий мы опробовали более совершенные
методы лечения, но то, выживет пациент или умрет, зависело в основном
от «вирусной нагрузки», и в отсутствие полноценного реанимационного
оборудования мы никак не могли на это повлиять – лучшее, на что мы
могли надеяться, это снижение смертности на 10–15 % при условии
надлежащего ухода.
Отслеживание контактов больного включало в себя перепись всех, с кем
он вступал во взаимодействие, а затем наблюдение за ними в течение
двадцати одного дня с целью проверить, не появились ли у кого-то те же
симптомы. Тут требовались настоящие детективные навыки: напуганные

люди часто наводили нас на ложный след – но это была важнейшая часть
нашей работы.
Команды психологической поддержки помогали местным общинам
справляться с болью от пережитой трагедии. Помимо испуга и скорби,
люди там сильно страдали от «вины выживших». В некоторых деревнях
умерло до 60 % жителей, от некоторых семей остался всего один человек,
поэтому выжившие часто задавались вопросом, как получилось, что шанс
выпал именно им. Люди, выздоровевшие после лихорадки, с трудом
оправлялись от травматического опыта, пережитого в медицинских
центрах, когда другие пациенты вокруг них умирали мучительной смертью.
Им приходилось возвращаться в свои деревни, которые зачастую от страха
подвергали их остракизму, не понимая, что те уже не заразны. Команды
психологов старались поддерживать таких пациентов и помогать им заново
интегрироваться в общину, одновременно работая над другими
программами, ставившими чувства общины на первый план, особенно в
том, что касалось избавления от трупов.
По мере продвижения работ Федерация сменила название программы
избавления от трупов на «безопасные и достойные похороны» и стала
активнее вовлекать местных жителей в этот процесс. Мы быстро
отреагировали на первую вспышку Эболы и сделали все, что было в наших
силах, чтобы сдержать распространение вируса, но те меры казались
жестокими семьям и друзьям умерших пациентов, и отчасти поэтому они
препятствовали нашему вмешательству. В дальнейшем программу
модифицировали, чтобы члены семьи могли надеть защитный костюм и
поучаствовать в процессе похорон. В отсутствие такой возможности мы,
как минимум, выносили тела на видное место, чтобы члены общины могли
их видеть и молиться за них; мы приглашали на похороны больше женщин,
соблюдая местные традиции; мы приводили имамов и священников и
устраивали небольшие поминальные церемонии для членов семьи.
МФКК набрал 1500 волонтеров для устройства безопасных и достойных
похорон на пике эпидемии. Наши команды обеспечили все похороны в
Гвинее, половину – в Сьерра-Леоне, и все – в Монровии, столице Либерии.
Когда вспышка вышла из-под контроля, невозможно было разобраться, кто
умер от Эболы, а кто нет. Правительства трех пострадавших стран приняли
беспрецедентное
решение
–
хоронить всех с
соблюдением
предосторожностей против Эболы, вне зависимости от того,
подтверждалось ли у них наличие вируса. Команды МФКК за все время
вспышки похоронили или кремировали 46000 тел.
Поначалу генеральный секретарь Красного Креста Сьерра-Леоне

сопротивлялся вовлечению волонтеров в похоронную программу, как бы я
его не убеждала, что это необходимая работа и ее можно выполнять без
риска. Небезопасные похороны способствовали распространению
эпидемии, увеличивая число зараженных. Кроме того, местные команды
Красного Креста пользовались доверием населения. Было полностью
оправданно привлечь их к работе, но генеральный секретарь хотел
защитить своих людей. Его пугала не только Эбола, но и стигмы, с
которыми командам предстояло столкнуться.
Только побеседовав с волонтерами, которые уже выполняли эту работу в
Кайлахуне, он изменил свою позицию. Он спросил одного из молодых
парней, лет восемнадцати, не старше, почему тот записался в команду по
вывозу мертвых тел. Парень ответил очень просто: «Если не мы, то кто?»
Генеральный секретарь подошел ко мне и сказал: «Говорите, что мы
должны делать». С этого момента все пошло совсем по-другому.
Нам требовались сотни волонтеров – как минимум двести человек для
лечебного центра и больше полутора тысяч для похоронных команд. Я не
была уверена, что мы сможем столько набрать, но к нам обращалась масса
людей. На пике вспышки у нас работало более шести тысяч волонтеров по
всем трем странам, и сотни вели профилактические мероприятия на
прилегающих территориях.
Поначалу они были сильно напуганы. В первые дни тренингов в
лечебном центре Кенемы их страх так и бросался в глаза. Я прекрасно их
понимала – у волонтеров не было медицинского образования. У нас
набралась горстка медсестер непосредственно для лечения больных, но
большинству предстояло работать на предупреждении распространения
инфекции, на уборке и общем уходе за пациентами, а также на похоронах.
День за днем они должны были наблюдать печальные реалии смерти от
Эболы, которая забирала жизнь примерно половины людей, входивших в
наши двери. Пугала она не только тем, что так стремительно
распространялась или убивала в таких количествах, но еще и тем, как
именно люди умирали: с неукротимой рвотой, диареей, кровотечениями,
судорогами, неприкасаемые для всех остальных вокруг.
Единственным способом обеспечить безопасность 6000 человек
персонала без медицинского образования была тренировка. Многие
волонтеры успели поучаствовать в длинной гражданской войне в СьерраЛеоне и Либерии, а те, кто был помладше и родился после ее начала,
вообще ничего больше не видели в жизни. Они рассматривали эту работу
как войну. Эбола стала нашим врагом, и мы не могли допустить, чтобы она
отнимала жизни людей. Наши волонтеры по нескольку дней отрабатывали

процедуру надевания и снимания защитного костюма, а мы постоянно
наблюдали за ними, стараясь свести риски к минимуму. Мы использовали
военную риторику, чтобы внушить им боевой дух. Эбола была нашим
беспощадным противником. Но все вместе, сражаясь, мы должны были ее
победить.
Помимо наших волонтеров, настоящими героями операции против
Эболы были водители. На пике эпидемии у нас насчитывалось 500 Ленд
Крузеров. У Федерации имелся большой автопарк в Дубае, который
использовался при проведении масштабных мероприятий, но на всех его
не хватило, и пришлось арендовать машины на месте. Нам требовались
защитные костюмы для 1500 сотрудников похоронных команд, плюс сотни
– для персонала больниц; если не хватало хотя бы одного костюма, целое
мероприятие следовало отменить. Нам приходилось смешивать тонны
хлорина – летучего вещества, которое считается химическим оружием. И
все это мы делали без соответствующей инфраструктуры и транспортной
системы, которые обычно мобилизуются в случае опасности. К нам даже
самолеты не летали – попасть в регион было практически невозможно.
Координация – центры управления и контроля, взаимодействие
гуманитарных агентств с правительством – являлась при Эболе ключевым
фактором успеха, поскольку все наши пять принципов должны были
претворяться в жизнь одновременно, чтобы оказывать нужный эффект.
Врачи и медсестры заслуживали высочайших похвал, но то же самое
можно было сказать и об остальных людях, работавших над ликвидацией
эпидемии.
Положение резко изменилось в сентябре 2014-го, когда кризис достиг
пика и начал мобилизоваться уже весь мир. В конце сентября было
диагностировано 6500 зараженных, 3000 человек скончались от Эболы, и
первый случай зафиксировали на территории США. Тогдашний президент
Барак Обама направил 3000 солдат для поддержки эпидемиологических
мероприятий в Западной Африке, за ним последовала Британия,
направившая через несколько недель еще 1000. Военные осуществляли
авиационную поддержку, поставки, обеспечивали безопасность и
развивали инфраструктуру, что помогло заметно расширить деятельность
ВОЗ и Центров по контролю и профилактике заболеваний в пострадавших
регионах.
Правда, это была одновременно и помощь, и помеха. Я сама постоянно
ездила из страны в страну, принимала участие в разных программах по
борьбе с Эболой, решала проблемы самого разного рода, поскольку мы

постоянно совершенствовали свои стратегии и расширяли охват операций.
Поэтому мне, в некотором смысле, было проще, когда вокруг не суетились
еще какие-то люди, активно пытающиеся помочь.
В Монровии я постоянно подвергалась нападкам местных властей.
Команды Красного Креста работали в гущах городских трущоб. На пике
вспышки переполненные лечебные центры уже не вмещали всех
пациентов, нуждавшихся в изоляции, и люди умирали прямо на улицах;
похоронные команды собирали тела и грузили их в пикапы, чтобы увезти
на кремацию, – хоронить людей было негде. Я превратилась в «плохого
полицейского», стоявшего между командами МФКК и местным
руководством, которое вечно требовало от нас делать еще больше.
В Сьерра-Леоне наш лечебный центр в Кенеме функционировал в
штатном режиме, и мы даже обеспечили пациентам кое-какой комфорт. В
центральной части изолятора лежали больные и выздоравливающие; от
зеленой зоны их отделял коридор с двойным ограждением, где оставляли
вещи для пациентов. Они получали три приема пищи в день, если могли
есть, а также перекусы и питье в перерывах. Мы обнаружили, что
пациентам с обезвоживанием лучше давать кокосы, потому что их проще
держать: воду в регионе продавали в пластиковых пакетах, и больным с
ними трудно было управляться. Ежедневно мы закупали около 300 кокосов,
и я наняла специального работника, чтобы он их вскрывал, прежде чем
раздавать больным.
В отделении лежал мальчик по имени Адам, лет десяти, который
помогал нам раздавать кокосы другим пациентам. Он быстро шел на
поправку после Эболы и уже решил, что станет врачом. Однажды он сидел
в центре отделения вместе с группой матерей, одна из которых держала на
руках малышку семи или восьми месяцев от роду. У ребенка обнаружили
Эболу, и протекала она тяжело. Все, что мы могли сделать – следить, чтобы
мать не допускала обезвоживания. В тот момент она как раз по ложечке
вливала малышке в рот кокосовое молоко. Тут у ребенка начались судороги,
и изо рта пошла пена. Мать запаниковала, положила дочь на пол и убежала
вся в слезах.
Я находилась в каком-то метре от них, за двойным ограждением, но
ничем не могла помочь. В красной зоне не было ни одного медработника –
последняя смена уже зашла в зону обеззараживания и сняла защитные
костюмы. Я вызвала их и сообщила, что кому-то придется надеть костюм
снова и вернуться, а потом обернулась к малышке и увидела, что Адам
сидит с ней рядом, замерев от ужаса. Он так и сидел там, с широко

распахнутыми глазами, когда девочка умерла.
Малышка болела Эболой и смерть была неминуема, но я все равно
боялась, что мальчик будет винить за это себя. По протоколам
безопасности у нас были связаны руки – мы не могли заходить на
территорию пациентов, и порой им приходилось самим заботиться друг о
друге. А это очень тяжелый груз.
Однако даже в этой ситуации мы старались обеспечить людям подобие
нормальной жизни. Мы делали, что могли. Покупали настольные игры и
карты, чтобы немного занять пациентов – что-то простое, чтобы потом
продезинфицировать или просто выбросить. Члены команды часами
сидели у ограждения, разговаривая с пациентами, а местные сотрудники
пели религиозные гимны, чтобы поддержать в них боевой дух, вдохнуть
волю жизни в тех, кто уже готовился умереть.
Мы установили в отделении колонки, а в безопасной зоне –
проекционный экран, чтобы по вечерам показывать фильмы. На рынке мы
закупали попкорн, и пациенты, чувствовавшие себя не слишком плохо,
сидели, жуя попкорн и потягивая колу, и смотрели Историю игрушек или
Шрека. Иногда, ценой огромных усилий, несмотря на все, что творилось
вокруг, наш центр все-таки походил на обыкновенную больницу.
Стигма от работы с Эболой была явлением абсолютно реальным.
Волонтеров Красного Креста выгоняли из съемных квартир и отказывались
обслуживать в ресторанах. Семьи наших сотрудников отправляли детей к
родственникам и сами уезжали тоже, родители говорили своим сыновьям и
дочерям не возвращаться домой.
Однажды я узнала, что двух братьев, работавших в лечебном центре в
Кенеме, забрали в полицию за покушение на убийство. Когда я приехала к
ним, чтобы разобраться, то выяснила, что их мать нарочно выдвинула
обвинение, считая, что в тюрьме они будут в большей безопасности, чем у
нас на работе.
Похоронным командам приходилось сложнее всего. Когда они
приезжали за телами, их осыпали угрозами и даже пытались напасть. В их
машины бросали камни и палки. В одной гвинейской деревушке машину
Красного Креста подожгли, а дорогу забаррикадировали, чтобы никто не
смог туда проехать. Группа высокопоставленных чиновников пошла на
переговоры с жителями деревни, чтобы добиться въезда для
медработников, но восьмерых из них убили, а тела бросили в колодец.
Волонтера Красного креста, который пошел с ними, едва не постигла та же
участь.

Несмотря на все это, наши команды не отступали. Наоборот, они
сплачивались между собой, некоторые даже съезжались, снимая общее
жилье, а мы старались всячески их поддерживать. Некоторым мы
оплачивали аренду, предоставляли питание на работе, нанимали
парикмахеров, чтобы их стричь. Мы старались налаживать связи с
деревнями, пострадавшими от Эболы, чтобы снизить риски, и выделяли
больше времени на доступ к новым участкам. И все равно, мне казалось,
мы слишком много требовали от них. Я и не представляла, каковы будут
долгосрочные последствия такой работы.
Надо заметить, что стигма от работы с Эболой распространялась не
только на местный персонал. Когда я после первой поездки в СьерраЛеоне возвратилась в Женеву, мне мягко предложили поработать из дома –
так, мол, будет удобнее. Мне нельзя было обедать вместе с остальными
сотрудниками в кафетерии МФКК. Экспатов, возвращающихся домой в
Австралию, задерживали в Марокко, и мы не могли сесть на свой рейс.
Еще одна австралийская медсестра, которая участвовала в операции и дала
интервью прессе, призывая поддержать борьбу с Эболой, была замечена в
Австралии на пляже. Люди вызвали полицейских, которые мягко, но
настойчиво выпроводили ее, – ради безопасности остальных.
Но, хотя стигма была реальной, не менее реальным был и риск. Все, кто
работал с Эболой, становились крайне бдительными в отношении
собственного здоровья. Першение в горле и головная боль считались
первыми симптомами Эболы, но могли указывать практически на любое
другое вирусное заболевание. Просыпаясь по утрам, даже не открыв глаз, я
проверяла, как себя чувствую. Почему голова болит? А, я же вчера
работала восемнадцать часов, наверное, просто усталость. Или я где-то
допустила ошибку?
Любое повышение температуры или общее недомогание у одного из
сотрудников вело к карантину – его изолировали и делали анализ. На
территориях пострадавших стран повсюду, особенно в аэропортах,
разворачивали пункты профилактики, где у вас измеряли температуру,
прежде чем разрешали куда-то выйти или войти. По дороге в аэропорт у
меня как-то измерили температуру тринадцать раз. Также везде
устанавливали рукомойники: нельзя было войти в магазин, официальное
учреждение или жилой дом, не вымыв предварительно рук и не обрызгав
ноги хлорином. Запах хлорина преследовал меня повсюду. Еще много
месяцев спустя я продолжала пахнуть как общественный бассейн.
Несмотря на все предосторожности, заражения сотрудников
продолжались, особенно в Кенеме в государственном госпитале, где

заболевшие медсестры продолжали выходить на работу, инфицируя
собственных коллег. В целом за эпидемию около 900 медицинских
работников заразились Эболой, включая значительное количество
экспатов.
В декабре 2014-го в Гвинее умер сотрудник Красного Креста. Он был
водителем и вылез из машины, чтобы что-то в ней поправить, когда в
кузове находились зараженные пациенты, подхватил каким-то образом
вирус и вскоре скончался. Он стал первой жертвой в наших рядах, и этот
случай сильно меня обеспокоил. Мы начинали понимать, что наши
волонтеры устали и могли проявлять халатность, поскольку работали на
эпидемии уже слишком долго. Нам пришлось заново их тренировать –
халатность в подобной ситуации была недопустима.
Положение в Кенеме выправилось, пик вспышки остался позади, но в
лечебный центр начали поступать пациенты из госпиталя, расположенного
к северу, в Коно. Их привозили на скорой помощи, обычно ближе к вечеру,
что представляло определенные неудобства для наших сотрудников. Работа
по ночам повышала риск заражения.
Я тогда находилась в стране, поэтому решила разобраться, и сама
поехала в Коно с несколькими сотрудниками из центра в Кенеме.
Госпиталь выглядел заброшенным и безлюдным; его домики стояли вокруг
подъездной дорожки в форме подковы с заросшей клумбой посередине.
Подъехав ко входу, мы увидели два мертвых тела, лежавших прямо на
ступенях.
– Оставайтесь в машине, – сказала я сопровождающим.
Вокруг колонн была обмотана красно-белая полицейская лента,
огораживавшая трупы, но никого вокруг. Картина напомнила мне
госпиталь Кенемы в начале вспышки. Позади мертвых тел, сквозь двери
госпиталя, я увидела еще четыре-пять пациентов, явно с Эболой.
Я обошла домики и обнаружила еще одно отделение, с детьми, но
Эболой те не болели. Персонала по-прежнему не было видно. Я двинулась
дальше и, наконец, дошла до кабинета, в котором сидели двое
американских врачей.
– Привет! – поздоровалась я.
– Добрый вечер.
– Я Аманда Макклелланд, из лечебного центра Красного Креста в
Кенеме. Вы отправляете к нам пациентов с Эболой. Я ищу доктора Сэма.
Есть тут такой? Это все, что мне сообщили ваши пациенты – что их
отправил доктор Сэм.

– Да, я Сэм, – сказал один из врачей, протягивая мне руку для
рукопожатия.
Что за черт! Я уже несколько месяцев не пожимала никому рук.
– Давайте обойдемся так, – я отступила, не вынимая руки из карманов. –
И что у вас тут происходит?
– Вот, собираемся пойти проверить людей с Эболой.
– Пардон?
В кабинете не было никого, чтобы обработать их хлорином, не было
зеленой зоны: судя по всему, они собирались просто натянуть защитные
костюмы и идти через весь госпиталь в отделение Эболы, а потом, выйдя
оттуда… даже не знаю… переодеться у себя в кабинете? У Сэма в руках я
увидела кусачки: он объяснил, что собирается срезать в отделении гнезда
москитов.
– Так, а помощь вам не требуется? – спросила я.
– О, было бы здорово!
Врачи оказались участниками программы по развитию местной системы
здравоохранения, которую проводил один из американских университетов,
регулярно направлявший персонал в госпиталь Коно. Они помогали
министерству здравоохранения справиться со вспышкой Эболы в регионе,
но их ресурсов явно не хватало. Девять медсестер из местного персонала
умерли от Эболы за неделю до нашего приезда, остальные просто
разбежались. Честно говоря, я удивилась, что сами врачи до сих пор не
заразились.
– Мы делаем, что можем. Ждем, пока будет помощь, – сказали они мне.
По их словам, с одним из гуманитарных агентств уже велись переговоры
по строительству в Коно лечебного центра, но никаких деталей врачи не
знали. Графика строительства не было. Средств тоже. Я сказала, что на
следующий день могу выслать к ним команду, чтобы устроить небольшое
приемное отделение для сортировки больных, но не в их власти было
соглашаться или отказываться.
– А что насчет трупов на крыльце, с ними вы что-то собираетесь делать?
Врачи не могли убрать трупы, поэтому я велела своим сопровождающим
надеть защитные костюмы и заняться телами на ступенях. В конце концов,
я решила самостоятельно организовать приемное отделение в Коно, просто
чтобы обеспечить безопасность своему персоналу в Кенеме. Если мы
сможем контролировать поток пациентов и доставлять их к нам в лучшем
состоянии, проблем будет возникать гораздо меньше. Через три дня
отделение заработало. Мы также вымыли и обезопасили отделение Эболы
в Кенеме и убедили часть местного персонала вернуться на работу, так что

госпиталь начал нормально функционировать.
К сожалению, не все шло гладко. Постоянно возникали какие-то
затруднения, политические осложнения, расхождения во мнениях о
сортировке пациентов, повышавшие риск для нашего персонала в Кенеме.
Нам требовалось усилить контроль. Я располагала достаточными
средствами, чтобы построить полноценный лечебный центр в Коно, но
госпиталь требовал, чтобы Красный Крест его строил в сотрудничестве с
другой гуманитарной организацией, а мы на это пойти не могли. Нам надо
было следовать собственным протоколам и процедурам, чтобы
гарантировать безопасность персонала. Я стояла на своем. В красной зоне
– никакого сотрудничества. В конце концов, мне сказали строить самой.
Испанская команда, построившая центр в Кенеме, вернулась, чтобы
строить такой же в Коно, и справилась в рекордные сроки. Этим
потрясающим людям любое дело было по плечу; даже в Рождество они
продолжали работать – без единой жалобы.
В канун Нового Года поток пациентов из Коно достиг своего пика. У нас
в отделении лежало восемьдесят три человека, еще пятнадцать везли к нам
скорые, и я приехала в центр, чтобы проверить, как работают команды и
справляются ли они с таким наплывом. Большую часть времени я
проводила на телефоне, поэтому была рада ненадолго вырваться в центр.
В результате, когда часы били полночь, я тащила на себе обезумевшую
пациентку с Эболой. Совершенно голая, она прорвалась к людям,
дожидавшимся результатов анализа на вирус, размахивая грязным
подгузником для взрослых. Она угрожала швырнуть им в людей, сидевших
в очереди, – симптомы у них уже проявились, но анализы еще не пришли.
Пришлось ее схватить, закинуть на плечо и придержать, пока медсестра
делала бедняге успокаивающий укол. Не могу сказать, что та новогодняя
ночь была волшебной, но уж точно – незабываемой.
К середине 2015-го лечебный центр в Кенеме практически опустел, как
и центр в Коно. Время от времени туда обращались пациенты с
лихорадкой, но Эбола встречалась редко. Похоронные команды
продолжали работать, но уже, скорее, на всякий случай, поскольку очень
немногие трупы действительно были заражены. Конечно, полностью
вспышка еще не затухла, но пик явно остался позади.
Мне надо было лететь назад в Женеву – я смертельно устала, – но по
дороге я решила остановиться и поработать в Монровии, помочь при
переходе в фазу восстановления. Школы во время эпидемии не работали,
остановилось большинство сельскохозяйственных работ, беременные

женщины не получали медицинского ухода. Эбола так серьезно сказалась
на жизни населения страны, что просто для оценки ущерба потребовалось
бы немало времени, но мы действовали по-другому, стараясь решать те
проблемы, которые были очевидны. А таких набралось немало.
Находясь в Либерии, я получила сообщение о том, что умер медбрат из
лечебного центра в Кенеме. Я только что уехала оттуда, и даже не знала,
что он заболел. У нас функционировала специальная служба,
отслеживавшая состояние каждого сотрудника, и медбрата доставили туда,
но буквально через двадцать минут он скончался. Его проверили на Эболу,
хотя и считали, что смерть наступила в результате сердечной
недостаточности. Однако анализ пришел положительный.
Двое врачей-экспатов лечили медбрата, прежде чем он скончался.
Местный персонал брал у него кровь и ставил катетер, при этом на пол
разлилась моча. Они были без защитных костюмов. Всего опасность
заражения грозила где-то двадцати сотрудникам. Возможно, через
несколько месяцев спокойной работы люди немного расслабились, не
знаю. А может, они просто чересчур доверяли друг другу.
Я прыгнула в машину и десять часов добиралась из Монровии в Кенему.
Когда я приехала, старший команды объявил, что уезжает, – он не спал уже
несколько дней. Он сказал, что ему очень жаль, но он все-таки поедет. Он
отправлялся во Фритаун на выходной; выходной в результате растянулся на
три дня. Тем временем мне пришлось разбираться, что там произошло и
кто еще мог заразиться. Местный представитель министерства
здравоохранения был вне себя, потому что мы запустили новый виток
инфекции в Кенеме, где уже несколько недель не отмечалось новых
случаев. И с медицинской, и с психологической точки зрения это был
сущий кошмар. Казалось, мы уже вышли на финишную прямую, и тут такой
провал! Прессинг со стороны ВОЗ, Центра по контролю и профилактике
заболеваний и министерства здравоохранения Сьерра-Леоне был просто
жесточайшим.
История оказалась довольно запутанная, но у персонала имелись
основания полагать, что медбрат не представляет опасности, в том числе,
медицинский сертификат госпиталя Кенемы, где говорилось, что его
анализ на Эболу отрицательный. Мужчина болел целых семь дней, но изо
всех сил это скрывал. Скорее всего, он обманывал сам себя. И я не могла за
это винить ни его, ни команду.
Двух докторов-экспатов пришлось эвакуировать. К счастью, ни один из
них не заболел. Восемнадцать других сотрудников сидели в карантине; мы
ждали, не заболеет ли кто-то еще. Мать медбрата заболела и умерла, его

сестра заболела, но выжила. Медсестра из местного персонала и водитель,
доставивший пациента, заболели, но тоже выжили. Произошло маленькое
чудо – больше никто не заразился. Однако инцидент тщательно
расследовали. Я целыми днями вела переговоры с разными агентствами,
проверяла и перепроверяла протоколы, стараясь понять, что пошло не так,
но никаких явных нарушений, указывавших на то, где могла произойти
утечка, все равно не выявила.
Все это время я находилась в лечебном центре, обходила его по многу
раз, выверяла действующие процедуры и старалась сделать так, чтобы
больше подобной опасности не возникло. Для меня это был самый
стрессовый момент за всю эпидемию. Однажды, сразу после похорон
медбрата, я стояла в зеленой зоне и наблюдала за командой уборщиков,
вошедших в красную зону. Центр был пуст, ни одного пациента, поэтому
появилась возможность как следует все убрать. И тут, прямо у меня на
глазах, один из сотрудников сунул руку в перчатке в контейнер, куда
выбрасывали использованные шприцы.
– Черт, ты что творишь?! – закричала я.
Парень застыл на месте, глядя на меня сквозь защитные очки,
совершенно растерявшись.
– Стой. Не шевелись, – скомандовала я. – Очень медленно, очень
осторожно начинай вытаскивать руку из контейнера. Теперь иди в зону
обеззараживания и жди меня. Я сейчас приду.
Я стиснула голову руками, даже не зная, смеяться мне или плакать.
После смерти медбрата, после бесконечных разбирательств и обвинений, у
меня на глазах произошло нечто столь невообразимое, недопустимое, что
все мое ощущение контроля над ситуацией пошло прахом.
В зоне обеззараживания я приказала сотруднику снять перчатки,
наполнить водой и сжать, чтобы проверить, нет ли проколов. Вода не
протекала – перчатки оказались целыми. Иглы их не повредили. Но
никакого облегчения я не испытала.
– Господи боже мой, какого черта ты сунул руку в контейнер со
шприцами? – спросила я. Морально я уже готовилась к тому, что весь
центр придется закрывать.
– Ну, обычно мы эти контейнеры запечатываем и сжигаем, – ответил
парень. – Но сегодня доктор сказал их вычистить.
Доктор, о котором он говорил, плохо владел английским. Сам сотрудник
тоже плохо владел английским. Что именно хотел сказать врач?
Вытряхнуть, выкинуть, уничтожить? Обычное мелкое недопонимание – и
все могло начаться заново.

В конечном итоге Эбола отняла у меня два года жизни. Я уехала из
Сьерра-Леоне в начале 2015-го, но продолжала работать из Женевы,
поддерживая операции по подавлению вспышки, на что ушел еще год. В
мае 2015-го ВОЗ опубликовала статистику – всего было зафиксировано
27000 заболевших и 11000 умерших от Эболы, – но еще несколько месяцев
отмечались единичные случаи заболевания, а меры по преодолению
кризиса перешли в меры по восстановлению пострадавших регионов,
растянувшись на длительный период.
В те переломные два года происходило еще немало событий, но для А.
и для меня они слились в сплошную спешку, кризис, борьбу и попытки
предугадать, где мы потребуемся в следующий момент. Если бы моя
спутница не была так заинтересована гуманитарной работой, то и я,
возможно, не стала бы вовлекаться настолько глубоко. Мы вдохновляли и
поддерживали друг друга, и это обеих нас изменило, как с
профессиональной, так и с личностной точки зрения. Когда мы теперь
говорим о нашей жизни, то в ней прослеживается четкая граница – до
Эболы и после.
За этот срок я узнала массу важных вещей, особенно о самой себе.
Временами я была слишком непримиримой, бескомпромиссной, что с
политической точки зрения мне вредило. Но, по здравому размышлению, я
сомневаюсь, что добилась бы чего-нибудь другим путем. Нам приходилось
действовать очень быстро, преодолевая жесткое сопротивление,
непонимание и равнодушие, поэтому я боролась, и как медсестра, и как
гуманитарный работник, чтобы любой ценой остановить распространение
болезни.
Я горжусь всем, чего мы достигли, и в какие короткие сроки, но,
перебирая в памяти свои самые успешные миссии, не могу сказать, что
Эбола входит в их число. Для некоторых из экспатов, работавших с нами, та
миссия стала первой и последней: слишком уж тяжелой она оказалась.
Некоторые местные сотрудники с трудом вернулись к нормальной жизни.
Долгое время у них была постоянная работа, и тут вдруг она закончилась.
После года собирания трупов их не спешили встречать с распростертыми
объятиями ни в семьях, ни в местных общинах. Жесткий подход к болезни
на первых этапах вспышки, хотя и вызванный благими намерениями,
оставил в регионе болезненный след, глубину которого мы не могли даже
представить. Мы ушли, не сделав ни людей, ни медицинскую систему
более крепкими, чем в начале эпидемии, и мне было обидно это сознавать.
И тем не менее я все повторила бы снова. Повторила – и сделала лучше.

И сделаю, потому что меня снова позовут – это лишь вопрос времени.

Эпилог
Ладно, название книги не совсем точное – я работала не только с
неотложными случаями. Я успела побыть педагогом, инженером,
прорабом, переговорщиком и консультантом. Я объездила весь мир и
сталкивалась со всем спектром гуманитарных катастроф, от мелких до
глобальных. Некоторым моя работа кажется героической, но это не так.
Это просто работа. Я нашла дело, в котором могла себя проявить, и
держалась за него, и вот к чему это привело.
На каждой следующей ступени я набиралась нового опыта, чему-то
училась и со временем стала высококвалифицированным гуманитарным
работником. Однако по сути сейчас я занимаюсь тем же, чем занималась
на старте своей карьеры – здравоохранением. Я всегда буду считать себя
детской медсестрой, потому что уход за больными и профилактика
заболеваний лежат в основе всей моей деятельности. Итак, я сама считаю
себя простой медсестрой, но другие воспринимают мою работу иначе.
Я провожу много времени в самолетах, обычно или на пути в зону
бедствия или из нее, и при этом, как правило, или полностью вымотана,
или полностью сосредоточена на том, что меня ждет впереди. Я не
большая поклонница бесед со случайными попутчиками. Я обожаю долгие
перелеты, хоть по двадцать четыре часа, хоть в багажном отсеке, – главное,
без электронной почты, телефонных звонков и необходимости принимать
глобальные решения. Мне очень нравится, что за это время единственный
выбор, который приходится делать, – между курицей и рыбой. Но если я не
успеваю сразу нацепить наушники, и человек, сидящий в соседнем кресле,
расположен поговорить, то беседа, возникающая между нами, кажется мне
мучительно неловкой.
– Куда вы летите? – спрашивают меня. Ответ, как правило, довольно
экзотический.
– А это где? – уточняет сосед. – И зачем вам туда?
Когда я объясняю, чем занимаюсь, в большинстве случаев слышу, что и
мой собеседник всегда мечтал о гуманитарной работе. А как к вам
записаться? Для таких людей «гуманитарный» – кодовое слово,
означающее гламурную карьеру, в ходе которой вы спасаете бедненьких
африканцев, знакомитесь с красавчиком-адвокатом, борющимся за права
человека, а потом выходите на пенсию. Вы живете долго и счастливо гденибудь в Европе, но уже со спокойной душой, зная, что целых полгода

посвятили спасению мира.
Другие говорят: «Вы, наверное, видели всякие ужасные вещи», – и
смотрят на меня так, будто моего пса только что переехала машина. На
лице у них смесь жалости с интересом, выражение, явно требующее
рассказа в деталях. Они хотят знать, как я с достоинством переносила
страдания, чтобы потом поблагодарить за мою работу, – как будто тем
самым отплатят мне за все, что я делала якобы от их лица. Но, как не жаль
мне их разочаровывать, я люблю свою работу.
Да, я повидала немало всего страшного: и нищету, и кризисы, и
конфликты. Катастрофа может поставить целую страну на колени, оказать
очень долгосрочный и очень плачевный эффект. Но я приезжаю, чтобы
помочь, поэтому первое, с чем я сталкиваюсь, – это благодарность. Я вижу,
как люди борются, сопротивляются, стремятся вернуться к нормальной
жизни, несмотря на все ужасы, которые с ними произошли. Я вижу людей
с их лучшей стороны: как они заботятся друг о друге, поддерживают и
вдохновляют, как заставляют смеяться. Моя работа – не только ужас и
мрак. Да и в любом случае, плохое забываешь быстрее.
Я много смеюсь, вспоминая о том, где побывала и что делала.
Собственно, именно поэтому я и решила написать книгу. Я никакой не
философ. Я не эксперт по влиянию колониализма на глобальную нищету
или по обвалу гуманитарного доллара. Я не ворочаюсь по ночам без сна изза ужасных решений, которые была вынуждена принимать, когда не могла
помочь всем нуждающимся, и я не из тех гуманитарных работников,
которые переселились в Африку, влюбившись в зулусского вождя, чтобы
потом поведать всем о суровых реалиях жизни в глинобитной хижине. Я
медсестра и занимаюсь гуманитарной работой, и у меня набралось
несколько любопытных историй, которыми хотелось поделиться. Надеюсь,
они вам понравились.

Благодарности
Я хочу поблагодарить множество людей, благодаря которым эта книга
увидела свет.
Симону Убальди и ее пса Джорджа, которые мужественно терпели мои
бесконечные перелеты, смену часовых поясов и плохую связь по скайпу,
чтобы читатель смог оценить всю трогательность, запутанность и юмор
ситуаций, в которых мне случалось оказаться за прошедшие двадцать лет.
Всем, кто читал отдельные главы книги и давал свои комментарии.
Спасибо – вы поняли, к кому я обращаюсь.
Австралийский Красный Крест за поддержку моей карьеры как
гуманитарного работника и за помощь в опубликовании этой книги,
посвященной работе, которую мы делали вместе.
Всех моих коллег и просто людей в разных странах, с которыми мне
довелось сотрудничать.
Моих друзей и родных. Как справедливо говорят, наша работа сложна не
столько для нас, сколько для наших близких, поэтому спасибо за то, что
поддержали меня на этом пути.
И мою спутницу. Наша работа часто ведет к одиночеству, и понять нас
нелегко. Я благодарна за то, что нашла человека, разделяющего мои
интересы, стремления и мечты, но, главное, понимающего, что моя
радость по поводу вспышки обезьяньей оспы вызвана тем, что это
интересно, а не тем, что я просто выжила из ума.

Table of Contents
1. Маленький город Элис
2. Гориллы в тумане
3. Бейрут в Австралии
4. Любите коров – не «любите» коров
5. Эскалация
6. Это цунами – ничего смешного
7. Кажется, крышка острая
8. Гулливер в стране лилипутов
9. Пятьдесят кило орехов
10. Что сказал бы Рей Мартин?
11. Ослиный экспресс
12. Цинга бывает только у пиратов
13. Чай с полковником Инносентом
14. Попробуйте погуглить
15. Понос или удар?
16. Нужна пила побольше
17. Голод. В парандже и солнечных очках
18. Спасаю мир по e-mail
19 Любовь во время Эболы
20. Если не мы, то кто?
Эпилог
Благодарности