ДЗЕРЖИНЦЫ
НИКОЛАЙ КУЗЬМИН
ДЗЕРЖИНЦЫ
ПОВЕСТИ
РИСУНКИ А. СК0Л03УБ0ВА
ИЗДАТЕЛЬСТВО „ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА**
ЛЕНИНГРАД 1968
Р 2 ср. К 89
Кто такие дзержинцы? Спросите о них у майора милиции Рудакова. Это самые преданные его помощники. Если бы не они — долго гулял бы еще на свободе бандит Резаный и его подручные. А началось все с пустяка — с игры в мушкетеров. ..
Радик, герой другой повести, тоже неожиданно для себя сталкивается со злом и обманом. Но правда должна победить — ради этого Радик готов на любой риск.
«Дзержинцы» — первая книга молодого писателя.
7-6-3
ДЗЕРЖИНЦЫ
ПОВЕСТЬ
ВОЕННАЯ ХИТРОСТЬ
Есть во дворе армия, даже две армии есть во дворе. Но только одна, можно считать, непобедимая.
Геха вовсе не старается думать так. Да и зачем думать о том, что всем давно известно? Уже целый год не может одолеть Геху и его войско никакое другое. Бывает, правда, Юрка Петров соберет ватагу в сто раз больше Гехиной и победит разок-другой в открытом бою. Но редко бывает такое.
А уж коль в крепости засядет армия Гехи Ковалева, то и Юрке нипочем не взять ее. В крепости хорошо. Крепость — это крепость. Если пойти в проходную парадную и если оттуда не погонят взрослые, то такую крепость можно смело назвать неприступной. Но сегодня туда нельзя: позавчера там разбили стекло. Геха ведет свою армию в другое место — на крышу сарая в заднем дворе.
— Стой, — приказывает Геха. — Здесь примем бой. Всем туда, кроме Кольки.
Он указывает на сарай и задерживает на несколько секунд величественно протянутую руку. Совсем, как полководец. Потом, когда четверо его воинов забрались на невысокую крышу, бросает Кольке Спирину:
— За мной! В засаду.
5
Геха с Колькой прячутся за штабельками в углу двора — в решающую минуту они выскочат и ударят по врагу с тыла, — остальные выжидают на крыше.
Вражеская армия не появляется. Что ж так долго? Геха беспокойно выглядывает из-за дров, рискуя демаскироваться. Уж не надумал ли Юрка какую хитрость? От него все можно ожидать. Хоть и противник он, хоть побивает его Геха нередко, но, по правде говоря, Юрка умелый командир. А уж если совсем по-честному, то только с появлением в доме Юрки стала такой интересной военная игра.
Раньше как было? Раньше сходились ребята на дворе, делились как попало на армии и воевали до кулачных потасовок в споре «убит или не убит».
— Ниже локтя не считается! — кричал какой-нибудь из сраженных. Другой кричал:
— И нет, и не убит! Плашмя стукнул!
Противники орали:
— Не жиль! Чего жилишь! Готов — и отходи в сторону!
Понятно, хорошим не кончалось.
Раньше как было? Раньше никто никого не слушал.
— За мной! — командовал Геха.
— За мной! — командовал Колька.
— А почему вы приказываете? — спрашивал Витька, — может, я хочу командиром быть.
Тогда делились снова. Два командира «на матьях», остальные парами сговаривались. Подходили, спрашивали:
— Танк или самолет?
— Грушу или яблоко?
«Мать» выбирал один из названных предметов, под которым подразумевался боец. Так составлялась армия. Не армия, а орда. Когда в атаку шли, по пути каждую водосточную трубу поражали со всего маху, песчаные куличи малышей в прах разносили.
Пришел Юрка Петров — и все по-другому стало. Геха помнит, все помнят этот случай.
Юра всего неделю прожил в доме, но понял, почему Геха всегда побеждает. Другие, может, и догадывались, да молчали — не хотели связываться. А Юра сказал;
6
— Колька, зачем ты мигаешь?
— Кто мигает? — удивился Колька Спирин.
— Ты мигаешь. Как сказал «платину», так и подмигнул. Я же видел.
— Ия видел! — крикнул Вовка Кружков.
— И я! И я! — поддержали другие ребята.
Тут все и выяснилось, как оказываются вместе трое лучших фехтовальщиков. Жилили они, Геха, Колька и Витька. Подавали тайно знак при слове, под которым зашифровывали себя.
— Платину или золото? — спрашивали Геху, а Колька подмигивал в нужный момент.
Крику было, споров, когда уличили обманщиков. И не стали с тех пор делиться, загадывая словами. Юрка сказал:
— Если вам так хочется быть вместе, пускай. Возьмите себе еще двоих. А нас шесть человек будет. Согласны?
Они согласились. Вот и стала армия, а другая — у Юры Петрова: его сразу выбрали командиром.
Сначала даже смешно было, как запросто побеждал Геха Юрку. Гехино войско с гиком вылетало из-под арки и вмиг уничтожало неумелых Юриных бойцов. Геха не прятался никогда от противника — такие они были слабаки. Но потом что-то стало меняться. Юра победил раз, еще раз — и пошло.
То засаду придумал такую, что «мушкетеры» — Геха, Витя и Коля — ни разу не успели саблей взмахнуть и были «готовы». То обходный маневр, то приманку в виде отбившегося от своих Вовы Кружкова.
Мало ли всякого можно придумывать. Геха тоже мог бы, да он просто не хотел сначала. А теперь все равно приходится: иначе Юрку не одолеть. К тому же, они сражаться лучше стали все. И Вовка, и Сенька, и другие мальчишки. А Юрка — тот и всегда умел.
Нелегко теперь даются победы, и все же Гехина армия редко терпит поражение. А если Гехе удастся наладить такую же, как у врага, дисциплину, тогда и совсем победоносным будет его войско.
Но до чего же трудно наладить эту самую дисциплину! Геха понимает своих бойцов: в школе слушайся, дома слушайся, еще и во дворе слушайся своего командира. Трудно им, потому трудно и Гехе. Но к порядку
7
своих он все же приучит; война есть война, приказ командира — закон.
«А они развалились, как на пляже», — с досадой думает Геха о четырех своих на крыше сарая.
Ребятам надоело ждать неприятеля, они лежат на толевом покрытии и глядят в небо.
— Как в колодце, — говорит Витя Полубояри-ное, — правда, Вась?
— Ага.
— А еще я люблю на потолок так смотреть, — снова говорит Витя. — Только не прямо вверх, а голову свесив с дивана. Запрокинешь совсем голову и глядишь. Здорово получается. Лампа, как будто висит стоя, а подоконник низенький.
— Эй, вы! — орет снизу Геха. Он вышел из укры-
8
тия и стоит посредине двора. — Эй, вы! Вы в крепости оборону держите или на Черноморском побережье Кавказа нежитесь?
— Дак что ж они не идут, — отвечают воины с крыши.
— Ну и что! — негодует командир. — Уже не выдержали. А если еще немного, так и заснете?
— Ты сам зачем вышел из засады? — спрашивает Витя. — Сам не усидел.
— Из-за вас. Зачем улеглись? Хотите, чтоб врасплох застали?
И тут появляется Юра Петров с войском. Гремит «ура», топочут быстрые ноги, мелькают деревянные сабли. Миг — и Геха заколот, за ним — Коля Спирин. Он не успевает даже выскочить из-за дров. Недолго
9
держится и «крепость» на крыше сарая без основных своих бойцов.
Геха злится, набрасывается на своих, винит в поражении. Те резонно огрызаются:
— Сам первый выскочил из засады, нечего орать. Сидел бы — и все было бы нормально.
— Если бы, да кабы... — язвит Вова Кружков.
— Ладно, ты, — говорит ему Геха, — еще посмотрим, кто кого.
— Посмотрели уже, — смеется Вова.
Геха отворачивается. Что с ним спорить, с этим Кружком? Самый слабенький и неумелый боец, а его, Геху, высмеивать? Если бы еще Юрка потешался, тогда обидно, а этот... от горшка два вершка.
— За мной! — рявкает Геха и уводит армию.
Юрино войско идет занимать крепость. По дороге на другой двор говорят о прошедшей битве, немножко похваляются друг перед другом.
— Я, — кричит Вова, — его саблю отбил с такой силой, что он не успел снова поднять! Тогда Юра его и заколол. А если бы не отбил я его саблю, так еще неизвестно, что было б.
— Помолчал бы, Щукарь, — говорит Сеня, и Вова тотчас умолкает, ибо не знает, кто такой Щукарь. Он соображает, хорошо или плохо быть Щукарем, стоит ли в ответ обзывать Сеньку Профессором кислых щей или можно не обратить внимания на новое прозвище.
Вова привык к прозвищам. Все его почему-то называют то Колобком, то Пончиком. Вернее, называли. А теперь его зовут Кружком. Подумаешь, пусть зовут, тем более, что фамилия его такая — Кружков. Кружок — ничего, вот Пончиком быть плохо.
Вообще-то Вова Кружков здорово похож на эти съедобные вещи. Он румянее всех мальчишек дома, он маленький, кругленький и крепкий. Но если бы он учился не в четвертом классе, а в пятом, как Юра, или в шестом, как Сеня, то не уступил бы им ни в чем. А Вова на целый год и даже два младше других, потому его считают слабым. И прозвища поэтому дают разные.
— Сам ты Щукарь, — решает наконец ответить Вова Кружков. — Ты-то никого не заколол. Тебя самого убили. Вот и молчи.
10
А Сеня и не думает говорить. Он вообще мало говорит, этот серьезный Сеня Векслер. Зато уж коль скажет, так размышляй целый час — что к чему, или спрашивай старших. Всякие ученые слова знает: «архивариус», например, или «гипотеза» какая-то. Что ж ему не знать, когда у него отец настоящий профессор, а сам Сеня очки носит. Вообще-то не в очках дело, но все же.
Вова давно заметил: как в очках мальчишка, да еще толстый при этом, — то так и знай — умный. Во всех книжках и кинофильмах есть такие умники, вот и Сенька из них. Щеки булками, губы полные, руки пухлые. «Тоже мне воин», — думает Вова и говорит:
— Все равно я лучше тебя сражаюсь.
— Кто же тебя похвалит, если сам не похвалишься, — улыбается Сеня. Другие бойцы тоже посмеиваются. Теперь Вова готов без стеснения обозвать Сеньку Профессором кислых щей, но тут команда:
— Внимание, стой! Лезем в кузов.
Бойцы сразу понимают хитрость командира. Они спрячутся в стоящий посреди двора грузовик и перебьют неожиданно неприятеля, когда он пойдет мимо. Сверху — раз и готов! А кого не достанут, на тех мгновенно бросятся из кузова и добьют в открытом бою.
Мальчишки в восторге:
— Никогда не догадаются в машине посмотреть. Вот придумал, так придумал!
Все мигом влезают в машину, прячутся за высокими бортами. Ну, держись, Гехина армия! Видно, опять быть ей битой.
ЖЕНЬКА БУГРОВ
Вова Кружков сидел дома и злился. Злился на всех ребят вместе и отдельно на Сеню. Это он больше других насмешничает, когда Вова рассуждает про подвиги. Будто самый сильный и ловкий, поглядывает сквозь свои очки и улыбается, если Вова говорит, что был бы разведчиком в войну. Стоит Вове сказать: «Я б в революцию тоже прославился» или «„Молодую гвардию44 бы организовал против фашистов», как Сенька бубнит всякие пословицы и мудрые мысли. Чужие, конечно.
11
Они афоризмы называются. Подумаешь, начитался разного, а сам сто метров проплыть не может. А еще шестиклассник. Его б самого ни один командир не взял бы в партизанский отряд, а он ехидничает. Да если б Вове тринадцать лет, как Сеньке, он показал бы всем, какой он. Он бы тогда что-нибудь такое сделал, что все ахнули бы. Только что?
Вова, задумавшись, грыз карандаш, книги на столе лежали неоткрытыми. До конца учебного года осталось всего полмесяца, каждый знает, что перешел в другой класс. Вова — в пятый. А раз перешел, так чего уж учить теперь, повторять пройденное. Вообще-то можно позаниматься, но настроение отбили мальчишки. Они так и сказали:
— Тебя б и не взяли в партизаны.
Вова чуть не заплакал, но, конечно, сдержался. Зато теперь его такая злость разбирает!..
Вот возьмет в один прекрасный день и убежит на реку Амур, тогда все узнают, на что он способен. Только маму жалко, а то не мешкая махнул бы в Уссурийские дебри.
Раздался звонок. Вова кинулся открывать дверь. На лестнице стоял Витя Полубояринов.
— Вовка, бежим на улицу скорей. Там такое!.. Вова не стал расспрашивать, что там на улице. Прихлопнул дверь, помчался за Витей вниз.
Во дворе болтался парень, именно болтался, ибо ноги едва держали его. Видок его был, как говорят, что надо. Будто из отчаянной потасовки вырвался, оставив в драке все пуговицы. Пиджак нараспашку, коротенькая рубашка вылезла из-под ремня, а брюки едва не сваливаются совсем. Кепка на затылке чуть держится. Он машет кулаками, здорово машет и грозит кому-то:
— Всех разнесу! Весь дом певере... пе-ре-верну! Вы знаете, кто я такой есть? Вы ни фига не знаете. И не узнаете. А морду все равно отлуплю!
Кому хочет «отлупить морду» парень — пока не ясно. Он кидается на всех по очереди, старается схватить того, кто ближе. Мальчишкам смешно: что он может им сделать такой? Ни за что не догонит, если убегать даже потихоньку. Но убегать-то зачем?
— Вы меня не знаете! — орет парень в сотый раз. Как же не знают? Все знают: Женька Бугров из
12
сорок второй квартиры. Хоть не было его года два в доме, хоть похудал он, стриженый и подрос, все равно ребята узнали его. Каждый помнит обидные слова, которыми он обзывал, и тумаки Женькины. Ни за что, просто так. Вот и теперь: не успел приехать, а снова драться лезет. Пускай за это и ходит в таком виде, пускай шлепается об асфальт. Так ему и надо.
Женька бушевал уже полчаса, ребятам надоело слушать одно и то же. Геха сказал:
— Хватит орать! А то позовем дворника или кого-нибудь, сразу угомонишься.
— Кто — я?! — заревел Женька и бросился к Гехе. Тот отбежал, а Бугров завыл пуще прежнего. — Съем сейчас враз! Проглочу, как сибирский пельмеш! — и грязно выругался.
Такой брани ребята отродясь не слышали. Нужно было уходить, — не стоять же, когда так ругаются. Стыдно. Они бы ушли, но тут Женька крикнул:
— Это ты мою сестренку обижал! Признавайся — ты?
Вот оно в чем дело!
— Лучше иди сюда по-хорошему. Я тебе голову отверну, иди скорей. Хуже будет, шпингалет! Говорю — иди. Я тебе за сестренку душу вынему!
Геха усмехнулся:
— Сейчас. С разбега, как телега.
Вова посмотрел на Геху, подумал: «Не боится, еще дразнит его. Зря, уж лучше уйти». И другие подумали, какой Геха Ковалев смелый: над Женькой насмехаться опасно. Бугров пуще прежнего стал ругаться, а Геха посмотрел, посмотрел, да и сказал:
— Знаешь что? Будешь лезть и грозиться, так мы тебе сами надаем. Возьмемся вместе и отлупим.
Что тут было! Женька метнулся к Гехе, упал, вскочил и снова погнался. Сообразив, что ему не поймать «шпингалета», бросился к штабелю ящиков в углу двора и стал их швырять в ребят. Ящики большие, тяжелые — из-под картошки; они не долетали до мальчишек, но все равно становилось страшновато. Попадет таким — на месте останешься.
— Ну его, — сказал Витя, — бежим отсюда.
Они бы и убежали, но Женька заорал удивительное.
13
— Кого? Меня лупить?! — надрывался он. — Во* ра?! Да я вор, слышите, гады! Вор я, блатной! Зарежу всех, фраерские ваши морды
Тут появились взрослые.
— Милицию позову! — кричала дворничиха и сви стела.
— Не трогай ящики! — кричал заведующий магазином и метался по кругу на расстоянии от Женьки.
— Что ты делаешь, хулиган? Бандит! — возмущались остановившиеся прохожие, но унять Бугрова боялись.
Наконец, Женька убежал, убежали на другой двор и все ребята. Мало ли, что теперь может быть, ^ще станут их ругать за разломанные ящики. Уселись в своем излюбленном местечке за поленницами, заговорили :
— Достанется теперь Кольке, — вздохнул Витя. — Он больше всех задирал Людку, сестру Женькину.
— Достанется, — согласился Геха и добавил: — А не нужно было лезть к девчонкам, сам виноват. Ему сколько раз говорили — не трогай. Не слушал.
— А если не дать его в обиду, — сказал Вова Кружков.
— Как это?
— Ну, один за всех и все за одного.
Геха смерил Вову взглядом:
— Что ты можешь сделать? И все мы. Ты слышал, что он кричал — он вор?
Мальчишки задумались. Удивительная вещь — слова. Когда слышишь дома или еще где-нибудь от взрослых, что кто-то проворовался, кто-то жулик, то представляется жалкий человечишка. Обросший, с красным носом, крючковатыми трясущимися пальцами— таких воров в «Крокодиле» рисуют. А вот в книжке вор — уже другое дело. И в кино. «Багдадский вор», например, или Алексей из картины «Верьте мне, люди». Они тоже воры, но особенные.
Странно, если услышишь «держи вора!», то сразу хочется его ловить и нисколько не боязно. А если завопят «караул!», то не знаешь, как быть. Ну, а когда кто-то громко орет: «Я вор!», тогда и страшновато делается. Хорошо людям вместе: против них любой бандит — букашка. Но встреться с вором в темном переулке один
14
на один — не обрадуешься. Вор ведь с финкой ходит, а то и с наганом.
Кому как, а Вове Кружкову определенно представлялась за словом «вор» грозная фигура пирата с ножом в зубах и набором пистолетов за широким поясом. «Двенадцать человек на сундук мертвеца!..» Неужели и Женька такой? Нет, что-то не похоже. Но вдруг?
Пришли Юра и Сеня. Они застали Геху, Витю, Вову и других ребят за отчаянным спором.
— Ему всего-то восемнадцать лет, — махал рукой Витя.
— Ну и что? — говорил Вова Кружков.
— Он просто хулиган.
— Ну и что? — повторял Вова. И другие вставляли по словечку:
— А пятнадцатилетний капитан был!
— Мало ли, он за два года каким стал!
— На себя такое врать не станет.
— О ком это вы? — спросил Юра.
Ему рассказали, что было во дворе без него. Юра выслушал и не мог ничего сказать, потому что не знал Бугрова раньше. Зато Сеня возмутился:
— Опять за старое. Ведь его в колонии держали для преступников, а он не исправился.
— Откуда ты знаешь, что в колонии? — спросили.
— Слышал от кого-то, какая разница. Вы сами видели, что он острижен.
Мальчишки переглянулись. Как это они сразу не догадались, откуда явился Женька. Верили Людке, будто он на целину уехал. Хороша целина! Значит, Женька и вправду вор?
— Ты знаешь, — сказал Сеня Юре, — этот Бугров однажды очки у меня отнял и сломал оправу.
— А у меня самокат. Катался, катался, а потом в подвал забросил, — сообщил Вова Кружков.
— А мне снегу напихал полный шиворот!
— А мне по носу нащелкал до крови!
Все закричали, припоминая Женькины выходки, наперебой кричали, будто хвастались. Юра диву дался: как много обид мог причинить один человек. «Что же они смотрели все на него, почему мирились? » — подумал. Потом сообразил: маленькие были тогда маль
15
чишки. Ведь два года назад хозяйничал во дворе Женька.
— Ну, это было, — сказал Юра, — а теперь мы сумеем постоять за себя.
— Конечно! воскликнул Вова и задрал свой крохотный носик. Остальные промолчали. Что тут спорить, поживем — увидим.
КАК СДЕЛАТЬ ЧТО-НИБУДЬ ТАКОЕ...
Юра закончил все домашние задания раньше времени. По распорядку дня готовить уроки нужно до семи часов, а было всего полседьмого. Можно, конечно, отправиться сейчас же на двор, там уже полно ребят, но Юра не хотел нарушать режима. Раз с семи гулять — значит с семи, а за полчаса повторить что-нибудь можно.
Но повторять не хотелось, и Юра стал просто глядеть в окно. Вспомнил, как разинули рты мальчишки, когда узнали про его режим. Многие попытались тоже распорядок завести да не вышло у них.
Кажется, что такое — режим дня? А поди-ка посиди дома за уроками, когда во дворе не умолкают призывные свистки, гремит оружие или стреляет мяч. Нипочем не усидишь, только Юра держится. На то он и командир. А еще Юра потому командир, что не побоялся с Гехой драться, когда приехал в этот дом.
В первый же день Геха сказал:
— Ну, новосел, перекинемся?
Все ждали, что он станет спрашивать, зачем да почему, оробеет. А Юра ответил:
— Давай.
Так преспокойно ответил и еще спросил:
— До первой крови или до конца?
Все так и ахнули. Еще бы! Геха — самый сильный и ловкий человек в доме, с ним давно уже никто не тягался. А новосел — такой худенький, гладко причесанный — и вдруг решился. «Ух и задаст ему Геха», — посмеивались мальчишки. Так и получилось, Геха задал, но и Юра задал ему тоже. Понятно, что после этой драки все стали его уважать, а скоро и командиром выбрали.
16
Но не только силой и ловкостью пришелся по душе мальчишкам Юра Петров. Он хоть и выглядел гогочкой со своим новым портфелем, блестящими ботинками и чистым костюмчиком, но оказался волевым человеком. Сказал — сделал, захотел — добился; крепко держал свое слово.
Однажды облил он Верку Сомову водой, а какой-то в шляпе поймал его и требовал извиниться. Сначала Юра не хотел — легко ли прощения просить, да еще у девчонки! Но потом согласился. Верка тем временем исчезла. Мужчина ушел тоже: что ему оставалось делать? А Юра все равно отыскал Верку и извинился-«Я же слово дал тому дядьке», — пояснил он удивленным мальчишкам.
Некоторые ребята говорят: «Хочу летчиком стать, или космонавтом, или фокусником в цирке». Юра Петров не так; он твердо знает, кем будет. Он будет капитаном военного корабля, как отец. Окончит школу и поступит в морское училище, выйдет офицером оттуда, а дальше... Дальше — мечта. Юра не очень-то о ней болтает, но все равно всем известно: он хочет адмиралом стать. И станет — он такой!
А еще нравится Юра всем своей изобретательностью. Может, потому он такой, что жил во многих городах: и в Севастополе, и в Новороссийске, и в Калининграде. Даже в Кандалакше какой-то на Севере жил. А может, и сам до всего додумался — голова у него работает, это все знают.
Когда на армии поделились, Юра сразу штаб сделал, документы, пароли всякие напридумывал, дисциплину завел. Необычно все это было, но мальчишки со всем соглашались. Не только с порядком в войске, а даже с поведением во дворе. Ведь правда: до каких пор кошек гонять, мяч отнимать у девчонок и за косы их дергать? Хватит, не маленькие они, да к тому же и воины.
Узнал про все Геха Ковалев и тоже запретил своим бойцам не мужскими делами заниматься. Что, действительно, хуже Юрки они, что ли? И у Гехиной армии штаб появился и все прочее. Хорошо стало, интересно у ребят, вроде бы лучше не надо. И все же иногда чего-то им не хватает, чего-то совсем особенного, большого...
Юра сложил учебники и снова подошел к окну.
2 Дзержинцы	И
Во дворе прыгали девчонки. По классам, начерченным на асфальте, через веревочки, с мячом — по-всякому прыгали. «Им бы только скакать, — подумал Юра,— или с куклами возиться». Малыши суетились в ящике с песком, другие носились за трехколесным велосипедом, качались на льве, похожем на поросенка, и утке без клюва. «Хорошо им, — это Юра о маленьких, — всегда весело. И взрослым весело. Вон как ржут над своим домино. Стучат себе — и довольны. А мне, а нам вот...»
Юра давно знал, что трудней всего живется на свете мальчишкам. Малые еще ничего не смыслят, взрослые настоящими делами заняты, а мальчишки — между небом и землей, можно сказать. Ну — кино, ну — футбол, сражения. А настоящего-то дела нет. Говорят — расти надо, учиться. Правильно, вообще, говорят. Но ребятам уже сейчас чего-то хочется такого. Особенного! Что же делать сейчас мальчишкам?
Юра вздохнул, махнул рукой: «А, ладно» —и побежал на улицу. На лестнице кошка за что-то фыркнула на него. Юра не удержался, тоже сказал ей: «Ф-ф-ф!», и они помчались. Юра вовсе не гнался за кошкой, просто он торопился во двор. И кошка куда-то торопилась: им по пути оказалось, и только. Ведь не будет же боевой командир специально гнаться за кошкой...
Ребята на заднем дворе играли в футбол.
— Юрка! Иди скорей, вставай в ворота, — закричал Коля. — Этот несчастный очкарик четырнадцать мячей пропустил.
Игра остановилась. Сеня бурчал что-то про людей, у которых отсутствует мышление, остальные требовали переговориться или играть армию на армию.
— Так у нас Гехи нет, — спорили бойцы его отряда, — и нас четверо только, а вас семь. Нечестно будет и не получится ничего.
— Мы не виноваты, — кричал Вова Кружков, — что вы не собрались. Нам неинтересно — свои на своих!
Пока спорили, двое ушли домой. Матч не состоялся. Решили просто «постукать» по воротам. Били по очереди по три раза, поочередно вставали вратарями. Тут Коля похвастал Юре:
— А я сегодня пломбир стянул! За двадцать восемь копеек.
18
— Да, — подтвердил Витя Полубояринов, — верно. Я с Колькой вместе был. И Геха еще. Она не заметила, разиня, как Колька ловко украл.
Дело было так. Шли они втроем из школы, захотели купить по сливочному стаканчику. Подошли к мороженщице, а стаканчиков нет. Вернее есть, только где-то на дне ящика. Продавщица долго рылась в глубине, нырнув в ледник почти до пояса, наконец, нашла. Ребята расплатились — все чин чином, — а когда отошли, Коля вынул из кармана пломбир.
— Во, — сказал он, — украл!
— Да ну? — удивились Геха с Витей.
— А что? Пара пустяков, — усмехнулся Коля. — Она отвернулась, а я — фьить! — и пошел.
— Да... — сказал тогда Геха и долго рассматривал товарища. Витя выразился определенней:
— Здорово! Дай укусить.
Скоро все мальчишки знали об этом случае, а Коля ходил по двору героем. «Никто не сможет украсть пломбир из-под носа у тетки, — хвастался он мысленно. — Для этого смелость нужна особая и ловкость. Ни Геха не может, ни Юрка, хоть и командиры. А я смог!» Коля был уверен, что все в душе дивятся ему, как Витя Полубояринов, и только в глаза не хвалят. И правда, кое-кто из ребят с почтением смотрел на бесстрашного Кольку. А вот Юра, выслушав все, сказал:
— Дурак, нашел чем гордиться. Самая обыкновенная мелкая кража, воровство. Вот!
Колю огорошили такие слова. «Попробовал бы Юрка сам стащить мороженое, узнал бы тогда, как поджилки трясутся. Знал бы он, какой храбрости нужно набраться на такое дело. Ни черта он не понимает, этот Юрка».
Спорить, однако, Коля не стал. Он оглядел всех, стараясь угадать мысли мальчишек, но ничего не заметил на их лицах. Они смотрели на мяч, который старательно устанавливал на одиннадцатиметровой отметке Вова Кружков. Они уже забыли о его, Колином, фокусе.
Вова ударил по мячу, завопил:
— В девятку! В самую девятку!
— В девятку! — кричали мальчишки.
Коля надулся и пошел прочь.
2*
19
ВЕЛОСИПЕД
В воскресенье ребята увидели, как Коля пошел покупать велосипед. Не сам, конечно, не один — с папой. И с мамой. И с младшей сестрой. Если б Колька был только вдвоем с отцом, то все мальчишки могли бы помочь выбрать машину. Ну, а к такой делегации не пристроишься. Жаль, конечно, но главное — у Кольки будет велосипед. Ему давно обещали подарить, если перейдет в шестой класс. Колька перешел, теперь порядок.
Мальчики сидели во дворе и ждали. Играть ни во что не хотелось, разговаривали.
— Хорошо у кого такой отец, как у Кольки, — сказал Геха. — Приедет и сразу что-нибудь покупает.
— Кольке вообще хорошо, — позавидовал Вова. — Гуляет, сколько хочет. Деньги ему мама дает на кино, на мороженое. А за что? Еле-еле учится.
Каждый подумал немного о своих родителях, потом заговорили о разном. У кого какие отметки в табеле, куда летом поедут и чему научатся в лагере. Потом Сеня стал поражать всякими удивительными сведениями. Вообще-то ребята не сильно поражались — подумаешь, вычитал, но с интересом слушали про то, что у садовой улитки четырнадцать тысяч зубов, а кузнечик прыгает на двадцать своих ростов в длину, а какой-то Паулен жил до ста шестидесяти и оставил детей в возрасте девяти и ста тридцати лет.
— Подумаешь! — не вытерпел Вова Кружков. — А у меня родная бабка жила до ста восьмидесяти.
— А я могу нитку в нос запихнуть и изо рта вытащить, — похвастал Витя.
Проверить Витины способности и разоблачить Вовкино вранье не успели, потому что во двор въехал Коля. На велосипеде! Мальчишки обступили его и машину.
— И насос есть! И ключи! Дай прокатиться.
— Звонок! Ну дай же проехать один кружок!
Крутили руками педали, пробовали упругость шин, щупали, гладили сверкающее лаком великолепие. Велосипед! Не какой-нибудь подростковый или трехколесное младенчество, — настоящий, «взрослый», собственный «Прогресс».
20
Коля стоял важный, настороженный. Он то и дело покрикивал:
— Да не крути, поломаешь! Хватит звенеть, испортишь! Не трогай, насоса не видали, что ли?
Когда машина была осмотрена вся вдоль и поперек, ребята снова приступили к Коле с просьбами. «Дай прокатиться. Да-ай прокатиться», — на разные голоса пели они. Коля наслаждался, молчал. Потом объявил:
— Папа никому не велел давать.
— Ты же обещал! — крикнул Вова.
— Тебе-то? Тебе вообще и не обещал, — ответил ему Коля, а для других добавил: — Ну и что? А теперь вот запретил папа.
В это время появился сам Колин папа. И мама, и сестренка с большущей куклой. Колина мама оглядела с подозрением ребят и сказала:
— Колюшка, только не долго. Через час обед. И всем подряд не давай велосипеда, он деньги стоит.
Они ушли — папа, мама и сестренка с куклой. Ребята тут же поставили вопрос ребром: дает или не дает Колька прокатиться?
— Ладно, ладно, — оробел Коля, — всем дам прокатиться понемногу. Только я сам-то еще не накатался. Надо же мне самому накататься досыта.
Коля кружил по двору, а мальчишки ждали, когда он накатается.
— Ну, скоро ты? — спрашивал Вова.
— Скоро.
— Хватит, Колька, сколько же ждать? — кричал Геха.
— Сейчас.
А сам все ездил, ездил, ездил... Сначала по первому двору перед ребятами, потом по другим. А потом и совсем на улицу выехал.
— Я быстро. Вокруг квартала и вернусь.
Мальчишки ждали. Говорят, ждать и догонять — самое противное занятие. Ребята сейчас это с уверенностью подтвердили бы. Минуты тянулись, как часы, а Колька все не возвращался. От нечего делать Сеня высчитал, за какое время можно объехать на велосипеде со скоростью пятнадцати километров в час их квартал. Оказалось — за сем с половиной минут.
21
Прошло семь с половиной, и десять, и пятнадцать минут. Коли не было. Прошло целых полчаса. Вова уже не раз выбегал за ворота посмотреть, не едет ли Колька, и возвращался к ребятам с таким лицом, будто получил двойку по арифметике. В ожидании и разговор не клеился. Только и было слов: «Ну, где он там?», «Ну, скоро ли?». Каково сидеть просто так, сложа руки в один из первых дней летних каникул! Ведь можно сражаться в лапту или еще какую игру можно. А мальчишки ждали.
Час прошел, целый бесконечный час. Стали думать, уж не упал ли где-нибудь Колька, не сломался ли у него велосипед. Где столько пропадать? Ведь обещал быстро приехать, а все нет его. Да за такое время за город укатить, устать можно, в конце концов, за такое время. Вернется ли вообще во двор Колька?
Мальчишки ждали, ждали, ждали...
Наконец, велосипедист появился. Он въехал с улицы вспотевший, красный, улыбающийся. Лихо затормозил посреди двора, слез с велосипеда, сказал:
— Ух! Ух и дал!
И снова заулыбался. «Дать бы тебе по роже, — подумал Геха. — Еще зубы скалит. Промучил всех полдня и рад. Товарищ называется. Теперь и кататься-то совсем неохота. Лучше б вообще не было этого велосипеда». Другим ребятам тоже, видимо, не так сильно, как прежде, хотелось прокатиться. Они молча обступили Колю. Только Витя сказал:
— Ну, давай. Я первый буду. По сколько кругов?
Коля перестал улыбаться, посмотрел на окна и пробормотал, утирая пот с лица:
— Знаете что, лучше я завтра дам. Мне домой надо к обеду. Час-то уже прошел. Сами слышали — мама звала.
Все так и вытаращили глаза, а Вова даже рот раскрыл. Витя выдохнул:
— Так, да?
— Так, да? — повторил Вова. Остальные молча рассматривали Колю, не в силах произнести и слова. Только когда он ушел, ребята пришли в себя.
— Вот он какой, оказывается, — сказал Юра.
— Вот он какой! — крикнул Вова.
Все, каждый на свой лад, крыли Кольку. Сеня
22
обозвал его скупердяем и несчастным собственником, Геха грозил надавать жмоту, Вова решил не разговаривать с Колькой.
— Ребята! — перекричал всех Юра. — Давайте договоримся: не будем брать у него велосипед, если он и предложит кататься. Раз он такой единоличник, раз выделяется — ну и пускай. Пускай один остается со своим велосипедом. Мы не подойдем к нему. Решено?
— Правильно! — подхватил Вова. — Мы ему скажем: «Раз ты такой, то обожрись своим велосипедом».
Мальчишки согласились. Даже Витя, который всегда отмалчивался в таких случаях, и тот сказал:
— Я как и все. Кольку проучить надо, пускай попляшет один.
Когда ребята немного успокоились, Сеня изрек:
— Это называется бойкот. Достойное наказание индивидуалисту. Только не соблазнитесь кто-нибудь, твердо стойте на своем.
Вова посмотрел на мудреца: вот сказанул! Инди-виду-а-лист, — язык поломаешь. И крикнул:
— Стоим! Железно!
На другой день никто не взял у Кольки велосипеда, хотя он и предлагал каждому по нескольку раз. Исподтишка поглядывали на великолепную машину, тайно вздыхали, но говорили:
— Не надо нам.
— Отстань!
А Геха так и совсем кукиш в нос индивидуалисту сунул.
Коля не понимал, как это можно отказываться от такого удовольствия. Не иначе, Юрка Петров подговорил ребят. «Ладно, — решил Коля, — пофасонят и перестанут. Все равно захотят кататься. А уж тогда-то я посмеюсь над ними. Подумаешь, воображалы!»
— Попросите! — крикнул Коля.
— Не попросим!
— Посмотрим! — крикнул он еще раз.
— Посмотрим!
— Завидки берут, за кишки дерут! — надрывался Коля.
Он стоял возле арки, ведущей на улицу, собирался выехать за ворота. Можно бы и уехать, но хотелось кричать и кричать, дразнить ополчившихся на него то
23
варищей. А те перестали отвечать. Юра что-то сказал ребятам, они поднялись со ступенек крыльца и пошли на другой двор.
А Коля... У него пропало желание ездить на велосипеде. На что ему одному эта великолепная машина? Но не идти же на поклон к Юрке, не умолять же всех. Да и в чем он, собственно, виноват? Ни в чем не виноват. Подумаешь — не дал в первый день велосипеда! Так сегодня-то дает. Всем дает, даже Кружку.
Невеселые Колины мысли перебила маленькая девочка. Она заглядывала ему в лицо и тянула:
— Мальчик, прокати-и!
— Ты еще тут! — рявкнул Коля. Девочка отскочила, а он разогнал велосипед, сел и покатил. Покатил куда глаза глядят...
НЕОБЫКНОВЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК
Все разъехались кто куда. Одни в лагерь, другие на дачу ; во дворе гуляли только Геха Ковалев и Витя Полу-бояринов. Правда, были и другие мальчишки в доме, но те — малолетки, или не из их компании. «Не наши», — говорили Геха и Витя о ребятах, редко бывающих на улице. К ним относили и Колю Спирина, с которым они теперь не разговаривали даже. Колька тоже не шел на мировую.
Что ему мальчишки? Он и без них проживет, если на то пошло. Он может целый день кататься, где захочет, может за город даже поехать. Это им нечего делать, они скучают, а ему, Коле, с велосипедом все нипочем.
Коля с утра уезжал на своем сверкающем «Прогрессе», а Геха с Витей слонялись по двору тоже с самого утра. На пляж еще ходили, просто гуляли по улицам, но большее время дня околачивались в доме. Скучно, а что сделаешь — все разъехались.
Однажды качались ребята на качалках. Геха на утенке, который без клюва, Витя на льве, похожем на свинью. Хоть надоело обоим, но что делать еще? Уступить место малышам? Но они будут так завидно веселиться, качаясь, что опять придется сгонять их, опять крик. Нет, уж лучше плыть и плыть, прикрыв глаза,
24
лениво подумывая о чем-нибудь таком. Будто в лодке, например, по волнам, или в поезде едешь...
Вдруг голос:
— Ха! Такие мужики и в детских качелях. В люльку не желаете ли, лоботрясы? Ну-ка, освободите места, дайте клопам порезвиться.
Перед ребятами стоял Женька из сорок второй квартиры. Тот самый Женька Бугров, который буйствовал, который вором назвался во весь голос. Полмесяца не показывался он во дворе, лишь изредка видели его, торопливо проходящего на улицу. А теперь вот остановился. И стоит нормально, и не пьяный. Чего ему надо?
Мальчики без сожаления слезли с качалок и стали глядеть на Женьку — что дальше будет. Бугров подумал, подумал и сказал:
— Тебе сколько лет, пацан?
— Тринадцать скоро.
— А зовут тебя как?
— Геха.
— А тебя как, рыжий? — обратился он к Вите.
— При чем тут рыжий? — солидно ответил тот. — Если на то пошло, так ты рыжей меня даже. А звать Виктор.
— Виктор, — засмеялся чему-то Женька. — Витька, значит?
Витька, титька, колбаса,
Кислая капуста, Съел селедку без хвоста И сказал, что вкусно.
Мальчики переглянулись. Вот это да! Он, оказывается, дурак, даром, что ему восемнадцать лет. Вспомнил прибаутку, которую они и то давно забыли.
— А меня, — кончив хохотать, сказал парень, — зовут Женька Бугров. Знаете, поди?
— Знаем.
— Ну, вот, — продолжал Бугров. — У меня еще кличка есть, да только вам незачем ее знать. Курите?
— Не-е, — протянули Геха и Витя.
— Да не робейте, чего вы. Такие мужики, все леденцы сосете. Я с девяти лет курить стал. Берите.
Они, может, и взяли б по папироске — что, действительно, гогочки, что ли, — но, взглянув на портсигар,
25
разом отвернулись. Под папиросами вложены такие снимки, что поневоле глаза отведешь.
— Нет, не хотим. Не курим мы.
Бугров опять вдоволь посмеялся над ними, потом сказал:
— Дело ваше. Только от табака в человеке мужской дух, понял? А так вы — молокососы.
Ребята молчали. Замолчал и Женька. Он сел на скамью возле стола, за которым вечерами резались в домино взрослые. Сидел и курил, облокотившись так, чтобы мальчишки хорошо видели его оголенные до локтей руки. Ясно вырисовывалась на розовой от загара коже синяя татуировка, на левой — могила и какая-то надпись. Еще якорь. На правой — пень с воткнутым в него кинжалом и змеей вокруг лезвия, а ниже русалка. Геха и Витя уставились на рисунки. «Сила! Как у моряка, даже лучше».
Бугров заметил любопытство мальчишек. Он вздохнул, покачал головой, как видавший виды старик, и сказал, будто и вправду сожалел:
— Да. Испортил себе тело там...
— Где? — спросил Витя.
— Ты что, не знаешь, где?
Опять помолчали, потом Геха осторожно осведомился :
— А как там... в колонии?
26
’— Попадешь — узнаешь. Фраерам плоховато, а ворам жить можно. Интересно, весело даже, понял? Разговоры, картишки, песни жиганские. А как там пляшут некоторые! В театре не увидишь таких плясок. А каких людей можно встретить! — настоящие воры. Весь мир их знает, понял?
Мальчишки ничего не поняли. Что за фраера такие, и как это — настоящие воры? Женька что ж — не настоящий? Однако спрашивать Бугрова не стали, чтоб не подумал, будто они такие бестолковые. Тем более, что он вовсе не интересовался, доходят ли до Гехи и Витьки его слова. Свое «понял» Женька произносил просто так, для связки, а яснее говорить и не собирался. Он хотел поразить пацанов необычными словечками, чтоб прониклись они трепетом и уважением к нему.
— Со мной в камере сидел один такой, — продолжал рассказывать Женька. — Он в сорок шестом году в Питере банду собрал в сто рыл. Сам в генеральской шинели ходил и у него даже пулеметы были. А машин — так целый гараж. Как поедут на дело, так весь склад под метелку, понял? Когда подгорел на одном грабеже, то там целый бой был с милицией. Ему расстрел присудили, и он девяносто суток ждал исполнения приговора. Каждый день ждал: вот придут! Потом заменили смертную казнь на двадцать пять лет тюрьмы. А он все равно через год в побег ушел, понял? Из самих ленинградских «крестов» намылился, из-под ста замков...
Бугров разговорился. По его словам выходило, что тюрьма — не просто дом с решетками, а место встреч сильных, мужественных и суровых людей. У этих людей есть свои законы, свои герои, свои песни о лихих гулянках, схватках, побегах и страданиях в жестоких тюрьмах. Женька даже спел одну про Ванинский порт. Вот это песня: жуткое содержание, жуткий мотив и конец совсем жуткий!
Будь проклята ты, Колыма, Что названа «чудной планетой»! Сойдешь поневоле с ума: Возврата оттуда уж нету...
Геха и Витька сидели начисто ошеломленные. Ведь они ничего-ничего не знали из того, что рассказывал Женька. Понятно, что боялись пропустить мимо
27
ушей хоть одно слово. А Бугров, радуясь вниманию мальчишек, все говорил, говорил...
— А то вот со мной приключилась историйка. Вер-танули мы с одним хлопцем чемодан. Какого-то буржуя чемодан, понял? Кожа так и блестит, пузатый...
— Кто, буржуй? — перебил Витька.
— Не, чемодан. Слушай ухом! Ну, а буржуй тоже, конечно, пузатый. Заведующий какой-нибудь, на юг ехал минеральные воды распивать. Мой напарник меня за ноги держал, а я с крыши вагона крючок в окошко запустил. И чемоданчик наш, понял? Только кто-то заприметил нас. Представляешь: поезд полным ходом жмет, а нам деваться некуда. С одной стороны по вагону два мужика бегут, с другой — тоже забираются на крышу. Труба дело, понял? Но мы не растерялись: чемодан под откос и сами за ним.
— На всем ходу с крыши?! — разом вскрикнули Геха и Витька.
— А что? — самодовольно сказал Бугров. — Мы к этому делу привычны. Особый способ знаем, как прыгать с вагона на ходу. Любой шею свернет, если попробует, а жулики — ничего. Жулики все умеют, понял?
Рассказав еще несколько удивительных историй, о себе, Бугров снова пустился заливать о всемирно известных бандитах. Он убедил мальчишек, что газорезку изобрел взломщик сейфов из Чикаго, когда не сумел распотрошить громадный металлический шкаф в одном из американских банков. Что налетчик Мишка Япон-чик держал власть несколько дней во всем городе Одессе. А жулик по кличке Глаз, которого Женька якобы замечательно знает, стащил у заграничной артистки бриллиант ценой в два миллиона.
Наконец, Бугров ушел домой, и мальчишки перевели дух. Долго сидели они молча, потом Витя сказал:
— А что если все это правда?
— А ты как думал, — не сомневаясь, ответил Геха. — Ведь в заключении-то Женька был, это -точно. Так просто туда не посадят.
— И он всех знаменитых воров знает?
— Ну, может, и не всех, может, приукрасил чего. Но только все равно Женька — человек особенный.
— Да, — сказал после паузы Витя, — что ни говори, а он — необыкновенный.
28
НАЧАЛО ЕСТЬ
Евгений Бугров был действительно человеком не совсем обычным. В школе его с первого класса считали незаурядным лодырем, в доме — наипервейшим хулиганом. Уже в 15 лет угодил он в колонию для несовершеннолетних преступников. За что — толком никто не знал, потому что его мать и сестра держали язык за зубами.
Вернулся Бугров из колонии через год, и хотя пробыл на свободе недолго, но сумел показать себя во всей необыкновенной красе. Не раз видели его по вечерам вдребезги пьяным, слышали отборную брань. И все знали, что нигде не работает он и не собирается, конечно. Дружки у него были такие, о которых говорят, что им только под мостом на большой дороге сидеть. Но прошло время — и эти самые дружки, с поднятыми воротниками и измусоленными папиросками на губе, куда-то исчезли, а с ними и Женька Бугров. И хотя сестра Женькина говорила, будто брат отправился на целину, все понимали, что это за целина.
Его уже почти позабыли, когда он появился во дворе снова. Два года исправительно-трудовых работ почему-то прошли для Женьки бесследно. В первый же день он так нашумел в доме, что на второй вынужден был давать ответ в милиции. Там Женька совсем не таким оказался, каким видели его ребята в тот памятный день.
— Простите, гражданин начальник, — канючил он в милиции, — на радостях лишнего хватил по случаю досрочного освобождения. Не повторится больше, слово даю.
Первое время могло казаться, что Женька и правда взялся за ум. На работу куда-то устроился, пьяным его не видели, мальчишек не трогал больше. Но взялся-то за ум он по-своему.
Бугров считал себя теперь человеком достаточно опытным и не собирался попадаться еще раз из-за какой-нибудь ерунды. Потому в своем районе он избегал собутыльников и перебрался выпивать подальше от дома. Там, на новом месте, быстро нашлись подходящие парни: рыбак рыбака видит издалека.
Новая компания была и разгульной, и веселой, но
29
все ж не такая, какие бывали раньше. Идти воровать с Женькой на пару никто не соглашался, хотя пить за его счет были всегда готовы. Деньги, заработанные за два года в колонии, подходили к концу, на получку рассчитывать не приходилось. Нужно было срочно искать выход из положения.
Колония и тюрьма многому научили, старшие воры не скупились на советы. Женька знал, как надо действовать. Во первых, он наладит связь со всеми жуликами города, чтоб знать, где что плохо лежит и нехитро запирается, чтоб иметь убежище на всякий случай. Во-вторых, подберет себе напарников по работе. Без напарников никак невозможно.
Женька помнит, как был «партнером» одного взрослого вора, Кольки Летуна. Не радостное воспоминание, но это в прошлом. Теперь он сам обзаведется дурачками-мальчишками, которых можно обирать на правах старшего, деля украденное, как захочет. Эти напарнички и в тюрьму сядут за него на первый раз. Ведь и он сам так сел: сказал, что один был, выгородил Летуна из беды. Ну, а теперь пусть другие подставляют за него шею, таков воровской закон.
Вот только где найти подходящих мальчишек? Приятелей из пивных не обдуришь, они сами не лыком шиты. Придется потихоньку в своем доме пошуровать — может, клюнет кто на сногсшибательные истории, на щедрые подачки.
Первый же разговор с Гехой и Витькой убедил Бугрова, что он на верном пути. Мальчишки выслушали все, развесив уши, и смотрели на него тогда как на героя. Теперь Женька намеревался удивить их еще большими деньгами, шикарными папиросами, а там и за дело. Выберет одного-двух и обучит ремеслу карманника. И тогда!.. Снова рестораны, такси, стильные девчонки, уважение, слава. Необыкновенная житуха!
О том, что его замысел может не осуществиться, Бугров не думал. Ведь с ним самим произошла примерно такая же штука.
Пришел как-то к матери дядя Саша, Женька еще в шестом классе учился. Пришел и остался жить. Правда, недолго он пожил, но и за короткое время успел покорить Женьку своими рассказами. Как за границей бывал, как гулял в роскошных ресторанах и как мучил
30
ся в заключении на Беломор-канале. У дяди Саши было мужественное и красивое лицо со страшным шрамом на щеке. Этот шрам, он говорил, остался от ножа одного норвежского матроса. А еще был дядя Саша очень веселый и щедрый: не глядя выдергивал из кармана трешку или даже пятерку и совал смущавшемуся поначалу Женьке. Он и надоумил мальчишку, как жить на земле припеваючи и с интересом.
Потом дядя Саша уехал, а мать плакала, ругалась и здорово пила водку. Она била даже Женьку и Людку, а они сдавали в магазин пустые бутылки, чтоб купить еды. Женька часто вспоминал счастливое время, когда жил у них дядя Саша.
А через несколько лет он повстречался Женьке в «собачьем» садике, где собиралась вся шпана района. Там дядю Сашу звали просто — Санька Резаный, и Женька тоже стал его так звать. О матери они ни разу не заговорили, но, видимо, Санька и без того помнил мальчишку. Он всегда хлопал Женьку по плечу и обещал «держать мазу», то есть заступаться за него, коль понадобится. Из-за такого покровителя Женьку — никому неизвестного молодого воришку — стали уважать и все другие жулики. Всегда первые здоровались с ним, всегда предлагали «поставить»...
Вот такое начало было у Женьки Бугрова. А теперь он готовил начало другим. И не зря думал Женька, что придет к нему успех в его деле. С каждым разом все почтительней здоровались с ним мальчишки, и теперь сами просили рассказать что-нибудь о ворах. Женька гордо садился перед ними, вытаскивал из кармана коробку папирос — каждый день новую — и заводил очередной потрясающий рассказ.
Однажды он сказал мальчишкам:
— Ну, что? Может, закурите все ж?
И они побоялись отказаться, только попросили:
— Пойдем на задний двор лучше. За дрова.
— Это можно, — усмехнулся Женька, а на месте уже сказал: — Закуривай, курачи, а кто не хочет...
Тому, кто не хочет, предлагалось такое, отчего впору было покраснеть, услышав. Но ребята пропустили мимо ушей Женькины слова и осторожно взяли по папиросе. «Порядочек, — подумал Женька, — начало есть»,
31
ЖЕНЬКИНО ВОСПИТАНИЕ
Юра все лето гостил у бабушки в деревне под названием Сельцы. Приехал из этих Сельцов чуть свет и потому во дворе никого не встретил. Однако около девяти под окном уже орали:
— Юра! Юрка! Петров!
И откуда они узнали, что он дома? Мама удивлялась и возмущалась, папа удивлялся и посмеивался. Они, может, поспорили бы: прилично или неприлично кричать под окнами и свистеть на всю улицу, но торопились на работу. Уходя, велели сыну поспать — ведь ночь в поезде трясся. Но как спать среди бела дня, когда все его ждут?
Только родители прошли через двор, Юра выскочил из квартиры.
На лестнице он с разбегу налетел на Сеню.
— Сенька! Здорово, ты что здесь?
— Тебя жду. Хотел зайти, да неудобно было в такую рань. Подожди, не выходи во двор. Мне тебя надо ввести в курс.
Полные Сенины губы плотно сжаты, у него очень озабоченный вид. Пришлось вернуться домой, чтоб войти в этот самый курс. Сеня рассказывал странное:
— Они нашли себе бога. Кого ты думаешь? Женьку Бугрова! Этого хулигана, тюремщика! Они ходят за ним, как примагниченные, слушают его дурацкие сказки, во всем подражают ему. Геха уже выражается нецензурно, курит и пристает ко всем в карты играть на деньги. Вовка серебряной бумаги на зубы нацепит и бродит, во весь рот улыбается. Чтоб все видели, какие у него фиксы — как у Женьки. Витька врет, будто он в какой-то шайке тайно участвует. Они воровские песни поют и девчонок лупить стали. Кошмар, полное моральное разложение!
Юра видел за очками круглые глаза Сени, но не понимал, чего так волнуется товарищ. Ну, спели песню, сыграли в карты — подумаешь. Покурили разок — не велика беда. Юра и сам пробовал курить в деревне — противно. И ребятам противно станет, бросят. Вот ругаются и девчонок бьют — это никуда не годится. Какие же они бойцы после этого? У таких командиром быть не захочешь. Но от всего можно отучиться, глав
32
ное — снова отряд собрать. Так Юра подумал, но ничего не сказал, продолжал слушать Сеню.
— Надо любым путем разрушить Женькино тлетворное влияние. Мы старше всех, мы уже семиклассники, считай. Скоро в комсомол вступать будем. Вот и нужно бороться за наших товарищей, нужно воспитывать их, как в «Моральном кодексе» сказано. Это наш священный долг. Иначе они по-настоящему жуликами стать могут.
Юра едва не улыбнулся, слушая громкие Сенины слова. «Как в стенгазете. Воспитатель выискался! — подумал он. — «Тлетворное влияние». Наговорил три короба, чудак».
— Во-первых, — сказал Юра, — вряд ли ребята собираются быть хулиганами, а во-вторых, разве они нас послушают?
— Тебя послушают, — сказал Сеня. — Тебя даже Геха послушает, хоть он тоже командир.
— Допустим. А что мы им скажем? «Отойдите от Женьки, мальчики. Он плохой человек, не водитесь с ним». Смешно, вот!
Сеня насупился, Юра толкнул его в плечо:
— Да брось ты. Хочешь, ужа покажу? Живого.
Сеня не ответил, отвернулся даже и долго молчал. Потом поглядел в окно, произнес значительно и непонятно к чему:
— Время — лучший судья. Время покажет.
— Ладно, пошли во двор, — сказал Юра.
— Пошли, — кивнул Сеня и добавил: — А где уж-то? Живой? Ну, давай тогда посмотрим.
Во двор Юра вошел немного настороженным. После разговора с Сеней он невольно ожидал чего-то особенного от ребят. Но они были прежними, только внешне чуть-чуть изменились. Вова малость подрос, Геха кричал басом, и все загорелые как негры.
— О, Юрка! Приехал! — кинулись навстречу ребята.
— Мы тебя ждем, ждем, — сказал Геха, — а ты копаешься чего-то. Бежим купаться, мы все собрались купаться. Идешь?
— Айда! — крикнул Юра, и они торопливо пошли, целая ватага — десять человек. Всем хотелось рассказать Юре про себя, потому сбивались по дороге в кучу,
3 Дзержинцы
33
натыкались друг на друга, на прохожих. Через какой-то час Юра узнал все: Геха ходил в туристский поход, Ромка был на Кавказе, Вова Кружков нормы БГТО сдал, Витя видел медведя. И у других ребят нашлось чем удивить Юру. Ух, сколько же случилось разного со всеми за лето!
Говорили, говорили — не могли переговорить. И никто не ругался, не пел воровских песен, не курил. А у Вовы на зубах ничего не блестело. Юра с насмешкой поглядывал в Сенину сторону, а тот был по-прежнему серьезен и суров.
Когда валялись на песке у реки, Юра спросил Витю:
— А Колька? Где же Колька Спирин?
— Он с нами с тех пор не водится, — ответил Витя. — Все думает, что мы унижаться перед ним будем. А мы унижаться не собираемся. Вон Сеньке на днях велосипед купят, обойдемся и без Колькиного.
— Он так ни разу и не подошел к вам? — спросил еще Юра.
— Подошел однажды, да мы ему сказали, чтоб катился колбасой от нас подальше.
— Почему?
— Почему, почему, — повторил Витя. — А не будет задаваться.
Сеня перевернулся со спины на живот, подобрался по песку поближе к Юре, промолвил будто невзначай:
— А теперь Колька лучший Женькин друг...
Тут Геха, приподнявшись на локте, сказал со злобой:
— Ну и черт с ним, с Колькой. Чего про него говорить? — И выругался.
Мальчишки посмотрели на Юру: что скажет командир на такое Гехино умение. Ведь так кроет — как большой, как Женька! А Юра молчал.
Словно сговорившись, стал вторить Гехе и Витька, совсем невпопад. Говорил про речку и ругался. Говорил про кинофильм — и опять ругался. А все слушали и помалкивали. Только Сеня осуждающе сопел и хмурился.
Юра встал, перебивая Витькину речь, предложил: — Ну, кто плавать? Айда за мной!
Ребята с криком побежали к воде.
34
Вернувшись во двор, задумались, чем заняться.
— Может, в футбол сыграем? — предложил Васька Мотоцикл.
— Нет, давайте сражаться! — крикнул Вова.
— В лапту кто будет? — спросил Сеня.
— Нет, давайте сражаться! — опять крикнул Вова.
— Заладила сорока: «сражаться, сражаться!» — почему-то возмутился Геха.— Тоже мне вояка нашелся. Деревяшками махать, будто маленькие. У Женьки вот настоящая финка есть, видал небось? Это — оружие! А палка что — оружие? Палка и есть палка, понял? Собирай сопляков, если хочешь, и воюй, а мы... А мы не хотим.
Юра сильно удивился, услышав такие слова. Геха, командир армии,— и вдруг отказывается воевать?! С чего бы это? Геха хотел предложить какое-то лучшее, взрослое занятие, но не придумал его. Он запнулся перед тем, как сказать «не хотим»; значит, он все-таки хочет сражаться. И другие ребята хотят: как-никак, а в мальчишеских битвах можно проявить себя. Почему же они притворяются, что им неинтересно играть в войну? Обидно, если армия развалится и непонятно — почему.
Не знал Юра, что без него произошел во дворе такой случай.
Как-то Женька Бугров показал свой «воровской нож», так он назвал финку. Она была замечательной, эта финка. Отполированное до зеркальности, изящно выгнутое лезвие, набранный из разных пластмассовых пластин эфес, тонкие серебристые «усики», а на конце рукоятки — собачья голова. Мальчишки чуть не упали от зависти, увидев такую роскошь. А Женька подкинул на ладони нож и сказал:
— Настоящая Суоми, финская то есть. Я за нее пятнадцать рублей новыми заплатил, понял? Как ни кинь — воткнется.
Женька тут же продемонстрировал удивительное достоинство своего оружия. Он метнул шагов с десяти финку, и она крепко вонзилась в дверь парадной. Мальчишки молчали, стыдясь своих деревянных мечей. А Женька еще сказал на прощание:
— Вот это оружие. А у вас просто доски от ящиков.
3*
35
Ну как после этого сражаться? ..
— Бежим на задний двор, — сказал Геха, и все пошли туда. Когда уселись на ящики за дровами, Геха вытащил из какой-то щели в поленнице пачку папирос.
— Закуривай, курачи!— бодренько воскликнул он, — остальные...
Тут Геха в рифму выругался и с достоинством закурил. Помял папироску, дунул
в мундштук, постучал по ногтю и лишь потом прижег. Закурил и Витя. Неуверенно, неумело задымили и Ромка с Васькой Мотоциклом. Вове Кружкову тоже очень хотелось закурить, но, посмотрев на Юру и Сеню, он не
решился.
Геха пускал дым, кривя губу в правую сторону,— так курит Женька.
Витя плевал сквозь зубы — цык! — как Женька.
Васька Мотоцикл стал рассказывать про драку, которую видел вчера вечером на набережной, ругаясь, как Женька.
Юра слушал, слушал и не выдержал. Какие же они все дураки! Ведь им по тринадцати лет уже. Аркадий
Гайдар почти в таком возрасте полком командовал, а они... Думают, он, Юрка, не смог бы курить или ругаться?
Он резко встал, засунул руки в карманы, скорчил гримасу, очень похожую на выражение лиц «взрослых» мальчишек, но вместе с тем уродливую и смешную.
— Какая погода... — Юра выругался. — Какое чистое небо, — Юра выругался еще.— Ах, как нам весело, как хорошо жить на свете!.. — закончил он с такими крепкими словечками, что мальчишки разинули рты.
36
Все, что нечаянно запомнил за всю свою жизнь в северной Кандалакше, в одесском порту, в деревне Сельцы и многих других местах, где довелось побывать, все грязные ругательства сложил Юра вместе и бросил в лицо мальчишкам. Произнес он их с такой гадливостью, с такой насмешкой и укором, что это произвело большее впечатление, чем Женькина брань. Ребята онемели, они не верили своим глазам и ушам.
А Юра со злостью плюнул, быстро
отвернулся и почти побежал со двора. Сеня и Вова
помчались следом.
СИЛЬНЕЕ СИЛЬНОГО
Начались занятия в школе. Теперь ребята собирались во дворе на часок-другой после уроков, да вечером еще гуляли немного. А некоторые и вообще выходить перестали: тот в доме пионеров чем-то занимается, тот со школьными товарищами неразлучен. Только пятеро верны своему двору. Но и из них кое-кто подумывает, что нечего теперь там делать. Вова Кружков тоскует по распущенной армии, Юра ломает голову, чем бы интв’ ресным заняться. И полезным. Но без Гехи и Витьки ничего не получается, а они теперь все игры, забавы, все мальчишеские дела считают малолетством. Они по-прежнему дымят папиросами за дровами, хотя ругаются меньше. Сеня пробует их перевоспитать, но безуспешно.
— Не учи ученого, — говорят Геха и Витька. — Мы не желаем папенькиными сыночками быть, как ты, понял?
Они рисуют на руках чернилами якоря, корабли и про-
37
чие «мощные» рисунки и стараются их всем показать, будто невзначай. Смешно!
Они пересказывают Женькины рассказы про побеги, перестрелки и другую ерунду. Стопроцентное вранье эти истории.
Они уходят иногда, Геха и Витька, не говоря остальным, куда. Тогда Вове Кружкову поневоле приходится играть в футбол с малолетками, а Юре и Сене — философствовать на ящике с песком. Скучно стало во дворе, скучно.
Но вот Сене купили велосипед. Такой же, как у Кольки, даже лучше! Ребят сразу набежала целая толпа. Сенька всем дает кататься. Целую неделю во дворе гвалт стоял:
— Теперь я, я!
— Моя очередь сейчас!
— Гляди, как я умею ездить — без одной руки!
Сеня и малышей всех катал, потому к мальчишеским крикам девчоночий писк прибавился. А потом вот что случилось.
Вразвалочку вошел как-то с улицы во двор Женька и увидел велосипед. На нем Вова Кружков катался, только начал. Женька вцепился в заднее крыло, скомандовал :
— Ну-ка слезь, пацан, дай я проеду.
— Нельзя, — сказал Вова, — не мой велосипед.
— Какая разница, слезай!
Но Вова не хотел отдавать, он закричал:
— Отпусти! Не твой велосипед, чего отнимаешь?
— Поговори еще тут! — крикнул Бугров и стал стаскивать Вову с седла. Юра решительно направился на выручку, другие ребята тоже потянулись. Только Геха и Витя не тронулись с места. Женька оглядел собравшихся мальчишек.
— А вы чего набежали? — спросил он грозно и вырвал из рук Вовы руль.
— Женька, — стараясь говорить басом, начал Юра. — Ты вот что, ты не цапай. Думаешь — сильный, так тебе все можно?
— Не дадим! — подхватил Сеня. — Это тебе не у Кольки без спросу брать на целый день. Мы не позволим.
— А-а-а? — протянул Бугров, морща нос. — Ты
38
что сказал, прыщ? А ну, сойди с дороги! — и оттолкнул Вову Кружкова.
Юра крепко ухватился за руль, Женька отбил его руку. Попробовал разогнаться, но что-то не пускало. Обернулся: трое упирались, вцепившись в багажник.
— Брысь! — Женька замахнулся. Мальчишки пристроились подальше от оседлавшего раму Бугрова, стали держать колесо. Женька лягнул ногой — не достал, рукой и подавно не достать. Тогда, встав по одну сторону велосипеда, придерживая его за седло, он отогнал ребят шага на два. Но с другой стороны схватил руль Вова Ежов и потянул к себе.
— Отпусти, не то врежу по носу! — заорал на него Женька и замахнулся. Вова отпустил. Бугров попробовал с разбега вскочить в седло, но не успел сделать и двух шагов, как ребята опять уцепились сзади. Женька разозлился не на шутку, но ничего не мог поделать. Едва разгонялся, предварительно отпугнув мальчишек, как тут же и останавливался.
А мальчишки смеялись. Им по душе пришлась такая борьба. «Где сядешь, там и слезешь», — подтрунивали они над бессильным Женькой.
— Ах ты шпрот-переросток! — взвизгнул Женька и, швырнув наземь велосипед, кинулся на Вовку Кружкова. Гулкая затрещина прозвучала на весь двор, Вова упал.
39
— На тебе! — прорычал Бугров и ударил ногой.
— Что ты делаешь, хулиган? — закричала проходившая мимо женщина. Какой-то мужчина, не говоря ни слова, двинулся на Женьку. Тот убежал, обругав напоследок всех: и малых, и больших, без разбора.
Собралась толпа, не совсем толпа — кучка взрослых. Они возмущенно рассказывали друг другу происшедшее. До ребят долетели фразы:
— ... а он его ногой, ногой...
— Везде дружины, а у нас все нет.
— Мы должны сами...
Ребята подняли машину, выровняли сбившийся в сторону руль, осмотрели, не поломались ли спицы. Потом обступили Вову.
— Здорово стукнул? — спросил Сеня.
— Да нет. Не сильно, ерунда.
— А ногой?
— И ногой не сильно. Вот сюда, в мягкое место.
Ребята рассмеялись. Им было весело — ведь они победили. И кого? Самого Женьку Бугрова, которого боятся даже взрослые. Правда, Вовке попало и велосипед немного поломался, но все равно — Женька удрал.
Однако не все ребята смеялись. Геха и Витя растерянно топтались на месте. Они не знали, то ли уходить им со двора теперь, то ли сделать вид, что ничего особенного не произошло. Витя попробовал хихикнуть разок, но у него так уныло и стыдливо это получилось, что он закашлялся. Геха готов был сквозь землю провалиться.
Как могло случиться, что он, самый сильный в доме, так опозорился. Все бросились отнимать у Женьки велосипед, а он... Нет, он не побоялся! Хоть и больше других понимает, что связываться с Женькой — не шутка, но он не трусливее всех. Он просто не успел сообразить, просто не подумал, что Женьке можно противиться. А оказывается, еще как можно! Всего четверо товарищей устояли, а если б с ними были Геха и Витька... Тогда совсем слабун был бы Бугров против них. «Ох, и дурак я», — закончил свои размышления Геха и сказал, глядя в сторону:
— Витька, за мной.
На следующий день ни Геха, ни Витя не вышли гулять, не появлялись они и на второй, и на третий.
40
„БЫВАЛИ ДНИ ВЕСЕЛЫЕ!.."
Так запел Коля Спирин, появившись однажды вечером на заднем дворе. Он был пьян. Может, и не так уж сильно, но ему хотелось, чтоб все мальчишки видели, какой он пьяный. Ноги и язык Кольки заплетались по-настоящему, а вот песню он выбрал нарочно — чтоб как заправски пьяный.
— Быва-али дни весе-елые!.. — снова запел он, заметив, как вытаращили ребята глаза. Он пожалел, что так мало мальчишек во дворе. Ну, да что сделаешь. Надо хоть этим показать, как мощно пьян он.
— Бывали дни веселые!.. — заорал Колька в третий раз. Дальше он не знал слов в этой песне, и потому, сообразив, что четвертый раз веселыми днями не удивишь, он прокричал:
Под крылом самолета поет про чего-то Зеленое море тайги-и!
Он безбожно врал мотив и слова, но был весьма доволен своим исполнением. Так доволен, что смеялся долго-долго, потом спросил:
— Ну, чего? Чего уставились, школьники?
И пренебрежительно оглядел ребят. Будто сам он вовсе не школьник и никогда даже им не был.
Колька попробовал закурить, но спички в его руках ломались. Он стоял, шатаясь, чиркал одну за другой, до тех пор, пока не выронил папиросу изо рта.
— Он что, пьяный? — шепотом спросил Вова Кружков.
— Разве не видишь? — ответил Юра.
— Колька, ты пьяный, — сказал тогда Вова.
— Не-е! — протянул Колька. — Ты дурак, Кружок, пес! Думаете без вас не обойдусь? На, съешь! Обойдемся и без вас. Ха, командиры! Да вы еще милости у меня просить будете. Не прощу-у!
Коля попытался поднять папиросу и упал. Вова Кружков, охнув, умчался куда-то. Юра и Сеня растерялись. Что делать? Поднимать Кольку, уговаривать, чтоб не шумел? Но ведь он, может, и притворяется.
— Колька, вставай, — сказал Юра.
— И не подумаю, — промычал с земли Коля. —
41
Приказывай своему очкарику, понял? Меня не трожь, а то кисло будет. Мы вам еще покажем!
— Как не стыдно! — опомнился наконец Сеня. — Эх, ты! Сфотографировать тебя сейчас и показать всем. И тебе самому потом показать.
Колька поудобней уселся на асфальте и, вытянув вверх руку, сложил три пальца в кукиш: — А это видел? На!
— Колька, вставай, — снова сказал Юра, — не то стукну.
— И тебе вот, на! — крикнул пьяный мальчишка, показывая шиш теперь Юре.
— Знаешь, давай его за дрова отведем, — сказал он Сене.
— Связываться, — ответил Сеня неуверенно.
— Ну, а что же еще? Давай.
Они подхватили Колю под руки, стараясь поста-вить, но ноги его не держали. Тогда ребята потащили его на весу. Он вырывался и кричал, смеялся и ругал Юру. Ноги Коли волочились по земле.
Такую картину и увидела его мать. Она выбежала из-под арки, сопровождаемая Вовой Кружковым, остановилась посреди двора. Глаза у нее стали круглые и страшные. Ребята с испуга отпустили Кольку, он шлепнулся, но тут же встал. Сам встал! Мать кинулась к нему и...
Что тут было, ох, что тут было!..
А на другой день после уроков Коля
42
встретил на улице Вову Кружкова. Разговор был короткий.
— Ты вчера маму мою позвал?
— Я.
— Зачем?
— Дак ведь...
Вова хотел объяснить Кольке, что не из ябедничества позвал его мать. Ведь Колька был пьяный. Все равно, что больной, или под машину попал. Что же делать при такой беде?
Однако сказать этого Вова не успел. Колькин
портфель неожиданно обрушился на его голову. Кепка
налезла Вове на глаза — ничего не видать. Еще удар, еще!.. Да такой, что искры из глаз и в голове звон. Вова пробовал оборониться тоже портфелем, но получил сильный тычок в зубы — снизу кулаком поддел Колька. На губах появилась кровь.
Вова только защищался, насколько позволяла нахлобученная кепка. Поправить ее не было времени, да и возможности не было. А если не видишь противника разве сумеешь уклониться от ударов? Поэтому доставалось Вове крепко. Он чуть не заревел, но не заревел, конечно! Спасла проходившая мимо женщина. Она подняла такой крик, что Колька мигом удрал.
Во двор вошел Вова гордо. Еще бы: ссадина на лбу и губа в крови. Кто гулял, все кинулись к нему.
— Вова, кто тебя? — жалостливо спрашивали девочки.
— С кем дрался? — поинтересовался Ромка.
— Так... там, — небрежнц
43
махнул Вова рукой и стал дожидать Юру. Мальчишки приставали к нему с расспросами, девчонки советовали умыться в прачечной. Вот еще, будет он кровь смывать! Пускай Юра и Сеня увидят, и Геха с Витькой, если выйдут во двор. Тогда умоется, а сейчас ни за что.
Юра вбежал во двор вместе с Сеней. Они в одном классе учатся, потому пришли и домой вместе. Глянули на Вову.
— Кто? Колька?
— Ага.
— А ты ему?
Вова смотрел в сторону. Тогда Юра сказал:
— Эх, я бы ему дал!
— А Женька? — спросил Вова.
— Что Женька? Женька тут ни при чем, — ответил Юра.
— Еще как при чем, — вздохнул Вова, — вдруг он за Кольку заступится?
Юра задумался.
— Собраться и оттузить Кольку всем вместе, — сказал Сеня___Не будет ведь Женька бить всех после
этого.
— А может, и будет, — в раздумье возразил Вова.
— Тогда «в темную» надавать. Мешок на голову и поколотим, вот, — нашелся Юра.
— Правильно! — крикнул Вова. — Это ты ловко придумал. Не надо всех собирать, мы втроем сможем. Да, Сеня?
Сеня с ответом помедлил. Потом ужасно строгий вид принял, даже кашлянул, прежде чем сказать.
— Вообще-то я не сторонник экзекуций...
— Чего? — удивился Вова.
— Экзекуций.
— Это как?
— Экзекуция — это применение карательных мер.
— А-а... — протянул Вова, словно все понял. А понял он лишь одно: раз экзекуция в ход пошла, значит крепко достанется Кольке Спирину.
После всяких возражений и уточнений решили так: завтра они втроем поджидают Кольку в его парадной. Он заходит, они накидывают ему сзади на голову мешок, колотят. Преспокойно убегают. Колька их, конечно, не видит.
44
Такой был план, и ребята осуществили его в точности. Возбужденные и радостные, перебирали мальчишки подробности своей хитрой расплаты, сидя у Сени дома.
— Я ему по шее, по шее! — подскакивал на диване Вова и молотил кулаками воздух.
— Тише, ты, — сказал Сеня, озираясь на дверь. — Мама готовит на кухне. — Но тут же сам разошелся. — А я ему так! Потом вот так!
— И Женька с носом останется! — смеялся Вова.
— И Колька теперь будет знать! — не унимаясь, крикнул Сеня. — Вот ему «дни веселые». Ха-ха!
И вдруг Юра, перестав смеяться, напустил на себя обычный командирский суровый вид и сказал:
— А не рано ли радуешься? ..
ЧТО ТАКОЕ ВОР
В витрине спортивного магазина слабо отражаются две мальчишеские головы. Одна взлохмаченная черная, другая — рыжеволосая. Это Геха и Витя. Физиономии их унщлы, как дождливый осенний день. Ребята поеживаются от холода — октябрь.
— Ну, куда теперь? — спросил Витя.
— Не знаю, — ответил Геха, — куда-нибудь.
— Пошли домой. Лучше во дворе погуляем.
Во двор пойти? .. Ну как там покажешься после такого позора? Все сцепились с Женькой, а Геха стоял, будто несчастный трусишка и смотрел. Что теперь про него думают? Нет, во двор никак нельзя.
Не получив ответа, Витя сердито пошмыгал носом. И чего это Геха чудит? Что такое особенное произошло? Если считать, что они виноваты, так не век же бродить одним по улицам. А в чем вина-то? Подумаешь. Чудак Геха какой-то.
— Геха, — сказал Витя, разглядев за стеклом витрины рыболовные блесны, — Геха, а утку на живца можно поймать?,Она ведь клюет рыбу. Ныряет и под водой охотится. Может она на живца клюнуть?
— Может, наверно, — угрюмо ответил Геха и пошел от магазина. Витя поплелся за ним.
45
С неба сыпались мелкие брызги, дождь — не дождь, не поймешь что. И не мочит по-настоящему, а только все равно противно и зябко. Ребята, засунув руки в карманы, чуть ссутулившись, брели по улице, посматривая на яркие вечерние витрины.
И вдруг на автобусной остановке шум какой-то, крики и вопли. Чей-то знакомый голос. Геха протиснулся, глянул — так и есть! Вынырнув из толпы, растерянно шепнул Вите: «Женька!». Тогда и Витя попробовал пробиться посмотреть, но не смог, да и Геха схватил его за ремень.
— Зачем лезешь? Не надо показываться ему на глаза.
— А что?
— Ничего. Смотри так. В щелочки смотри и слушай.
Ребята пристроились за спинами взрослых.
— Как вы смеете! — вопил Женька. — Я студент! Я не потерплю! Что вы меня держите? Кто видел, что я залез в карман? Она сама обронила свой кошелек. Отпустите! Я человек больной!
Толпа волновалась, толпа гудела, люди не знали, кому верить. Одни кричали, что Женька бросил украденное, как только гражданка хватилась. Другие утверждали, что Бугров возле женщины и не стоял даже. Третьи сомневались, можно ли было вообще что-то видеть в битком наполненном автобусе. А Женька все орал, что он нервный и что не простит такого оскорбления.
Потом он упал прямо на мокрый, грязный тротуар и стал биться в конвульсиях.
— Держите его, держите! Он всю голову разобьет так.
— Кулаки разжать надо, помогает.
— Эпилептик...
Ребята увидели меж ног взрослых, как корчится в судорогах Женька. На губах его появилась пена, глаза закатились. Люди прижимали к асфальту его ноги, руки, держали голову и не знали, что делать дальше.
Потом прибежал милиционер, приехала «Скорая помощь». Санитары подхватили Женьку, втащили в машину.
46
— Где пострадавшая? Пострадавшая где? — спрашивал всех милиционер.
Пострадавшей нигде не было. Почему-то не оказалось и свидетелей. Сержант досадливо махнул рукой и стал уговаривать, чтоб расходились. Машина сорвалась с места и с воем помчалась.
Геха и Витя перевели дух. Вот это да! Что же это было такое? Витя открыл рот, чтоб высказаться по поводу виденного, да так и застыл: на другой стороне улицы, глядя вслед «Скорой помощи», стоял Колька Спирин.
На следующий день Геха и Витя отыскали в школе Люду Бугрову. Они спросили:
— Твой брат Женя дома?
— Дома, — ответила Люда, — а что?
— С ним все в порядке?
— В порядке, а что?
— Он не эпилептик у вас?
— Нет. А почему вы спрашиваете?
— Так, — сказал Геха, и они ушли.
Еще день и новое неожиданное происшествие.
— Белье украли! — крикнул Витя, врываясь к Гехе в комнату. — Чердак обворовали. Платья, рубашки, простыни разные утащили. Ты понимаешь?
Геха понимал, все ребята понимали, чья это работа. Взрослые тоже, видимо, догадывались, потому что Бугрова в тот же день вызвали в домовую контору. Но отпустили.
— Сеня сказал, что у Женьки есть какое-то алиби, — продолжал говорить Витя. — Это вроде того, что никто не видел. А раз не видели, то как докажешь? Но нам-то какая разница, мы же знаем.
— Ты во дворе был?
— Был, — сказал Витя. — Все удивляются, почему мы не выходим. Юрка хочет к тебе домой зайти, да у них там дела много. — И без расстановки заговорил о другом: — Нет, только подумай! Себя в грудь колотил, рассказывал-то, а сам на чердак забрался. Подштанники упер застиранные, вот он какой!
47
Витя возмущался от души. Ему в эти мунуты припоминались Женькины «жиганские» песни.
И вдруг на повороте — «Гоп-стоп, не вертухайся!» — Вышли три удалых молодца...
Тогда представлялся и Женька удалым молодцом на большой дороге, где купцы всякие ездят. Будто стоит он, схватив сильной рукой за узду лошадей, в другой руке мощный кинжал. А купцы, умирая со страха, отдают ему товары свои.
... Мы взяли того фраера, мы взяли чемодан, Мы взяли деньги-франки да и жемчуга стакан.
Эта песня была про веселого жулика, который помог госбезопасности выловить шпиона и все собирался в город Марсель, да его посадили в тюрьму. У этого жулика было много-много денег, а Женька тоже курил самые дорогие папиросы, кидал мальчишкам по двадцать копеек «на драку-собаку» и покупал по шесть пломбиров сразу.
Раз пошел один на дело ночкой темною, Я пошел и не вернулся уж назад...
И Женька Бугров не вернулся назад два раза.
Витя помнил все эти грустные и веселые песни, но ни разу не подумал, а какой же все-таки смысл в них. Сейчас он сам дивился, как странно понимал песни, да и все Женькины россказни. Если поразмыслить, то ничего хорошего ни в одной из них не найдешь. Нет, думать, думать надо, а не развешивать уши. Витя чуть вслух не произнес эти слова. Опомнился, глянул на Геху: «Ишь, тоже соображает что-то».
Геха сидел, подперев кулаком подбородок, и смотрел в окно, не моргая смотрел. Витя тоже уставился в окно, облокотившись на диванный валик.
«Хоть бы и так, — вернулся он к своим мыслям, — хоть считать, что в песнях там действительно люди. А Женька-то тут при чем? Он про себя ведь не пел и не рассказывал, все про других. При чем же тут Женька?»
— Витька, — Геха отвернулся от окна, — может, не он совсем украл подштанники?
48
— Еще сомневаешься! Кто же тогда?
— Ну, мало ли...
— Что «мало ли»? Больше некому, — говорил, убеждая себя, Витя. — Ав автобусе тоже не он? А деньги-то у него откуда? И сидел же он, в конце концов. Соображать надо!
Самому Вите больше соображать не хотелось. Сейчас уж все стало ясно: они с Гехой дураки были.
— Я на двор пойду, — сказал Витя, — а ты?
— Иди. Я задачки решу и тоже выйду.
— Правда? — обрадовался Витя. — Ну, вот. Да ты не робей. Нехорошо получилось тогда, зато теперь мы Женьке не уступим. Мы ему еще покажем все вместе. Ну, я пошел.
Проводив Витю до дверей, Геха вернулся в комнату. Он не сел за учебники, плюхнулся на диван и выругался. Дома никого не было, но Геха, услышав свой голос, оглянулся по сторонам. Злится на Женьку, а сам ругается его словечками. Как же так? С досады на себя и от недоумения Геха со всей силы стукнул по диванному валику. Будто он был виноват, что Геха запутался.
А ведь запутался он здорово. Женькины наколки — как у моряков, финка — как у разведчика, его бесконечные рассказы, деньги и пренебрежение к взрослым, которое казалось смелостью, заслонили от Гехи главное. А что же — главное? Геха еще не мог этого решить, но припоминал в подробностях то, что не замечал раньше.
В чем проявилась Женькина сила, отвага, гордость? В том, что лупил мальчишек, ползал в ногах у людей на остановке, залез на чердак? Или в том, что обзывает рабочих «волами» и «холопами»? Если и есть в Женьке что-то необыкновенное, то в тысячу раз больше он обманщик и даже подлец. И только из-за него не показывается во дворе Геха вот уже сколько дней.
Геха вскочил с дивана, заходил по комнате из угла в угол. Как папа, когда сердится и размышляет о чем-нибудь. Гехе тоже пришлось изрядно поразмыслить. Ни разу еще за всю свою жизнь он не думал так много, даже когда задачки не получались. Оно и понятно : ведь эта задача была потрудней любой арифметической.
4
Дзержинцы
49
После того случая с велосипедом, когда они с Витькой так опростоволосились, после всего, что стало известно о Женьке, нужно было давать ответ. Или с ребятами Геха (и тогда против Женьки), или с Женькой (и тогда — позорно один).
„НАМ НА ЖЕНЬКУ НАПЛЕВАТЬ!"
Женька второй день торчал во дворе. Вместе с Колей Спириным он поджидал из школы ребят, чтоб отомстить им за «темную». Вчера они обманули его: спрятались за въезжавшей во двор машиной, проскочили под самым носом и разбежались по домам. Поэтому сегодня Женька стоял под аркой, ведущей во двор, и миновать его было невозможно.
Но ребята и не хотели больше прятаться в своих квартирах и глядеть, как ходит по двору героем Колька. Они на переменках переговорили обо всем и решили бороться.
Юра, Сеня и Вова Кружков недалеко от дома жда-ли Геху. Витька сказал, что Геха придет, хоть и живет он в парадной с выходом на улицу. Он как узнал, что Женька хочет расправиться с мальчишками, так сразу же согласился быть вместе со всеми.
Было холодно. И оттого, что их не пускают через двор, еще больше хотелось домой.
— Ну, где они, — поминутно говорил Вова, — чего не идут? Ведь у них тоже пять уроков сегодня. Может, струсили?
— Сейчас подойдут, — сказал Юра.
И они подошли, не подошли — подбежали, Геха с Витькой.
— Ждут? — спросил Витя.
— Ждут. Возле самой арки стоят, — ответил Вова. — А что вы так долго?
— Вот, — сказал Юра, — слушайте меня. Заходим во двор, будто ничего не знаем. Если они не остановят нас — пройдем мимо. Остановят — не бежать. Спросят, кто бил Кольку, скажем — все. Ты согласен, Геха?
— Конечно! Зачем спрашиваешь?
50
— Ну, пошли, — сказал Юра и завел для отвода глаз посторонний разговор. — И вот спустились они в подземелье...
— Ага, — крикнул Колька, — идут!
Женька и без него увидел ребят. Он поднялся с каменной тумбы и встал, расставив ноги, посреди прохода.
Мальчишки шли и улыбались, будто ничего не подозревали. Приблизившись к Бугрову, они хотели пройти мимо, но тот встал на пути.
— Так, — процедил Женька, сощурив для страху глаза, — так. Все собрались, значит. Тем лучше, — и спросил Кольку: — Ну, которого бить?
— Этого, — ткнул Колька пальцем на Вову. Бугров шагнул вперед и тыльной стороной ладони хлестнул Вову по щеке.
— Не смей! — крикнул Сеня.
— Не трогай его, Женька! — загалдели все.
Бугров с презрением оглядел мальчишек.
— Коленька, — сказал он, — в камере послышался шум. Или мне показалось? Кто-то хочет тоже получить по мордасам?
— Вот этому еще дай! — показал Колька на Юру.
Женька лениво размахнулся, будто обычное и надоевшее дело делал, стукнул. Юра отбил его руку. Так же медленно и небрежно махнул Женька кулаком вторично, опять не попал — Юра увернулся. На третий раз Бугров постарался. Удар был скор и меток: Юрка отлетел к стене.
— Почему дерешься? — крикнул Геха.
— По носу, по зубам, — загоготал Женька. Колька тоже хихикал.
— Мы тебя не трогали, и ты не лезь к нам, — вступился Витя.
Бугров стал серьезным, сказал:
— Вы Кольку отлупили, а он мой друг, понял? И знайте все: за него я вам кадыки повырываю. Если тронете его еще — будете снова дело иметь со мной.
— Надо будет — и тронем, — сказал Геха.
Бугров удивленно посмотрел на него. Давно ли этот чернявый мальчишка слушал его, разинув рот, здоровался за десять шагов и неумело раскуривал его, Женькину, первую папиросу? Так как же он осмеливается перечить теперь?
4*
51
— Что? — заорал Женька. — Да я же тебя с потрохами проглочу! — и замахнулся.
— Я тоже бил Кольку! — крикнул Витя.
— Ия! — крикнул Сеня.
— Мы все его били! Один за всех и все за одного. За что он меня отколотил? — встал рядом с ним Вова Кружков.
52
Женька глянул на ребят. Пятеро стояли плечом к плечу со сжатыми кулаками.
Лупить всех не входило в планы Бугрова. Он думал, что достаточно будет дать по загривку одному-другому мальчишке, как все остальные в страхе покорятся ему. Но выходило совсем иначе. Ребята противились, их было пятеро, и неизвестно, сколько могло еще подойти. Женька растерялся. Может, и испугался, кто его знает.
— Вот как? — тихо произнес он. Однако стукнул Витю, дал по шее Сене Векслеру, пнул Вову. И быстро пошел на улицу, Колька едва поспевал сзади.
53
Это был конец. Конец схватке, конец грозной Женькиной славе.
— Нам на Женьку наплевать теперь! — орал громче всех Вова Кружков. — Пусть он спасибо скажет, что мы не захотели с ним связываться. А то взялись бы все дружно и надавали ему самому.
— А что, — сказал Юра, — если умело напасть на него, то мы победим. Ведь нас пять человек, целых пять! А он-то один.
— Коллектив — это сила, — важно вставил Сеня и задумался.
Думал он о том, с каких пор Колька стал другом Бугрова. Ну, давал велосипед Женьке. Ну, сходил куда-то по его поручению. Это все знают. А теперь что получилось? Неужто Колька по-настоящему связался с вором?
— Послушайте, — перебил кого-то из говоривших Сеня. — А что вы думаете насчет Кольки теперь?
Ребята замолчали. Витя, переглянувшись с Гехой, спросил:
— Сказать?
— Говори, — кивнул Геха.
И Витя сообщил то, что видели они на автобусной остановке.
Тут уж все задумались. Никто не мог представить Кольку заодно с Бугровым. Но с какой же стати Женька другом его величал?
— Знаете что, — сказал Юра. — Давайте сейчас по домам. Поедим, уроки поделаем, а вечером соберемся. По одному лучше пока не гулять — мало ли что.
— Да наплевать!.. — крикнул все еще взбудораженный Вова, но его угомонили, и Юра закончил:
— У меня есть одна идея. Мне еще подумать надо, да и вообще. Короче, до вечера.
Ребята разошлись, гадая, какая же идея есть у Юры. Ему надо подумать, а им? Разве им не надо подумать? О Женьке и Кольке, о стычке с ними и краже в доме, о «жиганской», как говорил Бугров, жизни, да и еще много о чем.
«Что за идея у него? — ломали головы ребята, сидя над учебниками. — «Из пункта А в пункт Б вышел пассажирский поезд. Через два часа после его отправления. ..» Цет? ну что за идея? ..»
54
ЕСТЬ НАСТОЯЩЕЕ ДЕЛО
Она оказалась проста, как дважды два, эта Юркина идея. Ребята досадовали — почему им раньше не пришла такая мысль.
— Надо собрать отряд по борьбе с Женькой Бугровым.
Ребята поначалу ничего не ответили. Они сидели на деревянных ступеньках лестницы, ведущей на чердак, и переглядывались.
Юра стоял перед ними и ждал, что скажут товарищи. А что могли они сказать?
Какое может быть сомнение — отряд необходим. Что говорить — все согласны, разумеется. Им казалось даже, что отряд уже давно существует, только про него речи не было.
— Чего вы молчите? — обеспокоился Юра.
— Дак мы и так против Женьки все, — сказал Витя.
— И уже боремся, — сказал Вова.
Тут возразил Сеня Векслер:
— Дело не в том, в каких отношениях мы с Бугровым. Я так понимаю: отряд нужен как организующее начало. Верно, Юра? «Наследники Тимура» читали? ..
— Он говорит правильно, — сказал Юра, усаживаясь на ступеньку рядом со всеми. — Только я проще скажу. Вот в книжке, про которую Сеня напомнил, мальчишки стоящим занимались. Но у нас в доме такого не получится. У нас все есть: и качели, и песок, и столики для игр, а зимой горка ледяная будет. Больше в нашем доме ничего не сделаешь.
— Можно что-нибудь придумать! — Вова Кружков вскочил на ноги и махнул кулаком для убедительности. — Старушкам разным помогать.
— Да? — Сеня усмехнулся. — А то мы не думали с Юрой про это. Только чем ты поможешь старушкам? Дров им не надо, воды не надо, по магазинам ходить они сами любят.
— Что вы спорите, — снова заговорил Юра, — незачем искать занятие, придумывать его. Вот оно, настоящее дело: поймать Женьку и Кольку, если он с ним. Это даже лучше, чем спортивную площадку соорудить
55
или старушкам помогать. Тут смелость нужна, сила, тут борьба, как на войне.
— А что с Колькой будем делать, когда поймаем? — спросил Вова.
— Тогда увидим. Пока не об этом разговор. Я предлагаю собрать отряд, но не такой, чтоб только противиться Женьке. Отбились от него — и все. Отряд будет с целью, как Сеня сказал, вот. А цель такая: борьба с преступниками вообще.
— Как милиция, что ли? — Геха поднял брови.
— Нет, не как милиция. Как народная дружина, только мальчишеская. Что мы будем делать? А вот что. В отряде будет разведка, которая следит за Женькой и Колькой; будет фотогруппа и оперативная, на велосипеде. Будет штаб и сейф, где хранятся разные документы. Если понадобится, то примем в отряд еще кого-нибудь или наладим связь с самой милицией.
Тут «возникли прения» — так назвал Сеня поднявшийся после Юриных слов гвалт. Геха и Витя были против помощи взрослых:
— Ага! Им только скажи — сразу отнимут наше дело.
— Не отнимут, а завершат, — возражал Юра.
— Вот именно, что завершат. Будто мы сами не можем завершить. Не такие уж маленькие.
Юра доказывал, что надо как в книжке «Муравьиное масло», где мальчики только выследили воров, а ловили милиционеры. Однако он не убедил ни Геху, ни Витю.
Вообще-то Юра согласился бы с товарищами: гораздо лучше с начала до конца все самим делать. Но он организатор отряда и потому должен «смотреть на вещи шире». Это тоже Сеня сказал.
Потом спорили, как назвать отряд.
— «Красные дьяволята»! — крикнул Вова. — Нет, « Юный сыщик »!
— Тоже мне дьяволенок, — засмеялся Витя. — «Смерть ворам», вот как надо. Есть «Смерть шпионам» — контрразведка, а мы «Смерть ворам» будем.
— Мы не собираемся убивать, — возразил Сеня, — Ну и что? Зато здорово.
— И ничего здорового. Просто глупо. «Дьяволята», «Смерть» — смешно и несерьезно. Нужно, чтоб имя ор
56
ганизации соответствовало ее назначению. Например— «Юные чекисты».
Это было бы подходяще, да только не хотелось мальчишкам быть «юными». Всегда их называют с прибавлением словечка, напоминающего о возрасте. Любой кружок начинается с этого слова. Будто без него нельзя. Нет чтобы просто «Натуралист» или «Следопыт». Обязательно «Юный натуралист». Нет, «Юный чекист» не подойдет. Все посмотрели на Юру.
— Я знаю название, — сказал он. — Кто был самым главным чекистом в мире? Дзержинский. А раз мы продолжаем его дело, значит, и называться должны дзержинцами. Отряд имени Дзержинского, вот!
— Юрка — он всегда придумает! — крикнул Вова.
Теперь согласились все мальчишки. А что? — такое имя серьезное, и звучит здорово, и со смыслом. И возраст тут ни при чем остается. «Дзержинец» — сила! Значит, они все теперь дзержинцы. Ну, держись, Женька Бугров!
Кому быть командиром отряда решали недолго: конечно же, Юре Петрову.
А на другой день дзержинцы уже подписывали клятву бороться с бандитами, ворами, воришками и всеми прочими нарушителями. Ребятам очень нравился этот документ. На плотной бумаге нарисован пионер с горном, из которого вылетают огненные буквы заглавия. Пионер попирает водочные бутылки, финки, карты и грозит кулаком в противоположный угол листа. Там жмутся типы с мерзкими физиономиями, они в ужасе глядят на текст клятвы и дзержинца с горном.
— А почему у него шесть пальцев у этого тунеядца? — удивился Витя, разглядев рисунок.
— Где шесть? — спросил Юра. Посмотрел, убедился, верно — шесть. Но тут же нашелся. — Во-первых, это никакой не тунеядец. Это растратчик, не видишь — толстый он? А во-вторых, потому и шесть пальцев, чтобы больше грабастать. Вот!
Больше никаких вопросов не возникало. Мальчики поочередно ставили свои фамилии под торжественным обещанием повсюду искоренять зло. Они старались так расписаться, чтоб лихим росчерком угодить в свору не
57
годяев в уголке бумаги. Вите это легко сделать, у него фамилия длинная. Он как написал «Полубояринов», так буквой «в» и трахнул по башке растратчика с шестью пальцами. А Вове Кружкову пришлось через весь лист молнию рисовать, чтобы достать прохвоста с синим носом.
— Вовка, ты чего чертишь тут? — спросил Юра.
— Это я так расписываюсь. А что? Я всегда так расписываюсь.
— Ну ладно, — Юра взял в руки листок, еще раз пробежал глазами сверху донизу. Потом неторопливо положил на стол, медленно и строго оглядел всех ребят.
— Вот. Теперь у нас есть настоящее дело, — сказал он сурово и вдруг, широко улыбнувшись, добавил: — Здорово как, да?
БОРЬБА НАЧАЛАСЬ
Коля Спирин радовался. Наконец-то мальчишки стали его бояться. С тех пор, как Женька надавал им всем, даже Сенька здоровается первый с Колей. А Витька поджидает каждый день из школы, чтобы вместе домой идти. В друзья лезет. Ну что же, пускай.
Вот и сегодня он встретил Колю у ворот дома, спросил:
— Ты что так поздно?
— Собрание было, — ответил Коля. — Меня прорабатывали. Исключить грозят из школы.
— Как же ты? . . Что будет?
— Э, плешь, — махнул Коля рукой. — Пойду работать.
— Тебя же не возьмут. А родители?
— Что родители? Отец приедет не скоро со своего Севера, а мать — что мать? Я живу своей головой. Не как вы — маменькины сыночки. Как захочу, так и сделаю. А принять меня — примут. На стройку. Мне скоро четырнадцать, притом Женька поможет. Пойду маляром или каменщиком. Буду дома строить — не то, что вы.
Витя представил Кольку с мастерком в руке на лесах большого дома. И ему стало завидно. Он позабыл

даже на миг о задании штаба отряда, но тут же спохватился: «Надо тайны выведать у Кольки всякие, а я уши развесил». Коля говорил:
— Вообще-то, нет. Я работать маляром не буду. И никем не буду работать. Буду только числиться рабочим, а сам гулять целыми днями стану.
— Почему?
— Женька все устроит, понял?
— Как это?
Коля рассказал, как. У Бугрова среди приятелей есть один прораб. Или мастер. В общем, на стройке он хоть и небольшой, да начальник. Этот начальник принял на работу Женьку, а работать не заставляет. За это Женька отдает ему получку, какую тот выведет, и оба довольны. Если надо будет, то и Колю устроют так же.
— Здорово,—сказал Витя, выслушав такую тайну.
— Конечно,— ухмыльнулся Коля. — Это еще что!
Он мог бы и не такое рассказать. Ведь никто из ребят никогда не ездил в автобусе напарником с настоящим вором, не прятал украденный кошелек, не имел настоящей финки в кармане. Мальчишки лопнули бы от зависти, — думал он, — если бы узнали о его приключениях. Но нельзя этого говорить, никак нельзя.
И все-таки Колька проговорился о многом. Витя так здорово восхищался и поддакивал ему, что тот забывал об осторожности.
По вечерам Сеня записывал в дневник отряда имени Дзержинского важные сообщения разведки. Всего за одну неделю установили, что Колька получил кличку Портянка и три раза ездил с Женькой воровать. Узнали про старшего друга Бугрова, матерого, видно, жулика— Саньку Резаного, про Женькину работу.
Не только обалдевший от новой жизни Колька — сам Бугров не умел держать язык за зубами. Как-то подсели к нему Геха и Вова, предварительно мирно и почтительно поздоровавшись. Геха спросил:
— Женя, а правда, что за финку в тюрьму сажают?
— Законно.
— И если даже финкой ничего не делаешь?
— Все равно. Есть статья, по которой за хранение холодного оружия срок дают.
59
— А как же ты с финкой ходишь?
Бугров поудобнее устроился на скамье, облокотился на столик. Видимо, был расположен поболтать. Ведь тем жуликам, с какими иногда встречался, не похвастаешь: они знают, как и что может у Женьки быть. Ну, а мальчишки не узнают, где правда, а где и приукрашено. Слушают теперь, присмирели после взбучки.
— Что я, дурак — свой нож при себе таскать? — сказал он. — За меня Колька носит. Ходит за мной сзади и носит. А понадобится мне какому-нибудь фраеру шкуру попортить — он и подаст финку.
— А что, — спросил Вова, — Колька носит — и все?
— Что все?
— Ну, ничего с тобой вместе не делает?
Геха недовольно глянул на товарища: вот ляпнул! Такими неосторожными словечками и разоблачить себя можно. Разведчик называется.
Бугров тоже подозрительно посмотрел на Вову, но у того было такое простодушное лицо, такие восторженные и любопытные глаза, что Женька успокоился и продолжал :
— Почему же, делает кое-что. Стажируется. Пока побегает со мной, научится весело жить и деньги доставать дармовые. Может, настоящим вором станет.
Ребята сделали вид, будто завидуют Колькиному будущему. Они повздыхали, покачали головами, изображая восторг и навели разговор на тему о «настоящих ворах» — есть ли такие вообще, какими их Женька расписывает.
— О! — разошелся тот. — Да сколько хочешь! Нет, наоборот, мало их. Зато уж это действительно воры. У меня друг Санька Резаный, не слыхали? Вот это человек! За границу три раза ходил, судился раз десять. Банки грабил и прямо миллионы имел денег. Его, пожалуй, во всем мире гангстеры знают. В Лондоне, в Чикаго, в Саратове — везде.
Бугров долго еще возносил друга Саньку Резаного, тараща глаза, ругаясь и добавляя свое любимое словечко «понял». Ребятам даже интересно стало слушать, но они не забывали главного.
— Его убили? — дипломатично поинтересовался Геха?
60
А Вова спросил к ужасу товарища:
— Где он сейчас, этот Резаный?
Геха подумал, что Женька сейчас-то уж догадается обо всем, но тот ответил:
— Зачем убили? Он и сейчас на свободе. Даже в нашем городе. Даже в нашем районе. Я его встречаю, и он со мной здоровается. И вообще, он мне друг.
«Санька по кличке Резаный. Крупный преступник, друг Бугрова, живет в нашем районе. Приметы: пожилой, на левой щеке шрам, высокий и сильный. Ходит в шляпе», — так записали в дневник отряда. Разведка действовала умело, все шло хорошо. Вот только беспокоило мальчишек: где сделать штаб и как постоянно следить за Женькой.
Бугров, не работая, днями пропадал где-то, и ребята с досадой думали, что он в это время ворует. Крадет! — а они ничего не могут сделать и даже узнать об этом не могут. Не прогуливать же уроки? Но и следить надо обязательно. Как быть?
Выход из сложного положения предложил Сеня.
— Сообщить на стройку про Женьку, пусть его заставят работать. Тогда он весь день будет занят, а вечером мы будем следить.
— Правильно, — сказал Юра.
— Сверкающая идея! — крикнул Вова.
На другой день Витя умело выведал у Кольки, в какой организации работает Бугров. И никто не подумал тогда, чем обернется такой ход против Бугрова. Ребята побывали на стройке, сказали кому надо обо всем. А дальше случилось вот что.
Во двор вошел Женька, сутулясь, едва передвигая ноги. Рабочий костюм его перепачкан, кепчонка сидит без прежней лихости. Руки глубоко в карманах, и глаза в землю. Заставили, значит, работать. И туго ему, видно, лодырю, на стройке без привычки. Ребята весело переглянулись, Юра подмигнул:
— Куда и жиганский видок делся!
Женька заметил ребят, двинулся к ним. Они поднялись со ступенек крыльца настороженные — лицо Бугрова не предвещало добра. Подойдя вплотную, он сощурил глаза и выпятил нижнюю губу:
61
— Ну, признавайся, кто на участок ходил? \
— На какой участок? — попробовал схитрить Геха, хотя было ясно, что Женька все узнал.
— На мой участок, на стройку. Мне мастер сказал, что пацаны донесли. — Бугров вынул из карманов сжатые кулаки, зашипел, брызгая слюной и скалясь. — Какой пес осмелился? Ведь убью же враз стервеца!
— Знаешь, ты не очень-то, — сказал Сеня.
— Ты?! — рявкнул Женька. Он растопырил ножницами два пальца и ткнул Сеню в очки. Едва не выбил — хорошо, отклонился Сеня и отбил руку вора. В тот же миг Юра и Геха бросились на Женьку. Они повисли на руках, не давали ему махать кулаками. Вова забежал сзади и присел, а Витя толкнул через него Женьку. Все повалились — куча мала. Но через несколько секунд ребята оказались наверху, то есть на Женьке: двое на руках, двое на ногах, а на груди поверженного победно устроился Витя.
— А ты хвастал, что десятерых разогнал, — поддел он Женьку.
— Говорил: «воры всех сильней», — подхватил с насмешкой Геха.
Женька еще дергался, но, поняв, что это бесполезно, захрипел:
— Лежачего, да? Пятеро на одного, да?
— А ты на слабых кидаешься — тебе хорошо? — сказал Юра, устраиваясь поудобнее на руке Бугрова.
— Отпустите, гады!
— Еще ругаешься? Давай обещание, что не будешь бить нас поодиночке, тогда отпустим. И проси прощения.
— Просить? Вас?!
Женька опять стал трепыхаться, стукаясь головой об асфальт. «Сейчас притворится эпилептиком», — подумал Геха, но этого не случилось. Женька не притворился, он укусил Витю за колено.
— Ой! — вскрикнул Витя и стукнул его по носу.
— Ай! — заорал Женька.
— Что ты делаешь! — это уже Сеня на Витю крикнул. В ноздрях у Женьки показалась кровь. Он зажмурил глаза, закусил губу и замолчал. Ребята не знали, что же дальше делать.
Но тут к распростертым на земле подбежала тетка,
62
за ней другая. Появились еще прохожие, подошли и поставили мальчишек на ноги.
— Что здесь происходит? — строго спросил мужчина в пальто спортивного типа.
— Ничего, ничего, — поспешно сказал Женька. — Побаловались мы, повозились понарошке. Все в порядке, не волнуйтесь.
Взрослым показалось подозрительным такое баловство, но ребята молчали, а Женька сразу же поспешил к парадной. Войдя на лестницу, он с силой трахнул себя в лоб кулаком:
— Обманули дурака!
Он-то верил, будто эти школьники уважают его. Он-то разливался перед ними. Летом мороженым угощал, деньги кидал, а они... Но сначала они действительно уважали и боялись его, слушали и дивились. А теперь!.. Ох, какой он дурак, — проболтал обо всем. И Колька тоже. Иначе откуда узнали эти школяры про его работу? Убить Кольку мало! Всех их бить надо!
63
Бугров провел кулаком под носом, посмотрел на кровь и выскочил из парадной.
— Ну, щенки, — крикнул он, увидев, что взрослые разошлись, — всех передавлю по одному. Заказывай гробы!
Ребята только засмеялись в ответ.
ПОД ножом
Коля Спирин стоял на углу недалеко от ворот дома и ожидал с работы Женьку. Бугров приказал непременно его дождаться сегодня. Коля догадывался, какой разговор будет с вором. Ведь это он, Коля, проболтался о Женькиной работе. Если б можно было не выходить на угол, если б убежать. Но бесполезно — Женька найдет. Не ждать его нельзя.
Коля смотрел на прохожих и удивлялся: ну, чему так радуются люди? Болтают что-то, смеются, спешат. Ему спешить некуда, ему не до смеха. Он не может и шагу ступить с этого места, не в силах думать о чем-нибудь другом.
Когда он узнал, что Юрка со своей компанией повалили Женьку и даже надавали ему слегка, то ушам своим не поверил. Как — самого Женьку?! Но это была правда, и тогда Коля испугался. Он понял, почему разговаривал с ним Витька; понял, что Бугров не так уж силен, как кажется; и еще понял он, что влип в безвыходное положение.
Куда он теперь? Кому он нужен? Ребята ни за что его не примут обратно, из школы, наверно, выгонят. А Женька? Только сначала могло казаться, что с ним хорошо. И только по его же рассказам был он героем. Теперь-то Коля знает, каков этот «герой», и немного разбирается в приключениях и «жиганской» жизни.
— Стоишь, предатель? — хриплый голос Бугрова заставил Колю вздрогнуть. Думая свои невеселые думы, мальчик не заметил приближения «друга». Коля вскинул глаза: пьяный Бугров, покачиваясь, свирепо щурился из-под козырька. «Убежать», — мелькнула мысль, но Коля даже не пытался этого сделать.
64
— Стою, — ответил он тихо и втянул голову в плечи.
— Стой, стой. Хороший столб из тебя получится. Или милиционер. А ну, пошли! — угрожающе прошипел Бугров и потянул во двор холодеющего от страха мальчишку.
Коля хоть и готовился к разговору с Женькой, но сейчас ему стало жутко. Уж коль Женька предателем назвал и милиционером, то ясно, что Колю постигнет. Вспомнилась воровская песня:
... А если изменишь преступному миру, Я буду безжалостно мстить...
Бугров втащил его в парадную, толкнул в угол за дверью.
— Ты растрепал, где я работаю?
— Женя! Я только.. .
— А, пес, легавый! — глухо крикнул Женька и принялся дубасить мальчишку. Бил он без особой злости, но прилежно и с увлечением, старался попасть в укрытое руками лицо. Коля думал, что, наградив десятком затрещин, «друг» успокоится и спросит, как же так случилось, что проболтался он. Но Женьке, видно, нравилось колотить беззащитного мальчишку, он все работал и работал кулаками.
— Ой, ой, ой! — не выдержал наконец Коля. — Женя, за что? Ай!
— Не вопи! — рявкнул Бугров и замер, услышав, что кто-то спускается по лестнице. Тогда он ухватил Колю за воротник и потянул во двор. Потом на задний двор в самый глухой уголок. Прижав мальчишку к стене, потребовал: — Нож давай.
Коля расширил глаза.
— Давай пику, тебе говорят!
Коля онемел от ужаса. Женька понял, усмехнулся :
— Не зарежу, не бойся. Надо мне финку, понял? Давай сейчас.
— Она спрятана, Женя. Я мигом, Женя, — встрепенулся Коля и помчался к тайнику, где прятал финку, и через минуту вернулся. «Вот и хорошо, — подумал он, отдавая нож, — пускай заберет. Может, теперь не доверит сохранять, вот и хорошо». Коля потихоньку
5
Дзержинцы
65
облегченно вздохнул — будто гора с плеч свалилась, — но тут же понял, что рано обрадовался.
Взяв финку, Женька любовно осмотрел ее. Потом глянул на Колю, потом снова на финку. На Колю, на финку... И вдруг, злобно оскалившись, взмахнул ею, целя мальчишке в живот. Коля оцепенел. До боли зажмурил глаза, разинув рот в безмолвном крике. Удар пришелся в «поддых»...
Бугров долго стоял в нерешительности на площадке перед квартирой на улице Федорова. Наконец позвонил и спросил женщину, открывшую дверь:
— Могу я видеть журналиста Воронина?
— Да. Он дома. Пожалуйста, прямо.
Женька прошел по коридору и робко постучал в дверь комнаты. Послышался голос:
— Прошу, входите.
Женька вошел. Из-за письменного стола у окна поднялся пожилой, но крепкий и красивый мужчина. При виде гостя густые брови его сдвинулись, на высокий лоб набежали глубокие поперечные морщины.
— Здорово, Саня, — тихо приветствовал Резаного Бугров.
— Так, — сказал Резаный. — Зачем пришел?
— Ты знаешь, Санька, такая плетень получилась, — начал говорить Женька, но хозяин прервал его.
— Здесь зови меня только Александром Михайловичем, это раз. Второе — блатные словечки брось. И вообще бросай жаргон; не модно и опасно его употреблять. Ну, так что у тебя?
— Понимаете, Александр Михайлович, — сказал Женька и почувствовал, как нелепо звучит такое обращение к старшему вору. Что из того, что Резаный жур
66
налистом зовется? Женька-то знает его как облупленного. — Понимаете, Александр Михайлович, — повторил он, — у меня неприятности кое-какие и вообще труба дело, понял?
— Что такое? — быстро спросил Резаный и посмотрел на дверь. — Говори короче.
— Я тут под нож одного поставил...
— Так какого же черта ко мне прибежал! Может быть, за тобой уже идут. Начисто замочил? — забыв о предосторожности, зло крикнул «журналист».
— Нет, не убил. Попугал только, — успокоил Женька и рассказал обо всем, что произошло с ним за последнее время. Как едва не попался в автобусе, как работать его заставили, как разделался с Колькой. Только о том, какой конфуз случился в схватке с мальчишками дома, умолчал. Но и без того положение не радовало.
— Житья нет, — жаловался Женька. — Всюду следят, красть не с кем. Запрягли, как вола, на стройке. Выпить-то даже не найдешь человека. Да и не на что.
— Да, — вздохнул Резаный, — труба шпане приходит, — и спохватился. — Трудные времена настали, говорю.
Вдруг он, крадучись, подошел к двери, прислушался. Вернувшись к столу, сдвинул в сторону разложенные книги и сел на стул.
— У тебя как дела? — спросил Женька.
— Неважно, друг мой, — покачал головой «журналист»,— неважно. Стропилу посадили, Летуна посадили. Правда твоя — не с кем делом-то заниматься.
Они понимающе помолчали. Выходило, что теперь им не обойтись друг без друга. Раньше Резаный не связался бы с такой «мелкотой», как Женька, но сейчас выбирать не приходилось.
— Есть у меня на примете один магазинчик за городом, — сказал Резаный. — Пойдешь?
— Спрашиваешь?!
— Добро. Звони мне на той неделе, и я скажу, когда прийти. Вот телефон. Вызывай так: Александра Михайловича Воронина. Говори, что из редакции. Понял?
— Понял. А что возьмем в том магазине?
— Тысчонки на три.
5*
67
— Ого! — гаркнул в восторге Женька. — Три куска!
— Тише, тише, — зашипел Резаный. Глаза у него стали испуганные и злые. Он опять подкрался к дверям и долго слушал, прижав ухо к щели. Женьке опять захотелось съязвить: вот так авторитетный ворина Санька Резаный! Но, глянув в его сторону, Бугров подавил усмешку.
— Пойду, — сказал он.
— Иди, — ответил Резаный и протянул руку. Впервые довелось так попрощаться со знаменитым бандитом Женьке. «Эх, кто бы видел, — подумал он. — Рассказать бы кому, что на дело с Резаным пойду».
Но никто не мог видеть этого и похвастать было некому. Женька досадовал, но решил держать язык за зубами. Хватит — научили его школяры, да и Санька велел быть осторожным. Он дрожит, как осиновый лист, — сам Резаный! А как не дрожать? — всех жуликов похватали. Конец, видно, жиганской жизни подошел.
Так уныло размышлял Женька, плетясь домой.
А в это же время тяжко вздыхал у окна и Резаный: «Да... настало времечко!..»
— Сенсация! Сенсация! — налетел на ребят во дворе Сеня. — Кольки сегодня в школе не было, я установил точно. Знаю, знаю, что он известный прогульщик, но подумайте о другом. А вдруг его с Женькой поймали где-нибудь?
Ребята подумали. Получалась скверная штука. Они готовились, они разведывали, а воров без них поймали. Может, милиция поймала?
Вова сказал:
— Зачем тогда отряд наш?
— Мало ли еще преступников! — возразил Геха.
Чтоб зря не спорить, решили выяснить обстановку. Витя и Сеня отправились к Коле домой, долго топтались перед дверью.
— Давай звони, — говорил Сеня.
— Почему я? Ты звони, — возражал Витя.
— Ладно, какая разница. Я позвоню, а ты говорить будешь.
68
— Почему я? Ты лучше умеешь, тебе и говорить.
Витя поднял руку, но Сеня остановил.
— Подожди, а что говорить? А что если Колька в тюрьме?
Но тут распахнулась дверь, отступать было поздно.
— Вам кого? — спросил их мужчина.
— Нет... Вообще-то, да. Нам Колю Спирина...
Мужчина странно глянул на ребят, усмехнулся: — Проходите, дома он. Друзья проведать пришли? — Ага.
У ребят отлегло от сердца, Колька дома. Уйти бы теперь да не тут-то было.
— A-а! Это вы?.. — донеслось из кухни. Колина мать стояла с тарелкой в руке и грозно взирала на недоумевающих мальчишек.
— Мы.
— Я так и знала! Мерзавцы, я в суд подам!
— Позвольте, — солидно произнес Сеня, но Колина мать ничего ему не позволила. Она принялась на чем свет стоит крыть ребят. А за что? Наконец, из ее брани выяснилось, что Колька лежит весь избитый.
— Это не мы! — крикнул Витя, сообразив, в чем дело.
Мать Кольки изумилась:
— Как не вы? Вы же сами сказали — «мы».
— Мы сказали, что мы — это мы. Ну, я и он. А Колю никто из нас не трогал.
— Мы, не мы. Ничего не понимаю, — проворчала Колькина мать, хотя поняла, что зря кричала. — Проходите в комнату, что встали на пороге?
Колька вел себя еще удивительнее матери. Едва ребята вошли, как он закричал:
— Уходите, видеть вас не хочу!
Один глаз забинтован, губа распухла, а в другом глазу слезы. Самые настоящие! Ребята, понятно, ушли, но теперь не знали, что и думать обо всем.
Почему Колька плачет? Кто так покалечил его? Зачем он скрывает даже от матери? Уж не Женька ли разделался с ним?
А Коля глядел на них в окно, бинт на подбитом глазу стал мокрым. Вот ведь: лупили его ребята — не ревел, Женька бил — не ревел, а тут... И чего они пришли, что им надо? Не может он сказать, как стоял под
69
ножом. Ничего не может он рассказать. Тогда уж не рукояткою финки стукнет Бугров, а острым лезвием. Да и не только поэтому не смеет говорить с бывшими друзьями Коля. Ведь он сам откололся от них, стал во ришкой. Разве ж они простят ему все это?
«В Братск уеду, — подумал Коля, — или утоплюсь в ванне».
РАЗВЕДКА ДЕЙСТВУЕТ
Велосипедист мчался за автобусом. Когда автобус останавливался, велосипедист тоже тормозил, отдыхал несколько секунд, пока выходили и входили пассажиры. Й смотрел. Он смотрел, не сойдет ли на этой остановке Женька.
Витя получил задание выследить Бугрова. Нелегкое задание, но он даже рад, что такой трудной оказалась разведка. Другой кто, может, отстал бы, не выдержал гонки. А он выдержит. Он, конечно, выдержит! До самой Москвы домчит, если понадобится, а ни за что не упустит Женьку.
Автобус трогается в седьмой раз, велосипедист тоже. Автобус набирает скорость, велосипедист налегает на педали. «Врешь, не уйдешь!» — шепчет он и представляет себя на мотоцикле, нет — в танке! И будто не улицей мчит, а по трудной дороге в могучей машине. Впереди — в панике удирающий враг, за танком — его, Витина, армия. Грохочут взрывы, трещат
70
пулеметы. Препятствия на каждом шагу, но враг все равно не уйдет!
От встречного ветра на глаза набегают слезы. Смахнуть невозможно — на такой скорости руль не отпустишь. Плохо смотреть. Как в пороховом дыму. «Не подведи, милый, выручай!»—обращается Витя мысленно к велосипеду, словно к лихому коню.
Но вот и седьмая автобусная остановка. Витя перевел дух. Сейчас автобус будет стоять долго перед красным огоньком светофора. Здесь, на перекрестке Оружейной и проспекта Ленина, всегда затор. Витя, не слезая с седла, оперся ногой на край тротуара и стал утирать кепкой лицо. Да так и замер, прикрываясь ею: Женька! Он неожиданно выскочил из задней двери автобуса и остановился возле самого велосипедиста.
«Заметит», — испугался Витя и опять принялся тереть кепкой лоб, подглядывая из-под руки. Остроносые Женькины ботинки постояли мгновение — оно показалось минутой — и двинулись к Вите. «Узнал! Что делать?», — в отчаянии подумал он и натянул кепку на нос.
Однако ботинки протопали мимо. Витя чуть не упал от радости: «Ух ты! Пронесло!» Он оглянулся. Женька переходил на другую сторону. Витя оттолкнулся и медленно покатил, не спуская с Бугрова глаз.
— Ну?! — встретили Витю во дворе.
— Порядок! — сообщил он гордо.— Все выследил.
— Где он был? Орудует?
Витя отрицательно качнул головой.
— Нет, не орудует. Слез на проспекте Ленина и пошел к вокзалу. Потом обратно, потом снова к вокзалу.
Ребята удивились. Им казалось, что Бугров ездит куда-то воровать или драться, или еще что-нибудь творить преступное. А вор попросту шляется по улице без дела.
— И он никуда-никуда не заходил? — допытывался Юра.
— Нет.
— Может, он в автобусе ворует, — сказал Вова. Но и такое предположение отпало. Геха обстоятельно
71
объяснил, что в одиночку по карманам жулики не лазят. Если Женька не берет с собой Кольку Спирина, значит, он не крадет в автобусе.
— Нужно еще несколько раз проследить, куда он ездит, — сказал Юра, — и тогда в то место пошлем пеших разведчиков.
— А если все же в автобус за ним сесть? — спросил неуверенно Сеня.
— Нельзя, нельзя, — возразил Юра. — Заметит, тогда все пропало. В нашем деле главное — секретность. Будем пока следить на велосипеде.
— Юра, чур я в следующий раз поеду! — это Вова попросил.
— Что разведка тебе — игра в пятнашки? «Чур я, чур не я». Получишь приказ, тогда поедешь, — возмутился Сеня.
— Юра, прикажи!
— Ладно, посмотрим, — сказал командир. Ему самому хотелось не меньше Вовки поехать. Ведь это не просто кататься, это разведка на велосипеде.
— Я дам приказ, кому завтра следить на велосипеде за Женькой, — сказал Юра. — Сбор во дворе в три часа. А сейчас можно расходиться. Холодно, да и уроки надо делать. Ну, пока.
Странное дело получалось. День за днем разведка доносила одно и то же—«ходит по проспекту туда-сюда». Уж все ребята поочередно на велосипеде проследили за Женькой, но нового узнать не довелось. Бугров попросту шлялся по улицам. Иногда совсем один, иногда с парнями или девчонками, модными и накрашенными. Случалось подслушать Женькины разговоры, но в них тоже не было ничего интересующего ребят. Бывало, Бугров не появлялся на проспекте Ленина, и тогда ребята волновались, воображая его орудующим где-то.
Откуда им было знать, что Бугров не помышлял больше о воровстве в одиночку. Резаный запретил ему рисковать, да и сам Женька понимал опасность промысла без напарника. Уж если ходить, так на крупные дела: магазин или богатую квартиру брать. «А еще лучше — банк, — мечтал иногда Женька, — или сберкассу.
72
Была бы шайка — вот гульнули б». Но шайки никакой не было, был только Санька Резаный, и он велел ждать поры. Резаный отложил налет на магазин на неделю, потом еще на одну. Приближались праздники, а у Женьки в кармане брякали одни медяки. Бугров ждал, тоскливо слоняясь по улицам. Ему и в голову не приходило, что каждая его встреча, чуть ли не каждый шаг отражались в дневнике мальчишеского отряда.
«З/П. Наблюдали В. Полубояринов и В. Кружков. 19 ч. 10 м. — вышел из дома. 19 ч. 30 м. — приехал на пр. Ленина. Бродил. 20 ч. 15 м. — встретил двоих парней. Собирали мелочь, у кого сколько, пошли в «Красную Баварию». 21 ч. — наблюдение прекращено».
Да, следить до самой ночи ребята не могли. Им уж и так всем поочередно попадало дома, когда возвращались из разведки в двенадцатом часу. Сделали так: отправлялись на задание только двое, возвращались к десяти, а потом из окна смотрели, когда Женька вернется.
И все-таки просмотрели. Шестого ноября Юра проторчал на подоконнике до часу ночи, да так и не увидел Женькиного возвращения. Седьмого всем было не до Женьки. Решили, что уж в такой день не отважится орудовать вор, когда на улицах полно народа. А восьмого. ..
— Юрка, че-пе!
В дверях стоял Вова Кружков и таращил глаза. Он был так взволнован, что не мог даже внятно говорить.
— Случилось! — тараторил он. — Она говорит, что он еще там. Она сама видела. Вот такой огромный. Сегодня понесет куда-то, это точно. Она сама слышала.
— Подожди, да подожди ты, — Юра вышел на лестницу и прикрыл дверь квартиры. — Что случилось? Кто что слышал?
— Я и говорю: Верка утром была у Людки Бугровой дома. А тут вваливается Женька с чемоданом. Он большущий, этот чемодан, набит до отвала, даже бока расперло. Женька его сразу под кровать, а мать ругаться. «Ты, — говорит, — меня впутываешь, уноси, — говорит,— скорей». А Женька сказал: «Унесу вечером».
Юра все понял. Он велел Вове быстро собрать всех ребят и кинулся в комнату одеваться.
— Куда ты? — спросил отец.
73
— Куда же ты? — сказала мать. — К нам сейчас гости придут.
— Я сейчас! — крикнул Юра на бегу. — Надо. Ждут.
Весь отряд в полном составе действительно ждал командира. Ребятам все было известно, и потому объяснять ничего не приходилось. Нужен был только приказ командира. Юра быстро распорядился:
— Приготовить велосипед. Установить наблюдение. До двенадцати часов дежурит Вова, Витя до двух, потом Геха, потом Сеня. Каждый по два часа. Свободные могут заниматься чем хотят.
Легко сказать—«чем хотят», а вот чем именно? Если б не ЧП, если б не этот Женька с чемоданом, то можно было бы найти массу дел. Ведь восьмое ноября — праздник! Можно просто походить по нарядным улицам, можно в кино — сегодня у всех деньги есть. Но как развлекаться, когда каждую минуту может появиться Женька, и тогда...
— Ну что вы толпитесь около меня? — рассердился Вова. — Сейчас моя вахта, а вы свободные. Идите куда-нибудь.
Ребята отошли. И правда, чего человеку мешать? Юра сказал:
— Пойдем в Красный уголок, там сегодня что-то будет.
— Да что там интересного, — махнул Геха рукой, но пошел вслед за всеми.
Вообще-то не без причины так говорил Геха. Вот уже несколько лет на дверях Красного уголка висел замок. Именно замок, в добавление к обычному запору. Снимали его в праздники, перед выборами, да еще случайно раз пять в год. Но и в эти дни почти никто там не бывал, потому что из всех углов этого «уголка» несло плесенью и скукой. Только от нечего делать отправились туда ребята.
Пришли. Пришли и поразились. Что такое? Полы блестят, потолок, стены — все свежее, чистое. В коридоре висит стенгазета и новые скамейки стоят, а в двух комнатах аккуратно расставлены стулья. Раньше их было раз-два и обчелся, а теперь — хоть на сто человек. Столы под красной материей, картины... Чудеса!
— Ого, помощники явились! — встретил ребят
74
Игорь Потанин, высоченный, длиннорукий парень. Ре бята знали: он учится в 10 классе и имеет первый разряд по баскетболу.
Сейчас он стоял с молотком в руке, вспотевший и чуть перепачканный. Подошли еще парни и девушки.
— Вы что — помочь или смотреть?
— Помочь, конечно, — сказал Юра и скинул пальто.
В пятом часу в Красный уголок влетел Сеня.
Он нашел Юру за шахматами с Вовкой Ежовым. Командир сразу догадался, в чем дело. Бросив игру, он вышел с Сеней в коридор.
— Идет к остановке с чемоданом, — шепотом сказал Сеня, и мальчики поспешили на улицу. Издали увидели Бугрова: он стоял, ожидая автобус.
— Давай скорей велосипед. Где он?
— Сейчас, Юра. Велосипед в парадной. Кто поедет?
— Я сам.
Через минуту Сеня подкатил, спрыгнул.
— На. Женька не уехал?
— Нет. Но сейчас. Вон автобус идет.
Ребята увидели, как с трудом протиснулся в дверь машины со своим чемоданом Бугров. Автобус тронулся, Юра вывел велосипед на улицу.
— Будьте все в Красном уголке или во дворе, — сказал он и помчался вслед за автобусом.
ПАЧКА ДЕНЕГ
Стоит одному-двоим засучить рукава и взяться за дело, как все потянутся за ними. Сколько времени пустовал Красный уголок — и никого, казалось, это не трогало, Пришел Игорь Потанин, снял замок — и вот уже полным-полно людей в комнатах. Никто их не заставляет, не просит, а они скребут, моют, приколачивают, расставляют.
За три дня старшие ребята преобразили запустелое помещение. Мальчишки радовались, что все так здорово отделали, и сердились — почему их раньше не позвали работать.
75
— Зато теперь вы будете здесь хозяйничать, — говорил новый председатель домового комитета Константин Александрович. — Все сами. За порядком следить, за чистотой; библиотекой заведовать, играми. Взрослые — люди занятые, у вас времени больше; вам и держать все в руках.
Сеня не успел занять место за настольным футболом. Глазеть на танцующих парней и девушек ему вовсе не хотелось. Он прочел стенгазету от начала до конца. Узнал, что выбран новый состав домового комитета, что взрослые намереваются «организовать досуг детей» и настаивают на ремонте многих квартир. Были еще в стенгазете, как в любой газете, передовица, в которой «залп Авроры возвестил», и кроссворд. Сеня пораздумал над ним, потом побродил по коридору. Мысли все время обращались к одному: «Что там Юра? Скорей бы вернулся».
А Юра в это время медленно катил вдалеке от Женьки по улице Металлистов. Бугров шел и оглядывался, поэтому приходилось держаться на большом расстоянии от него. Хорошо еще, что чемодан служил приметой, его видно издалека. Если б не чемодан, затерялся бы в толпе Женька. Ведь сегодня столько народа на улицах!
Вот он свернул под какую-то арку. Юра припустил, что есть мочи, и все-таки, когда въехал во двор, там никого не оказалось. «Эх, проворонил, — огорчился Юра. — Узнать бы хоть, куда он вошел».
Как неожиданны бывают неприятности, так случайно подворачиваются и удачи. Из парадной, у которой остановился Юра, вышел мальчишка.
— Послушай, — обратился к нему Юра, — не подымался по этой лестнице парень с чемоданом?
— Подымается.
— Знаешь, хочешь покататься? Бери велосипед и катайся. Только со двора никуда-никуда не уезжай.
— Ладно, — обрадовался мальчишка. — А долго? А давать другим ребятам можно?
Юра не ответил, кинулся в парадную. Мчался, прыгая через несколько ступенек сразу. Он уже был на втором этаже, когда услышал, как хлопнула дверь. «На
76
третьем или четвертом», — определил Юра и решил засесть между этажами. Если Женька пойдет с четвертого, то Юра, заметив квартиру, убежит и спрячется внизу. А если с третьего, то еще лучше: он окажется опять у Женьки за спиной.
Ждать пришлось долго, очень долго. Сильно мерзла вспотевшая спина, подозрительно косились проходившие мимо жильцы. Незавидное положение, но на то и разведка.
Когда на лестнице никого не было, Юра прыгал, махал руками, чтоб согреться, однако все равно зуб на зуб не попадал. Стали стынуть ноги, спина — словно в ледяном панцире. «Что так долго, ну, что так долго, — думал Юра. Еще подумалось о другом: — А что, если мальчишка укатит на велосипеде? Совсем убежит. Где его искать?» От такой мысли стало еще холодней.
Но вот защелкали запоры на третьем этаже. Один, второй, третий. Юра сразу догадался, что это та дверь, за которой скрылся вор. Нормальные люди не имеют столько замков. И точно: на площадку вышел Женька, уже без чемодана.
Пробормотав кому-то «всего хорошего», он медленно стал спускаться. Вот остановился. Вытащил из кармана деньги и, поплевывая на пальцы, зашелестел ими. Одна, две... пять... десять бумажек. Юра никогда не видел такую кучу денег ни у кого. Только разве в кассах бывает столько много.
«Ух, ворюга! — шевельнул мальчик губами. — Люди работают, работают, а этот... Всю квартиру, наверное, обчистил, им и надеть теперь нечего. А может, магазин? Ведь целую пачку десятирублевок отхватил за одну ночь. И пойдет сейчас среди честных людей как ни в чем не бывало. А где-то из-за него уже плачут... Вот жулик проклятый!»
Захотелось сейчас же на улице крикнуть всем: «Держите его! Он вор!» Или подойти к милиционеру и сказать обо всем. Но разве докажешь теперь, что у Женьки был чемодан? «Не пойман — не вор», — смеялся всегда он. Ладно! Поймают, на месте преступления поймают его ребята. Погоди!
Обозвав кого-то «вонючим козлом», спрятал Женька деньги и стал спускаться; Юра следом. И вдруг его ожгло: «Он же заметит велосипед! Конечно, заметит и
77
узнает. Сенин велосипед такой примечательный, с флажком. И зачем Сенька этот флажок приделал! Теперь все пропало! Женька катался, Женька узнает, догадается. Хоть бы тот мальчишка угнал. Нет, не угонит! Дурак я, растяпа — не командир... Что же теперь будет?»
Проскрежетала старой пружиной дверь — а-га-га! — и хлопнула — крах!
В большой комнате Красного уголка вовсю танцевали старшие, в другой — с великим шумом развлекались малыши. О чем-то весело толковали взрослые. Только дзержинцы не находили места. Узнав, что командир уехал за Женькой, они побросали игры и слонялись в нетерпеливом ожидании.
Поочередно дежурили на улице, по одному ходили домой обедать. Вовка Ежов, Ромка и все другие ребята подозрительно посматривали на волнующихся дзержинцев. А Лариса, шестиклассница из тридцать шестой квартиры, даже спросила:
— Что это вы надумали?
— Почему?
— Откололись от всех, шепчетесь. — И добавила: — Не вздумайте безобразничать, а то скажу Игорю.
Ребята переглянулись. Вот сказанула: безобразничать. Да что у них, другого дела нет? Дать бы ей по макушке за такие слова! Но только смешно, если дзержинцы с девчонкой свяжутся.
— Ладно, — сказал Геха, — ты иди. Попляши, что ли. — И отошел от Ларисы.
Вышли в коридор. Витя указал на дверь в конце: — А там что?
— Метелки, ведра какие-то, краска. Еще всякая ерунда, я уже смотрел, — сказал Геха.
— Я тоже заглядывал, — сказал Витя. — Только не разглядел ничего. Там ни зги не видно.
— А ну, пошли, — скомандовал Геха.
Они незаметно прошмыгнули в комнату, прикрыли за собой дверь и долго на ощупь искали выключатель. Тьма стояла кромешная — в помещении не было окон. Мальчишки натыкались на что-то, гремели какими-то железками и шикали друг на друга.
78
— Нашел! — приглушенно крикнул Витя. Вспыхнул свет, ребята огляделись.
Комната оказалась небольшой и запущенной. Рваные обои, грязнейший пол, и битком хламу в ней. Чего тут только не было! Был даже огромный самовар без крана.
— На металлолом, — пнул его Геха.
— И это тоже, и это, — Сеня указал на развалившуюся кровать, старые водосточные трубы, проржавевшие лопаты. Ребята заговорили о том, что можно сделать из этой комнаты, но тут вломился Вова Кружков. Ведро перевернулось, метелки попадали.
— Скорей! — крикнул Вова. — Юрка приехал!
Ребята, пальто в охапку, побежали во двор. Командир стоял возле велосипеда потный, взъерошенный и нетерпеливый.
— Сеня, живо тащи велосипед домой. Вова и Витя — на автобус. Езжайте к ресторану «Люкс». Знаете? Ну вот. Монета есть? Хорошо. Там сейчас Женька. Он продал вещи, потом звонил кому-то, потом в ресторан зашел. У него денег — целая пачка! Тыща, а может, и больше, вот. После, после расскажу все. Выполняйте приказ!
РЕЗАНЫЙ
Весь день он валялся на кушетке. Уже болели бока и овладевало странное беспокойство. Резаный старался отогнать его мыслями о шикарном вечере в ресторане. Ведь все получилось замечательно. Магазин они обокрали подчистую, следов на месте преступления не оставили — что же волноваться? Правда, очень трудным было дело: работали без «стрема», и если бы нагрянула опасность, то некому было бы предупредить. Но теперь все позади. А впереди — деньги, удовольствия! «Порядочек, порядочек!»—восклицал мысленно Резаный, однако час от часу становился мрачней.
«Ну куда он подевался? — подумал о Женьке Резаный. — Говорил, что сразу же сплавит все вещи, сразу деньги за них возьмет. А вот уж целый день не вызывает, как условились. Может, попался? Может, сидит
79
в милиции и выкладывает все, как было? А вдруг за мной уже идут?»
Резаный вскакивал и со страхом глядел в окно. До чего же трудно теперь быть вором! Кто бы знал, как измотался он за этот год на свободе. От былой жизни, когда в любом городе с почтением и радостью встречали его жулики, когда он не знал счета деньгам и никого не боялся, не осталось и следа. Теперь он, Резаный, возглавлявший когда-то дерзкие налеты на кассы, должен довольствоваться сельскими магазинчиками и незавидными квартирами. Кто знает его, кто помнит? Все сидят или бросили воровать. Помнит только милиция, помнит и ищет.
С того раза, как провалилось ограбление ювелирного и попались последние уркачи, стало совсем трудно жить. Ему чудом удалось спастись тогда, но зато нет теперь покоя. Каждый день, каждую минуту могут войти— «руки вверх», — и поминай как звали Саньку Резаного. Меньше пятнадцати не дадут. Что толку, что он под чужой фамилией скрывается, какой смысл во всех предосторожностях? Год его не было в городе, никто теперь, кроме Женьки, не знает о нем. Он почти не ворует, живет за счет одураченной женщины. Но разве такая жизнь ему нужна?!
«Бежать, бежать к чертовой матери за границу, — приходила мысль, но тут же Резаный обрывал себя. — Как же! Найдешь теперь проводника. Да й без золота что там делать? До первого полицейского...»
В дверь постучали. Резаный бесшумно метнулся к столу, на котором лежали книги и раскрытые журналы, склонился с карандашом над листом чистой бумаги. Стук повторился.
— Да, да, кто там? — будто встрепенулся, отозвался «журналист».
— Вас к телефону из редакции, — сказала, приоткрыв дверь, соседка. Резаный прошел в прихожую, взял трубку.
— Да. Да... да... — проговорил он. — Сейчас иду.
Положив трубку, развел руками, обращаясь к женщинам на кухне:
— В праздник — и то беспокоят. Что-то не понравилось в моей последней статье. Надо идти.
Соседки кивали головами, сочувственно и с уваже
80
нием улыбаясь. А когда Резаный ушел, одна сказала другой:
— Странно. Неужели в редакции и восьмого работают?
Если бы вор слышал эти слова, то наверняка призадумался бы. Но Резаный уже спускался по лестнице и в самом благодушном настроении мурлыкал даже какую-то залихватскую песенку. Все обошлось — лучше не надо! Женька с деньгами ждет его в ресторане. «Живем! Та-ра-ра! Загуляла, запела братва...»
Уже три часа топтались Вова с Витей напротив здания с громадными неоновыми буквами на фасаде — «Ресторан Люкс». Иногда ребята переходили улицу и заглядывали через стекло двери в зал первого этажа. Блестящий и важный швейцар, ряды пальто, нарядные люди — вот что они видели. Ковровая лестница вела наверх, оттуда едва слышно доносилась музыка. А большие окна второго этажа, к огорчению мальчиков, прикрывали волнистые белые шторы.
Что там, за этими шторами? Там ли еще Женька? Может, он ушел прежде, чем они подоспели? Уже пора домой, и ноги окоченели до невозможности. Озябли руки, все тело дрожит. Как бы согреться? Повозиться, что ли, потолкаться, прыгая на одной ноге? Нет, нельзя. Так можно прозевать Женькино появление.
Ребята пританцовывали на месте, не сводя глаз со сверкающей двери.
— Вовка, — не выдержал Витя, — что, если по очереди в парадную забегать, вон в ту. Там батареи теплые.
От слова «теплые» Вове стало еще холодней. Он покосился на парадную и вспомнил, что дома сегодня кофейный торт. И горячий чай! Да... Всем людям праздник, а они... Он простучал зубами:
— Что ты! Мы в разведке, а не на прогулке. Должны переносить все невзгоды. Потом, если один будет в парадной, то как он узнает, когда Женька выйдет? Другому-то сразу надо будет следом идти. Не годится это — греться. Терпи.
Витя терпел. Он не хуже Вовки понимал важность задания и не собирался покидать поста, а про парадную
6 Дзержинцы
81
сказал, не подумав. Как же настоящие разведчики в войну были? Им еще туже приходилось. По горло в ледяном болоте, в снегу целыми сутками —> и выдерживали.
Мимо ребят проходили люди. Веселые люди с воздушными шарами и яркими бумажными цветами в петлицах. Они смеялись, некоторые пели, и от этого становилось веселей мальчишкам. Хорошо, когда народ кругом. Хорошо, да вот ноги...
— Я уже пальцев не чую, — сказал Вова.
— Я тоже, — сказал Витя. — Может, позвонить Сене, вызвать смену?
— Не надо.
— Конечно, не надо. Это я так сказал. Мы вы стоим.
— Железно!
И они выстояли, продрогшие мальчишки — разведчики отряда имени Дзержинского.
В одиннадцатом часу из ресторана в распахнутом пальто вышел Бугров. Он стоял, глазел по сторонам, закурил. Тут из дверей появился высокий человек в шляпе и взял Женьку под руку. Мальчишки забыли о холоде.
— Кто это с ним? — спросил Вова.
— Откуда я знаю? — отозвался Витя.
— Может, Резаный? Надо пойти разглядеть.
— Не смей. Юра что приказал — следить издали.
И они стали следить издали. Видели, как порывисто размахивал руками Женька. Очевидно, он спорил со своим спутником или доказывал что-то. Он рубил ладонью воздух, прикладывая ее к груди, проводил по горлу. Человек в шляпе шел спокойно, только изредка оглядывался. Вова заметил:
— Сразу видно, что бандит. Так и озирается по сторонам. А Женька здорово пьяный.
— А вдруг не бандит этот, в шляпе? — усомнился Витя.
— Скажешь тоже. Кто же еще с Женькой ходить будет? Нормальные люди с вором праздник не проводят.
Витя хотел поспорить с Вовкой: откуда знать людям все про Бугрова? Это только ребята знают, что он вор, а другие и не догадываются. Но спорить не при-82
шлось. Двое подошли к стоянке такси, и высокий усадил Женьку в машину.
— Как быть? — растерялся Врва.
— Ничего страшного, — Витя почесал переносицу, — Женька домой, наверное, отправился. А мы давай за шляпой.
— Тогда подойдем, разглядим его. Теперь можно, он нас не знает.
— Теперь можно, — согласился Витя.
Они обогнали медленно шагающего мужчину, пере
бежали улицу и — навстречу. Человек приближался. Высокий, широкоплечий, в ладно сидящем пальто и элегантной шляпе.
Расстояние между ними сокращалось, но ребята не видели его лица. Вот уже несколько шагов осталось, а под шляпой различались лишь массивный подбородок и плотные губы. Мужчина поравнялся с мальчишками, и тут!..
Шрам!
Они заметили шрам на левой щеке человека. От уголка глаз до подбородка тянулась черная в свете витрин полоса. Неужели? !.
Они чуть не споткнулись на ровном месте. Хоть и догадывались ребята, кто может разгуливать с Женькой, но все равно такая встреча была неожиданной. Так значит, не врал он, что знаком с настоящими ворами? Ведь этого сразу видно — отъявленный бандит. Такой шрам, такой взгляд!
Он лишь мельком посмотрел на ребят, но им почудилось столько злобы и силы в его глазах, что... Нет, они не испугались. Конечно же, не испугались, только подумали все-таки: «С этим человеком без милиции не справиться».
— Резаный, — вполголоса проговорил Вова, когда тот прошел мимо.
— Кажись, он, — так же тихо сказал Витя.
6*
83
„ЭВРИКА!44 —ЗНАЧИТ „НАШЕЛ44
Отряд имени Дзержинского имеет теперь штаб. Самый настоящий — не какой-нибудь на чердаке или под листом железа за дровами. Долго и отважно бились за него ребята с дворниками и домовым комитетом, зато отвоевали комнату в Красном уголке. Ту, в которой всякий хлам был, называвшийся инвентарем.
Часть этого самого инвентаря отнесли в дворницкую, другую — в утиль; и повесили на дверях своего штаба фанерку: «Посторонним вход воспрещен».
Все удивлялись, смеялись, возмущались даже и выпытывали— кто это «посторонний». Дзержинцы сопели и помалкивали. Не рассказывать же про отряд каждому.
Зато теперь все позади: и споры, и хозяйственные заботы. Выскобленная, вычищенная, отремонтированная комната в распоряжении дзержинцев. В ней есть даже стол и три стула, остальное будет. В ней можно проводить совещания без боязни, что подслушают, можно хранить документы.
Их набралось изрядно: клятва, дневник, донесения разведки и приказы по отряду. Были в папке с документами и фотографии. На снимках, которые сделал Сеня, красовался Бугров. Трезвый и пьяный, с девчонками, с парнями на проспекте Ленина, даже дерущийся Женька был заснят. Правда, издали, но все равно его можно узнать.
Тогда ему надавали трое каких-то, хотя они первыми пристали к Женьке. Женька убежал и вскоре явился в сопровождении оравы парней, которых насобирал тут же на проспекте. Пришлось Женькиным обидчикам извиниться и просить милости у атамана такой ватаги хулиганов.
— То-то, — сказал тогда Бугров, — будете знать, на кого руки поднимать. Я — Женька Бугров, понял?
Все это Сеня занес в дневник отряда. По донесениям было видно, что Женька напропалую кутит последнее время. Вот уже две недели после праздников напивается он в разных «Бавариях», а то и просто из горлышка в парадной. Заходил он как-то в кафе «Огонек». Но, видимо, ему, поклоннику «московской» водки, не понравилось это заведение, где невозможно гуль-84
нуть как следует. Одно занятие Женьке только нравилось — болтаться по улицам. Ребята измотались, наблюдая его прогулки по проспекту Ленина. Каждый день одно и то же: потолкует с шустрыми парнями у вокзала, побегает за девчонками — и все.
Однажды Юра отменил выход разведчиков и велел всем собраться в штабе.
— Нашему отряду грозит развал, — сказал он. — Резаный не появляется, Женька не ворует, и мы поэтому бездельничаем. Что толку, что мы знаем о Женькиных гулянках? Надо придумать такое, чтобы знать все его замыслы. В этом-то и суть разведки. В любой книжке...
— Что ты про книжки, — перебил Геха. — У нас совсем другое дело. Ты сам что предлагаешь?
— Я?
— Да, ты.
— Что я предлагаю?
— Да, что ты предлагаешь?
Юра оттягивал секунды, не находя ответа на вопрос Гехи. Потом сказал:
— Во-первых, не перебивай меня. А во-вторых, я так думаю: необходимо новыми делами заняться. Что мы прилипли к Женьке? Подвернется случай — и покончим с ним. Но ведь, кроме него, есть другие преступники и нарушители разные. Наш отряд имеет цель бороться со злом вообще, не с одним Женькой.
— Это мы знаем, — не унимался Геха,—но нельзя же забросить начатое. Пока главное — выследить и поймать Женьку, а может, и самого Резаного. Если мы не станем следить, значит, сдаемся. Так, что ли?
Тут уж все загалдели разом. Как «сдаемся»? Никто не думает сдаваться. Только имеют же право ребята на каток ходить, на лыжах. Невозможно так продолжать борьбу с Бугровым — все дни заняты, а толку нет.
— Может, в милицию обратиться? — сказал Сеня.
Все замолчали. И каждый подумал, что такой исход — самый негеройский. Притом с чем идти в милицию? Где живет Резаный, они не знают: вор укатил в тот праздничный вечер на такси, выследить его не удалось. Был ли с Женькой Резаный на грабеже — неизвестно. Где воровали — тоже не знают. Нет, в мили
85
цию сообщить нечего, да и неохота. Надо самим справиться.
— У Кольки Спирина, может, выведать что? — нарушил молчание Вова.
— Что у него выведаешь? Он теперь ничего не знает. — Витя почесал макушку. — Женька его не берет с собой, и вообще. Колька молчит теперь, как ошпаренный. Напуган, и без товарищей он. Легко, думаешь?
— Сам виноват, — сказал Геха.
— Сам-то сам, — согласился Витя, — а все же. Если его пригласить сюда? Заодно выведаем. А? ..
Ребята посмотрели на командира.
— Эврика! — вдруг закричал Сеня. Он вскочил с места и снова крикнул. — Эврика! По-русски «нашел» значит. Я нашел, выход нашел! Надо загримироваться, и тогда можно будет по следам за Женькой ходить. И в автобусе ехать с ним, и разговоры слушать. Что скажете?
Ребятам очень понравилось Сенино предложение. Конечно, чего лучше — переодеться старичком или девчонкой. Женька ни в жизнь не догадается, если с бородой или в парике следить за ним. Только кому гримироваться? Каждый не прочь был перевоплотиться в старика, а вот в девчонку — нет уж.
— Я, я дедом буду! — как на уроке, тянул руку Вова.
— Какой из тебя дед, — отмахнулся Юра. — С таким носиком дед не бывает.
— Я приклею нос. Большой приклею.
Ребята придирчиво осмотрели друг друга и пришли к выводу, что в старики никто из них не годен. Вовка курносый, Сеня пухленький, у Гехи сильно черные глаза, у Юры белесые и жидкие брови. А Витя конопатый. Нет, не водятся такие деды: веснушчатые, курносые, яркоглазые^ Поневоле приходилось думать о другой маскировке — под девчонку. И тут все решили: лучше Вовы «девчонки» не сыскать.
— Не буду бабой, — воспротивился Вова.
— Зачем бабой? — ухмыляясь, сказал Геха. — Девочкой. У тебя такое личико подходящее, волосики из-под платочка выпустишь. Загляденье, а не девочка. Платьице...
— Не хочу! — не дослушав, крикнул Вова.
86
— Дело серьезное, не Насмешничай, — сказал Сеня. — Платья вовсе и не надо. Наденет пальто, платок, ботики, брюки засучит — и все.
— Да, а если раздеваться? — возразил Вова.
— Тебе в баню идти с ним, что ли? — Геха опять ехидничал. — Так не по пути вам все равно. Тебе-то в женское отделение надо.
— Не буду! — гаркнул Вова. — Сам ты девчонка!
— Но, но!
— Цыган лохматый!
Геха разозлился:
— Не вой, не вой! Схлопочешь себе по шее, понял!
Тут наступила тишина. Такая, что голоса из других комнат слышны стали. Ребята удивленно глядели на Геху: Женькиными словами заговорил! А Геха — он хотел откусить себе язык. Как это выскочило такое? Теперь ребята могут подумать, что он специально держит в памяти словечки Бугрова.
— Короче, так, — Юра строго посмотрел на Геху, потом на Вову. — Дзержинец Кружков назначается в секретную разведку. С этого дня он будет вести наблюдение за вором в загримированном виде. Смешки по этому поводу не допускаются. Все.
Вова вздохнул. Витя хлопнул его по плечу.
— Чудак. Ну что тут такого? Ведь нужно. Я бы нисколько не спорил, если бы мне приказали. Нужно — как ты этого не понимаешь?
— Я понимаю, я не спорю, — сказал Вова.
— Я тоже эврика! — спустя неделю ворвался в штаб Вова Кружков. — Эврика телефон Резаного!
— Вот это молодец! — воскликнул Юра. — Говори.
— Подожди, — сказал Сеня, — разве можно употреблять «эврика» в таком смысле?
Вова недовольно посмотрел на него: не может после уточнить. Махнул рукой:
— Неважно! Какая разница?
— Нет, важно, — строго сказал Сеня. — Если уж говорить, так без ошибок. Знать нужно, что такое «эврика» — и пустился объяснять историю слова.
87
Оказалось, что «эврика» — непросто «нашел», оно означает «догадался». Его будто бы крикнул Архимед, сидя в ванне с намыленной головой. Крикнул и помчался по городу, под названием Сиракузы, голый и в мыльной пене. Так он был рад, этот Архимед, что додумался до своего знаменитого закона. «Эврика! — кричал он каждому встречному, потому что вода вылилась из ванны, когда он в нее влез. — Эврика!» Теперь ученые не носятся голые, хоть еще важней законы открывают. Удивительная история. Впрочем, для тех времен, может, и ничего. Тогда всякое было — тысячи лет назад.
— Ладно, — сказал Вова, решив поразмыслить об Архимеде потом, — нельзя «эврика» — не надо. Пиши телефон Резаного, я узнал.
88
А узнал номер телефона Вова так. Пошел за Женькой, переодевшись в девчоночье, и оказался рядом, когда тот звонил.
Уже немало ценного разведал он таким способом. Теперь дзержинцам было точно известно, что Бугров не ворует в автобусе, а просто ездит; знали содержание разговоров Женьки с парнями у вокзала. Впрочем, какое там содержание, да и разговоры ли это? «Взял малыша. Раздавил поллитровку. Опохмелился. Познакомился с одной. Познакомился еще с одной. В зубы дал», — вот о чем трепался Женька в компании у вокзала.
Еще узнал Вова, что все деньги у Женьки вышли, а потому он должен был вскоре что-то предпринять. Последние дни ни на шаг Бугров не ускользал от разведчиков, не прошел незамеченным и его телефонный разговор.
Когда Женька вошел в будочку автомата, Вова преспокойно встал рядом с ней. И все услышал, и номер даже подсмотрел.
— Александра Михайловича попрошу. — Женька помолчал. — Из редакции. Да! Да! Привет, Саня. Понимаешь, сухой я. Денег, как у кота в кошельке. Какой долг? Не надо мне в долг. Я говорю, делать надо деньги. А? Что? Один я не могу. Когда? К тебе нельзя? Ладно. А где? Тогда в сосисочной на Семеновском, знаешь? В семь часов. Ну, добро, пока.
Бугров и внимания не обратил на девчонку, выходя из будки. Он не имел привычки оглядываться и втайне смеялся над пугливым Резаным. А это как раз на руку было дзержинцам. Только из-за беспечности Женьки удалось им собрать столько разведданных.
На другой день после Вовиного донесения ребята узнали, где живет Резаный. По номеру телефона Сеня, просидев день над телефонной книгой, отыскал-таки адрес.
Одно волновало — в какой день встретятся бандиты. Вова не слышал, чтоб Женька говорил о дне; очевидно, его назвал Резаный. Но это было не так уж страшно. Можно хоть целый месяц ходить на Семеновский переулок к семи. Ждать недолго, и глав-цое — цаверняка.
89
НЕВОЗМОЖНО ЖИТЬ ОДНОМУ
— Привет!
Под аркой возле Колиной парадной стоял Витя Полубояринов и улыбался во все свое веснушчатое лицо. Коля растерялся, оглянулся по сторонам. Уж не хотят ли мальчишки снова отлупить его — чего это Витька скалится?
— Из школы? — спросил Витя дружелюбно.
— Будто не знаешь, — ответил Коля и огляделся еще раз.
Вокруг никого не было, никто не собирался на него нападать. Но Коля все равно не очень-то верил Витькиной улыбке. Было уже так: здоровались с ним ребята, а всего лишь потому, что хотели тайны выведать. По-настоящему они и знать его не желают.
— Ты не думай, — сказал Витя, перестав улыбаться, — я по-честному с тобой. Знаешь, приходи в Красный уголок.
— Когда?
— Сегодня часам к семи.
— А зачем?
— Там узнаешь. Приходи, не бойся. Все тебя ждут.
— Чего мне бояться, — сказал Коля, — и приду.
— Договорились!— снова улыбнулся Витя и сразу же ушел.
Дома Коля долго размышлял об этом разговоре. Сначала он пожалел, что согласился идти к ребятам, — мало ли что может быть. Но потом стал думать по-другому. Если не пойти, то они решат — Колька струсил. А еще могут подумать, что он до сих пор против них. Но ведь это не так! Он давным-давно помирился бы со всеми, только сами-то мальчишки согласны ли? Витька сказал, что все ждут. Наверно, это так и есть, иначе он не пригласил бы Колю. Нет, надо идти, конечно, надо идти к ребятам! Хватит болтаться одному, невтерпеж уже.
Сидя над учебниками, Коля вдруг сразу и ясно припомнил эти полгода и по-новому увидел все, что с ним произошло.
С самых первых дней ссоры с ребятами из-за велосипеда было ему не по себе. Но тогда думал, что при
90
выкнет без КГркиной команды'обходиться. Ведь у него" был велосипед, он мог кататься целыми днями или завести друзей в школе. Если мальчишки со двора не хотят с ним дружить, так и он не станет набиваться. Подумаешь! . . Так говорил себе Коля, а сам тосковал и злился.
А когда прослышал, что Женька Бугров ищет обидчика своей сестры, то и совсем растерялся Коля. Ведь это он однажды влепил снежком Людке прямо в лицо; он подставил ножку, и она разбила коленки до крови. Как покажешься на глаза Женьке после всего этого? Коля долго отсиживался дома, но все-таки встретился с ним.
И ничего страшного не произошло. Бугров просто взял велосипед и катался, а про сестру свою и не вспомнил даже. Коля так обрадовался, что нисколько не жадничал. Он и на целый день дал Женьке свой «Прогресс», а Женька дал ему рубль за это. Потом дал три рубля сразу и еще на футбол сводил. Вообще он покупал Коле все, что и себе, вином угощал даже. С Женькой было хорошо и интересно. Он оказался замечательным парнем: щедрым, смелым, и знал столько удивительных историй о ворах, что дух захватывало его слушать. Подружившись с Женькой, Коля стал меньше горевать о ссоре с мальчишками, тем более что летом все разъехались.
Но после каникул он затосковал снова, еще пуще, чем раньше. Ребята так весело орали во дворе, что поневоле становилось обидно и грустно. Женька обращался теперь с ним как со слугой, и хотя обещал заступаться, но это Колю нисколько не радовало. Не радовал и нож, который Коля обязан был таскать в кармане, бродя за Бугровым. Что хорошего в финке, если ее никому нельзя показать?
Скучно жил Коля, очень скучно и одиноко. А потом и еще хуже стало ему.
Женька не спрашивал, согласен ли Коля «работать на пару» — прятать ворованные кошельки. Он объяснил, что нужно делать, и приказал: «Пошли». Коля пошел. Как мог он противиться такому опасному человеку? Если б еще не дружил с Бугровым, если б не откололся от всех ребят — тогда другое дело. А так — куда ему было деваться?
91
Страху-то, страху натерпелся! И вспоминать даже жутко. Это было в тысячу раз страшней, чем стянуть пломбир. Как ни старался убедить себя Коля, что необыкновенное, почти геройское дело он делает, на которое не всякий решится, — страх не проходил. Он не боялся быть пойманным, а о тюрьме и совсем не думал. Его страх был какой-то другой. Он сам не мог понять почему, но только стоило войти с Женькой в автобус, как начинали дрожать ноги, пересыхало в горле, а сердце проваливалось куда-то и замирало — будто его не было вовсе.
А после таких поездок он просыпался внезапно по ночам, будто его толкали, и подолгу смотрел на тускло освещенное окно. В темные углы комнаты взглянуть боялся. Тогда уже не думалось о ворах, что они отважные, сильные и гордые люди. И тогда еще обидней и невыносимей казалось одиночество.
Если б ребята снова приняли его в свою компанию, наплевал бы он на всех бандитов, вместе взятых. Не побоялся бы он и самого Женьки, ушел бы от такого «друга», не сморгнув. Но никто не хотел знаться с Колькой. А то, что одно время Витя крутился возле него, было просто их уловкой. Они выведали, что надо, и снова отвернулись от Коли. А он попал в такое положение, что...
Впрочем, зачем вспоминать? Он даже обрадовался, когда избил его Женька. Потому что подумал: на этом конец. Вор больше не станет звать его с собой, и все опять будет хорошо. Женька и правда оставил Колю в покое, но хорошего в его жизни было мало. Ведь мальчишки по-прежнему сторонились его. Они, может быть, и презирали Колю теперь — он столько наболтал о себе глупостей. Они могли считать его настоящим воришкой...
Ах, почему не отсох язык, когда молол чепуху всякую Витьке? Почему Женька пристал со своей «жи-ганской жизнью» именно к нему, Коле Спирину? Как вернуться к ребятам? Эти и еще много разных вопросов не давали Коле и одного спокойного дня. Достукался! Получил необыкновенную житуху! Герой, нечего сказать...
Ребята скоро на каток ходить будут, а ему не с кем. Все вместе поедут за город, а он не сможет. Они
02
спокойно учатся и развлекаются, как хотят, а Кольку каждый день может встретить Бугров и позвать с собой. Ох, только бы не это! И неужели всегда так — один, все время один? ..
Коля уже стал уговаривать маму переехать в другой город или хотя бы в другой дом. Коля решил, что никогда уж не помириться ему с мальчишками, но вдруг!..
Нет, он, конечно, пойдет по Витькиному приглашению. Будь что будет, и нечего раздумывать больше. Решено!
Коля заглянул во все комнаты Красного уголка, но не нашел никого из «своих» ребят. Он спросил одну девочку, не знает ли она, где Юра Петров и другие мальчишки.
— А вон там, — указала девочка на дверь в конце коридора и добавила: — Только тебя туда не пустят.
«Посторонним вход воспрещен», — прочел Коля и остановился, не зная, как ему быть. И вдруг он услышал Гехин голос:
— Это Колька-то неплохой? Мало вы еще его знаете! Он и не придет, наверно.
— А я убежден, что придет, — возразил голос Сени.
— И ему доверять все тайны?
— Ну, не все, — сказал за дверью Юра, — но кое-что придется. Иначе как узнать, что означают те слова.
— Ив отряд Кольку примем?
— Может, и примем потом.
— Я не согласен! Витька, а ты?
Коля качнулся перед дверью. Шагнул назад, потом вперед, потом снова назад. Наконец, набравшись духу и стиснув до боли зубы, постучал. Дверь распахнулась.
— Вот он! — будто с радостью крикнул Витя и втащил робеющего Кольку за рукав.
Они молча разглядывали его, словно видели впервые. Он же не мог оторвать от пола глаз. Первым заговорил Геха:
— Ну что ж, начинайте.
— Мы тебя позвали, — сказал Юра, — и ты пришел. Мы хотим серьезно поговорить с тобой, вот. Ты
93
не водишься теперь с Женькой, и ты теперь один. Неужели тебе не хочется быть как все?
— Хочется, еще как хочется! — голос Коли дрогнул, и ребята подумали, что он разревется сейчас, — такие у него были глаза.
— Мы не можем тебе поверить сразу, — сказал Юра и посмотрел на Геху, — потому давай так. Рассказывай-ка все начистоту, а потом мы подумаем, что делать.
— Я не знаю, что говорить.
Коля попытался улыбнуться, но почувствовал, что губы не подчиняются ему. Они дрожали. Дрожал и его голос, когда он начал о велосипеде и школе. Коля продолжал смотреть в пол и не видел, как удивленно и настороженно переглядываются ребята.
— Что ты морочишь? — возмутился Геха. — Выкладывай, как орудовал с Женькой. Мы про тебя достаточно знаем, так что не вздумай прикидываться овечкой. Говори, что надо.
От испуга, что мальчишки ему не верят, Коля растерялся совсем, и все мысли вылетели у него из головы. Ведь он хотел с самого начала, а они не слушают. Что же делать теперь? Плечи Коли опустились еще ниже, и он стал прерывисто дышать.
Юра сердито покосился на нетерпеливого Геху — не понимает он, что ли, как Кольке тяжело? — сказал:
— Знаешь, Коля, давай мы тебя будем спрашивать, а ты отвечай. Так лучше будет и тебе, и нам. Можешь ты сейчас отвечать?
— Мо-гу, — выдавил Коля и в первый раз поднял на всех глаза.
Дзержинцы приготовились выяснить все, за чем не уследила и чего не могла понять разведка отряда, но тут распахнулась дверь, и в комнату ворвалась девчонка.
Коля искоса поглядел на нее, она показалась знакомой. Где он видел эту курносую пухленькую девчонку. В доме, кажется, не было такой. В школе? А она, заметив Колю, засмущалась, надвинула платок на глаза и кинулась обратно в коридор. Юра быстро вышел следом за ней, а Сеня сказал:
— Наш разговор придется отложить, Коля. Мы все уйдем сейчас. Приходи завтра, хорошо? Ну, пошли.
94
Ребята один за другим вышли из комнаты, и и Сеня с Гехой сразу побежали на улицу. Витя хлопнул Колю по плечу.
— Не теряйся! Все хорошо будет. А сейчас загляни в «Веселую», это у нас так комната называется, где игры всякие. Вот она. Там настольный футбол есть — сила! Иди повеселись.
И, еще раз хлопнув Колю по плечу, он помчался догонять своих. А Коля постоял в коридоре немного и тоже отправился домой. Ему было не до «Веселых» комнат сейчас. Надо столько обдумать!
Понятно, ребята не очень-то доверяют ему, помнят, что он был дружком Женьки. Любой на их месте будет так же осторожен. Обижаться тут нечего. Но понятно еще и другое: он им нужен. Они хотят проверить его, а потом принять в свой отряд. Что это за отряд? Какие у мальчишек тайны? Зачем им такой громадный железный сундук с замком, который он заметил в их штабе? И какие вопросы зададут ему завтра? Скорей бы это завтра! Ох, скорей бы!..
РИСК-БЛАГОРОДНОЕ ДЕЛО
По лестнице быстро поднималась девочка. Она даже не взглянула на двоих, стоявших на площадке второго этажа, бойко пробежала выше. Женька и Резаный замолчали, пропуская ее, потом продолжали свой разговор.
— Это дело сорвалось,— тихо говорил Резаный.— Потому и не пришел тогда в сосисочную. Да и вообще там не место — могут услышать. Ну, а теперь у меня другое на примете. Богатейшая квартира. Живут муж с женой. Она — актриса, он — директор какой-то.
— А когда брать будем? — спросил Женька.
— Вечером. Их по вечерам не бывает дома.
— Понятно. А когда?
— Еще не знаю, скажу, как все готово будет.
Вова сидел на ступеньке этажом выше сговаривавшихся. Он сдвинул с ушей красный девчоночий платочек, чтоб лучше слышать, старался не дышать
95
даже. Жулики говорили очень тихо, но вдруг и совсем умолкли.
Вова подождал несколько секунд, потом осторожно выглянул и в испуге отпрянул к стене. Резаный стоял, задрав голову вверх и прислушивался. Женька прошептал, недоумевая:
— Чего ты, Санька?
Но тот махнул рукой и стал подниматься.
Когда Вова выглянул снова, душа ушла в пятки. Резаный неслышными шагами шел по лестнице вверх. Вова прижался к стене, не зная как быть. Сердце бешено застучало. А Резаный приближался. Еще миг — и он увидит Вову.
Вова бесшумно бросился наверх. Что делать? Что делать? Миновал четвертый этаж, пятый. Вот и шестой, последний. А дальше? Хоть вниз головой кидайся — нет выхода. Резаный рядом, всего одним этажом ниже. Вот он стал подниматься на шестой. ..
Вова отошел в самый угол последней площадки, осторожно опустился на колени, потом плашмя растянулся на каменных плитах. «Риск — благородное дело», — пришли на ум чьи-то слова. Ведь если Резаный не догадается подняться до самого верха, то и не заметит его. С промежуточной площадки виден человек, стоящий на последней. А лежащего оттуда не видать, и кажется, что на лестнице никого нет. Вова часто обманывал так мальчишек, когда играли в прятки. Но обманет ли он Резаного?
Как гулко колотится сердце! Ох, как громко! Не выдаст ли? Как ни тихо идет Резаный, но все равно слышны его шаги, дыхание. Вот он поднимается на шестой этаж. Осталось два крутых пролета, ступенек
96
по тридцать. Прошел десять, двадцать. Вот он на промежуточной площадке! ..
Коля уже несколько дней приходил в Красный уголок, а ребятам все некогда было с ним поговорить. Собравшись, они тут же разбегались. «Извини, Коля, завтра побеседуем», — бросал на ходу Сеня, а Юра говорил: «Потом». И исчезали. Куда? Зачем? Сеня все с фотоаппаратом носится,
другие тоже что-то прячут под полой. А что?
Не один Коля терялся в догадках. Как-то Вова Ежов сказал:
— Видал? Кого-то выслеживают, а нас и не приглашают.
— Почему ты знаешь, что выслеживают?
— А как же! Пойдем-ка в ту комнату. Я покажу. Подошли Васька Мотоцикл и Ромка, они тоже потянули Колю в штаб дзержинцев.
— Не бойся, они не узнают. Мы только посмотрим.
Смотреть здесь, собственно, было нечего. Два стола, покрытые выцветшей зеленой материей, две новые некрашеные скамьи, три стула. Ну, газеты еще, журналы. И портрет Дзержинского. А под ним бумажка с жирными красными буквами: ШТ.О. Д.
— Видал, — толкнул Колю в бок Вова Ежов, — ШТОД! Что это такое? Какое-то смешное слово, а ничего смешного нет. Тут сокращения, видишь, точки стоят. Каждая буква слово обозначает. Мы с Васькой гадали, гадали... По-моему, так: «Ш» —шпионы значит. ..
— Ерунда на постном масле, — сказал Ромка. — После «Ш» точки нету. А «ШТ» — наверняка штаб сокращенно.
— Много ты понимаешь, — Вася оттопырил нижнюю губу. — А кого они выслеживают тогда?
7
Дзержинцы
97
Ромка не стал с ним спорить — некогда. Он подошел к столу и, подняв зеленую скатерть, вытянул большой сундук, деревянный, с железными углами, почерневший от старости. Какой-нибудь прабабушки этот сундук. А на нем висячий замок.
— Сейф ихний, — сказал он.
— Только ненадежный, правда? — сказал Вова.
— Ага, — ответил Коля. — Этот замок можно проволокой открыть. Я умею.
Мальчишки переглянулись, соображая что-то.
— Умеешь? — спросил Вася.
— Давай откроем, — сказал Вова.
— Зачем, — ответил Коля, — не надо.
— Может, там оружие всякое!
— Не хочу.
— Эх ты, — вздохнул Ромка. — Только мы все равно узнаем, что там есть. И про все узнаем. Хочешь заодно с нами, раз они не принимают?
— Пойдем отсюда, — сказал Коля. — Нагрянут еще.
Они задвинули на место сундук, погасили свет и отправились в «Веселую».
Дзержинцы катались с ледяной горки в садике против парадной, в которую зашли воры и Вова Кружков. А сами не спускали глаз с дверей. Что там происходит? Почему так долго никто не показывается?
Сеня упал, Юра на него. Сеня спросил, не вставая:
— Ты думаешь, они пойдут сегодня грабить?
— Возможно.
— Тогда все-таки надо звонить в милицию.
— Рано. Подождем, что дальше, — сказал Юра и побежал снова на горку.
Долго и усердно они катались, пока, наконец, не показались Резаный и Женька. Через некоторое время появился и Вова Кружков. Он подбежал к товарищам, затараторил взахлеб:
— Ох, что было! Что там было! Он за мной, я от него. И деваться некуда. Он говорит, что тот — директор, а она артистка. Богатейшая квартира. Он мог бы меня убить, но не убил! Как — кто? Резаный, конечно.
98
— Да что ты говоришь? — усмехнулся Геха, а Юра сказал:
— Постой, не щелкай зря языком. Давай толком сначала.
Вова успокоился и рассказал, что услышал. Главное было ясно: воры наметили обокрасть где-то квартиру. Но было еще много непонятного. Женька говорил про какого-то «фомича», «стрёму», «яму». Что означали эти слова, Вова не знал, однако постарался их запомнить.
— Он так и сказал, — поднял глаза к небу и наморщил лоб Вова, — он сказал «Без стрёмы не светит». А Резаный согласился и говорит: «Найди шустрого огольца». А Женька говорит: «Найду. Есть одна портянка».
Крепко задумались ребята. Что все это значит?
— А сейчас они по домам пошли, — закончил Вова.
— Ну, тогда и мы пойдем, — сказал Юра. — Айда в штаб.
По дороге Вовка все-таки похвастался, как обманул Резаного с риском для жизни. Геха усмехнулся, опять от зависти, наверно. А Сеня изрек — Вова так и знал:
— Риск — благородное дело!
КРУГОМ ОПАСНОСТИ
Геха доволен: наконец-то он получил самостоятельное задание. Правда, пришлось поскандалить, обвинить даже Юру в несправедливости. Вовка следит за Женькой, Сеня фотографирует, а ему, Гехе, ничего не поручают. Командир обиделся, но это ничего. Зато приказал наблюдать за домом Резаного. Геха уже третий день приходит на улицу Федорова мерзнуть и напрасно ждать. Бандит не появляется, но это тоже ничего.
На то и разведка, чтоб трудности были и терпение. Ведь должен же Резаный выходить из дома.
И он вышел. Геха сразу узнал его издалека. Поначалу немного сомневался — Резаный ли пошел, но
99
скоро убедился — он. Ни один человек во всем городе так не озирается, как этот трусливый бандит. «Неужто банки грабил и за границу перебирался такой пугливый?» — размышлял Геха, преследуя вора.
Долго пришлось Гехе идти. Резаный, видимо, дышал воздухом или разминку делал, потому что не садился ни в автобус, ни в трамвай. Целых два часа шагали они по улицам, чуть не весь город прошли, пока свернул Резаный в один дом.
Геха — под арку за ним. Резаный — в парадную, разведчик — следом. Он осторожно отпустил дверь на тугой пружине, чтоб не хлопнула, и немного поднялся по лестнице. Здесь был лифт, но, очевидно, сломанный, потому что Резаный взбирался пешком. Геха стоял, слушая его шаги, старался определить, сколько тот уже прошел. В это время скрипнула пружина и чуть стукнула входная дверь. Кто-то вошел, тоже намеренно тихо, вошел и встал.
100
Геха замер. Что это значит? Кто там еще притаился? Вдруг сообщник Резаного выследил самого Геху — и теперь они зажмут его с двух сторон? Поднявшись еще немного, он попытался разглядеть, кто там стоит, но не увидел. Зато услышал, как крадется тот внизу.
Геха не из робкого десятка. Он не боится в апреле купаться, может прыгнуть в воду с десятиметровки, с любой горы на лыжах скатиться. Да что говорить! Он даже один против троих дрался однажды. Не зря его командиром выбрали, когда Юрки не было. Но тут... Попробуй-ка оказаться между двух огней, когда не знаешь, где большая опасность. А ведь еще и задание надо выполнить. Убежать-то можно в любую квартиру, но не для того он послан за Резаным.
Геха пошел вверх, не таясь, но и не шумно. Прятаться не имело смысла, раз уж его выследили. На повороте лестницы он заметил, как кто-то этажом ниже метнулся в угол.
Поднявшись на четвертый этаж, Геха увидел Резаного. Тот переминался у одной двери, не глядя в Гехину сторону. Позвонил. Еще раз. Геха прошел мимо, и когда стал подниматься выше, то обернулся. Резаный тоже покосился через плечо. Их взгляды встретились, и Геха понял, что вор будет теперь выжидать. Дверь ему не открывали, а уходить он не собирался.
Тогда Геха остановился у первой квартиры на пятом этаже и нажал звонок.
— Тебе кого? — спросила женщина.
— Ваш сын дома? — спросил Геха и вошел.
— Дома, проходи.
Дверь за Гехой захлопнулась, и он облегченно вздохнул. Но вот беда — как быть дальше?
— Куда проходить? — замялся Геха. Женщина удивилась:
— Разве ты не был у нас? Тебя ведь Сережей зовут?
— Вообще-то нет, — сказал Геха. — Мне Юру надо.
— Какого Юру? Мой Толя, а не Юра.
Пришлось выкручиваться, рттягивая время. Из комнаты выбежал мальчишка Гехиных лет, и Геха
101
стал ему врать, что спутал адрес товарища. Товарищ якобы больной, в школу не ходит, а живет где-то в этом доме Не знает ли мальчишка такого? Довольно долго мудрил Геха, а когда" вышел, то на лестнице никого уже не было.
Прыгая через три ступени, помчался вниз — и вдруг едва не упал. Нет, не споткнулся! Он заметил, что за лифтом кто-то прячется. Резаный? Его помощник? Чего же они хотят, почему не кидаются с финкой? Геха пробежал мимо, будто не заметил притаившегося врага, и не потому, что боялся, вовсе нет. Просто для пользы дела лучше было притворяться одураченным. «Посмотрим, кто кого!»—закусил губу Геха и, выскочив во двор, спрятался за стоящей в углу «Волгой».
Когда Геха вернулся в штаб, то застал там троих дзержинцев. Они были чем-то крепко озабочены. Юра подал ему клочок бумаги.
— Смотри.
Геха посмотрел. На листочке в клеточку было написано большими печатными буквами:
БУДЬТЕ ОСТОРОЖНЫ!
ВАМ ГРОЗИТ ОПАСНОСТЬ.
— Что ты об этом думаешь? — спросил Юра, и все ребята уставились на Геху. Они до его прихода изрядно поломали головы, но ничего не надумали.
— Где взяли записку? — потряс бумажкой Геха.
— Здесь была, под письменным прибором на столе.
— Да-а, — в раздумье протянул он. — И со мной приключилось загадочное. За мной следили.
Еще не легче! Ошеломленные ребята молчали целую минуту, потом разом навалились с вопросами. Где, кто, как? Геха рассказал, что произошло с ним на лестнице, как спрятался он за машиной во дворе.
— И вдруг он вышел из парадной, — сдавленным голосом продолжал разведчик. — Я смотрю. Здоровый такой мужик в шапке пирожком. Огляделся по сторонам и быстро со двора на улицу. Я даже не успел за ним. Когда выбежал, то не знал, направо или налево тот «пирожок» пошел. В общем, потерял его из виду.
— А Резаный? — спросил Сеня.
102
— И Резаного потерял...
Ребята не стали винить Геху. Что теперь сделаешь? Да и не это главное сейчас. Резаный никуда не уйдет, а вот новый враг — кто он? И откуда взялась записка в их штабе?
Ворвался Вова Кружков в своем девчоночьем наряде. Ему приходилось стремглав проноситься по коридору, чтоб не заметили другие ребята и не узнали.
— Женька с Резаным в сосисочной, — выпалил он. — Скорей! Их можно заснять вместе.
Дзержинцы быстро оделись, Юра распорядился:
— Сеня и Вова — вперед с фотоаппаратом. Мы тоже идем, в стороне будем. Мало ли что? Да поправь ты платок, Вовка. Разве девочки так носят платки — на макушке.
Сеня выглянул в дверь штаба.
— Давай, Вова. Никого нет.
Уже на выходе из Красного уголка Юра столкнулся с Колей Спириным. Тот несмело улыбнулся:
— Опять уходите?
- Да.
— А когда же со мной говорить?
— Завтра обязательно. Приходи к семи, — сказал Юра и побежал догонять своих ребят.
Вова и Сеня прошли несколько раз мимо окон сосисочной, присмотрелись к обстановке и выбрали место, откуда фотографировать. Зал немного внизу, туда ведут три ступеньки. Окна почти у тротуара, и ребятам прекрасно видно, что там делается.
Воры сидели за столиком в углу. Там было всего два места, потому что стол приткнут двумя сторонами к стенам. Женька — лицом к окну, Резаный — вполоборота, как раз левой исполосованной щекой в сторону улицы.
— Объедаются, — сказал Вова.
— Пьянствуют, — сказал Сеня и стал готовить аппарат.
Резаный, откинувшись на спинку стула, потягивал из стакана пиво, а Женька что-то оживленно рассказывал, смеясь и размахивая вилкой с половиной сардельки на ней. Сеня вышел из-за стены, мгновение повозившись, щелкнул фотоаппаратом и снова отошел от окна.
103
Вдруг Вова замахал рукой, подзывая товарища. Он увидел, как к столику, где сидели воры, подошел бритоголовый официант и, оглядываясь в зал, вытащил из кармана бутылку водки. Резаный быстро принял ее и опустил под стол. Момент был упущен. Официант забрал пустые тарелки и заскользил меж столиками дальше. Вова подскочил к Сене:
— Эх ты, копаешься. Такое проворонил! Он им водку принес из-под полы.
— Ну и что? — спросил Сеня, дыша на озябшие пальцы.
— Как что? Здесь нельзя водку распивать, а он продает. Он же нарушает закон! — Вова опять заглянул в окно. — Давай скорей, разливают!
Резаный, загораживая спиной от зала стаканы, лил в пиво водку. Наполнил один и отодвинул его Женьке, налил другой себе. В это время и удалось сделать второй снимок. Вовка даже приплясывать стал от радости. Сеня пробормотал:
— Удачно, удачно.
Они сфотографировали воров еще два раза. Мало ли — не получится через стекло. Готовились к новому снимку, и тут нагрянула беда. Раньше их заметили опасность ребята на противоположной стороне улицы, но предупредить своих не успели.
— На выручку! — скомандовал Юра, и все побежали через дорогу.
Сеню крепко держал за воротник дворник. Он был довольно не старый и здоровый, этот дворник, — вырываться бесполезно.
— Отвечай, что делаешь тута, — басил он и тянулся к фотоаппарату.
Что мог Сеня ответить? Он затянул: «Дяденька, отпустите» — а сам ловко передал аппарат Вове. На него дворник и внимания не обратил, думал — девчонка. А Вова, схватив «Смену», бросился наутек.
— За что вы его? — подбежал Юра с ребятами.
— А вы кто такие есть? — оглядел их дворник.— Пойдем-ка все в дружину, я вас отведу.
Остановились несколько прохожих, медлить было нельзя. Дворник повернулся спиной — его отвлекли Геха и Витя, — а Юра вытащил из кармана перо. Простое перышко для деревянных ручек, оно и не
104
нужно было Юре совсем — у него авторучка. А тут пригодилось. Ойкнув, дворник отпустил Сеню и схватился за уколотую ногу. Одной секунды было достаточно — ребят и след простыл.
В штабе мальчишки долго смеялись.
— И вскрикнул внезапно ужаленный князь!.. — декламировал в десятый раз Вова.
— Так и подпрыгнул на метр! — хохотал Геха, и все за ним тоже.
Один Юра держался спокойно, он слегка улыбался. И не только потому, что считал своим долгом быть серьезным в любых обстоятельствах. Само собой разумеется: командир обязан быть суровым и сдержанным. Но, кроме этого правила, не давала веселиться и другая мысль. Она пришла там, возле сосисочной.
Что же получается? Ребятам, стоящим за правое дело, нужно таиться не только от жуликов, но и от честных людей. От хороших ребят скрывать свой отряд приходится, от родителей, от всех. Будто дзержинцы плохое делают. Нет, не должно быть так! Но что придумаешь, как поступить, когда только тайна обеспечит успех? Хулиганить даже понадобилось из-за этого — колоть пером человека. Нет, не годится так!
Даже дома Юра был все еще задумчив. Мама, конечно, заметила. Понадобилось отвечать ей, что здоров, и двойку не получил, и не дрался ни с кем. Обычная история. Только ложась спать, рассмеялся Юра: он вспомнил, как закрутился на месте дворник. Отец удивленно посмотрел, и Юра поскорей спрятался с головой под одеяло — от расспросов. Да, всюду молчать приходится. Обидно.
ВСЕ ХОТЯТ БОРОТЬСЯ
— Так что ты хотел говорить? — спросил Юра Колю, когда тот робко пристроился на скамейке в штабе. Он, как и в прошлый раз, был бледноват, часто моргал и не отрывал взгляда от пола.
Что он хотел говорить? О, очень многое он ска
105
зал бы ребятам. Но они не поймут. Они никогда не испытывали того, что он пережил. Никто из них не изведал, что такое одиночество и настоящий страх. Ни один не передумал так много, как он: о Женьке, о подвигах и горе, о дружбе и честности, о самом себе. И все равно ничего не мог сказать сейчас Коля.
— Вы лучше вопросы задавайте, — тихо проговорил он.
— Ладно, начнем с вопросов, — сказал Юра и кивнул Сене.
Тот вынул из папки лист бумаги и, поправив очки, начал:
— Ты с жаргоном знаком лучше нас. Знаешь, что такое «фомич»?
— Знаю. Это ломик замки взламывать.
— А «яма»?
— Это куда можно вещи продать.
Дальше ребята выяснили все, что было им непонятно в подслушанных Вовкой разговорах жуликов. Получилось так: Резаному и Женьке нужен помощник, который предупредит их об опасности, если понадобится.
Когда Сеня дошел до слова «портянка», Коля здорово смутился, но сказал:
— Это я...
— Правильно! — хлопнул Геха по своему лбу ладонью. — Как не сообразили? Ведь я знал про твою кличку. Я бы вспомнил, да Вовка говорил «одна портянка». Если бы «один» сказал, то догадался бы.
— Постой, постой! — Юра вскочил с места. — Значит, они хотят Кольку позвать?
Все выжидательно смотрели на Колю. Он крикнул:
— Не пойду!
— А если мы тебя попросим пойти?
— Вы что, смеетесь? — Коля покраснел даже. Но вдруг в глазах его мелькнула догадка. — Зачем это?
Что ж, раз такое дело, то нужно говорить начистоту. Юра оглядел товарищей и понял, что они не осудят за откровенность. К тому же, иного выхода нет. А Колька? Да ведь каждому ясно, что он давно не тот, каким был прежде, что он в огонь и в воду за товарищей. И не побоится Женьки, и не выдаст отряд
106
никому. Он здорово все-таки помучился, до каких же пор не принимать его обратно?
— Вот что, Коля, — заговорил Юра медленно, подыскивая особые слова, — настало время — мы прощаем тебе все. Мы все видим и понимаем. Тебе представляется случай оправдаться. Может, ты подозревал, что мы с Женькой ведем борьбу? Так вот, скоро наступит решающий момент и понадобится твоя помощь.
О многом Коля догадывался и раньше, но такого не ожидал. Ребята хотят схватить самого Женьку и самого Резаного! Смогут ли? Раздумывать, однако, над этим вопросом он не стал. Конечно, он согласен пойти с ворами, он сделает все, что надо. Коле захотелось сейчас, сразу же хоть немного помочь ребятам. Он сказал:
— Знаете, а за вами следят.
Дзержинцы это знали, а вот кто, зачем?
— Вовка Ежов и другие следят за вами.
Тут все с места повскакали. Вовка? Да как он смеет! Дать ему в нос за такие дела. Они серьезным и опасным заняты, а Вовка путается, с толку сбивает.
Когда успокоились, то решили позвать Вовку и выведать, что он знает. Тут как раз вошел Ромка.
— Ты чего? — спросили его.
— Ничего. Так просто. Кольку ищу.
— Бросай прикидываться, — крикнул Геха. — Вынюхиваешь?
Ромка огляделся, увидел Колю, сказал:
— Не ори, не испугаешь. А зачем вы скрываете от нас?
К нему подошел Юра:
— Зови своих скорей. Будем разговаривать.
Ромка пулей вылетел из комнаты. Через минуту он вернулся с Вовой Ежовым и Васькой. Все трое улыбались, но были настороже.
— Значит, следите? — начал Юра.
— Что дальше? — спросил Вова Ежов.
— Для чего?
— Вы нам отчет не даете, и мы вам не обязаны.
— Что вам известно?
— Что известно, то мысами знаем,— сказал Вова и посмотрел на своих: так ли отвечает.
107
— Ав нос хочешь? — пододвинулся Геха. Но Юра отстранил его. «Драка не поможет, — подумал он, — а дело не ждет. Резаный вот-вот выйдет на грабеж, а тут неразбериха у самих. Еще помешает эта троица, вместо того чтобы помочь». Помочь? Почему бы и нет? Почему случилось такое, что Вовка в стороне оказался? Ведь он бился тогда против Женьки за Сенин велосипед. И вообще он хороший парень, да и Ромка, и Васька Мотоцикл тоже. Они все пригодились бы отряду имени Дзержинского, а теперь без них просто не обойтись. Сейчас дзержинцев пятеро, а так будет девять человек. Сила! Не понадобится и в милицию обращаться за помощью.
— Садитесь, — сказал Юра, — и слушайте. Мы откроем вам всю тайну. Но только смотрите: больше никому. Потому что дело государственной важности, и оно может сорваться, если кто-нибудь проболтается.
Мальчишки поклялись молчать как могила и, довольные, расселись на скамейке. Юра рассказал им все, а когда кончил, Вова Ежов признался:
— А мы думали, что вы шпионов выслеживаете.
— Кто «мы»? — возмутился Ромка. — Ты один и думал. Я знал, что бандитов.
Поспорить им не дали. Дзержинцы приступили с расспросами, что известно ребятам. Оказалось — ничего. Они даже не догадались, кто такая девчонка, которая проносилась часто по коридору в штаб. Один раз Ромка выследил Геху, да и то ничего не понял тогда и упустил его под конец.
— Так это ты следил? — удивился Геха. — А кто же тот пирожок?
— Какой пирожок?
— Ну, мужик, который за мной вышел из парадной?
— Не знаю, — сказал Ромка. — Он просто спускался по лестнице.
— А как же записка? — недоумевал Геха, стараясь скрыть смущение.
— Это я написал, — сказал Коля.
Ну вот, и выяснилось все. Все, что касалось таинственных происшествий последних дней. Оставались неразгаданными только замыслы воров, но и они скоро будут раскрыты. Если Женька решил позвать Колю, 108
то теперь нечего беспокоиться. Преступники не смогут совершить свое дело незаметно.
— Хотите вы вступить в наш отряд? — спросил торжественно Юра и встал.
Ромка, Вовка Ежов и Васька даже обиделись.
— Хотим, конечно!
— Зачем спрашиваешь? Все хотят выслеживать.
— Мы не сыщики, — сказал Юра, — мы отряд по охране порядка. У нас цель — борьба со злом всяким!
— Ну и что, — ответил Вова Ежов. — Все хотят бороться.
Сеня раскрыл папку с бумагами, бережно вынул заветный лист и положил перед командиром.
— А теперь, — произнес Юра, — новые бойцы нашего отряда подпишут клятву дзержинцев.
— Ту! Ту-ту-ту!.. — загудел марш Вова Кружков, другие ребята подхватили.
Первым подписался Коля Спирин, за ним — остальные. Потом командир отдал приказы на вечер: Вова Кружков следит за Женькой, Геха — к дому Резаного. Его сменит с восьми Витя.
— А мы? — спросили новые дзержинцы.
— А уроки вы сделали? — спросил Юра.
— Сделали, — сказал Коля, остальные замялись.
— У нас так заведено, — сказал Юра, — домашнее задание делать сразу после школы, вот. Чтоб вечер свободный был, иначе нельзя. А то может получиться, что поймаем бандитов, а про нас скажут тогда: «Группа двоечников в опасной и продолжительной борьбе...» И так далее. Хорошо?
Вова Кружков открыл тем временем сундук, который так смущал Ежова с товарищами, вытащил оттуда синее пальто и платок. Ромка успел заглянуть: никакого оружия в сундуке, конечно, не оказалось. Зато были веревки, фонарики. Понятно — бандитов вязать придется.
— Ладно, — вздохнул Ромка, — тогда мы пойдем. А завтра, когда уроки сделаю, задание дашь?
— Посмотрю, как обстоятельства, — деловито ответил Юра.
Когда вышли на улицу, Ромка пробормотал недовольно :
— Больно задается Юрка.
Ю9
— Ничего он не задается, — возразил Васька. — Тебе это только кажется, потому что он командир. Эх, зря мы сразу с ними не были.
— И теперь не поздно, — сказал на это Вова Ежов.
СХВАТКА ВО ТЬМЕ
Было известно: в пятницу в девять часов бандиты отправятся на грабеж. Все было готово: веревки, фонарики, махорка; разработан план захвата воров. Целую неделю ребята ходили сами не свои. Ни в школе, ни на катке, ни дома не оставляли их мысли о предстоящей схватке. Сеня даже похудел за последние дни, Юра стал еще молчаливее, волновались и другие ребята. Только Коля был на седьмом небе от счастья. Он прощен, он вместе со всеми. О, теперь-то он докажет ребятам, что не трус! И не воришка, не отколовшийся от всех жадина и задавала. Пускай опасности будет как можно больше — тем лучше. Он здорово виноват перед ребятами, и нужно по-настоящему искупить вину. Хорошо бы, ранили его бандиты... А Женька лопнет от досады и злости, когда узнает, как его провели. Ведь он думает, что Коля его послушал.
— Слышь, Портянка, в пятницу в полдевятого будь во дворе. Ты мне нужен, понял? — так Женька приказал Коле в среду.
— А зачем?
— Узнаешь, чего раньше болтать. А не выйдешь— смотри!
И вот настала пятница. Все дзержинцы во втором боковом дворе. Половина девятого. Юра говорит:
— Ну, Коля, иди к воротам. Пора. Сейчас Женька подойдет.
Без двадцати девять появляется Бугров, кивает Коле, и они медленно идут по улице. Вова Кружков наблюдает за ними, остальные дзержинцы группами движутся вдалеке, видя только своего разведчика. На углу Женька останавливается возле витрины, ждет. Ждут и ребята, замерев на местах, указанных командиром.
110
Я все-таки считаю, необходимо сообщить й милицию. Попросим только одного человека в помощь, а всю операцию проведем сами, — поеживаясь, говорит Сеня.
— Ты что? — возмущается Геха. — Да если они узнают, то сразу скажут: «Идите домой, малыши». И не дадут даже участвовать в схватке. Ты этого хочешь?
— Так ведь мы можем не одолеть.
— Девять-то человек двоих? В бараний рог скрутим! Не трусь.
Сеня умолкает, чтоб не думали, что он трусит. Молчит и Юра. Снова и снова он обдумывает предстоящую операцию, — все ли правильно. Геха, Вовка Ежов, Ромка и он сам, как сильнейшие, кинутся на Резаного. Им еще помогут Сеня и Вова Кружков. Тут, пожалуй, сил хватит. А победят ли Коля, Витя и Васька Мотоцикл Женьку? Правда, воры будут валяться, может, сознание потеряют, когда упадут. Их ослепят фонариками, засыплют лицо махорочной пылью, мгновенно накинут веревочные петли. Но вдруг что-то не получится? Нет, нет! Все продумано, все решено, и совсем не обязательно бежать в милицию за подмогой.
— Геха, — говорит Юра, — ты только не задави его, когда на шею петлю накинешь. Если не понадобится, ты вообще не накидывай на шею.
— Постараюсь, как лучше, — смеется Геха.
— Я Женьке один прием сделаю, — шепотом говорит Васька, — в книжке про шпионов читал. Не псмню, какая книжка, а прием помню: на глаз надавлю. Жутко больно, сразу перестанет сопротивляться.
— Не надо на глаз, — говорит Сеня, но его уже не слушают.
Вова Кружков машет с той стороны улицы: Резаный явился. Ну, началось!..
Резаный здоровается за руку с Женькой, треплет Колю по плечу, и они идут к автобусной остановке. Как хорошо, что ребята все предусмотрели, собрали целых три рубля на такси.
— За машинами! — командует Юра. Витя и Сеня бегут к стоянке. Быстро летят минуты. Вот подошел автобус, и воры с Колей вошли в него. Вот уже тро
111
гается с остановки. Ребята сбились в кучу, беспокойно крутят головами, глядя вслед удаляющемуся автобусу и в другую сторону — откуда должны показаться их машины. Неужели нет такси, неужели опоздают?
— Едут! — подпрыгивает на месте Вова Кружков. Мальчишки переводят дух: успели! Быстро ныряют в сверкающие «Волги», усаживаются на роскошных кожаных сиденьях. До чего же здорово в великолепных автомобилях мчаться за бандитами!
— Затем автобусом,— говорит, смущаясь,Юра.— Только, пожалуйста, не догоняйте совсем. На расстоянии.
Шофер подозрительно глядит в зеркало, где отразились напряженные лица ребят, но, не говоря ни слова, ведет машину так, как надо. Позади мчит второе такси. Проехали Семеновский, по всей Оружейной, пересекли проспект Ленина.
Наконец Резаный со своими подручными выходит из автобуса. Они быстро идут и сворачивают за угол. Машины с ребятами на самой малой скорости ползут следом. Но так ехать опасно: воры могут заподозрить неладное.
— Это то место! — вскрикивает вдруг Геха.
— Какое? — спрашивают его.
— Ну, куда Резаный ходил, когда я следил за ним. А Ромка за мной.
— Правильно! — вспоминает и Ромка.
— Остановите, — просит Юра, и обе «Волги» тормозят возле арки большого дома. Ребята не вылезают еще некоторое время, пока воры не отходят подальше. Потом быстро выскакивают из машин.
— Пошли, — командует Юра, — Вовка, вперед!
Дзержинцы с предосторожностями крадутся за жуликами, вслед им удивленно смотрят шоферы.
Войдя в парадную, Резаный облегченно произнес:
— Спасибо богу Исааку, у ворот никого не было.
— Никого, — подтвердил Женька, — ни дворника, никого.
До самого последнего момента главарь не говорил Женьке, а тем более Коле, что и как нужно делать. Только на месте сказал:
112
— Значит, так. Ты, Колюшка, гаси свет, когда мы поднимемся. Достанешь до выключателя? Вот он здесь, за дверью. Погасишь и беги, возьми такси. Поставь его около парадной. Потом тоже наверх. Это на четвертом этаже. Если кто включит, погаси снова. Света не должно быть, чтоб никто не видел нас. Стой на площадке, Колюшка, и жди. Когда приоткрою дверь, цын-канешь — можно ли выпуливаться, понял? Ну, все.
— Понял, — сказал Коля и выругался для убедительности. И улыбнулся, едва воры отошли от него. Его радовало, что не хотят они света: ведь это как раз и нужно ребятам. «Вот мы вам сейчас покажем в темноте! » — подумал он и щелкнул выключателем.
Тишина на лестнице будто еще плотней стала. Кажется, что на свете вообще нет ничего живого. Но вот звякнул наверху ключ Резаного, хлопнула дверь. И снова тьма и тишина.
Коля выскочил из парадной, махнул своим. Через минуту все уже на местах: каждый знает, где ему быть.
Лестница, на мгновение освещенная фонариками, оказалась точно такой, как в их доме. Такие же два столба старинного лифтного механизма; против квартирных дверей к ним примыкает сетка ограждения. Те же пять этажей, и в каждом три марша по девять ступеней, две площадки на поворотах и еще одна большая площадка — этажная.
Коля, Вова Кружков, Сеня и Ромка поднялись немного выше четвертого этажа, другие ребята остались на нижней промежуточной площадке. Юра привязал к стояку перил тонкую, но прочную веревку, натянул ее поперек лестницы и сел на ступеньку, держа конец в руках. Здесь главный участок засады. Воры должны в темноте споткнуться, грохнуться и скатиться по ступенькам. Внизу на них, зашибленных и лежачих, кинутся одни, сверху подоспеют другие. Все в порядке, дзержинцы готовы к схватке.
Прошло минут десять. Не десять, а вечность в кромешной тьме, давящей тишине, в которой слышно даже дыхание. Вечность томительного и напряженного ожидания.
Вдруг хлопнула дверь — ребята вздрогнули. Но это ниже, это еще не воры. Слышно, как кто-то спус
8
Дзержинцы
113
каясь, ругает темноту и какого-то Нестерова. Потом вспыхнул свет.
Ребята, щурясь, взглянули друг на друга. Коля бросился вниз и опять погасил свет, но этих мгновений было достаточно, чтоб ободрились дзержинцы. Все на местах, все готовы, отлично! Скорей бы только выходили бандиты.
Звук осторожно открывшейся двери был неожиданным. Слышится голос:
— Колюша? ..
— Порядочек, — тихо говорит Коля, — выпули-вайся.
Звучат торопливые шаги и вдруг... грохот, приглушенная злобная ругань. С двух сторон, наверху и внизу, вспыхивают фонари, и все видят, как скатывается по лестнице скривившийся от боли Женька. Впереди него подпрыгивает большой узел, рядом, слов-
114
но поезд на стыках, стучит, сползая по ступенькам, чемодан. Резаный остолбенел на миг, всего полметра не дойдя до ловушки. Он бросает ношу, глухо рычит: кто-то сильно толкает его в спину. Туда, где натянута веревка, где воет Женька и мелькают в полутьме фигуры. Резаному мешает слепящий глаза свет, но он понимает: «Засада!»
Он хватается за перила, чтоб не скатиться, как его напарник, прижимается к ним спиной и оборачивается к нападающим сверху. Но и отсюда бьют в глаза яркие огни. Юра всего в метре от бандита, он бросает горсть табаку. В это мгновение Резаный прикрывается ладонью от света, и лишь немного едкой пыли попадает ему в глаза. Вторая рука вора в кармане. Снизу спешат Вова и Геха, сверху Ромка, Сеня, Вова Кружков. Уже мелькает петля, сыплется рой махорки, когда наступающие видят револьвер в руке бандита. Револьвер!..
8*
115
Но Юра рядом с Резаным, он не растерялся. Удар под руку, грохает выстрел, гаснут фонарики — мишень для бандита. Слышно, как сыплется штукатурка, стонет внизу Женька. Одновременное выстрелом Юра приседает от удара в колено: это вор пнул наугад. Страшная боль, но еще страшней мысль: «У него наган!» Резаный бежит наверх, за ним Вова и Геха,— не испугались, молодцы! Слышится чье-то падение. И опять: бум, бум!
Два выстрела необыкновенно гулко звучат под сводами парадной. Не угодил ли в кого? Но нет, не слышно крика. На миг вспыхнул чей-то фонарик, нащупал спину Резаного. Он бежит зачем-то на пятый этаж. «Может быть, там чердак?» — думает Юра и, превозмогая боль в колене, мчится вверх по лестнице.
Резаный палит в воздух, чтобы напугать. За убийство — расстрел, убивать он не намерен. Этого не знают ребята, но все равно бесстрашно бросаются за бандитом. Единственная мысль владеет ими: «Не упустить!»
В это время раскрывается дверь, и из нее в темноту падает широкая полоса света. Хлопают двери ниже и выше, лестница местами слабо освещается, и в этом призрачном дрожании тьмы дзержинцы замечают что-то, черным комом летящее вниз.
Это не «что-то», это Резаный!
«Вот он!» — слышится чей-то голос, и опять три луча освещают Резаного. Юра даже не думает о нарушении приказа о молчании. Был такой, чтоб воры не узнали по голосам, что их атакуют мальчишки. Он в отчаянии, перегнувшись через перила, смотрит вниз. Ярко освещенный Резаный скользит — не падает! — по тросу лифта. Зудит и трепещет трос, протянувшийся от потолка парадной донизу. Две секунды, и вор уже на коробке подъемной кабины. Ребята видят, как Резаный, отпустив трос, вновь выхватывает револьвер, вздергивает голову, поднимает руку. Все невольно отскакивают от перил, но тотчас с предосторожностями выглядывают. Поздно — Резаного уже нет на лифте. Бухает дверь, и на лестнице повисает тишина. Молчит даже скрученный Женька, молчат перепуганные жильцы в приоткрытых дверях квартир. Но лишь секунды длится безмолвие.
116
— Скорей! — кричит Юра. — Остаются трое с Женькой. Все на улицу. Бегите во все стороны!
Ребята стремглав несутся вниз. Воет и ругается Женька, понявший, наконец, кто его схватил. Раздаются голоса людей, выскочивших на выстрелы. И вот лестница освещается.
Жильцы недоуменно и с опаской оглядывают место битвы. Что здесь произошло? Валяются два чемодана, большой узел, веревки, шапки; кругом рассыпана пыль, растоптана обвалившаяся штукатурка.
— Как это понять? — спрашивает у Вити какой-то мужчина.— Кто вы такие?
Витя глядит на Юру. Тот, задрав штанину, ощупывает ногу. Мужчина и все кругом теперь тоже смотрят на командира. Юра встает.
— Мы — дзержинцы! — говорит он.
ТАЙНЫ БОЛЬШЕ НЕТ
На другой день Юра, сидя за домашними уроками, никак не мог сосредоточиться. Во всем доме и даже каким-то образом в школе стало известно, что они поймали на месте преступления вора Женьку Бугрова. На переменах и после уроков дзержинцев осаждали с расспросами одноклассники; возле дома встретила целая толпа мальчишек и девчонок. Даже старшие ребята с уважением разглядывали героев. Папы и мамы попросту ахали, не находя слов. Это радовало, но было еще почему-то и неловко.
Если они герои, то им всегда надо держаться по-особенному.
Но как? Юра долго рассматривал себя в зеркало, долго размышлял и, наконец, решил, что лучше не быть такими героями. Получается, будто они единственные, а что в этом хорошего? Лучше бы все были героями, чтоб не выделялись дзержинцы, не были особенными.
Пришел Геха и поразился:
— Задачки решаешь? А я вот не могу.
— Почему это ты не можешь?— сердито спросил Юра.
117
— Ну как же! Все интересуются, спрашивают. В милиции сказали, что будем награждены.
— За то, что Резаного упустили?
Геха умолк. Да, нехорошо получилось. Конечно, если б сразу обратились в милицию, то не убежал бы главный бандит. Когда подоспели милиционеры, вызванные шофером такси, Резаного и след простыл. Прав Сенька был, да что теперь говорить. Надо думать, как исправить ошибку. Резаный никуда не уйдет, но какой интерес, если его поймают другие?
— Все равно наградят, — сказал после паузы Геха. — Капитан сам говорил, что наградят. Юра, а тебе что лучше: медаль или большущая денежная премия?
— Знаешь что? Иди-ка уроки делай. Не выучишь — двойку сразу поставят, вот. И не посмотрят, что ты герой, — сказал Юра, а сам подумал: «Спросит же такое — медаль или деньги? Кто ж тут будет раздумывать? А вообще-то и не в награде главное».
Геха ушел, дивясь на командира: подвиг совершили, а он сидит себе и высчитывает, сколько свеклы собрали с гектара. Как он может?
Вечером дзержинцы собрались в штабе.
— Я думаю, что теперь незачем скрывать отряд, — сказал Юра. — Все известно. К тому же Женька пойман — и не нужно таиться. Пусть Геха напишет вместо этих букв название: «Штаб отряда имени Дзержинского ».
— Правильно! — согласились ребята.
— Я напишу, — сказал Геха. — А вот такое: Ванька Самсонов с нашей лестницы спрашивает, можно ли ему вступить в отряд.
— Так он большой! — крикнул Вова Кружков. — Не надо нам старших. Еще командовать станут.
Разгорелся спор. Одни считали, что старшие ребята пусть свои отряды создают, другие говорили: так хуже будет. Все вместе, а дзержинцы особой кучкой — куда годится? А в дверь уже просовывались головы, доносились голоса :
— Это нечестно! Могли бы и нас позвать.
— Как будто только они хотят охранять порядок!
Вошел, постучавшись, Константин Александрович с другими членами домового комитета, за ними вва-118
лились мальчишки и девчонки. Когда взрослые расселись, Константин Александрович сказал:
— Ну, рассказывайте, герои, как было дело.
— Ну, было, — насупился Юра.
— А вы не задавайтесь,— выступил вперед Игорь Потанин, — вас народ спрашивает.
— А зачем героями называть?
Константин Александрович улыбнулся:
— Не обижайтесь, ребята. Я это вполне серьезно. Ведь стреляли, говорят.
— Стреляли, три раза даже.
— Ну, вот. Так вы рассказывайте, все хотят знать, и старшие ребята, — кивнул Константин Александрович в сторону Игоря, — и ваши товарищи, которых вы почему-то не приняли в свою дружину.
«Товарищи, которых не приняли», а их было человек пятнадцать, считая девочек, — нетерпеливо ждали. Ждали парни и девушки, ждали взрослые. Юра посмотрел на Сеню.
— Говори ты.
Сеня поднялся, поправил очки, откашлялся. Он, видимо, тайком готовился к такой речи, потому что начал, как заправский докладчик:
— В нашей стране преступления — вещь редкая, потому что люди имеют полную возможность жить честно. Однако некоторые типы не хотят.
В том же духе Сеня продолжил рассказ об отряде, но его не перебивали — о главном он говорил. Геха морщился, Вова Кружков попробовал вставить словечко, его угомонили. Но зато, когда Сеня дошел до схватки во тьме, все дзержинцы отвели душу. Ведь толком никто не знал, как в целом происходила борьба, каждый мог говорить лишь о том, что делал он сам, об остальном предполагали. Теперь все выяснилось.
Резаный не упал, как Женька, потому что не дошел до веревки, и это расстроило планы ребят. Коля, вместо того чтобы помогать Вите и Ваське связывать Женьку, пытался столкнуть Резаного вниз. Хорошо, двое справились с оглушенным Бугровым, а то и его могли упустить. Резаного Коля так и не столкнул. Геха и Вова Ежов снизу кинулись йа бандита, другие ребята набросились сверху. Они успели бросить по
119
горсти табаку, Геха уже чуть не накинул петлю на Резаного, когда грохнул выстрел. В наступившей затем тьме Вова Кружков различил шум тяжелых и быстрых шагов надвигающегося на него Резаного. Вова бросился ничком поперек площадки, и вор, споткнувшись, упал. Тогда-то он и выстрелил еще два раза, опасаясь, что на него, лежащего, навалятся преследователи. Это на какое-то время остановило Сеню и Ромку, которые были рядом. Резаный успел вскочить. Он пробежал наверх, перекинулся через перила, встал на небольшой выступ лестницы в том месте, где не было сетки, и прыгнул. Гехе, опередившему всех, показалось, что Резаный бросился в пролет. Но тот на лету ухватился за трос лифта и в две секунды соскользнул вниз. Если б Геха знал, что бандит выкинет такой трюк, то поймал бы его за полы пальто. И тогда Резаный рухнул бы с четвертого этажа, не дотянувшись до спасительного троса. Но...
В общем, главарь ускользнул. Промешкай он с Женькой в квартире минуты три — и милиция успела бы его задержать. А так задержали только Женьку и всех ребят тоже. Разобравшись, дзержинцев сразу отпустили, а Женька теперь в тюрьме. А ребят будут вызывать, чтобы дали показания. И еще награду, может, дадут.
Когда дзержинцы кончили, поднялся такой крик — уши затыкай.
— Эх вы! — упрекали одни. — Не могли сами позвонить в милицию. Посторонний шофер — и тот догадался.
— Если б всех позвали — не упустили бы!
— Пусть девочек тоже принимают! Скажите им, Константин Александрович.
— Тише, ребята, тише! — крикнул Константин Александрович и заговорил. Он сказал, что пришла пора сделать из маленького мальчишеского отряда большую народную дружину. Он много еще чего сказал — председатель домкома, — а закончил свою торжественную речь такими торжественными словами:
— Пусть не достанется каждому схваток с ворами, пусть не будет выстрелов. И лучше, если их не будет. Но всем, желающим добросовестно, без подсчетов подвигов и выбора героических дел, бороться со
120
злом, найдется дело. И тогда, ко всем и каждому в отдельности придет настоящая, лучшая из всех слава — слава честного человека.
Дружина стала делом решенным. Само собой разумелось, что не одни только дзержинцы составят ее. Но споры не затихали.
— Мы не имеем права называться именем великого человека, — говорил Игорь Потанин. — Такое звание присваивают компетентные органы.
— А ты и не называйся, тебя не просят! — крикнул Геха.
— Кому от этого плохо? — возразил и Сеня.
Однако дзержинцы обеспокоились, стали совещаться. А вдруг и правда нельзя так называть отряд? Наверно, разрешение нужно иметь. Как же быть?
Они приступили с вопросами к Константину Александровичу. Тот быстро успокоил ребят и велел слушать, что говорят старшие. А они и не говорили, они кричали.
— Ходить по улицам и подбирать пьяниц, — рубила ладонью воздух черноволосая девушка, — это слишком узко! Воров и без нас ловят. А вот лгунов, забияк, жадных все оставляют в покое. До каких пор мириться? Ведь они тоже нарушают порядок, нравственный порядок.
Дзержинцы не спорили с ней. Она права: у Кольки началось с малого. Но они все же будут там, где больше опасности, где смелость нужна. Долго еще говорили, а потом решили так: дружина в доме будет одна, но в ней самостоятельный отряд младших, который останется отрядом имени Дзержинского.
Стали записывать в отряды: старших в свой — Игорь Потанин, младших — Юра Петров. Всем не терпелось поскорей попасть в список.
— Что вы прете? Не успеете, что ли?
— А ты сам чего лезешь?
— Я уж три раза повторяю: Морозов!
— Подумаешь, Морозов. Пиши меня — Зубкова Нина!
Геха и Вова Кружков сидели рядом с командиром. Они следили, как рос столбец фамилий, среди которых частыми были окончания «а».
— Девчонок сколько, — вполголоса сказал Во
121
ва, — туда же! На Резаного бросаться с веревкой будут?
— Действительно, — вздохнул Геха. — Танцевали бы себе в самодеятельности, тоже дело. А они — в боевой отряд!
Девочка, стоявшая позади, расслышала, несмотря на шум.
— Ага! А сами переодевались в девчонок.
— Да ладно, — сказал Вова. — Записывайся, чего там. Может, пригодитесь раны перевязывать. Или даже в разведку. Всем дела хватит, если без подсчетов подвигов и выбора героических дел.
СЛЕДСТВИЕ
Вова Кружков и Сеня сидели в коридоре перед комнатой следователя. Там Юра, его вызвали первым. Вова рассказывал от нечего делать:
— Мама как узнала про все, так сразу заплакала почему-то. Странно. Ей гордиться надо, а она: «Куда ты лезешь, горе мое! С ними милиция не может совладать, а ты лезешь». Я говорю: «Вот мы будем помогать и другие тоже, тогда совладаем». А она: «Пырнут финкой». Не понимает, что нам теперь нельзя не бороться с бандитами.
— А меня отец хвалил,— сказал Сеня.— Он только сердился, что на следствие утром вызывают.
— Это ничего, это хорошо даже. Денек отдохнуть неплохо. Я как раз историю не учил.
А в кабинете Юра отвечал на многочисленные и, казалось ему, ненужные вопросы. Он с нетерпением ждал, когда можно будет сообщить все подробности, представить фотографии и дневник отряда. Но следователь спрашивал о другом. Потом отослал Юру в коридор и пригласил в кабинет Вову Кружкова.
— Ну что? — спросил Сеня Юру. — Резаного поймали? Что говорит следователь?
— Не поймали, — покачал головой командир. — А капитан все про обворованную квартиру задает вопросы. Еще, как одеты воры были да что выносили из вещей.
122
— Адреса ты сказал, какие мы знаем?
— Он не спрашивает. «Потом», — говорит.
Минут через десять вышел Вова, и тогда к следователю вызвали Сеню. Потом и ему велели подождать в коридоре. Ребята сидели и терзались тем, что упустили Резаного. Правда, пока никто не винил их, но все равно от этого было не легче. Ведь такую непростительную глупость совершили! Хоронились от всех, от милиции, а сами не справились. Эх, если бы все сначала!..
— Войдит все, — открыл дверь следователь и, когда ребята вошли, указал на кресла. — Садитесь удобнее и рассказывайте. У вас ведь отряд? И вы давно выслеживали Бугрова, так?
Юра разложил на столе документы отряда, доложил обо всем по-военному кратко и точно. Капитан с любопытством посмотрел на него, словно только теперь заметил. Потом сказал удивленно:
— Как же вы решились?
Юра опустил глаза. Вот уже третий день все, будто сговорившись, поражаются: «Как же вы решились?» Сначала этот вопрос льстил ребятам, потом стал безразличен, а теперь неприятно даже слышать такое. «Ну что особенного,— мысленно ответил Юра,— что вы все заладили? Любой с радостью сделает то же». А Вова сказал:
— Решились. В революцию и не то бывало.
Вошел пожилой, тучный и неторопливый майор. Волосы с проседью, лицо в глубоких морщинах. Сразу видно — старый чекист.
— Сидите, сидите, товарищи, — сказал майор и обратился к следователю. — Те самые?
— Так точно, товарищ майор!
И капитан стал пересказывать историю борьбы дзержинцев с ворами так, будто сам был ее участником и гордился этим.
— Смотрите, — восхищенно говорил он, — вот по дням и даже по часам времяпрепровождение Бугрова. Адрес Курганова, адрес спекулянта. Вот подготовка кражи. Фотографии. Смотрите — здесь все. Теперь Бугров не сможет отрицать свое знакомство с Кургановым : за одним столом сидят.
Ребята переглядывались: кто это Курганов? Ре
123
заный? Но ведь его Женька по телефону Ворониным называл. Они спросили, и майор ответил им:
— Курганов это и есть Санька Резаный. Он по чужим документам жил. Матерый бандит. Он давно скрылся, уехал из города после неудавшегося грабежа, и вот только объявился. Молодцы, ребята, большое дело сделали. Мы, признаться, не думали, что Курганов вернется.
Майор даже намеком не коснулся мальчишеской вины. Ребята были довольны. И правда, зачем говорить о том, что они сами давно поняли. Майор расспросил еще об отряде, а под конец сказал:
— Обязательно побываю у вас.
— У нас теперь не отряд стал, — похвастал Вова, — у нас целая дружина.
— Тем лучше. Замечательно! Побываю, познакомлюсь со всеми. Поговорим, как действовать сообща, чтоб недоразумений не случилось. Ну, до свидания.
Около трех часов в кабинет постучали. Следователь оторвался от бумаг — в дверях стоял мальчишка.
— Тебя вызывали? — спросил капитан.
— Нет, но мне надо. Я — Коля Спирин.
— Рад видеть. Что же ты хочешь, Николай Спирин?
— Я по делу Бугрова.
— А-а! — протянул следователь, листая бумаги. — Спирин, Спирин... Мы тебя вызовем после.
— Мне сейчас надо. Я не могу после.
Следователь откинулся на спинку стула.
— Пойми, Спирин: по этому делу будет опрошено не менее двадцати свидетелей. И если каждый станет являться без вызова, когда ёму вздумается, то я не смогу работать. Иди домой, тебе пришлем повестку.
— Но мне сейчас надо рассказать все!
— Расскажешь, когда вызовут. Иди и * не мешай мне.
— Я — вор! — крикнул Коля в отчаянии. — Я был вором вместе с Бугровым. У меня даже кличка блатная есть. Мы в автобусах лазали по карманам.
Капитан шумно отдулся, отодвинул папку.
— Ну и дела! Рассказывай, Спирин, сначала.
124
Когда Коля открылся во всем, следователь ушел куда-то и его долго не было. Вернувшись, он объявил:
— Заявок на пропажи нет. Так что юридически ты не виновен, Спирин. Арестовать мы тебя не можем, но если б и могли, то не сделали бы этого. Ты доказал свое исправление, вину, можно сказать, искупил. Ты свободен. Но учти: кроме нас, есть твои товарищи. Как они посмотрят на все это? Советую обо всем рассказать им, чтоб навсегда очиститься от грязи, к которой ты прикоснулся.
— Они знают. Я им первым говорил.
— А родители?
Коля не ответил, упер подбородок в грудь.
— Вот, Николай, чтоб не опускать глаза, чтоб чувствовать себя человеком, нужно признаться людям. Всем, понимаешь?
Разве не знает этого Коля? А вот знает ли капитан, как трудно, ужасно трудно про все сказать маме? И отцу, когда он приедет с Севера. Но все равно — это дело решенное.
— Я скажу! — твердо проговорил Коля.
— Не сомневаюсь, — улыбнулся капитан и протянул на прощание руку.
Много раз вызывали ребят на следствие по одному, по три, по шесть человек. А однажды назначили явиться всем на допрос Бугрова. Это очная ставка называется. Дзержинцы пришли, заполнили весь кабинет: в креслах расселись, на стульях, стоя ожидали появления грозного когда-то вора. Женька вошел. Ох, и вид был у него, у этого Женьки! Руки бессильно болтаются, ноги еле идут; сгорбленный, похудевший, под глазами черно. Можно б смеяться над ним, но он до того жалок, что противно стало ребятам. Давно ли кулаком в грудь колотил: «Я — вор!», а теперь весь какой-то общипанный, присмиревший до отвращения.
— Знаете вы этих ребят, Бугров? — спросил следователь.
— Знаю, — не глядя ответил Женька, — из нашего дома. Хорошие пацаны. Я с ними дружно жил.
Вот это сказанул! Вот обнаглел-то! Все так и подпрыгнули. Однако следователь успокоил ребят и стал
125
задавать вопросы, какие нужны для протокола. Когда все было записано и все расписались, Женьку повели обратно. Проходя мимо Юры, он прошипел:
— Погодите. Я еще вернусь!
— Возвращайся,— крикнул ему вдогонку Юра.— У нас теперь двадцать четыре человека в отряде!
Дзержинцы шли из милиции. Играли в снежки по дороге, со всех горок прокатывались по нескольку раз, а сами все по сторонам глядели: не нарушает ли кто-нибудь порядок. Но никаких злоумышленников не попадалось навстречу.
— Что будем делать теперь? — обратился к Юре Ромка. — Наш отряд что будет делать?
— Тысячу раз говорили,— ответил Юра недовольно, — со злом всяческим бороться.
— Так нету его.
— Видеть надо. Вон вчера Ларису на катке сбили. Нарочно кто-то ножку подставил. Она так ударилась, что в школу даже сегодня не ходила.
— Бежим на каток завтра, порядок наводить.
— Пойдем обязательно. Штаб прикажет — и пойдем.
Подлетел Вова Кружков, весь заснеженный.
— Чурики! — крикнул он Гехе. — Я больше не играю! — услышав последние слова Юры спросил: — Куда?
— На каток хулиганов выводить.
— А-а, — понял Вова и сказал: —А он все-таки ходит где-то, Резаный.
БУДНИ ДРУЖИНЫ
В сосисочной на Семеновском, как всегда, многолюдно и шумно. Двое парней небрежной походкой вошли в зал, огляделись и с независимым видом завсегдатаев двинулись к столику в углу. Лысый официант встал на дороге:
— Пожалуйста, молодые люди. Сюда, молодые люди. Сейчас я вас мигом обслужу.
126
— Мы вон туда сядем, в уголок, — сказал один из парней, высокий и худощавый. Он был моложе своего товарища, черноволосого крепыша.
— Там занято, молодые люди. Прошу здесь, садитесь. Здесь не хуже и компания приятная. Вам пиво?
Крепыш скривил губы, щелкнул пальцами и махнул ладонью, будто отстранял официанта. Он гундосо пробормотал:
— Завязывай, старина. Тот столик как раз наш. Мы не лимонады переливать забежали. Ты принюхайся. ..
Официант «принюхивался» — соображал, того ли сорта эти клиенты, которым предназначен уголок. А парни уже расположились, развязно облокотившись.
— Чего смотришь? — усмехнулся старший. — Тащи нам, что посмешней.
— Что вам угодно? — все еще сомневался официант.
— Что на поминках ставят. С белой головкой...
— Ладно, — он оглянулся и тихо: — Но у меня с наценкой, сами понимаете.
— Добро, тащи. Пока одну и пару пива. Ну и закусон.
Через минуту официант подлетел с тарелками и пивом. Ловко метнул все на стол и вытащил из кармана пол-литра «столичной». В тот же миг старший из парней схватил руку официанта, прижал к бутылке его пальцы и вздернул, как боксеру-победителю, вверх.
— Граждане, смотрите! — разом крикнули парни. Пойманный с поличным тщетно старался вывернуться из сильных рук. Прежде чем «столичная» разбилась об пол, все присутствующие успели разглядеть и понять, в чем дело.
— Ага! — поднялся из-за стола толстяк с красноватым мясистым носом. — Попался! Меня на весь мир опозорил, когда я маленькую принес, а сам!..
Люди обступили официанта и парней, требовали заведующего, милицию. Откуда-то. взялись двое мальчишек, стали распоряжаться.
— Игорь, давай с нами буфет осмотрим. Володя, ты объяснишь все милиционеру, Сеня уже позвал.
127
И они решительно двинулись к стойке.
— Куда, куда? — закричала буфетчица.
— Народная дружина, — сказал Игорь Потанин.
— Отряд имени Дзержинского, — сказал Юра.
— Не знаю никаких отрядов. Не смейте сюда заходить, тут деньги. Вы не имеете права!
— Имеют, имеют! — вмешались присутствующие. — На то и дружина. Вот и милиционер пришел. Действуйте, ребята.
Юра и Вова Кружков уже вовсю действовали за прилавком. Буфетчица убежала в служебное помещение, лысый официант мял в руках салфетку, понуро стоял рядом заведующий.
— Ну, нашли?
— Лучше, лучше ройтесь! — раздались голоса.
Старшие ребята, Игорь Потанин и Гехин брат Володя, пояснили милиционеру происходящее:
— Наши дзержинцы давно разведали это дело. У них даже фотографии есть. Здесь водкой из-под полы торгуют. Сейчас увидите.
В это время над прилавком показалась Вовкина голова, он крикул:
— Нашел! Целый ящик.
И поставил на стойку две бутылки «столичной».
У него была самая обыкновенная, нормальная фамилия, но он не любил, когда его называли по-человечески. Он сам всюду назывался гордо — Славка Стальной. И его почему-то побаивались мальчишки в доме и даже из других домов. Весь Короткий переулок должен был подчиняться ему, а если кто осмеливался перечить, то трепка тому была обеспечена.
Стальной остановил на улице троих мальчишек.
— Что вы здесь бродите, шантрапа?
— Мы не шантрапа, — сказал один мальчишка.
— Видали, — обернулся к своим Стальной, — они не шантрапа. — И ребятам: — А защищаться можешь?
— От кого? Зачем?
— Я — Славка Стальной.
— Ну и что? Подумаешь...
Мальчишек отлупили для забавы, и атаман сказал на прощанье довольно:
128
— Теперь будете помнить Славку Стального.
Через полчаса в переулке показалась целая толпа ребят разного возраста. Стальной все еще болтался по своим владениям. Увидев приближающихся, усмехнулся, сказал дружкам:
— Сейчас я им задам шороху!
Он расставил ноги, выразительно зашевелил руками в карманах.
— Что, всю улицу собрали? Толковать пришли? А ну, кто не жидкий — зайдем в подворотню.
А еще через некоторое время Стальной хлюпал носом в штабе дзержинцев и тянул:
— Не бу-ду-у...
На другой день один из приятелей сказал Славке:
— Стальной, валим в садик на горку. Там какие-то чужие катаются.
— Ну их к черту, — ответил он. — Может, они тоже дзержинцы.
В Красный уголок вошли трое мальчишек. Им сразу же бросились в глаза плакаты, стенгазеты, графики разные, которые заполняли все стены коридора. Из комнат доносилась музыка, смех, крики, пробегали мимо веселые ребята, ходили по коридору взрослые. Они почему-то не обращали внимания на вошедших. Мальчишки стали смотреть газеты. Ого, название какое— «Дзержинец»! А статьи-то: «Опасность миновала», «Стальной сдается», «С риском для жизни»! Кто это и как жизнью рисковал? Надо прочесть.
«...Трагедию я застал в самом разгаре. Ильин из пятьдесят третьей квартиры уже перевернул ведро с пищевыми отходами и на всю лестницу грозился их съесть, а его жена горько рыдала и стукала его по макушке...» Дальше писалось о том, как обезоружили — отняли швабру у Ильина четверо дружинников из отряда старших, как «с риском для жизни уложили его спать». Чепуховое оказалось дело, а расписал-то его В. Кружков, расписал! Ребята переглянулись: туда ли попали они?
Подошел круглолицый курносый мальчишка, сказал:
— Читали? Это я написал. Здорово?
9 Дзержинцы
129
— Здорово, — неуверенно ответили пришедшие.— А кто из вас воров поймал в нашем доме?
— Мы, конечно, дзержинцы. А вы из того дома?
— Ага. И ты тоже бился там на лестнице?
— И я. Я даже под ноги Резаному бросился. А вы зачем пришли?
Ребята недоверчиво разглядывали Вову Кружкова. Неужели этот колобок воевал с бандитами? Может, хвастает зря. И как ему говорить, зачем они пришли? Наконец один догадался:
— А где ваш командир? Нам его надо.
— Игоря или Юру?
— Нам того, который у нас в доме воров поймал.
— Пошли тогда, — сказал Вова и повел ребят в штаб.
Все быстро выяснилось. Ребята пришли разузнать о дзержинцах и посоветоваться с ними, с чего начинать. Они тоже думали собрать в своем доме отряд. Отряд по борьбе с бандитами.
— Ишь, чего захотели, — сказал на это Геха. — Вам сразу бандитов подавай. А с мелкими хулиганами кто возиться будет?
— Бандиты — редкая штука, —сказал Юра, солидно подражая старшим. — И мы вовсе не остановились на борьбе с ними. Попадутся — поймаем, а нет, так и другие дела найдутся. Можете посмотреть летопись нашей дружины и узнать, чем мы занимаемся. Вот скоро отправимся на каток порядок наводить. Хотите с нами?
— Известно, хотим!
Ребята быстро договорились о месте встречи и обо всем другом. Потом дзержинцы рассказали гостям о себе, о своих делах. А потом размечтались мальчишки:
— Вот, — сказал Юра, — вот если все ребята захотят, как мы, отряды собрать — здорово получится! Сейчас наш отряд до проспекта Ленина патрулировать будет, а ваш с той стороны. Это же целых пять километров улиц в нашем владении! А потом где-нибудь еще возникнут дружины, и тогда до самой окраины связь будет. А потом и со всеми мальчишками города. Создадим общий штаб, все знать друг друга будем и обо всем будем знать. Понадобится где-то
130
больше сил — другие отряды придут на помощь. Нужно кого-то выследить — во всем городе глаза. Нет, это же сила, когда все заодно!
— Теперь можно не беспокоиться, — вставил Геха. — Уж если в их районе появится Резаный, то не уйдет.
— Приметы запомнили?—спросил гостей Сеня.— Еще фотографии можете посмотреть. Как увидите такого человека — сразу в милицию звоните. Там знают.
— А еще маленьких дел не забывайте, — заговорил Коля. — У нас, например, Люда Бугрова всех сторонится теперь, не выходит никуда. Мы к ней троих девочек приставили. Разузнают и помогут, чем надо. Если у вас есть какие-нибудь такие одиночки, так не бросайте их. Запомнили?
Гости собрались уже обратно, когда пришли Витя, Вова Ежов и Ромка. Витя отрапортовал:
— За время патрулирования особых происшествий не было.
А Ромка рассказал, как увидели они маленькую малышку, которая ревела. Она маму потеряла, а мама-то в магазине тут же была. Ребята достали девчонке большую сосульку, и она перестала реветь.
— Это тоже наше дело?—спросил один из гостей.
— А как же?! — громко удивились все такой непонятливости. — Думать надо!
Когда провожали мальчишек, Вова Кружков сказал напоследок:
— Вы главное не забывайте: высокий, в шляпе, со шрамом на левой щеке. Ходит ведь еще где-то...
ВАЖНЫЕ СОБЫТИЯ
Месяц миновал без особых происшествий. Дзержинцы учились, ходили на каток, бегали на лыжах. Скучать не приходилось. Не приходилось и ломать голову, как сделать «что-нибудь такое». Ребята каждый день обходили дозором свой район, каждый день в летопись дружины заносились разные происшествия. Но они были так себе, не очень интересные. И вдруг случилось вот что...
9*
131
Сеня, Геха и Вова Кружков встретились на углу Оружейной и проспекта Ленина с патрулем соседней дружины.
— Ну, как у вас? — спросил Сеня.
— Ничего особенного. Остановили одного — снежками в девчонок кидался.
— А у нас и вообще ничего сегодня, — сказал Вова и замер, широко открыв глаза. Геха и Сеня посмотрели в ту сторону, куда он глядел, и тоже ахнули: Резаный!
Он был не в шляпе, в другом пальто, прятал лицо в шарф, но все равно ребята его узнали. Резаный прошел совсем рядом и быстро удалялся, а дзержинцы не могли сообразить, что делать. Кричать людям? Но бандит начнет стрелять, и в такой толпе обязательно угодит в кого-нибудь. Неожиданно напасть? Не велено. Наконец, Геха распорядился:
— Сеня! Быстро звони майору Рудакову. Останешься здесь ждать. Покажешь, куда мы пошли. Остальные за мной!
Четверо мальчишек бросились за уходящим бандитом. Резаный шел быстро и даже, к удивлению ребят, не оглядывался. Они едва поспевали шагом. Вот он свернул на набережную.
На углу Геха оставил одного мальчишку из встречного патруля.
Потом пришлось оставить на перекрестке второго, чтоб показал подоспевшей милиции дорогу. А Резаный свернул за угол еще раз.
— Вовка, стой здесь, — сказал Геха.
— Как же ты один? А если снова перекресток?
— Не рассуждай! Придумаю что-нибудь...
И побежал догонять Резаного. Дальше произошло то, чего опасались, — Резаный опять свернул. Геха заметался на месте. Оставить какой-либо знак, чтоб налево шла подмога. Но какой? Нет, не заметят, если шапку бросить ухом в ту сторону. И вообще не годится шапка — подберет кто-нибудь. Ну, а что тогда? .. Тут Геху осенило. Чего он думает?
— Товарищ, вы не очень спешите?
— А что?
— Вы не можете постоять здесь немного?
— Зачем?
132
— Объяснять некогда. Увидите, мальчишки бегут с милиционерами — покажите, что я сюда пошел.
— Да? Нет, я тороплюсь.
Парень зашагал прочь, а Геха схватил за рукав другого прохожего. Тот, хоть и не торопился никуда, однако стоять отказался.
— Кого дуришь? — рассмеялся он. — Сам когда-то обманывал дурачков. Поставим так кого-нибудь и хохочем на той стороне. А он...
Геха не стал слушать. Жутко хотелось обругать такого умника, но и на это времени не было. Резаный уходил все дальше и дальше. Геха остановил сразу несколько человек и, сбивчиво объяснив дело, сказал:
— Хоть один сознательный найдется?
Сознательный нашелся, даже двое: парень и девушка. Геха помчался догонять Резаного. Снова увидел широкую спину, пошел шагом. Злость брала: «Ну
133
что он все топает? Зашел бы куда. Ведь так сто человек не хватит оставлять на постах на каждом перекрестке. Может, все-таки поднять крик? Эх, встретить бы патруль старших!..»
Вдруг Резаный остановился, повернулся и пошел навстречу Гехе. Геха сжал кулаки в карманах, весь напрягся, стараясь пройти мимо равнодушно. Ему казалось, что идет он как-то не так, чем-то выдает себя. Но может, это только казалось? Он глядел под ноги, даже насвистывать стал, но... Резаный крепко схватил Геху за воротник и, не говоря ни слова, втолкнул его в парадную. Тут только он прошипел:
— Следишь, щенок? Больше следить не будешь.
И потащил Геху к лестнице, стискивая до жуткой боли горло. «Сбросит с пятого этажа», — в ужасе подумал Геха и завопил что есть силы:
— Помогите!
Резаный сильно стукнул его по зубам и зажал рот кожаной перчаткой.
Несколько дней спустя в Красный уголок пришел майор Рудаков. Тот пожилой офицер, который так понравился ребятам в милиции и с которым они держали связь. С ним пришли еще комсомольцы из райкома. Народу собралось в тот день полным полно. Были все члены комитета, родители и, понятно, все мальчишки и девчонки дома и из других домов тоже.
Майор рассказал о других дружинах города, расспросил про дела отряда. Потом перешли в большую комнату. Там старшие все подготовили к торжеству, и не зря подготовили. Потому что без торжественности нельзя вручать награды. А дзержинцам выпала большая честь.
— Ваша дружина, — сказал майор Рудаков, — одна из лучших в районе. Существуя сравнительно недавно, она показала себя инициативной и боевой общественной организацией. Даже слишком боевой.
И тут майор впервые заговорил об ошибках мальчишек. Дзержинцам нелестно, конечно, было слушать о том, что по их вине не пойман до сих пор Резаный, но они понимали— говорить об этом нужно. Пусть другие послушают и на ус намотают.
134
— Запомните, — продолжал Рудаков, — мы вам не соперники, а старшие товарищи, более сильные, опытные; и ваша дружина не сборище Шерлоков Холмсов, а маленький боевой отряд огромной армии советских людей. Вы просто не имеете права действовать только на свой страх и риск, потому что дело, за которое боретесь вы — наше общее дело. Общее, понимаете? А общее и делается сообща.
Не только ребятам досталось от майора Рудакова. Он говорил о равнодушии многих взрослых к хулиганам, о попустительстве пьяницам и еще много о чем таком, что слушать папам и мамам было не очень-то приятно. Потому, что они хоть и знают, как надо поступать, но не делают ничего. Забывают, что ли? .. Не все, конечно. Ведь в городе и взрослых отрядов масса. А теперь и еще один, наверно, прибавится. Не станут же взрослые отставать от мальчишек!
— Мы этот вопрос обсудим, — сказал Константин Александрович. — Думаю, что некоторые жильцы нашего дома согласятся войти в состав народной дружины.
Он посмотрел на родителей и те закивали головами. Сразу же нашлись желающие выступить, но тут поднялся представитель райкома.
— Дружина награждается Почетной грамотой, — сказал он, — и мне поручено вручить ее вам. У вас сейчас два отряда, даже три теперь будет, есть штаб дружины — много достойных товарищей. Но думается, что более других заслужили награду ребята отряда имени Дзержинского. Отныне это звание постановлением районного комитета комсомола закрепляется за отрядом, и...
— Ура-а! — закричали мальчишки и девчонки.
— Ура! — грянули старшие ребята.
— Отряд имени Дзержинского! По закону! Ура-а!
Даже взрослые вовсю улыбались. Они были очень довольны и долго хлопали в ладоши. А когда шум утих, к столу пригласили Юру Петрова. Член райкома вручил ему грамоту, и весь президиум собрания пожал руку командира. Юра хотел идти на место, но Константин Александрович остановил, шепнул ему что-то. Юра кивнул и заговорил:
’— Мы все дзержинцы и все благодарим, вот. Мы
136
обещаем... Мы будем всегда так. Мы докажем, что достойны такого звания. И вообще, вот.
Юра покраснел в смущении, что не находит нужных слов, замолчал. Вова Кружков поскорей включил на всю мощность радиолу, и комната оглохла от марша. Даже не слышно было, как хлопают собравшиеся.
Уже перед самым уходом майор Рудаков сказал обступившим его ребятам:
— Вы вот что, товарищи дзержинцы, запомните крепко. Все люди за исключением немногих всегда и всюду придут вам на помощь. Незачем полагаться только на нас, верьте каждому человеку. Если б Ковалев тогда на проспекте Ленина призвал прохожих, а не ждал милицию, то Курганова задержали бы.
— Он стрелять бы стал, — возразил Геха.
— Стрелять он не станет на улице. Знает, что жизнью за это заплатит. А вот без свидетелей на все может пойти. Хорошо еще, что тебя он только запер под лестницей. Могло худшее случиться.
Майор ушел, а ребята долго еще обсуждали его слова. Потом трижды обошли Красный уголок, не находя достойного места Почетной грамоте. Одни хотели в коридоре на видном месте ее прикрепить, другие в общую комнату требовали повесить, третьи... Согласились с третьми: самое место награде — в штабе под портретом Дзержинского.
СНОВА РЕЗАНЫЙ
Не поймешь, город или пригород — Пруды. Ехать сюда можно на поезде, а можно и на трамвае. Здесь кольцо «тройки». Трамвай ходит — вроде бы город Пруды, а посмотришь кругом: домики деревянные, лес недалеко, огороды. Как в деревне. И горы большущие. Крутые такие горы.
До самого вечера катались на лыжах четверо мальчишек. Уже смеркалось, когда пошли к трамваю. А все из-за того так поздно, что Юрка не хотел уходить, пока не съедет с одной горки. Никто не мог устоять на лыжах на этом спуске, а он сказал; «Ска
136
чусь». И до тех пор падал и забирался, пока не скатился все-таки удачно. Тут и Геха решил доказать, что он не хуже, а потом и Вова Кружков, и Витя.
Подошли к остановке, когда никого уже не было в Прудах. Обычно здесь всегда много ребят с лыжами, но сейчас все разъехались. Тишина стоит, темнеет, безлюдно. Только машины изредка прорычат на большой скорости.
— Холодно, — сказал Вова.
— Под вечер, — сказал Геха.
— Что-то трамвая долго нет.
— А вот идет, не видишь огоньки?
К кольцу трамвай подошел совсем пустой, только два человека сошли на остановке. Ребята кинулись в вагон, как вдруг Геха схватил Юру за руку.
— Он!
По шоссе удалялся человек. Ребята растерялись. Кругом никого, только кондукторша и вожатая трамвая. Хоть бы вожатый был, а то две тетки.
— Ну, садитесь вы или нет? — недовольно крикнула кондукторша. — Даю отправление.
— Сейчас, — сказал Юра. И Гехе. — А ты твердо уверен?
— Спрашиваешь! Я его и по походке узнаю.
— Ясно. Витя, садись, и до первого телефона. Номер знаешь? Скажешь: «Резаный в Прудах, дзержинцы преследуют». Выполняй.
Трамвай, грохоча на промерзших рельсах, покатил к городу, трое оставшихся снова встали на лыжи.
Резаный мерно шагал по укатанному шоссе. Тут, в получасе ходьбы, был старенький домик, где нашел он себе убежище после неудавшейся кражи. Хорошо, что оставил прежнюю квартиру — часто думал он — хорошо и плохо. На второй день явилась туда милиция. Женька, видно, сразу же назвал адрес, только он один знал, где живет Резаный. Правильно не доверял он этому Женьке, потому и скрылся благополучно, избежал ареста. Зато теперь нет надежного убежища. Женщина, у которой он поселился, слишком часто спрашивает о работе и о прописке заговаривает. Уходить от нее придется, а куда?
Оглянулся по привычке: пустынное шоссе, занесенные сугробами палисадники, мальчишки какие-то
137
скользят на лыжах. Никого. Курганов прошел метров пятьсот, размышляя о своем собачьем житье, еще раз обернулся. Стой! Что такое — куда это чешут пацаны? Скоро совсем темно будет, а они от остановки бегут. Местные? А может, те?
Он пошел тише, незаметно оглядываясь через каждые десять шагов. Мальчишки тоже замедлили бег. Курганов остановился, медленно достал папиросы, долго чиркал спичками, оборотясь спиной к ветру — лицом к ребятам. Он увидел, как один из лыжников упал на ровном месте, а двое других поднимали и отряхивали его, ничуть не спеша. «Следят! Точно следят. Неужели те самые, что на проспекте Ленина прицепились?» — ПОДуМаЛ ОН И ВДРУГ ПОЧуВСТВОВаЛ ХОЛОД; Задергалась изуродованная щека. Он шел теперь совсем тихо, но и ребята едва передвигали лыжи.
Тогда, в городе, он легко провел мальчишек. Плутал до тех пор, пока не остался один за его спиной. Этого он попросту запихнул в сарайчик под лестницей в знакомой парадной. А как оторвешься от них теперь? «Задавить нужно было щенка, — шептал окаменевшими от холода губами Курганов, — боялись бы идти за мной. Расстрел? Поймать еще надо, чтоб расстрелять Саньку Резаного».
Он пожалел, что не взял сегодня с собою револьвера. Из предосторожности не взял, чтоб не влипнуть случайно с оружием. И вот... «Шмальнуть бы по ним сейчас — сразу удрали бы». Но жалеть было поздно. Курганов прошел мимо домика, где жил, снова зашагал быстро. Он принял решение.
Под ночь не так много, но все же часто проезжали по шоссе машины. И в город, и из города. Курганов остановил грузовик, обратился к шоферу:
— Подбрось, браток, до трамвая. Замерз топать, да и тороплюсь.
— Садись, — ответил шофер, — тут недалеко совсем до кольца тройки. Тебе на тройку?
— Вообще-то нет, но поехали.
Водитель хотел было тронуть машину, но увидел в лучах фар мальчишку, торчащего на дороге с поднятой рукой. Юра стоял, как вкопанный, в ослепительном свете: он не даст ехать шоферу. «Нас трое и взрослый еще — неужели не одолеем?»
138
Водитель сказал:
— Мальчишка что-то. Тоже подвезти просит.
— Пошел! — крикнул Курганов. — Пошел.
Пораженный шофер повернулся к нему и, встретив злобный взгляд, насторожился. В это время распахнулась дверь кабины, раздался голос:
— Товарищ, хватайте его! Он — вор!
— Гони, падла! Дави! — рявкнул Курганов и занес над шофером нож. Отворилась вторая дверца, бандит повернулся, отмахиваясь от кого-то ножом, и шофер, мгновенно выключив зажигание, вывалился на снег.
— Что же вы? — услышал он осуждающий возглас.
— Да он с кинжалом, — поднялся шофер.
— Только с финкой, нагана нет?
— Может и есть. Чуть не зарезал.
Юра крикнул с другой стороны машины:
— Вовка, нападай!
И мальчишка, а за ним парень-шофер бросились к кабине. Курганов выставил нож в их сторону, от Юры и Гехи, которые атаковали через вторую дверь, он отбрыкивался.
— За ногу, за ногу хватай! — орал Геха.
— Убью-у! — ревел Курганов.
— Сдавайся, гад! — кричал Вова Кружков.
Вдруг снова заработал мотор, и машина рвану
139
лась с места на большой скорости. Шофер и Вова, едва не угодив под заднее колесо, отпрыгнули в сторону. Они глядели вслед грузовику и видели, как, болтая ногами, переваливаются на ходу в кузов Юра и Геха.
— Эх! — махнул кулаком Вова. — Я-то не успел!
— Ничего, — крикнул шофер, — сейчас догоним.
И бросился навстречу грузовику, идущему из города. Вова встал рядом с . ним с поднятыми руками. Не отвечая удивленному водителю, они оба втиснулись в кабину. Тут первый шофер быстро заговорил:
— Друг, выручай! Поворачивай скорей и за той машиной. Моя машина. Угнал, видишь. С финкой кинулся.
— Это опаснейший преступник, его нельзя упустить, — сказал и Вова.
А машина уже мчалась к городу следом за той, которую захватил Курганов. В каких-нибудь пять минут проскочили расстояние до кольца трамвая. На остановке одиноко стоял Витя; он, видимо, успел уже сообщить обо всем и вернулся.
— Собери наши лыжи! — крикнул Вова, приоткрыв дверцу. — Они там на дороге.
— Порядок! Все порядок! — успел крикнуть в ответ Витя, пока машины проносились мимо.
«Так, — прикинул в уме Вова, — всего прошло минут сорок. Майор узнал полчаса назад, не меньше. Если они сразу выехали, то должны вот-вот попасться навстречу. Ох, да ведь мы можем разминуться! Юра и Геха лежат в кузове машины Резаного, они не увидят, не дадут знак».
— Остановите! — заволновался Вова. — Остановите на миг.
— Это еще зачем? Упустим.
— Я быстро в кузов перепрыгну. Навстречу едет милиция, надо завернуть их.
Грузовик резко затормозил и тотчас рванулся вперед. Вова стоял в кузове, держась за крышу кабины, и соображал, успеют ли встретиться они с милицией. В город ведет одна дорога и здесь невозможно разминуться. Но минут через десять они домчат до больших улиц, тогда Резаный свернет в любую из них, и помощь пронесется мимо, в Пруды. Пока майор
140
узнает у Вити все, пока развернется, Резаный будет уже в центре города и тогда... Конечно, и там ребята и два шофера постараются схватить бандита, но удастся ли это? Может, наган все-таки при нем?
Тут Вова увидел мчащийся навстречу мотоцикл с коляской и легковую машину. На мотоцикле два милиционера. Сомнений не было: это спешил на помощь майор Рудаков. Но вдруг они проскочат мимо, не обратив внимания?
Вова наскреб в кузове пригоршню снега и едва успел слепить из него комок, как машина поравнялась со встречными. Он бросил снежок в мотоцикл, но промахнулся. Он замахал руками, закричал, что есть силы, но милиционеры даже не оглянулись. Вова забарабанил в крышу кабины, и тут раздался протяжный гудок. Шофер понял, в чем дело, стал сигналить, затормозил. А легковушка и мотоцикл все равно мчались дальше.
Вова в отчаянии засунул в рот варежку. Неужели не поняли? Как могли не заметить? Но вдруг лицо его просияло.
— Жми! — крикнул он шоферу. — Повернули! Едут за нами, ура!
Оглянувшись на одном из поворотов, Курганов заметил за собой целый поезд преследователей. Грузовик, «Волга», мотоцикл гнали на такой же бешеной скорости следом. Ведь это тот мотоцикл, который повстречался, та «Волга»! Они уже третий поворот делают вместе, такого совпадения быть не может. Какую глупость он совершил, останавливаясь перед светофорами, давая нагонять себя грузовику! Ясно, что он с самого начала гнался. Тогда можно было оторваться, а теперь от мотоцикла не уйдешь. Слишком поздно понял погоню Резаный.
— Ух, козел! — обругал он себя. — Оттопался Санек на свободке. Если б «ТТ» с собой, то еще посмотрели бы. А теперь!..
Он покосился на воткнутый в кожу сиденья нож. Что сделаешь с этой игрушкой? «Неужели амба?» — подумал он и снова стал во всю глотку ругаться.
Побелевшими от напряжения пальцами что было силы стискивал Курганов руль. Машина ревела и дрожала, скользила на поворотах, стрелой пролетала
11
перекрестки под запретными огнями. Не выдержав опасной в центре города гонки, отстала «Волга», не видать и грузовика преследователей.
Может, все же улыбнется ему счастье? Курганов покосился назад и вдруг взвыл по-звериному. Незачем было оглядываться: мотоцикл шел рядом. Вот он стал обгонять машину на широком проспекте, вот уже впереди.
— Не дамся! Не дамся же! — заорал бандит в смотровое стекло.
Он резко повернул руль, и машина, едва не сбив пешеходов, рванулась под арку дома. Разлетелась вдребезги фара, заскрежетали крыло и подножка об угол подворотни, хрустнул деревянный борт.
КОНЕЦ КУРГАНОВА
Мальчишки дома двенадцать по улице Фрунзе отчаянно бьются. В воздухе, под светом большущего фонаря посреди двора, мелькают десятки снежков. Раздаются торжествующие победные крики:
142
— Я ему прямо в лоб, Леньке!
— Ха-ха! Получил за шиворот?
— Ура! Девчонки, отойдите. В атаку, ура!
Но атака не состоялась. Задев угол арки, с ревом врывается во двор грузовик и резко тормозит посредине. Ребята отскакивают в сторону: что такое? Почему такая скорость? И вся помята машина — тут что-то неладно. Из кабины выпрыгивает мужчина с ножом в руке. В ту же секунду в кузове вырастают две фигуры. Видно — это мальчишки. Бандит — теперь ребятам ясно, что мужчина настоящий бандит,— не успевает сделать и двух шагов. На него, оттолкнувшись от борта, кошкой бросается один из мальчишек; повис на спине, схватив за горло.
От толчка мужчина спотыкается, падает, увлекает за собой вцепившегося мальчишку. Они мгновение барахтаются на снегу, и вдруг сверкает нож. Мальчишка, вскрикнув, остается лежать, а бандит вскакивает. Но тотчас падает снова. Это второй его противник кинулся под ноги. Отлетают в сторону нож, шапка — так здорово шлепается бандит. Он пытается встать, но мальчишка не отпускает его ног. Тогда, изловчившись, бандит бьет его по голове, вырывается и бежит.
— Что вы смотрите! Нападайте, это Резаный! — кричит раненный финкой. Он тяжело встает, держась рукой за бедро, приваливается к машине. Ребята не знают, что и делать, они не могут прийти в себя от неожиданности. Только Ленька, здешний заводила, подхватывает нож бандита и мчится следом.
Но его помощь уже не нужна. С улицы въезжает мотоцикл, за ним «Волга», и шестеро мужчин бегут наперерез Резаному. Четверо из них одеты в штатское, однако понятно — подоспела милиция. Ленька останавливается и глядит. Он видит, как бандит успевает вбежать в парадную под аркой, милиционеры тоже скрываются в дверях. Ленька хочет проскочить туда же, но его не пускают. Тогда он спешит обратно к мальчишкам, которые так храбро боролись с бандитом.
Раненый сидит на подножке машины, к нему подходит второй, которому досталось по голове. Он даже пошатывается, так его стукнул Резаный.
143
— Что, Геха, — спрашивает раненый, — сильно оглушил?
Геха молчит, ощупывает голову, потом говорит: — А ты? Тебя финкой. Как ты, Юра?
Ребята толпятся вокруг молча. Ленька подходит и возмущается:
— Чего рты разинули? Помогайте людям!
Собираются взрослые: один, другой, целая толпа. Женщины ахают, спрашивают. Кто-то бежит к телефону вызывать «Скорую помощь», кто-то поднимает раненого Юру и укладывает на сиденье в кабине.
В голове у Гехи гудит, и он плохо соображает. Откуда-то появляется Вова Кружков, что-то говорит, потом убегает. И Юра, и Геха думают теперь об одном : Резаный пойман, а вот что их ждет дома? ..
Вова Кружков не успел схватиться с бандитом. Машина, в которой он ехал, здорово отстала. Но все равно еще не поздно помочь милиции. Вова бежит к парадной, где скрылся Резаный. Тут стоят ребята из этого дома, их не пускают на лестницу. Однако Вова протискивается в дверь.
— Куда, куда? — хватает его милиционер. — Назад!
— Да вы что? — кричит Вова возмущенно. — Я — дзержинец! Это мы его выследили!
Милиционер неумолим. Он крепко держит за рукав и не слушает Вову. А сам смотрит наверх. «Ладно, — думает Вова, — хорошо хоть не выталкивает из парадной». И тоже смотрит, задрав голову.
Снизу ничего не видно, только гулко звучат шаги бегущих. Но вот промелькнул Резаный. Отстав на пол-этажа, проносятся по площадке люди с наганами наготове. Их четверо, впереди всех майор Рудаков. Снова, площадкой выше, показывается бандит и за ним милиционеры. Они уже ближе к Резаному.
— Ход на чердак есть? — беспокойно спрашивает Вова.
— Есть ход, — отвечает какой-то мужчина.
— Так как же? .. Уйдет!
— Никуда он не денется. Ход-то заперт.
Опять мелькает Резаный, уже на последнем этаже.
144
Слышится грохот — это он пытается сорвать с петель дверь на чердак. Майор со своими людьми уже не спешит. Не торопясь, готовые к схватке, они шагом идут по лестнице. Им ясно: бандит попался, осталось только скрутить его.
Вова слышит истеричную ругань. Не видно, но понятно, что милиционеры рядом с вором. Ну, все. Сейчас Резаного схватят. Но что это?
— Не возьмете! Не дамся! Глядите, псы, как воры погибают!
Резаный вскакивает на перила в самом конце лестницы. Взлохмаченный, без пальто, стоит над бездной, трясет кулаками. Он готов к прыжку. Все внизу подаются к дверям, чтоб не грохнулось на них тело бандита.
— Не дамся!
«Все же отважный», — думает Вова. Яростный, жут-
кий крик раздается вверху. Вова зажмуривается: «Летит!»...
С характерным воем въехала во двор, забитый мальчишками, «Скорая помощь». Люди в белых ха-< латах протолкались сквозь толпу, окружавшую Юру и Геху.
— Что тут?
— Вот двое раненых, — ответили ребята и указали на дзержинцев.
— Поскорей, он кровью истекает, — сказала одна женщина.
Этого можно было не говорить. В один миг уложили Юру на носилки — ив машину. Туда же повели Геху, он стал упрямиться:
10 Дзержинцы
145
— Никакой я не раненый. Отпустите!
— Раненый, раненый! — крикнул Ленька. — Он его по голове ногой трахнул.
— Подождите хоть. Надо узнать: поймали Резаного? Где Вовка?
Но ждать не стали. «Скорая помощь» на то и скорая. Геху уложили рядом с Юрой, а санитарка сказала:
— Не шевелись. Все хорошо, всех поймали. И Резаного и Вовку. Лежи.
«Что она говорит такое? —подумал Юра. — Ах, да! Она ничего не знает. И мама еще не знает ничего. Мама теперь будет плакать. Но ведь это не страшно — пустяковая рана, и не очень больно. Настоящая рана. В схватке с бандитом. Но мама...»
Машина выехала за ворота. Ребята дома двенадцать выскочили вслед и долго смотрели на красные кресты на задних дверцах. Пока не скрылась из виду «скорая помощь», стояли они и не говорили ни слова. Мальчишки думали.
Уже три дня лежал Юра в больнице. Геху сразу отпустили домой, хотя и признали сотрясение мозга, правда — слабое, а его вот не отпускают. И не пускают к нему никого целых три дня. Только мама ходит со своими гостинцами. Она столько приносит разных сладостей, что можно было б всю больницу накормить. Но здесь делиться не с кем — всем приносят горы еды. Мама три раза приходила, а ничего не сказала толком. Правда, передавала приветы от ребят, сообщила, что Резаного поймали. Но как она сказала! «Этот бандит хотел прыгнуть с лестницы. Даже прыгнул, его чуть ли не на лету схватили». Нет, тут что-то не то, — разве на лету поймаешь человека, если он с пятого этажа вниз головой? Скорей бы приходили ребята!
Был приемный день, и Юра с утра ждал посетителей. Кто навестит — Сеня, Вовка? Или школьные друзья придут первыми? Но раньше всех пришли, конечно, папа и мама. Папа сел и стал улыбаться. И все время так улыбался, только иногда говорил: «Ничего, терпи, моряк».
Зато мама не умолкала.
146
Правда, когда явились ребята, пришлось ей немного потерпеть. Вова Кружков уже от дверей закричал :
— Что там было! Он вскочил на перила и орет: «Не дамся!» Я даже подумал... нет, я просто отошел. А он хотел броситься, да так и не бросился — испугался. Простоял на перилах, пока не стащили, а сам орал: «Глядите, как воры погибают!» Трус оказался и трепло, вроде Женьки, даром что Резаный. Ну, а тебе куда вонзил?
— В бедро, — смущенно ответил Юра. — В мякоть. Я на спине у него повис. Вот и попал сюда.
— Да-а, — сочувственно протянул Вова,— жалко, рану не покажешь — на таком месте. Но все равно ты гордись. Ведь в бою получил такую рану. А вообще это хорошо даже — быстро заживает. Но лучше бы в грудь или руку.
Тут мама напустилась на Вовку, и он не рад был, что на такую тему заговорил. Вовка умолк, тогда Сеня и Коля стали рассказывать новости: Геха в школу не ходит, лежит дома. Старшие ребята строят во дворе горку для малышей. Приходили еще раз мальчишки из соседней дружины. Когда обо всем рассказали ребята, то тоже сложили на тумбочку кучу свертков и ушли.
Сразу за ними пришли другие ребята — из школы. Эти меньше говорили, зато закидали вопросами. Юра долго рассказывал про все, а мама сидела и вздыхала.
Только ушли одноклассники, как новые гости пожаловали. Они тоже выложили кульки со сладостями, один сказал:
— Не узнаешь? Я же Ленька Баранов с Фрунзе двенадцать. Мы тогда так опупели, что не спросили вас ни о чем. И не знали, где искать. Вот в больницу пришли. Вы что — по заданию милиции действовали?
— Нет, — ответил Юра, — у нас свой отряд по охране порядка. Мы сами по себе, но сообща со всеми и с милицией.
— Отряд?—Ленька посмотрел на товарища, с которым пришел. — Вот дают! А нам отряд собрать можно?
10*
147
— Не только можно, даже нужно, — сказал майор Рудаков.
Он стоял в дверях, большой, похожий в белом халате на профессора. Юра обрадовался и смутился: ведь опять не все ладно было в последнем деле. Но майор не стал упоминать об этом. Он познакомился со всеми: с папой и мамой Юриными, с ребятами из дома двенадцать. Поговорили о разном немного, и майор заторопился. Понятно — у него столько дел! На прощание он сказал Леньке:
— Организуете у себя дружину — сходите к дзержинцам. У них есть чему поучиться, опыта хоть отбавляй.
При последних словах майор глянул на Юру, и тот хотел было что-то сказать в ответ. Но Ленька, опередив его, крикнул:
— Конечно! Мы обязательно сходим. Сегодня даже. Чего тянуть — дело не ждет!
МАЛЬЧИШКИ ИДУТ ПО ГОРОДУ
Понедельник. Про этот день говорят—«тяжелый». Для кого как, а для дзержинцев понедельник — самый обычный день. Не лучше и не хуже других дней недели. И в понедельник они, как всегда, выходят патрулировать на улицы.
Мальчишки идут по городу. Мимо проходят люди, проносятся машины. Огни реклам, яркие вечером витрины, перекрестки, ларьки и будочки на углах — все, как вчера, как позавчера.
И, может, ничего не случится сегодня на улице, может, завтра тоже не будет никаких происшествий и никому не понадобится помощь дзержинцев, но все равно — мальчишки идут по городу.
Коля и Витя дошли до угла Оружейной и проспекта Ленина. Здесь дзержинцы всегда встречаются с патрулем той дружины, которая в доме, где Женьку поймали. Пришли они и сегодня.
— Привет, дзержинцы!
— Здорово.
— Сказать, что мы делаем? Грандиозная опера
148
ция по борьбе с преступниками! Почище вашего Резаного будет.
— Ну, говори, не хвастай зря.
Ребята рассказали о своей «грандиозной операции». Они начинают следить за теми шустрыми и модными парнями, которые на Вокзальной площади вьются. Уже установили, что кое-кто из них не работает нигде и не учится, что пьют много, прямо в парадных, и ездят куда-то за город. Не кататься на лыжах, а так просто. Зачем? Все это разведают скоро ребята, и тогда вмешаются старшие дружинники, а если понадобится, то и милиция.
— Вот это будет дело, — закончили мальчишки. — Все равно, как подвиг.
Коля и Витя согласились: стоящее дело, настоящее, и правда — как подвиг.
— Зовите нас, если что, — сказал напоследок Коля, и патрули разошлись.
По другим улицам идут другие мальчишки. Где-то патрулирует группа Вовы Ежова, где-то Игорь Потанин со старшими ребятами. По Октябрьскому шагают Юра, Сеня и Геха. Это самый большой участок района и самый дальний. Потому так далеко уходят от своего дома ребята, что нет еще здесь мальчишеских отрядов. До улицы Фрунзе десять трамвайных остановок. Разделили по пять с Ленькиным отрядом и место встреч назначили. Всюду должны смыкаться контролируемые районы, чтоб нигде не оставалось закоулка для нарушителей. Потом будет легче, потом еще дружины организуются. Можно даже агитаторов послать к мальчишкам в другие дома. А пока приходится ходить по всему огромному Октябрьскому проспекту.
Ленька с двумя мальчишками уже стоял на границе своего района. Дзержинцы поздоровались, стали спрашивать ребят с Фрунзе о делах. Те отвечали и тоже спрашивали. Так уже установилось: встречные патрули рассказывают друг другу новости. Когда переговорили о главном, Ленька спросил Юру, почему-то смущаясь:
— Вот мы думаем, можно нам тоже дзержинцами называться?
149
Юра посмотрел на Сеню, Сеня на Геху, а Геха на Юру уставился. Да, это вопрос! Они долго не могли ответить, и тогда Ленька заговорил сам:
— Я думаю, что можно. Пионерские дружины в школах по-разному называются, а нам по-разному нельзя. Дело-то одно —и такое дело, что по-другому и не назовешься. Дзержинский начинал, мы продолжаем.
— Да, — сказал Сеня, — это верно.
— А ты не знаешь разве, — обратился к Леньке Геха, — что нам по заслугам такое звание дали? Документ дали нам, и мы по закону носим имя Дзержинского.
— Ладно! — остановил его Юра.
— Мы тоже заслужим! — крикнул Ленька.
— Понятно — заслужите, — сказал Юра. — И я тоже думаю, что вам можно дзержинцами называться, вот. Да и не только вам, всем ребятам, кто борется со злом, можно. Мы — что? Мы не единственные...
Мальчишки идут по городу. Они не патрулируют, они на каток идут и даже не думают ни о каких нарушителях. Нельзя же все время думать об одном.
— Сегодня, — говорит Вова Кружков, — снег с крыши сбрасывали. Прямо против нашего окна. И один человек прямо по краю ходил. Ну, совсем по краю, даже дух захватывает за него. Тоже смелость нужна — ведь пять этажей.
— Подумаешь, смелость.— Геха взмахивает коньками. — Я сам могу так ходить. Вот если с десяти километров затяжным прыжком с самолета — это смелость.
— Знаете, — говорит Сеня, — а один летчик выпрыгнул из самолета, парашют не раскрылся и он упал просто так. И жив остался.
— Заливаешь. ..Ас какой высоты?
— С семи тысяч.
— Врешь, — уже уверенно говорит Геха. Сеня обижается и едва не кричит:
— Кто врет?! На свой аршин меряешь! Я могу вырезку из журнала показать, у меня сохранилась.
— А может, в журнале ошибка какая, — сму
150
щается Геха и толкает в бок Витю. — Может ведь это быть?
— Не знаю, — отвечает Витя.
— Не может, — говорит Юра.
Ребята продолжают спор. Они переходят улицу и замечают, как от машины отцепляется на повороте мальчишка. Он с проволочным крючком и на коньках.
— Смотри — колбасничает!—кричит Вова Кружков и глядит на Юру. Геха не глядит, он сразу срывается с места, бежит к мальчишке. Тот замечает опасность и — наутек.
— Да ну его, — говорит Витя, — пошли.
Но его никто не слушает, все мчатся вдогонку за удирающим мальчишкой. Его подводит дорога. Хоть и плотно укатан снег на мостовой, но это не лед. Мальчишка шлепается, ребята окружают его.
— Нашел место, — говорит Юра. — Что — катков мало, что ли?
— Ты нарушитель! — это Сеня упрекает. — Стыдись. Если все начнут по улицам гонять?
А Геха хватает мальчишку за шиворот:
— Вставай, дурак!
— Сам ты дурак, — огрызается мальчишка и поднимается.
Сеня заводит воспитательную беседу. Мальчишка слушает — что ему остается еще? «Ладно, не буду»,— тянет он, чтоб отвязались. В отдалении стоят еще мальчишки на коньках и смотрят на дзержинцев не очень-то дружелюбно.
Юра задумывается. Ясно, что они попусту тратят слова. Разве докажешь этому второкласснику, что на катке лучше, чем на улице за машинами гонять. Ведь прицепиться и лететь на большой скорости за грузовиком — это тоже здорово. Геха сам еще в прошлом году колбасничал и Витя тоже.
Юра берет мальчишку за плечо.
— Ты знаешь, кто мы такие?
— Не...
— Мы — дзержинцы.
Мальчишка хлопает ресницами.
— Мы настоящих воров сами ловим, вот.
— Обма-а-нываешь, — тянет мальчишка, но глядит теперь на ребят во все глаза. Дзержинцы говорят
151
ему, как найти штаб дружины и наказывают прийти вместе с товарищами в гости.
Они идут дальше. Идут и снова болтают о разном. Только Юра молчит. Он думает, как это Витька мог сказать такое: «Ну его, пошли». Ребята даже не заметили его слов, но Юра-то не пропустил мимо ушей. Никому не пришло в голову отмахнуться от нарушителя, хоть и не в патруле они. А вот Витька... Нужно будет поговорить с ним и со всеми поговорить. Может, еще кто-нибудь считает, что он только в патруле дзержинец. А ведь дзержинец — это всегда и всюду, это на всю жизнь.
Мальчишки идут по городу. Над ними синее-синее небо. И солнце необыкновенно яркое сегодня. А воздух — тоже какой-то особенный — пахнет весной и набегает теплыми волнами. Мальчишки невольно улыбаются и щурят глаза.
Куда ни глянешь — всюду знамена, транспаранты, портреты, флажки, цветы. Цветы в петлицах пиджаков, в руках малышей, в волосах женщин; цветы букетами, пестрыми гирляндами. А шары!.. Сколько воздушных шаров сегодня! Они плывут над толпой, взмывают в синее-синее небо, кучатся яркими гроздьями над головами продавцов. Что ни шаг — лотки с разными вкусностями. Не знаешь, куда и смотреть.
Нарядные дома раздвинулись, улицы стали шире. Но все равно они полны народа: сегодня праздник, самый лучший из всех праздников — Первое мая!
Коля Спирин идет в ряду дзержинцев, дзержинцы шагают в колонне, колонна сливается с другими. Тысячи людей! А по всей стране — миллионы’. И Коля вместе со всеми, и все вместе с ним. Это так здорово!
Он улыбается. Товарищам, отстоявшим его в беде, незнакомым мальчишкам, которые завтра, может быть, тоже станут дзержинцами, пожилому полковнику с девочкой на плече. А люди улыбаются ему, Коле Спирину.
Эх, и чудаком он был, когда мечтал о каких-то особых делах, хотел стать необыкновенным чело
152
веком. Вспоминать неохота — на Женьку Бугрова пялил глаза...
Сзади доносится:
Вьется вдаль тропа лесна-а-я, Гаснут звезды ранни-е-е...
Ну что они поют? Что поют в такой день! Коля смотрит на Юру, на Геху. Какие лица у них! Видно, тоже мысленно оглядываются на прошедший год. Да, особенный был этот год. Были простыми мальчишками, сражались на палках, а теперь — дзержинцы!
... Ждать с тобой свидания-а-а!
Вот завели-то. Не могли выбрать другую песню! Песня. А ведь дзержинцам нужна своя песня, марш какой-нибудь. Нет, не какой-нибудь, а особенный. Но и такой, чтобы всем подходил: взрослым, мальчишкам, девчонкам — всем. Чтоб о революции в нем было и о сегодняшнем дне, о суровой борьбе и о замечательной жизни, о каждом и обо всех вместе. Почему еще не придумали такую? Или не вспомнить сейчас? А может быть, это? ..
Мы шли под грохот барабанов, —
Коля запевает слабо. Никто, кроме товарищей рядом, не слышит его. Но вот подхватывают Юра, Сеня, Вовка Кружков. Песня громче, мощней, стройнее:
Мы смерти смотрели в лицо.
Все дзержинцы начинают печатать шаг: раз-два, раз-два. Под такую песню невозможно идти как-нибудь. Присоединяются новые и новые голоса:
Вперед продвигались отряды Спартаковцев — смелых бойцов.
Вот и взрослые подхватывают припев. Впереди, сзади, всюду — раз-два, раз-два. Песня ширится, разливается по всей колонне. И кажется, будто уже и дома, и синее-синее небо гремят:
С веселым другом барабаном, С огнем большевистским в груди!..
153
— Смотри,— говорит вдруг Геха Юре,— вон мальчишка по шарикам из резинки целится. Я пойду.
— Давай. Коля и Витя тоже. Только быстро, не отстаньте.
— Не беспокойся.
Через минуту они догоняют товарищей, приравнивают шаг. Раз-два, раз-два. Знамена, цветы, солнце, могучая и гордая песня. Мальчишки идут по городу. По своему городу.
ТАИНА П-IV
ПОВЕСТЬ
ДЕРЕВЯННЫЕ ОЛАДЬИ
Верхний склад просто так назывался верхним складом. На самом деле это был никакой не склад, а обыкновенная площадка на берегу реки. Здесь высились штабеля бревен, стояли тракторы и три дощатые будочки: столовая, слесарная и обогревалка. Здесь разделывали лес — распиливали длинные стволы на бревна разных размеров. И еще это место называлось биржей.
Радик все это узнал только что, но не сильно удивился. Потому, что удивляться в лесном поселке было некогда, нужно поскорей наматывать на ус всякие неожиданности. Что бревна называются баланами, а рабочие — повальщиками; что в кино надо брать с собой табуретку, а спать до девяти часов считается засоньством. И вообще тут столько нового, неизвестного и интересного, что если б не Федька и Крючок, Радик голову потерял бы, наверно. Но местные мальчишки оказались настоящими мальчишками, и с ними было гораздо лучше, чем в любом пионерлагере под Ленинградом.
157
В воскресенье Радик уговорил их пойти на биржу. Он уговорил их именно в воскресенье потому, что в этот день здесь никого не было и можно было все прекрасно рассмотреть и пощупать собственными руками. Можно посидеть в тракторе ТДТ-54 и подергать рычаги, можно подержать бензопилу под названием «дружба» и еще другую — электрическую К-6. Все можно на бирже, когда нет взрослых. А Федька и Крючок знали лесное дело не хуже настоящих по-валыциков, и они про все очень здорово рассказали и объяснили.
А потом они забрались на огромную кучу еловых лап, вершинок и прочих деревянных отходов и растянулись там под солнышком на своих рубашках. Радик тоже снял рубашку и лег рядом с ребятами загорать. Вообще-то он давно уже загорел до конца за полмесяца, которые прожил в поселке. Целыми днями бегал в одной майке и только в лес одевал рубашку, чтоб не поцарапаться. А Федька и Крючок — те и совсем почернели на солнце, и непонятно было, зачем они жарятся еще. Гораздо лучше было бы поваляться в тени на травке, но раз ребята захотели лежать на сучках, то и Радику нельзя отставать.
Он лежал с закрытыми глазами и глядел сквозь розовые веки. И слушал, как где-то далеко, а может быть, и близко, строчит кузнечик, как путается в вершинах елок ветер и кричат над водой разные птицы.
— Ну как, Егор, — спросил Радика Федька, — уморился, поди? Столько верст пехом да по лесу. Ноги-то гудят с непривычки?
— Гудят, — признался Радик.
— А чего ж не слыхать? — попробовал прицепиться Крючок.
— Они про себя, — ответил Радик, и Крючок отстал.
Вообще-то Крючок ничего парень, но его хлебом не корми — дай обсмеять кого-нибудь. Его и зовут таким прозвищем потому, что всех поддевает и над всеми смеется. В первый же день он хотел раздразнить Радика.
— Радик? — захохотал он. — Вот имечко-то придумали! Ра-дик... Будто человеческих нету имен. Нет, это не по-нашему. Будешь Егором.
158
Радик не стал возражать тогда — поселковые мальчишки были рослые и с крепкими мускулами. А потом он привык к новому имени и подумывал даже, что, действительно, быть Егором в лесу больше подходит. Егор — это с бородой, с топором за поясом, что-то мощное и серьезное. А Радик — будто в коротких штанишках. Он и тетке своей, маминой сестре, так объяснил, но она почему-то не согласилась и по-прежнему называла Радика Радиком, а мальчишек ругала мужичьем.
Федька повернулся на бок, посмотрел, как устроился Радик лежать, и дал совет:
— Ты ноги-то кверху умости. Когда ноги кверху, от них тяжесть вся оттекает. Запомни, Егор.
— Ладно, — сказал Радик и лег по-новому.
Но и так все равно было неудобно. Оно и понятно : куча всяких деревяшек — это тебе не перина, как
159
ни крутись. Только и мягкости, что сверху свежие еловые лапы накиданы. Зато запах от них такой! — просто жуть какой приятный запах, смолистый и солнечный.
— Егор, а Егор, — заговорил опять Федька, — правда, в Ленинграде есть автомат со сладкой водой? Кинешь в дырочку монету — и ровно стакан набежит.
— Правда, — сказал Радик.
— Ав магазине продавцов не бывает — тоже правда?
— А ты как думал? У нас в Ленинграде народ такой!
— Чудно, — сказал Федька и надолго умолк.
Радик знал, что поселковые ребята за всю свою немалую двенадцатилетнюю жизнь не бывали дальше райцентра. Про разные удивительные машины, телевизоры, моря и военные парады они только в книжках читали. И все-таки этот невозможный Крючок никогда не хотел удивиться. Вот и теперь он сказал:
— Эка невидаль. А у нас в прошлом годе кедру завалили на двадцать метров. Три обхвата у комля. Вот это — да!..
Он сказал так, будто сам завалил то большущее дерево. Но Радик не остался в долгу.
— А у нас есть один Исаакиевский собор...
— Знаем, знаем, — перебил Крючок, — сто метров. Ну дак и что?
Нет, с ним бесполезно разговаривать. Он просто нахально не считается с потрясающими вещами. Если Исаакий для него не удивительно, то о чем толковать с этим бессовестным Крючком? Радик, возмущенный, вздохнул и отвернулся к реке. А Крючок обрадовался и сказал:
— Пекет как — страсть. Айда нырять, робя!
— А что ж,—сказал Федька,—пора.
Они мигом скинули штаны и сиганули в воду прямо с бревен, сложенных на берегу высоким колодцем. Уже почти на самой середине они кричали:
— Его-о-ор! Чего копаешься? Водичка как мед! Давай сходу с подштабельника. О-го-го!..
Вода была ужасно холодной, Радик это знал точно. Потому, что река начиналась где-то в горах, может быть, из ледников вытекала, и даже в самые
160
жаркие дни не могла как следует прогреться. А под-штабельник был высотой метра в четыре, и Радик тоже точно знал, что пока не отважится прыгнуть с него.
Он спустился по крутому обрывчику и, трудно сдерживаясь, чтоб не выскочить обратно на берег из колючей воды, забрел по пояс. Тут он набрал побольше воздуха — для долгого нырка и для решимости — и окунулся. Ух и вода! Ох и водичка! Даже в самой середке все сжалось от испуга и холода. Но уже через секунду стало так хорошо и легко, что, выскочив на поверхность, он тоже заорал:
— О-го-го! Как мед!..
— Валяй сюда, эй! Плывем на тот берег!
Но Радик только сердито отфыркивался: куда ему тягаться с поселковыми. И зачем зовут? Ведь знают, что он всю жизнь проводил лето в пионерских лагерях. А там — каждому известно — только разучиться плавать можно. Попали бы в лапы вожатых, воспитателей, врачих с градусниками для воды, тогда б не кричали про тот берег.
Федька вышел из реки и уселся на бревна подштабе льника отдыхать. Радик сел рядом, стал потихоньку смотреть на голого Федьку. Да, вот бы таким быть! У Федьки все большое: грудь, ноги, руки, голова, — все. Губы у него, правда, слишком большие и торчат, словно он вечно дует на горячий чай. Но зато у Федьки такие плечи! И мускулы шариками. Радику надо напружинить руку, прижать кулак к темени, -чтоб появились такие шарики; а Федька — тот сидит себе просто, но мускулы не пропадают. Если бы Радик сравнялся с ним, то наверняка был бы самым сильным в классе, а может, и во всех шестых классах своей школы.
Вылез из воды Крючок и прицепился:
— Ну какой ты Егор, скажи на милость! Радик ты и есть, чистый Радик. И все у вас в городе так плавают?
— Выдумаешь тоже, — сказал Радик, —да у нас одних чемпионов тысяча будет или еще больше. А я, я что ж — научусь. Ты сам-то не родился пловцом.
— Это верно, — подтвердил Федька. А Крючок все равно смеялся:
11 Дзержинцы
161
— Ты научишься? Кишка у тебя тонка. По дну раком, кверху...
Он прибавил одно такое словечко — плохое и обидное. Радик не стал даже отвечать, отвернулся глядеть на воду. А Федька сказал:
— Это ты зря, Крючок. Да, зря.
И Крючок, кажется, смутился. Потому что хоть и был он заводилой, но Федькиного серьезного слова побаивался. Если Федька говорил «это зря», Крючок никогда не спорил. И сейчас он умолк и стал одеваться. Радик тоже стал одеваться. А потом они полезли на кучу сучков за своими рубашками. И тут Радик увидел преогромного короеда. Этот короед был жирный, как боров, и с такими усищами, что сразу видно: царь всех жуков и букашек. Если его поймать за ус и покрутить в воздухе полминуты, то он так рассвирепеет, что будет рубить все подряд своими мощными зубами. Травинки, елочные иглы, даже собственные усы отгрызет, коль подсунешь. Чудак зверь!
Радик бросился на короеда, но не успел схватить его за усищи. Жук прытко сбежал с рубашки и спрятался в хвое. Упускать такого богатыря Радик не хотел, потому стал потихоньку разбирать сучки. Приподнял верхний слой, потом еще глубже полез руками. Только все напрасно: царь-короед пропал. Зато заметил Радик под сучками стопку каких-то странных кружков. Он вытащил один, завертел в руках, стараясь угадать, что же это такое.
Кружок был, понятно, деревянный, ровненький и толщиной не больше сантиметра. Его отпилили от целого бревна — об этом Радик догадался сам. А вот зачем отпилили такой кусочек было неясно. Радик достал еще несколько кружков и показал их ребятам.
— Эй, смотрите, что я нашел! Деревянные оладьи, похоже, правда? А тут что-то написано. Для чего?
Крючок быстро переглянулся с Федькой и выхватил из рук Радика всю стопку срезков. Потом перетасовал их, рассматривая значки, выведенные черной краской.
— Пиловочник на двадцать, крепеж на восемнадцать, стройлес на двадцать шесть, — бормотал он. — М-м-да... такие пироги...
162
— Да-a, — протянул и Федька и плотно сжал свои толстые губы.
Он тоже стал перебирать деревянные оладьи. Вид у ребят был такой, будто они напали на след медведя или слона, а сами без оружия.
— Соображаешь? — спросил Крючок.
— Соображаю, — ответил Федька.
И они хмуро уставились на Радика. А Радик только глазами хлопал и ничего не мог сообразить.
На кружках стояло: П-Х, К-VIII, С-VI и еще всякие буквы и римские цифры. Такие же значки видел Радик на бревнах подштабельника и на других бревнах, которые сплавлялись по реке куда-то на нижний склад. Для чего писали на торцах все это, он толком не знал, а зачем их отпилили — было и вовсе непонятно. Радик спросил:
— Чего «соображаешь»? Вы про что это, а?
Но ребята ничего не сказали, а стали рыться в куче отходов. Они раскидывали куски гнилого дерева, вершинки, сучки и прочий хлам с таким старанием, будто настоящий клад искали. И они нашли еще много срезов с надписями. Крючок оттащил их все к берегу, разломал на части и побросал далеко в речку.
Когда он покончил со своим делом, то шепнул что-то Федьке. Федька согласно мотнул головой, и они вдвоем опять как-то странно уставились на Радика. Он забеспокоился: уж не надумали ли мальчишки отлупить его? Но за что?
— Вы чего? — спросил Радик.
— Мы ничего,— ответил Федька и вдруг смущенно отвернулся.
А Крючок все смотрел, смотрел, сбычив лохматую черноволосую голову. Когда он задумывался или сердился, глаза у него делались какие-то особенные — ужасно темные и без зрачков. Вообще-то Крючок ничем не приметный парень, все у него самое обыкновенное. А вот глаза... Страшные глаза у Крючка, если он злится.
Радику стало неприятно под этим взглядом исподлобья, и он хотел поскорей о чем-нибудь заговорить. Но Крючок сказал сам:
— Егор, ты нам друг?
11*
163
— Друг, — сказал Радик.
— Тогда про эти колесики, про деревянные оладьи, никому ни гу-гу.
Радик удивленно расширил глаза, но Крючок не обращал внимания, продолжил твердым голосом:
— После мы тебе все поясним, а пока дай клятву. Это очень важно.
— Да, — сказал Федька, — это верно. Это очень важно.
— Говори так, — приказал Крючок. — Даю свое стальное слово, что буду страшно молчать как утопленник и никому не выдам страшной тайны про это страшное дело.
Радик не понимал, о каком страшном деле речь. Но он даже не задумался, надеясь узнать все потом. Он только пожалел, что Крючок не предложил расписаться кровью. И он повторял голосом тягучим и басовитым, каким всегда произносят клятвы:
— Даю свое стальное слово!..
СТРАШНАЯ ТАЙНА
Как повалыцики заготовляют лес, Радик уже знал хорошо. Один раз он ездил на работу со своим дядей, начальником лесопункта, другой раз побывал с ребятами на участке. И все видел. А чего не понял или не досмотрел, так про то узнал у людей. И теперь в Ленинграде он мог бы свободно рассказать о лесозаготовках.
На участке шесть бригад, в каждой бригаде по десять-двенадцать человек. Почти весь поселок ходит в лес, и даже много женщин. И они так работают — не хуже мужчин! — вот что главное. Федькина мать, например, сучки обрубает: трах-бах — и готово. Радик не сумел бы так, да и сам Крючок тоже.
Лес такой высокий здесь, что если смотреть на вершины, то шея хрустит. И этот высокий и толстый лес вальщик словно траву косит. Подойдет к елке, газанет пилой «дружба», р-раз — и ухнуло с треском громадное дерево. Любо глядеть! Любо и завидно. Эх, дал бы кто-нибудь Радику пилу на один миг!..
164
Когда хлысты обрубят на лесной делянке, то прицепляют стальными покерами к трактору, и трактор тащит их волоком к реке. На бирже у каждой бригады своя разделочная площадка и звено из четырех человек. Разметчица отмеряет, а раскряжевщик отпиливает по ее отметкам бревна разной длины от целого ствола. А двое откатчиков крючьями оттаскивают эти бревна в штабель. Потом всем звеном они набрасываются сталкивать заготовленный лес в речку. Это самое интересное в лесной работе, потому что брызги летят до неба и вся река чуть из берегов не выходит.
Все это Радик видел, а вот как рисуют на бревнах всякие значки, почему-то не заметил. И оказалось, он проглядел самое основное. Ведь именно со значками связана страшная тайна. Сколько ни расспрашивал Радик ребят про деревянные оладьи, они только глаза таращили и шипели, оглядываясь по сторонам: «Молчи, Егор! После, после узнаешь, а пока нишкни...»
Радик долго молчал. Целый день и еще полдня. А вечером не выдержал и спросил дядю:
— Павел Петрович, а зачем на баланах буквы ставят и римские цифры еще?
Дядя сказал: «Да, да», — а сам продолжал писать. Он все время, какое бывал дома, что-то писал о работе: планы, отчеты, наряды там всякие и приказы. Недаром тетя Лиза ругалась почти каждый вечер.
— Боже мой, Павел! Мало тебе конторы, всю комнату забил своей канцелярией. Хоть бы раз сходил со мной прогуляться. Хоть бы раз нормальную книгу домой принес. А то вот, любуйтесь,— «Справочник», «Нормативник», «Механизация лесозаготовительных работ». С ума можно сойти! Я не вынесу этого, Павел!..
— Да, да, — говорил дядя и закрывал уши.
Тетя Лиза топала ногой, уходила на кухню. Потом звала туда Радика, ставила перед ним тарелку брусники с сахаром и начинала жаловаться на эту дикую жизнь.
— Вот, миленький, три года уже так бьюсь. Павел дни напролет по лесу мечется как угорелый. А когда домой придет, бумагами своими шуршит.
165
Слова человеческого не дождешься: «Петров недовыполнил, Еремин перевыполнил. Тросы рвутся, тракторы простаивают». Нет, Радик, если ты женишься молодым, то никогда не завози жену в такую идиотскую глушь. Это может кончится сплошной трагедией.
Радик ел бруснику и молчал. Он не собирался жениться молодым и даже старым, а дядю считал самым нормальным начальником. Все его хвалят, только тетя Лиза кричит, что он шляпа, бирюк и дуралей. В таких случаях Павел Петрович говорил Радику:
— Ступай-ка, малыш, на двор, посмотри, как там погодка на завтра.
И Радик шел к Крюковым или к Федьке.
Он очень хорошо понимал, какой занятой человек его дядя, но все равно спросил снова:
— Павел Петрович, а зачем на баланах значки какие-то пишут?
Дядя прикрыл ладонью одно ухо.
— Ну, Павел Петрович. . .
Другое ухо ему нечем было заткнуть, он писал.
— Вы мне объясните быстро-быстро, — сказал Радик, — ия сразу пойду смотреть, как там погодка на завтра.
Дядя усмехнулся, покрутил головой и поставил точку.
— Неужели ты не мог спросить кого-нибудь другого?
— Но ведь вы лучше всех знаете.
— Это знает каждый рабочий. Да ты и сам сумел бы догадаться. Ну как не понять? Лес, как и любой продукт производства, нужно учитывать, чтобы знать, что дает хозяйство в целом и как работают отдельные бригады. Ведь рабочим платят из того расчета, сколько они заготовили леса. А кубатуру узнают, складывая объемы всех бревен. А объем бревна находят по его диаметру. Вот на торцах и пишут диаметр и сортимент древесины. Это маркировкой называется. Понятно?
— Понятно, — сказал Радик, но таким тоном, что дядя снова пустился в объяснения.
Пока он говорил второй, а потом третий раз, как высчитывают кубатуру, Радик все старался понять:
166
для чего же понадобилось людям срезать эту самую маркировку. Но спросить дядю напрямик про деревянные оладьи он не решался. Не зря ведь Крючок и Федька потребовали с него страшную клятву.
— ... а если маркировщица не ставила бы на бревнах значков, — втолковывал Павел Петрович, — то приемщик не знал бы, какие приняты и учтены. Он мог бы спутаться и снова записать те же объемы. И тогда получилось бы, что рабочим дважды уплатили за один и тот же труд.
И тут Радика осенило. Так вот в чем дело!
— Все, все, — сказал он волнуясь, — я уже все хорошо понял. Я пойду. Спасибо, — и помчался к Крючку.
Крюковы как раз ужинали. А когда они ужинали, то всех, кто ни заходил, хватали и сажали за стол. Отговариваться было бесполезно. Радик сел рядом с Крючком, и тетя Маруся Крюкова налила большим черпаком из большущей кастрюли такую боль-шенную тарелку супа, что он испугался.
— Я не могу столько, — сказал Радик.
— Потому вы городские и жидкие такие, — сказал Крючок.
А его отец сердито глянул на Радика и приказал:
— Ешь знай. В лесу по-рабочему нужно есть. Привыкай.
Привыкать к великаньим порциям Радик не собирался. Потому что все равно никогда не сумеет есть так, как Крюковы. У них на один только ужин трехлитровая кастрюля первого, а на второе метровый противень жареной картошки с салом и еще целый самовар на третье. На таком обжорном ужине Радик даже за самой маленькой Крючковой сестренкой не угнался бы, а за другими и подавно. Он уже второй раз попался к Крюковым за стол, но все не уставал дивиться их умению есть.
В этом доме вообще было много удивительного. Во-первых, он назывался избой и отличался от всех других домов поселка непробиваемо могучими бревенчатыми стенами. На этих стенах в углу над приемником висели черные, ни на что не похожие иконы. Полкомнаты занимала русская печка, и еще были полати, а на них кислая медвежья шкура. Во-вторых, стран-
167
ним был сам хозяин — дядя Иван Крюков. Он ходил все лето с бородой и в шапке с ушами. И никто не мог заставить скинуть ее даже в самый знойный день. Так и ходил он, словно бы на посмешище, но ни один человек не смеялся над Крюковым. Привыкли. И к тому привыкли, что тащил он каждый день с работы по полешку — заготавливал на зиму. А еще на дороге подбирал всякие чурочки да щепочки, которые летом никто не хотел замечать.
Была в этом доме и еще одна замечательная и чудная вещь — ложка дяди Ивана. Она досталась ему по наследству от отца, а может и от деда. Она была тоже большая, как всё в крюковском доме, деревянная, но красивая и с остатками ярких узоров. Дя
168
дя Иван ни за что на свете не хотел сменить свою расписную ложку на простую алюминиевую. Он говорил, что с этой ложки особый вкус. А Крючок хвастал за отца:
— Рукодельная редкость! На всю округу единственная! Самая русская утварь!
Радику деревянная ложка напоминала почему-то тройку с бубенцами, и он тайно мечтал хлебнуть с нее хоть разок. Но надежды на это было мало. Даже Крючок не смел прикасаться к рукодельной редкости, зато эта редкость иногда прикасалась к его лбу. Дядя Иван человек строгий и скорый на руку.
Ну, что еще? А, вот: у Крючка было столько сестер — целых четыре! — что запомнить их имена не удавалось никому, кроме родных. И всех их звали дома полными солидными именами. Даже меньшую детсадовскую Таньку — Татьяной. А Крючка звали Степаном. Радик помнил этот закон дома, потому, когда прикончил суп, незаметно толкнул Крючка и сказал тихо:
— Степан, а я что-то знаю...
— Не болтай за столом, — громко ответил Крючок и посмотрел на отца. А отец посмотрел на них, и все тоже уставились на них. И тетя Маруся, и Танька, и Варька, и как их там еще. Радик уткнулся в картошку и больше уж ничего не говорил Крючку.
Зато после ужина на улице он сказал ему все сразу:
— А я знаю! Я все соображаю теперь! И нечего вам от меня делать страшную тайну. Кто срезает кружки с цифрами, тот хочет два раза получить за одну работу. Понятно? И тот, наверно, жулик, о!
— Ай, какой умница, — похвалил Крючок ехидно, — ай, какой пронзительный мужик! Соображает, что у лошади рогов не бывает.
Потом он отвернулся от Радика и засвистел частушки. А Радик не знал, что ему теперь делать. Он нерешительно проговорил:
— Федору надо сказать.
Крючок засвистел «Уральскую рябинушку».
— И надо разузнать как следует про это дело.
Крючок все заливался.
— Ведь дело-то нечистое, — рассердился Радик
169
такому поддельному невниманию. — Недаром кружки в кучу запрятали. Нечего свистеть, когда кто-то орудует. Ты как хочешь, а я так не оставлю!
Почерневшими глазами Крючок исподлобья оглядел Радика с ног до головы, а потом с головы до ног, и сказал хмуро:
— А ну, пошли к Федору.
Они еще не успели позвать Федьку, как он уже выскочил на крыльцо.
— Чего поздно шлындаете?
— Стало быть надо, — сказал Крючок и без разговоров повел ребят на бережок за склады. Когда уселись на завалинку, он начал:
— Вот этот приятель, — Крючок ткнул большим пальцем в сторону Радика, — вышел очень уж догадливым мужиком. Он, видишь, тоже теперь соображает про колесики. А вопрос — откуда он знает?
— Да, — сказал Федька, — откуда? — и оттопырил в растерянности губы, словно дул на Радика.
— Мне дядя Павел объяснил, — сказал Радик.
Ребята оба разом присвистнули. Потом Крючок сбычился еще больше, а Федька подобрал свои губищи, и тогда они спросили хором:
— Ты что же, разболтал все?
— Ведь стальное слово дал тайну сохранять, — добавил Крючок и встал, будто собирался теперь навсегда уйти от городского болтуна.
— Нет! — крикнул Радик. — Я сдержал слово! Я молчал как утопленник и ни грамма не проговорился. Это я ловким способом выведал у дяди про все.
Крючок опять сел на завалинку и сказал Федьке:
— Он говорит: жулики орудуют. Он говорит: так не оставит. Растолкуй ему, Федор, что он дурак и больше ничего.
Про дурака Федька говорить не стал, зато завел мудреными словами странную речь о том, что такое жулик. На большой дороге с наганом, — это — да. А колесики пилят — так это вроде баловства какого-то. И вообще, городскому человеку не понять здешних дел. И лучше бы городской не совался, как в бочку затычка. Много непонятного наговорил Федька, а под конец вдруг такое ляпнул:
— Слышно, раньше один приемщик обманывал
170
рабочих. Так его за руки, за ноги и в речку. Насилу выплыл.
— Как есть, — подтвердил Крючок, который все время кивал Федькиным словам, — как есть. У нас в тайге народ крутой, лютый у нас народ, Егор. За добро — сто раз добром, а за пакость враз оттяпают башку вострым топором и на дно спрячут. Кому тогда жаловаться будешь?
Радик так растерялся, что не мог ничего придумать в ответ. Как понимать ребят? Почему они стали вдруг за жуликов? Зачем грозятся? Может, они просто шутят? Нет, чепуха. А может, жулики такие бандиты, что с ними тягаться невозможно? Тогда в контрразведку надо. Нет, это тоже сущая чепуха! Никто в поселке не похож на настоящего бандита. Но почему же так держатся ребята, почему? ..
Радик все думал, думал, а Федька и Крючок ждали, что он скажет. Но не дождались и сказали сами:
— Так что помалкивай, Егор.
СУББОТА
Все в поселке делаются суетливыми и веселыми в субботу. Хоть домов здесь раз-два и обчелся, а магазин всего один и одна столовая, но все равно народ куда-то торопится и смеется.
По дороге идут три повалыцика с красными лицами и прищуренными глазами. Радик точно знает: они идут «смазать». Это означает — напиться водки, чтобы потом шуметь дикие песни на берегу реки, пока их не растащат по домам сердитые в субботу жены. А по тропинке вдоль загородки из штакетника в ногу шагают высокий рыжий парень и мощная девушка. Парень хочет ее обнять, а она толкается, да так сильно, что кавалер чуть не перелетает через все заборы. Девушка громко и красиво хохочет, а он ничего не может придумать, такой бестолковый, и только твердит: «Вот ты какая!..»
Он сказал это своей девушке ровно девять раз, пока Радик с ребятами и с дядей Иваном Крюковым шли за ними. Парень и потом, наверно, без конца по
171
вторял «вот ты какая», может, до самой ночи повторял, но Радик об этом мог лишь догадываться. Потому что дороги их разошлись. Мальчишки с дядей Иваном направились в баню, а мощная парочка— еще куда-то.
Радику не очень уж хотелось в баню. По правде говоря, ему вообще нисколько не хотелось. Но раз дядя Иван шел, и Крючок шел, и Федька, и все другие мужчины тоже шли в баню в субботу, то Радику ничего не оставалось делать. Была и еще причина, почему он, чистый от ежедневного купания, отправился мыться. Как-то Крючок сказал:
— Куда тебе, городскому Радику, париться. Скатишься с полока как миленький, только поддадут. Это дело тебе не в жилу.
Радик хотел доказать, что не скатится как миленький и ему в жилу, то есть по плечу, деревенская баня. Доказать нужно было обязательно, чтобы ребята с ним считались и слушали как равного. Ведь пока он не добьется признания свой силы и воли, нечего думать о серьезном разговоре про кружки, которые отпиливает на бирже какой-то пройдоха.
В неуютной раздевалке с низким потолком, сырыми бревенчатыми стенами и крохотным окошком было не светло. Но когда все разделись, Радик сразу заметил, какие глубокие раны у дяди Ивана под лопаткой и на ноге. А на голове у него ничего не оказалось, кроме густых серебристо-черных волос, и Радик снова подивился, зачем же Крюков таскает все время зимнюю шапку.
Дядя Иван с ходу кинулся в парилку. Ребята налили по тазику воды, и Крючок сказал:
— Айда, робя, и мы старые косточки разморить. — А потом глянул на Радика и добавил: — Может, некоторым несподручно веничком баловаться, так пускай остаются в шаечной.
В шаечной плескались только такие люди, которые не умели сами намылиться и орали, когда их драили мочалками отцы. Но Радик-то не такой! Он пожал плечами и спросил:
— Про кого это ты говоришь, Степан?
— В кого попало, тот поймет, — ответил Крючок и отправился следом за Федькой в парилку. Радик тоже отважно шагнул за ними.
172
— Две-е-ерь! Двери прихлопывайте! — загудело откуда-то сверху из жаркого тумана.
Радик сильно прикрыл за собой тяжелую, насквозь мокрую дверь и стал осваиваться. Стоять внизу было еще можно, но едва он забрался на первую полку, как перехватило дух. А Федька и Крючок уже сидели на третьей. И они кряхтели как взрослые:
— A-а! Хха-а! Ух ты!
Радик сел на вторую полку, потому что на последней не было места. Он сел и тоже закричал:
— Ух, ух ты!
Жгло так, что, казалось, лопнет кожа, а уши свер
173
нутся в трубочку, как листья осенью. Нечем было дышать, но сверху охали:
— Ох, поддай! Ох, еще полковшика!..
Новые потоки нестерпимого пара со свистом вырывались из окошечка в печке. Со всех сторон хлестали жгучие волны — это работали вениками взрослые. Радик едва держался в этом банном аду, но уходить не собирался. Он зажал ладонями уши, стал думать о Северном полюсе. Где-то написано: если в холод представлять жару, то теплей становится человеку. Индийские йоги таким способом умели в ледяной воде часами торчать. Ну, а если думать про мороз в парилке, то тоже легче должно быть. И Радик представил себя среди торосов, айсбергов всяких и белых медведей.
Постепенно становилось терпимее. То ли полюс помогал, то ли пар выветрился понемногу. Взрослые почти все ушли из парилки. Наконец сползли сверху дядя Иван и Федька. Дядя Иван пропыхтел Радику:
— Ha-ко веничек, паря. Я отдохну маленько пока.
А Федька сказал:
— Смотри не смякни, Егор. Я и то уже вылажу.
— Подумаешь, — с трудом ответил Радик, — а я вот еще буду сидеть. Я не жидкий и не некоторый такой. Всех пересижу!
— Внизу-то что, — прицепился Крючок, — а ты наверх влезь да похлещись березкой-то.
— И похлещусь, подумаешь...
Радик поднялся на третью полку и снова чуть не умер. Но все-таки не умер, а стал мочить веник в тазике с водой. Он мочил до тех пор, пока Крючок, исхлеставшийся до красноты, не выскочил из парилки. Тогда Радик быстро растер ладонями все тело, чтоб порозовело, и прилепил на спину, на плечо и на бедро по березовому листику. В шаечной он сказал:
— Я бы и еще мог, да что одному-то париться. Скучно.
— Молодчик, — сказал дядя Иван, — кремешок.
— Вот, значит, ты какой, — сказал Федька.
Только Крючок промолчал от удивления. Но на улице, когда шли из бани, и он признал:
— Не думал я, Егор, что ты выдюжишь. Да. А ты
174
нашенский сказался, таежный мужик. Теперь другое дело.
Что означало «другое дело», Радик не понял. Но он понял, что именно сейчас можно опять завести разговор про деревянные оладьи. Только вот дядя Иван шел рядом. А тот сказал:
— Давай, ребятня, к нам. У нас квасок такой — усы оближешь. После баньки-то — эх как сладко!
— Да, — сказал Крючок, — усы оближешь.
— Это верно, — подтвердил и Федька.
Радик много слышал об этом квасе, а вот пробовать еще не приходилось. Потому что в обычные дни у Крюковых был обычный квас, и только по субботам подавался особый бочоночек. Никто в поселке не умел делать такого особенного кваса, и все старались выведать, как он получается. Но дядя Иван своего секрета не разбалтывал. Угостить — пожалуйста, а варить — сам докумекай.
Когда Федька, Крючок и Радик расселись на лавке за столиком, врытым в землю под окошками крюковского дома, дядя Иван сказал жене:
— А ну, хозяйка, где там моя субботняя че-тушка?
И тетя Маруся принесла маленькую бутылку водки. Еще она принесла огурцы, хлеб и знаменитый бочонок. Все стали пить и крякать. А потом дядя Иван стал рассказывать разные истории про войну.
О том, как держал оборону до последнего патрона и как выходил из окружения. Как в Витебске плечом к плечу с самим командармом в контратаку кидался и как поджег немецкий танк. Радику стало еще приятней пить квас с таким геройским человеком. И даже робость немножко взяла: вот он какой, дядя Иван! Простой лесоруб на вид, только и отличья, что с бородой да в шапке все лето. А на деле! . . У него одних орденов было два, а медалей — так целых четыре штуки.
Крючок принес из дома шкатулку с наградами, и дядя Иван начал про них рассказывать: какая за что. А еще он вынул из шкатулки осколок, черный зазубренный страшный осколок. Его из спины дяди Ивана вытащили. Про это дело он сказал так:
— Под Степановной, продырявили мне ногу. Вот
175
здесь, повыше колена. Навылет. Кость не задело, а кровища так и хлещет. Наши вперед ушли да недалече залегли под шквальным огнем. А я один в поле. Немец шрапнелью кроет — спасу нет. Лежу это я, зажал рану пальцами и сам себе думаю: «Капут пришел Крюкову, истеку кровью до смерти».
Только глядь: девчонка бежит по полю. Почти не пригибается, бежит. Подлетела, и я ей кричу: «Дура, ухлопают же!» А она мне: «Сам дурак. Ты раненый — и молчи». Пакет достает, штанину на мне разрезает, бинтует дырку в ноге. Я гляжу: ма-а-ахонькая такая девчонка. Шейка худенькая и белесенькие завиточки из-под пилотки. Спрашиваю: «Как тебя звать, санитарка?» Она голову подняла — личико бледное, глаза большущие, — отвечает что-то. Только не расслышал я. Заухали взрывы один за одним и рядом с нами. Сгреб я ее — и под себя. И не зря вышло. Коль не закрыл бы ее своим телом, угодило б ей этим самым осколком. А так в меня. Но мне-то что? Я мужик здоровый и все равно в госпиталь должен был отправляться. А если б в нее. .. Ведь ма-а-ахонькая такая девчонка.
Дядя Иван отложил осколок и допил остатки из бутылки. Потом он стянул с головы шапку, бросил на лавку рядом с собой и стал сердито трепать свою бороду. Радик даже не удивился этому, он понимал как тяжело и грустно дяде Ивану вспоминать. Радик потихоньку взял тяжелый черный осколок, потрогал острые зазубрины. Да, вот заиметь бы такой! ..
— Ниной Павловой ее звали, — сказал дядя Иван. — На Днепре погибла...
Радик приложил осколок к уху, и ему показалось, что железо гудит войной. Он посмотрел на дядю Ивана, встретился с ним глазами и почему-то смутился. У Крюкова-старшего были сейчас такие глаза, как и у Крюкова-младшего, у Крючка то есть, когда тот сердится. Громадные, черные-черные и без зрачков. Но дядя Иван, конечно, не думал сердиться. Он помолчал, а потом прояснил глаза, улыбнулся сквозь бороду едва заметно.
— Ну бери, бери, — сказал Радику. — Раз тебе загорелось, храни на память этот кусок войны. Только хорошо храни, свято.
176
Радик обрадовался и сказал «спасибо». Федька с Крючком надулись и ничего не сказали. Им тоже хотелось хранить осколок. Но ведь у них отцы были фронтовиками, им и так есть чем гордиться. А у Радика папа совсем мальчишкой был в войну. Нет, очень правильно решил дядя Иван, доверив кусок войны именно ему, Радику. Зря дуются ребята.
— Вы еще про эту медаль не рассказали, — напомнил Радик дяде Ивану.
— Про эту? — Крюков положил медаль на ладонь и стал всматриваться, словно хотел прочитать па ней свое прошлое.
— Она за Одер, — подсказал Крючок.
— За Одер, — кивнул дядя Иван, — за переправу. Там своего друга самого наилучшего и верного я потерял. Чумаченко фамилия ему была. . .
Все приготовились слушать новый рассказ, но тут в калитку врезался с улицы пьяный парень. Он старался толкнуть дверцу во двор, хотя она открывалась в обратную сторону. Но парню было никак не сообразить, и он полез через забор.
— О, — сказал Крючок, — Белов опять фести-валит.
Дядя Иван нахмурился и Радик тоже нахмурился, потому что Белов перебил интересный рассказ, А еще Радик хмурился потому, что Белов вообще был нехороший тип. Недавно он носился по поселку с огромной дубиной и все хотел кому-то дать по голове. И все от него прятались. Только жена не пряталась, а бегала сзади и плакала.
Белов наконец перевалил через ограду. Очутившись во дворе Крюковых, он закричал:
— А что? На свои фестивалю! Кто запретит? Нельзя культурно отдохнуть разве? Даже в конституции сказано. Всего пол-литра. Мне это — как слону дробинка. Дай, Ваня, трешку, займи до получки.
— Не дам, — сказал дядя Иван.
Он встал из-за стола, нахлобучил опять свою шапку и приказал Белову:
— Уходи немедленно.
— Я так и гадал,— обрадовался пьяный.— Я так и знал, что не дашь ни шиша. Ты человек самый существительный у нас.
12 Дзержинцы
177
ла, — сказал дядя Иван Белова. Белов следом.
Он полез обниматься с Крюковым, но дядя Иван его отпихнул.
— Уходи, Алексей, добром прошу. Спать иди, коль в таком непростительном виде. Чего позоришь-ся-то? . .
— А на свои трудовые.
— Завтра на хлеб занимать будешь.
— И на хлеб. На хлеб всяк даст, ты сам дашь на хлеб. А на водку никто не хочет удружить. А баба, моя собственная жена, меня, собственного мужа, половником по башке! Это как, ответь мне?
— Правильно сдела-и пошел к дому от веселого
— Правильно?! — возмутился он. — А если у
меня душа горит, а? А если я пойду и продам свою правую ногу, а? Или по пьянке кое-что кое-кому разболтаю, что тогда?
Радик увидел, как испугался после этих слов Крючок, и Федька тоже испугался. Радик посмотрел на дядю Ивана, и ему самому стало не по себе. Крюков стоял, широко расставив ноги, сбычившись, и мял свою бороду в громадном кулаке. Его глаза почти совсем спрятались под густыми бровями, и только узкие щелочки блестели черно и остро на шумевшего Белова. Лишь сейчас Радик по-настоящему понял, какой дядя Иван сильный, решительный, и, пожалуй, злой.
А Белов ничего не понял, он продолжал орать:
— За такие вещи по головке погладят! Так погладят, что и волосьев лишишься. Я, может, через это самое и напиваюсь в усмерть. Давай живо трешник, Иван!
Дядя Иван молча и тяжело подошел к расходив
шемуся парню, взял за руку, как малыша, и вывел за калитку. На улице так же молча он сунул к носу Бе
178
лова кулачище, дал хорошо понюхать, чем это пахнет, и ушел домой. А пьяный сел посреди дороги и, опустив ноги в канаву, понес всякую чепуху.
— О-хо-хо, пропоец Белов.. . О-хо-хо, такой Алеша! Пропадает.. .
Подбежала собака, Белов заговорил с ней.
— Эх ты. За что тебя-то выперли из дому? Ты же водку не пьешь. А я, видишь, пью. Такой уж я Алеша.. . Душу единственную продал за двадцать копеек! Никогда не воровал, не крал, а теперь. . . Аж на-конечности свербят, все пальцы. Под расстрел пойду, такой Белов. Чего смеешься, псина? Кышь от меня, противная!. .
Собака обиженно умчалась, а Белова подобрали трое тоже веселых парней и увели куда-то. Крючок сказал:
— Все. Представление окончено. Публика может расходиться.
Потом покосился на Радика и добавил, будто просто так:
— Вот намолол-то. Тверезый он — человек как человек, хмельной — дурак дураком. Ты, Егор, всерьез его слова не бери, пустые они.
Радик задумался: пустые? Это как сказать. Уж если Белов про расстрел заикнулся, то неспроста. И не зря Крючок с толку сбивает. Неужели еще одна тайна?
12*
179
— А почему твой отец так рассердился? — спросил Радик с невинным видом недогадливого.
— Батька-то? — с расстановочной ответил Крючок. — А потому. Белов у него в бригаде работает и, Х5тало быть, всех позорит. Вот и все.
— А о каких это вещах, за которые не погладят, он говорил?
— Мне почем знать, — сказал Крючок и отвел глаза.
Федька тоже не глядел на Радика, но по его губам было видно, что и он в смущении и на что-то злится. Но ведь злиться-то надо было не им, а Радику! Он показал себя, он высидел в ужасной парилке, а ребята все равно с ним не считаются. Про деревянные оладьи не хотят говорить, про Белова тоже. Там тайна, здесь тайна, а они ему ни полслова. Ну что же это такое?!
— Хочешь квасу еще?—спросил Крючок угрюмо.
Радик пристально посмотрел на него, потом на губастого Федьку и решительно сказал:
— Нет. Сами дуйте. А я пошел, раз вы такие.
ВСЕ ПРОЯСНЯЕТСЯ, И ВСЕ ЗАПУТЫВАЕТСЯ
Где-то за границей суровый Шеф с квадратной челюстью и с сигарой в углу рта, перебирая коллекцию охотничьих трубок, ледяным голосом приказал Агенту отправляться в Россию. Кромешной ночью в территориальных водах Советского Союза появилась атомная подлодка без опознавательных знаков и с дельфином на борту. Проворные матросы, смачно жуя резинку, столкнули этого дельфина в волны — о’кей! — и подлодка мгновенно исчезла. А дельфин поплыл к берегу. Но это был не простой дельфин, это был хитроумный аппарат, сконструированный по заказу разведки одним безработным ученым.
У берега из дельфина вылез Агент, нацепил на ноги кошачьи лапы и задом наперед помчался в город. В дупле громадного дерева его поджидал Резидент. Он сказал особым свистящим шепотом: «Задание найдете на каруселях в Саду отдыха, в хвосте коня».
180
Операция «Деревянные оладьи» началась.
Последние слова Резидента Радик придумал сам. В книжке про деревянные оладьи не говорилось, но зато там были коварные замыслы подорвать лесную промышленность Советского Союза. А подрывать можно, кроме пожара, только таким способом — срезать маркировку с бревен. Это дело очень на руку врагам.
Конечно, никто в поселке не ходил задом наперед в кошачьих лапах, а шпиона не было и в помине, но все равно что-то делалось против законов. И Радик не мог так оставить этого. Разузнать что-либо ему не удавалось: Крючок и Федька твердили «не твоего ума» и звали на рыбалку или на Аминь-гору искать гнезда, если он заговаривал про кружкй. Павлу Петровичу сказать обо всем напрямик было нельзя, а к Белову подходить Радик боялся. И тогда он решил действовать самостоятельно. Ведь был «И один в поле воин», Радик тоже будет один. И он распутает эту тайну, тайну II-IV!
В понедельник он исчез. Федька и Крючок с ног сбились, разыскивая Радика по поселку. А вечером он отыскал их сам и сказал:
— Вот теперь-то я все-все знаю!
— Чего это ты знаешь? — усмехнулся Крючок, а сам пугливо глянул на Федьку.
— Я знаю, кто срезает кружкй. Я был на бирже и видел.
Больше Крючок вопросов не задавал. Он стал чертить босой ногой на дорожной пыли полукружья и внимательно их разглядывать. Федька тоже молчал, и Радику не хватало духа сразу сообщить ребятам разведанное. Ведь оно оказалось таким неожиданным, что даже сейчас Радик думал, не ошибся ли он.
— Ну, чего вы не интересуетесь?—сказал Радик.
— А какой тут интерес? — ответил Крючок. — Мы и без тебя давно все знаем.
— Откуда? Вы что, видели?
— Это тебе понадобилось подсматривать. Мы сообразили еще там, на бирже. У каждой бригады на разделке своя куча отходов.
— И, значит, вы знали, кто отпиливает маркировку?
181
Ребята промолчали.
— А сказать вам?
Они хмуро глядели на Радика и — ни слова.
— Это дядя Иван отпиливает, вот кто, — выпалил Радик и отступил на шаг, потому что Крючок сжал кулаки.
Он сжал кулаки и спросил глухим голосом:
— И что из этого?
— Ничего, — замялся Радик, — просто я тоже знаю. Не только вы. ..
Когда он возвращался лесом с верхнего склада, то думалось все очень легко. Он раскроет ребятам страшную тайну деревянных оладий, они поразятся и возмутятся. А потом они втроем пойдут к дяде Ивану и скажут, чтоб он кончал свое темное дело. Такое дело никак не подходит ему, боевому, награжденному фронтовику. А если он не захочет слушать совета, то они сообщат кому надо. Вот и все.
Так думалось Радику сначала, а теперь выходило, что не так-то просто это.
— Эх, — сказал Крючок, — и без тебя тошнехонько, а ты еще тут. Ну, чего суешься поперек батьки в пекло? Говорили же — не лезь! Чего теперь делать?
— Да, — сказал и Федька, — чего теперь делать?
— Твоему отцу намекнуть.. . — неуверенно начал Радик, но Крючок перебил.
— Спятил мужик, — возмутился он. — Попытай счастья! Да он такого деру даст, что век про колесики не вспомнишь.
— Тогда можно Павлу Петровичу.
— Ха! Догадался тоже! Больше ничего не придумаешь? Что мне, против родного батьки идти показывать?
— Я могу сказать, — искал выход Радик.
— И будешь ты предатель!
Это было слишком! Терпеть такое Радик не собирался. Пока Крючок был смущен и растерян, Радик тоже не знал, что ему говорить. Но раз на то пошло, раз его обзывают таким гадким словом, то теперь известно, как надо поступать.
— Я предатель?! — закричал он и замахал перед Крючковым носом руками. — Я предатель? Это потому, что не хочу молчать про жуликов? Что ва
182
шу нечестную тайну на свет вывел? Сами вы предатели! ..
— Постой, постой, — пробовал унять Радика Федька.
— Чего мне стоять? Я теперь всю эту тайну назубок знаю. Приемщик пошел в другую бригаду, а они чик-чик кружочки с бревен и снова его зовут. Принимай новый лес, мы новый напилили. Я все видел из кустов! Один срезанные кружки прячет, другой опилки веником в речку сметает. Разметчица на часах стоит, а твой отец с пилой. Он там самый главный жулик! ..
— А ну, повтори, — угрожающе по-крюковски сбычился Крючок, — повтори, что сказал!
— И повторю! Я не предатель, не на такого напали!
— Кто мой батька?
— Кто? Сам знаешь кто. Жулик он. . .
Радик не успел даже заметить, каким приемом дал ему Крючок. Радик валялся в пыли и чувствовал, что вот-вот заплачет, хотя было и не больно. За что ударил Крючок? Разве он, Радик, виноват, что дядя Иван жульничает на бирже? Можно было бы сразу сказать обо всем Павлу Петровичу, но он не сказал. Хотел по-товарищески разобраться с ребятами. А они...
— Бей еще! — заорал Радик вскакивая. — Бей, бандит таежный, битюг страшный! И ты, — подскочил он к Федьке, — и ты, подпевала несчастный, тоже бей! Лупите двое одного и все равно вы жулики, жулики, жулики!
Крючок размахнулся снова, но Федька ухватил его за руку.
— Это зря. Рукам воли не давай.
— А чего он, — вырывался Крючок, только Федьку ему было не осилить.
Радик кричал что-то еще, но его уже не слушали. Ребята быстро уходили по дороге, густо пыля босыми ногами. Радик сквозь слезы глядел им вслед, щупал распухшую губу и твердил про себя: «Ну, погодите!» Потом он увидел странное: Федька и Крючок остановились, замахали друг перед другом руками. Они о чем-то спорили и, может быть, даже подраться хо
183
тели. Радик скорее протер глаза, но ребята разошлись. Они разошлись и зашагали домой по разным сторонам дороги.
Успокоившись сколько можно, Радик тоже отправился к себе. Едва он переступил порог, как сразу понял, что дома опять скандал. Он даже обрадовался такому совпадению неприятностей: теперь, по крайней мере, тетя Лиза не заметит его разбитой губы. А что ссорятся — так это не новость. Все равно потом усядутся рядышком на кровати и начнут мечтать, как поедут следующим летом в прекрасный Крым. А потом целоваться будут. И будут спокойно ужинать вместе с Радиком и улыбаться ему как ни в чем не бывало.
В комнату, в которой звучали голоса тети и дяди, Радик не зашел. Он остановился на кухне, тихонько сел на табуретку возле плиты и поневоле стал слушать.
— ... еще за решетку угодишь из-за своих возлюбленных лесорубов! — кричала тетя Лиза. — Один месяц недостача, второй тоже. Ты что же думаешь: начальство махнет рукой на такой факт?
— Не махнет, — вздохнул за стеной Павел Петрович. — Выговор обязательно влепят и премию снимут.
— Хорошо, если только так, — теткин голос, — а я бы на месте директора посильней взгрела. Шутка ли — пятьсот кубометров нехватки! Я бы спросила на месте директора: «Куда делся лес? Может вы, Павел Петрович, его налево пустили?»
— Лиза!
— А что? Что ему остается думать?
— При сплаве большие потери. Прошлогодняя береза тонет, на отмелях заторы, кошели рвутся. . .
— Приемщики продают, рабочие обманывают, — в тон Павлу Петровичу продолжила тетя Лиза.
— Перестань! — рассердился наконец он. — Это еще неизвестно. Это доказать нужно. Я только тогда поверю всей этой болтовне, когда сам увижу отпиленные торцы.
Радик навострил уши, с табуретки даже поднялся. Вот как дело обернулось! Страшная тайна П-IV уже и в его дом просочилась. А Федька с Крючком
184
велят молчать. Да как же тут молчать, когда из-за этого Павла Петровича за решетку могут? . .
Радик готов был тут же обо всем рассказать своему растяпистому дяде, но внезапно вспомнил, какое стальное честное-пречестное слово дал хранить в секрете узнанное. И еще он вспомнил про два ордена и четыре медали дяди Ивана, про подаренный осколок и про Крючка, которому наверняка было очень стыдно за отца и тяжело. Когда все это пришло Радику на ум, он снова опустился на табуретку и крепко задумался.
А из комнаты доносилось:
— Стыдно так плохо думать о людях. Таежный народ прямой и порядочный. Не верю я сплетням! ..
— На блюдечке тебе принесут обрезанную маркировку. Идеалист, разиня, бестолочь! Боже, как я могла выйти замуж за такого! ..
Радик вздохнул и потихоньку выскользнул за дверь. Когда же, наконец, не нужно будет смотреть, как там погодка на завтра?
ДУХ ТРОЯН
Сумерки сгустились быстро и плотно. Откуда-то наскочили тучи, и небо стало черным. Река стала черной, и лес по обоим берегам тоже слился в сплошную черную стену, из-за которой доносились пугающие шорохи и крики. А когда никаких шорохов не было, то делалось еще хуже в этой ждущей чего-то тишине. И хотелось кричать во все горло. Но кричать теперь Радик не отваживался.
Он сидел в трусах и майке на отсыревшей траве и неотрывно глядел на крест, едва различимый в темноте над холмиком старой могилы. В этой могиле лежит Троян. А может, он уже не лежит там? Может, бродит по островку, подкрадывается сзади? Фу, какая чепуха! Любой дошкольник знает, что никаких чертей, домовых и прочих призраков больше нет и быть не может. Люди в космос летают. .. Да, но кто же тогда стонал? Кто украл плот? Кто оставил чудовищные следы на глинистом берегу острова?
185
От этих мыслей становилось жутко и холодно. Но ни о чём другом думать он не мог. Потому что могила-то — вот она, перед носом. А про нее рассказывали такое. . .
Давно-давно, лет восемь назад, на реке построили плотину и гидростанцию где-то километрах в тридцати ниже поселка. А до того эта река была не река, а речушка — воробью по колено. Ну, а тут разлилась, расширилась и даже старую деревню затопила. Людей, понятно, переселили в новый поселок, где теперь Радик живет. И все радовались, потому что на новом месте было лучше, и еще электричество.
Только один человек не радовался, а даже злился в открытую.
Звали этого человека Троян — не то имя, не то фамилия такая. Он был старый старик и жил один в доме на пригорке. Когда ему сказали: «Троян, переезжать надо», то он ответил: «Не перееду никуда. Где народился, там и отдам богу душу». Ему говорят: «Затопит. Речка-то подымается». А он: «Пускай подымается и затопит. И пускай моя погибель будет на совести Советской власти тяжелым камнем». Вот какой старик был этот Троян.
Так и не перебрался на новое место. Хотел потонуть всем назло, но река до его дома не достала. И получился маленький островок на широкой речке, а на нем человек — как Робинзон. Правда, он приходил по льду зимой в поселок за продуктами, только все равно был настоящий отшельник. Даже к себе на остров никого не пускал. Когда на лодках подплывали, Троян кричал: «Стрелять буду!» И люди не стали больше подплывать и начали забывать понемногу про старика на острове.
А когда вспомнили, то удивились, почему это Троян за провизией в магазин не является? Он вооб-ще-то охотник, только соль ему все равно нужна и крупа всякая. Удивились люди и отправились к Тро-янову острову на катере. Причалили. Тихо, никто не грозится винтовкой. Пошли к дому. И тут как выскочит на них громадный лохматый зверь! Оказалось — собака, и стала она бешеной без хозяина. Пришлось застрелить. А еще оказалась на острове могила и крест березовый. На нем написано: «Хорош тот чело
186
век. Приди ко мне на час. Я буду благодарить полный век, хотя не видя вас».
Сильно задумались люди: кто же похоронил старика? Они так задумались, что не поверили и раскопали могилу и заглянули в гроб. Там был Троян. И тогда все испугались: как же он сам себя закопал? Со страху они плохо заделали гроб и плохо его засыпали. И с тех пор, говорят, Троян шатается по острову.
Когда Крючок и Федька рассказали эту историю Радику, он ни за что не хотел им поверить. Бабушкиными сказками обозвал все это и смеялся над суеверными мальчишками. Но теперь приходилось верить больше чем наполовину, а может и всему. На острове творились такие ужасные чудеса, что умереть со страху можно было.
И дернуло же Радика пристать к Троянову острову!
С утра он решил провести операцию П-IV. По шел в лес и целый день прятался в кустах возле биржи. Только все оказалось бесполезным: Крюков не срезал с бревен кружкй. Напрасно Радик терпел укусы комаров, муравьев и прочих букашек, которые толпами лезли под рубашку. Напрасно голодал и жарился на солнце. Рабочие уехали на катере домой, а он так ничего и не увидел. И не достал свежих кружков, которые так нужны были Павлу Петровичу для доказательства.
Когда на бирже никого не осталось, Радик вылез из своего укрытия и переворошил всю кучу отходов Крюковской бригады. Ему посчастливилось: он нашел шесть кружков. Правда, они были старые, потрескавшиеся, но на них все равно ясно виделись маркировочные знаки. Из шести срезков Радик решил взять четыре, а два других — С-Х и П-IV — затолкал на прежнее место.
Он уже собрался идти лесом к поселку, но тут ему показалось, что на бирже есть еще кто-то. Маленькие елочки возле будки пилоправа покачивались, хотя ветра совсем не было. Они очень подозрительно покачивались, и Радик стал думать, как провести неизвестного хитреца, если он есть, и прячется, и следит.
187
Сначала ничего не приходило на ум. Но когда Радик представил там, за будкой, Белова и вспомнил Крючковы слова про лютый таежный народ, то выход нашелся. Чего он голову ломает! На реке-то никто не подкрадется незаметно, а отнять кружки или еще чего и подавно не сможет.
Радик, довольный своей сметливостью, принялся за дело. Для отвода глаз он засвистел песню про моряка, который вразвалочку сошел на берег. Сколотить плот из трех толстых бревен было совсем нетрудно, благо скобы под рукой и топоры тут же. Стоя по пояс в воде, Радик шустро работал, а сам зорко поглядывал через плечо — не крадутся ли? Но никто не подкрадывался и не нападал. Видимо, они не решались в открытую.
Когда плот был готов, Радик поставил на него ящик из-под гвоздей, который отыскал возле кузницы. Под ящик он положил кружки, а сверху кинул рубашку, брюки и ботинки. Вооружившись широкой совковой лопатой вместо весла, он оттолкнулся от берега и победно заорал на весь лес:
— Ага! Выкусил! ..
Это тем, кто подло прятался в кустах. Но никто ему не ответил, только эхо прокатило по горам : сил... сил. . . сил!. .
— Сила-а-а! — крикнул Радик и засмеялся.
Он радовался, что так ловко обдурил следивших. Он радовался, что поплывет один-одинешенек на плоту по могучей реке. И всю дорогу его будут поджидать разные опасности: мели, бури, нападения пиратов.
Эх, море, море, Волна под облака!..
Радик громко распевал и лихо орудовал веслом-лопатой. Когда уставал, то садился на ящик и командовал своим кораблем, тихо скользящим по течению. Капитан надеялся увидеть землю часа через два-три. От биржи до поселка километров шесть. Катер, который перевозит рабочих, этот путь за полчаса одолевает. Ну, а плот — не катер.
— Малый вперед! Так держать. Наблюдатель, что там на горизонте?
На горизонте появился остров, проклятый Троя
188
нов остров. Радик никак не предполагал, что ждет его на этом заколдованном островке, и потому отдал команду причалить. Нельзя же мореплавателю пройти мимо неизведанной земли, к тому же и про могилу нужно было проверить.
— За мной! — приказал Радик и отправился исследовать поросшую мелким кустарником и высокой травой сушу.
Все оказалось таким, как говорили Крючок и Федька. В глубине островка стоял позеленевший дом с провалившейся крышей и вросшим в землю порогом. Он был ужасно хмурый и холодный. А неподалеку бугрилась могила с крестом, на котором еще сохранились немного буквы: «Хор... то... овек...»
Вообще-то ничего страшного здесь не было, только тишина стояла особая. Эту тишину не хотелось нарушать. Радик постоял у могилы, потом обошел весь островок, а потом потихоньку вернулся к берегу. И тут он замер как вкопанный. Плота на месте не было!
Плота на месте не было, а на глине, где он оставался, кто-то напечатал много поразительных следов. Глубокие, узкие и необычайно когтистые, они могли принадлежать только какому-нибудь загробному чудовищу. Радик невольно оглянулся на кусты, за которыми пряталась могила Трояна, и сразу почувствовал, что все вокруг стало каким-то другим.
В кустах что-то потрескивало, похрустывало, вздыхало и охало даже. Только сначала показалось, будто на островке простая тишина и никого нет. Зато теперь Радик ясно понял присутствие чего-то таинственного и страшного. Он закричал для храбрости :
— Никого нет! Бога нет, черта нет, призраков не бывает!
— Быва-а-ает! .. — отозвалось эхо.
— Все врешь! — крикнул Радик.
— Посмотришь, — ответило из лесу. А за спиной вдруг раздался близкий стон: — Душ-но-о-о!
Радику сразу расхотелось кричать и слушать странное эхо. По спине и по рукам забегали колкие мурашки, а сердце замерло в груди, словно притаилось. Но он крепился. Он опять засвистал про моряка,
189
который хотел открыть пятьсот Америк. Он засвистел и пошел по берегу, надеясь отыскать прибитые течением бревна.
Бревен, как назло, не нашлось. А остров оказался таким маленьким, что за какой-то час Радик обошел его раз десять. За это время он успел сообразить, что вплавь на правый берег ему не добраться. Левый берег был хоть и близко, но туда не имело смысла плыть. Поселок-то на правом. И выходило: придется ему здесь ждать утренний рабочий катер. Но как ночевать в таком месте? ..
Радик все ходил, ходил, пока не заметил, что солнце давно уже село, а на чистое до того небо наползли из-за сопок маленькие, но плотные тучки с рваными краями и кровавой подсветкой снизу. Стало холодней и страшнее. И тогда он решил сесть недалеко от могилы, чтобы не спускать с нее глаз. Конечно, оттуда никто не выскочит, но все равно — так спокойней,
И вот он сидит во тьме и стучит зубами мелодию, уже нисколько не похожую на песню про отважного молодого моряка. А время то ли движется, то ли нет. И угрюмый крест тоже то ли на месте, то ли движется. Иногда он совсем пропадает во мраке. А когда Радик снова улавливает усталыми глазами зловещую тень, то она оказывается ближе.
И вдруг — нет, это уж совсем точно! — рядом с крестом Трояновой могилы появляются еще два креста. Они тоньше и белые, они поднимаются из земли, покачиваются, дрожат.
— О-хо-хо! — раздается загробный вопль. — О-хо-хо и душно!
Где-то глухо рокочет гром, а из могилы с диким стоном медленно вырастает громадная белая тень. У призрака лохматая голова, руки растопырены, а тело без ног висит в воздухе и колышется. Призрак летит прямо на Радика, который ни жив, ни мертв сидит на четвереньках под кустом.
— Я дух Троян! — кричит нараспев мертвец та ким голосом, что кровь у Радика, как говорится, застывает в жилах.
— Я дух Троян, — снова представляется нечистая сила и спрашивает мальчишку: — А ты кто та-
190
кой есть? Зачем мой вечный покой потревожил? О-хо-хо!
Радик не знает, что сказать. Ему не до переговоров с духом. Ведь всем известно, что духов нет; но как же нет, когда он рядом, когда тянет свои костлявые руки. Радик пятится задом в куст и вдруг чувствует, как чей-то острый коготь, царапнув плечо, хватает за лямку майки и тащит его обратно к покойнику.
191
— От меня не спрячешься, — завывает дух Троян. — Отвечай быстро, зачем сюда приперся?
Радик и рад бы ответить, но язык не слушается его. А мысли путаются и бьются в голове так, что глаза на лоб вылезают.
— Ну, чего же ты? — щелкает дух Троян зубами. — Или ты подло трусишь? Или язык свой проглотил от лютого отчаяния? Приказываю тебе, человек из костей и из мяса, говори.
— Что говорить? — выдавливает наконец Радик.
— Кто ты есть?
— Я Радик, а по-здешнему Егор.
— А зачем ты в моих владениях?
— Я так... Я нечаянно. . .
— За нечаянно бьют отчаянно! — кричит дух скороговоркой, а потом опять тягуче и замогильно продолжает: — Это я потопил твой паршивый плот со всеми тряпками. Но ты не беспокойся. Если я тебя не задушу теперь, то отдам рубашку с ботинками.
— И штаны, — осмеливается Радик вставить словечко.
— И штаны, — великодушно соглашается призрак. — Мне они ни к чему. Я — дух, все равно что пар. На кой они сдались мне, твои штаны. Но может, я тебя не отпущу — о-хо-хо! — коли не поклянешься никогда не ходить в эту сторону. Ни на остров, ни на биржу. Понял?
Радик не верит наваждению, он знает, что все это чепуха. Радик хочет вскочить, засмеяться, крикнуть: «Эй, кончай пугать, кто там прячется!» Но вместо этого лепечет непослушным языком вслед за духом:
— Клянусь святым словом не встревать в чужие дела и никогда не появляться на бирже...
— А теперь, — приказывает дух, — ткнись носом в сыру землю и считай до тысячи. Если взглянешь, как я забираюсь обратно в гроб, то пропал ты, человек. Понял?
— Понял, — отвечает Радик и падает лицом в мокрую траву.
А дух Троян, завопив сразу на два страшных голоса, с треском влезает в могилу. Только Радик уже не видит этого. Он старательно шепчет: один, два, три, четыре. ..
192
МИР, КОТОРЫЙ НЕ СОСТОЯЛСЯ
Тетя Лиза не выпускала Радика на улицу уже второй день, потому что у него оказалась температура той ночью, когда привезли на катере с Троянова острова. Температура давно кончилась, но тетя все равно поила горячим молоком на меду и велела сидеть в комнате. Радик сидел. Сидел и читал шпионскую книжку. Уже вторую, новую, но удивительно похожую на ту, где Агент подрывал лесную промышленность.
В библиотеке поселка вообще почти все книжки были похожими одна на другую. Повалыцикам нравились такие — «за шпионов и за любовь». И завклубом Надя привозила целые груды этих занимательных сочинений, добросовестно выполняя, как говорится, пожелания трудящихся.
Радику тоже пришлись по душе захватывающие истории про Агентов и Резидентов. Он только немного огорчался, что шпионы одинаково держались у нас в стране и одинаковые ошибки делали, по которым их находили и вылавливали одинаковые молодые лейтенанты. Но иногда в книжках попадалось разное.
В той, например, Агент откусил свой палец, когда совсем засыпался. В пальце была заделана ампула с ядом, он проглотил ее и спокойно отравился. А в этой книге — другое дело — Агент не хотел травиться. Он спрятался в самовар и долго отстреливался. И только когда кончились патроны, он перерезал себе горло острой бритвой.
Радик не заметил, как под окошком появились ребята. Он лишь тогда оторвался от книжки, когда услышал громкую песню на улице.
Тятька да по-о-о, тятька да помер, Матка вдовка, да матка вдовка, Сын отча-а-яна головка!..
Крючок стоял, привалившись к столбику забора, глядел в сторону и во всю глотку орал свою странную старинную песню. Он делал вид, что орет сам для себя, а задержался возле дома Радика будто бы случайно. Зато Федька открыто смотрел на окно, в котором виднелся Радик, и улыбался большими толстыми губами. Радику он показался сейчас таким милым, этот голо
13 Дзержинцы
193
вастый, губастый и сильный Федька, что захотелось тотчас выйти к ребятам мириться. Но он нахмурился и отошел от окна. Отошел и притаился в простенке, слушая, что будет дальше на улице.
Крючок перестал петь про вдову и ее отчаянного сына, заговорил о чем-то с Федькой. Понять было невозможно, как ни прислушивайся, и Радика стала распирать досада. Ну, чего они там? О чем еще совещаются? Не должен же он, Радик, первый протягивать руку после всего случившегося. Ведь драться-то полез Крючок.
— Ладно, пошли отсюдова, — донеслось вдруг громко с улицы.
— А что? И пошли.
Радик не выдержал, — неужто уйдут! — бросился к окошку и ужасно смутился, что так выдал себя. Крючок и Федька не думали уходить. Наоборот, они стояли ближе и вовсю улыбались, теперь оба.
— Ну чего там! — крикнул Крючок. — Кончай комедии ставить. Выходь замиряться!
— Это верно! — крикнул и Федька.
Радик тайком облегченно вздохнул и тоже заулыбался. А потом выскочил в окно, подошел к ребятам и сказал:
— Значит, мир?
— Конечно, мир, — ответили они, — навсегда и навечно.
Они пожали друг другу руки, и Крючок добавил:
— А чтоб не сомневаться, дай мне в нос, Егор. Дай хоть до кровяшки. Мне только приятно будет и больше ничего. Потому — квиты.
— Зачем? Я не хочу, — сказал Радик.
— Эх, — пожалел Федька, — а я бы треснул ему. А затем, чтобы в другой раз знал, как руки распускать.
— Нет, я не хочу, — повторил Радик и поскорей заговорил о своих приключениях.
Он стал рассказывать, как плыл один по реке, как пристал к Троянову острову и как там ему явилось привидение из могилы. Он говорил, а сам все ждал, что Крючок начнет насмехаться, а Федька скажет свое всегдашнее «это зря так брешешь». Но ребята удивительно верили, они даже поддакивали и
194
ахали в жутких местах. Это показалось Радику весьма подозрительным. Он и раньше предполагал кое-что, а теперь стал еще больше сомневаться. Но все равно он закончил свой рассказ:
— А утром тетя Лиза вышла на крыльцо и увидела новое чудо. Моя рубашка, брюки, ботинки — все лежало на ступеньке.
— Что ты-ы?! — крикнул Крючок.
— Вот это да-а! — крикнул Федька.
И они оба захохотали. Радику все сразу стало ясно. Он подождал, пока они отгрохочут, и спросил не подавая вида, что понял:
— А как вы оказались ночью на другом берегу?
— А так, — сказал Крючок. — По ягоды ходили. На лодке заплыли на тую сторону, а лодку у нас тоже дух уволок.
Радик рассердился и решил припереть нахального Крючка:
— Врешь все, не было у вас лодки никакой. И духов не бывает.
— Как же не бывает? Ты сам говорил.
— А я вам наврал просто так.
— Ничего не врал. Все так и было.
— Ага! — крикнул Радик. — Откуда ты знаешь? — и вцепился в руку Крючка, чтоб тот не отворачивал глаза.
Крючок не то чтобы очень смутился, но все же не знал, как ответить на такой вопрос. И тогда Федька заговорил напрямик:
— Чего головы друг другу морочить, робя? Давай без дураков. Мы всю правду скажем и ты, Егор, тоже. Зачем утаиваешь, что колесики на плоту вез? Думаешь, нам то неведомо?
— Ага! Значит, это вы были!
— Ага! — передразнил Крючок и громко рассмеялся. — Значит, мы. А ты небось страху полные трусы привез. А-ха-ха!..
— И нет, я не из робкого десятка.
— Как же не из робкого? Так ревел, что из поселка услыхали и катер за тобой направили.
— И нет! Павел Петрович и все другие сами искали нас с вечера.
— Нас-то никто не искал, — сказал самодовольно
13*	195
Крючок. — Нам не впервой с Федькой в тайге ночевать. А вот из-за тебя рабочих как на пожар подняли.
И он опять залился своим задиристым, обидным смехом. Радик не мог больше терпеть. Он так разозлился, что захотел уйти домой. Потому что Крючок нахально врал и зацеплял напрасно. ₽едь Радик ни чуть-чуть не ревел на страшном острове. Он только на катере слегка заплакал и то от радости. А если бы знал, что через десять минут с мыска подберут мальчишек, тогда ни одной слезинки не выронил бы. Но что теперь говорить об этом!
Радик шагнул в сторону дома, но тут вмешался Федька. Он сказал веселящемуся Крючку:
— И чего ржешь, чего ржешь-то? Надо дело говорить, а он хаханьки.
— Правильно, — успокаиваясь, согласился задира, — давай за дело потолкуем. — И к Радику: — Дядьке своему колесики вез или как?
— Ни дядьке и никак.
— А куда ж подевать хотел?
— Мое дело. Спрятать где-нибудь.
— Да? Ну, а зачем это, скажи на милость?
— Я знаю, — ответил Радик, хотя до сих пор толком не знал, что делал бы с кружками в поселке. А если бы и знал, то все равно не сказал бы сейчас Крючку. Пусть думает, что хочет.
Но Крючок и не думал думать; он завел старую песню про клятву и про то, как может плохо быть Радику, если он не перестанет совать нос куда не следует. Сначала он говорил спокойно, потом сердито, а потом и совсем орать стал. Федька не удержался: крякнул, махнул рукой и отодвинул Крючка в сторону.
— Вразумлять надо человека, — сказал он, — а не трепыхать попусту языком. Я вот на самом простом примере ему все доведу.
Федька помолчал, собираясь с мыслями про самый простой пример, и начал вразумлять.
— Ну, у тебя, Егор, батька геолог. И вот представь: шныряет он по горам и вдруг находит какой-нето драгоценный самоцвет. Или кусок золота находит, во какой! Он все это золото сдает государству, а совсем махонький кусочек оставляет себе. Даже не себе, 196
а так — жене, твоей матке то есть, колечко хочет сделать и подарить. Доходит до тебя, о чем толкую? Ну вот. Сделает он колечко, преподнесет твоей матке. Она страсть как обрадуется, и батька тоже доволен. Всем хорошо. И вдруг ты встрянешь. «Нечестно это, — скажешь родителям. — Жулики вы. Пойду заявлю куда надо, что граммушку золота отломили». Ну, скажешь ты так?
Радик опешил. Этот самый простой пример был совсем не прост, и нужно было крепко призадуматься, чтоб на него ответить. А ребята не давали думать, они приставали:
— Пошел бы ты против батьки единственного и родного?
— Как по твоему разумению — воровство это? Радик крикнул первое, что пришло на ум:
— Такого не может быть у нас!
— А ты представь. . .
— И представлять нечего. Мой отец не возьмет чужого золота!
— Какое же оно чужое? Оно ничье. Просто случай подвалил, и человек попользовался случаем.
— Все равно нечестно.
— Так и сказал бы батьке-то?
— И сказал!
— Ну, это ты брешешь, — неуверенно проговорил Федька и посмотрел на Крючка.
— Конечно, брешет, — подтвердил тот, но тоже неуверенно.
Ребята замолчали все трое, потому что не знали, как продолжать такой спор. Поселковым казалось, что Радик совсем городской дурак и ничего не понимает в жизни. Он не понимает, что рабочие никому не приносят зла, отпиливая маркировку с бревен. Что у государства не убудет от этого. И что каждому поваль-щику семью надо прокормить, обуть, одеть. Попробуй-ка Крюков все на честность делать, когда он сам-седь-мой. Ведь с зарплатой так хитро придумано на повале, что недодай пять кубов до плана — и ни шиша не заработаешь. А срежут несколько торцов — план есть, премия есть, получка большая. Не на мотоцикл Крюковы копят, на хлеб только и хитрит батька. Но разве городской Радик может это понять? . .
197
— Ну, вот что, — сказал наконец Крючок, — мы хотели тебе втолковать по-хорошему. Но раз ты такой дуб, то разговор у нас короткий. Не слушаешь нас — бойся. Белову скажем про твои задумки, а он тебе такой фестиваль устроит! . .
— Не запугаете! — крикнул на это Радик и сразу пошел к дому. Он понял, что с ребятами разговаривать больше не о чем.
Крючок и Федька хмуро смотрели ему вслед. Они злились на Радика, а еще на что-то в себе. Казалось, они во всем правы, но почему же тогда испортилось настроение после разговора с Радиком? Федька пробурчал себе под нос:
— Вот ведь — взрослые-взрослые, а придумали такую муть...
— Ты-то еще чего! — прикрикнул Крючок и отвернулся от Федьки.
Потом они побрели, не глядя друг на друга и поплевывая на пыльную дорогу, в разные стороны.
НОВЫЙ ПОХОД ЗА КРУЖКАМИ
И вот уже в третий раз собирался Радик на верхний склад. Ни Крючковы угрозы, ни Федькины уговоры и пояснения «на простом примере» не поколебали его решимости. Начатое дело нужно доводить до конца, а такое — и тем более. Только теперь надо действовать с еще большей осторожностью, чтоб успешно, как в книжке, завершить операцию «Деревянные оладьи».
С вечера Радик сказал ребятам, что едет в воскресенье с теткой в райцентр за покупками. А сам рано-рано поутру подался в лес. Выпрыгнул в окошко, чтоб не показываться в дверях, за которыми могли следить, ползком прокрался по огородам до конца поселка. Потом он короткими перебежками, прячась за кустами и в траве, достиг недалекой опушки и долго лежал там, наблюдая — нет ли какого-нибудь движения. Движение в поселке было, только обычное, совсем не подозрительное, оно ничем не грозило Радику.
Женщины суетились во дворах вокруг коров и коз, которые здесь поголовно назывались Розками. Выход
108
ные повалыцики лениво выплывали на солнечные крылечки, потягивались и мылись изумительно долго. Еще не открывали магазин, не высыпали на улицу малыши и девчонки. Люди только просыпались, и никто не собирался преследовать Радика. Он мог спокойно идти на биржу. И он поднялся и пошел.
Эх, до чего же здорово было в утренней свежей тайге! Новый день упругими лучиками солнца разгонял голубоватые хвосты тумана, пил росу, осторожно шумел вершинками, чтоб разбудить кого-то. Но все и так давно уже проснулось и пело, свистело и чирикало, скрипело, росло, работало и радовалось воздуху, свету, самому себе. Какая-то еще не причесанная, взъерошенная птаха в зеленой шапочке качалась на ветке над самой тропинкой, по которой шел Радик. Она заливалась звонким прозрачным голосом и весело глядела на него. Она ничего не боялась в это праздничное утро. В каком-то метре от земли серенький дятел с упоением долбил толстую, разлинованную четкими тенями сушину. Его запросто можно было поймать, потому что он ничегошеньки не слышит и не видит, когда работает. Но ни бесстрашная птаха, ни очумелый дятел ни на секунду не отвлекли Радика. У него была цель и своя дорога, с которой он не имел права свернуть даже в таком, пронизанном песней, солнцем, доверчивостью и чистотой, сказочном лесу.
Лишь один раз он остановился возле бурелома, за которым почудился притаившийся медведь. Но когда пригляделся, то понял, что это никакой не медведь, а просто солнечные зайчики играют на бурой валежине. После маленького испуга Радик еще быстрее зашагал к бирже и только мыслями задержался там, у поваленных ветром старых елок.
А что? Вполне могла оказаться берлога — удобное местечко. И как его еще не облюбовал «хозяин тайги»? Медведей в округе, говорят, полно. Один даже в клуб прошлой осенью пожаловал. Про это и в газете писали.
Народ веселился, плясал, ничего не подозревая, и вдруг — трах-бах! — дверь настежь, а на пороге косолапый. Сначала никто не понял, в чем дело. Подумали, что кто-то вырядился в шкуру для смешного маскарада. «Ха-ха! — кричат,— эй, Мишка, привет! Спляши-ка русского! » А Мишка как разинет пасть клыкастую, да как
199
птицам, которые всегда почему-то сразу достать
рявкнет — у всех поджилки затряслись. Заправдашний! Девчата со страху под сцену забились и воют, парни на лавки запрыгнули и молчат, как статуи. Только пьяный Белов не испугался. Хлопнул медведя по спине и сказал: «Ну, будет стращать-то. Скидывай шкуру, покажись». А как медведь шкуру скинет, коль он настоящий медведь, а не ряженый Ванька?
Заворчал он, толкнул слегка Белова и затопал на середину зала. А Белов хоть и понял наконец, с кем имеет дело, но и тут не растерялся. Выхватил баян у сомлевшего гармониста и давай наяривать что-то жутко веселое и непонятное — плясовое. И медведь пустился в пляс. Да, да, — самым форменным образом, с присядкой.
Пока он вытанцовывал, прибежали мужики со стальными тросами и веревками. Они связали Мишку и заперли в сарай, чтобы потом в зоопарк отправить. Только ночью медведь сдох. И все говорили, что это он был ручной когда-то, потом убежал в тайгу, а потом снова к людям пришел, когда смерть почуял. Вот какая была история!
Раздумывая об этом удивительном случае и еще о многом разном, в лесу каких только мыслей в голову не придет, — Радик не заметил, как одолел длинный путь. Когда он вышел на биржу, солнце поднялось высоко и вовсю палило. Птицы приумолкли от зноя, они уже не пели, а только переговаривались о своих делах. Радику переговорить было не с кем, и он позавидовал сообща и вместе. Не решаясь кружкй, Радик сел в холодок понаблюдать за обступившим площадку лесом. Он сидел и думал, что, оказывается, не так уж хорошо, как в книжках пишут, действовать в одиночку. Однако идти на попятную было поздно, да и не хотелось нисколько.
200
Передохнув и убедившись, что вокруг все спокойно, Радик вскочил и быстро выудил из кучи отходов припрятанные деревянные оладьи П-IV и С-Х. И только сунул их за пазуху, снова стало казаться, что за ним неотступно следят. Но Радик давно все предусмотрел, как ему возвращаться. Он то брел совсем медленно, то пускался бежать, а то вдруг останавливался неожиданно и мгновенно оборачивался. Иногда он прятался за толстыми стволами или в какой-нибудь ложбинке и подолгу слушал лесной шум. Все вокруг стало подозрительным. Ни с того, ни с сего заорал в чащобе сыч, ему отозвался другой, голосом, как будто знакомым Радику. Но какой может быть сыч в двенадцать часов дня? И почему его крик так напоминает что-то?
Радик залез на высокую березу и провисел там целых полчаса, высматривая преследователей. Странно: никого и ничего. Но только он спустился с дерева, как за спиной захрустел валежник, затрещали кусты. Радик, будто не подозревая, спокойно пошел вперед и при первой возможности затаился в удобном для наблюдения местечке. «Ну, сейчас, — думал он, — сейчас я его увижу. И я ему покажу, если на то пошло!» Он решил выйти навстречу врагу, кем бы тот ни оказался, пусть даже Беловым. И посмотрим еще, кто струсит, если лицом к лицу!
201
Но враг налетел сзади. Радик услышал треск ветвей, тяжелое дыхание и краем глаза заметил кого-то, метнувшегося на него из-за молодого пихтача. Радик не успел развернуться, тот навалился на спину, жарко дохнул в затылок и... лизнул его в шею. Радик закричал что есть силы, ловко выскользнул из-под насевшего врага, вскочил, готовый драться всеми руками и ногами. Но драться не пришлось.
Перед ним стояла большая серая собака и, высунув язык, с любопытством и вполне дружелюбно рассматривала его. Потом она убежала, и скоро привела за собой хозяина.
Хозяин — борода лопатой, ружье за спиной — тоже с интересом уставился на Радика.
— И чего ты блажишь, малый? — спросил он.
— Так... — ответил Радик.
— Так и корова не ревет. Все в мире по надобности делается. Кобеля моего напугался, поди?
— Нет, не напугался. Я просто...
— Ну-ну, пускай будет просто, — засмеялся охотник, и его собака тоже заулыбалась, подергивая верхней губой.
— А за пазухой-то у тебя чего, малый?
— За пазухой? .. У меня? .. — замялся Радик. — Это... это так.
— Ну-ну, — снова засмеялся бородач и сказал: — Погляжу на тебя: хитрый ты Митрий. Только и я не лаптем щи хлебаю. Все твои хитрости я по следам прочитал как азбуку. Вот одного не пойму: с какой такой стати ты петляешь, от кого таишься?
Радик долго отряхивал перепачканные штаны, чтобы выгадать время. Но он так и не придумал ответа, зато нашелся и спросил сам:
— А вы кто, дяденька? Я вас ни разу не видел. Вы нездешний?
— Я-то? Я тутошний, лесником служу. Ты вот меня не знаешь, а я тебя знаю. И зачем на биржу мотался, знаю, и что замыслил — догадываюсь. Потому — должность моя такая — все знать. Так я вот что тебе скажу: не в лесу человека опасаться надо, а в людях. Больших неприятностев можешь нажить ты, малый, и Павел Петрович за тебя тоже. Не руби сук, на каком сам сидишь.
202
Лесник помолчал, давая Радику время обдумать совет, а потом заговорил совсем мудрено: пословицами, прибаутками, намеками. Его хорошо понимала только собака, она одобрительно поглядывала на хозяина и согласно мотала хвостом. Радик же улавливал немногое из слов заковыристого лесника, и ему казалось, что тот хочет запугать. А может, и наоборот, научить чему-то толковому. Кто его знает, этого лесного человека.
— Спасибо, — сказал на всякий случай Радик, — мне пора.
И он зашагал по тропинке от словоохотливого и непонятного бородача. Радик шел, и ему страшно хотелось обернуться: что делает лесник? Может, науськивает свою хитрую собаку? Может, вскинул ружье и целится ему в спину? Фу, какая чушь! Через плечо Радик украдкой глянул назад и убедился, что лесник пошел своей дорогой. И ничего такого. А он-то уж заподозрил. ..
Злость взяла на самого себя. И чего он выдумывает всякую чепуху! Начитался шпионских книжек, вот теперь и бегает от собственной тени. А ведь никто не собирается нападать, никому он в общем-то не нужен. Хватит дурью маяться, как говорит Федька. Надо просто идти домой. Надо просто идти по тропинке и можно даже петь песни.
... закурим перед стартом, у нас еще в запасе четырнадцать минут!
Когда Радик вышел к реке, ему сразу захотелось пить. Отыскав удобный прибрежный камень, он встал на нем на колени, наклонился к воде. Деревянные кружкй чуть не вылетели из-под рубашки, и Радик, чтоб они не мешали напиться, вынул и положил их на берегу. Потом он снова склонился над речкой и стал смотреть на донные камешки.
Они были такие красивые: кругленькие, чистые и словно живые, потому что, казалось, ползут против течения. Один, светло-серый с крапинкой, очень похожий на птичье яичко, понравился Радику больше других. Он засучил рукава выше локтей и, упираясь в дно руками, стал подбираться к гладышу. Тянуться, сидя на корточках на камне, было неудобно, а вода доходила уже почч*и до плеча. Радик подумал, не раздеться ли
203
ему совсем? Он подумал так и хотел уже подняться с камня, но вдруг...
Позади раздался хруст гальки, на воде мелькнула быстрая тень. Сильная рука схватила Радика за шиворот и ткнула в речку головой. Он не успел даже крикнуть и только дико замычал в воде, пуская носом пузыри.
.. .Тетя Лиза слонялась по дому с тряпкой в руке и разговаривала сама с собой.
— Ни того, ни другого. Господи, для кого я старалась: варила, жарила, парила. В воскресенье и то не можем побыть все вместе. Дела у них, видите ли, какие-то. А мне что делать прикажете одной? Вот брошу все и поеду в город в театр, тогда узнаете. Посмотрю, как вам это понравится — без обеда. Хм, смешно. Им и обед-то не нужен. Один спозаранку исчез, не предупредив даже, другой по своим важным объектам носится. А подумаешь, важность! Сваи забивать у причала да клуб ремонтировать. Будто без него не сумеют. И комендант на то есть, в конце концов, а он... Эх, Павел! Павел!
Тетя Лиза походила еще по кухне, стирая пыль, которой не было, повздыхала, поворчала. А потом решила, чтобы не остыл суп, укутать чем-нибудь кастрюлю. Она подошла к постели Радика, приподняла подушку и тут увидела какую-то бумажку под ней.
Бумажка была сложена вчетверо. Тетя Лиза развернула ее, стала читать написанное там. И вдруг глаза ее округлились, тряпка выпала из рук. В записке говорилось :
Если я не вернусь, то сообщите родителям, что их сын геройски погиб за правое дело. Радик.
РАДИК БЕРЕТ ВЕРХ
На кустах висели штаны, рубашка, рядом стояли тапочки. Все было мокрое и все сохло. Крючок и Федька сидели на валунах над водой, сосредоточенно смотрели на тот берег и молчали. Радик тоже не заговаривал с ними. Что он мог сказать после того, как мальчишки так свирепо подшутили? А потом вдруг спасли от смер-
204
ти. Все это невозможно понять, тем более что они упорно молчат сами. Может, они тоже раздумывают, как странно все получилось? ..
А получилось вот что. Крючок наскочил сзади, окунул Радика головой в воду и держал так, пока он чуть не захлебнулся. Когда отпустил, Радик долго не мог очухаться и даже не обращал внимания на Крючковы слова.
— Что, нахватал огурцов, ленинградец? — говорил он. — Будешь знать, как на Крюковых идти! Я тебе еще не такую смехоту отшучу. А теперь — вот!..
Он подобрал с берега кружки и пошвырял их далеко в речку. И хотел засмеяться. Да так и остался с открытым ртом. Радик, еще не отдышавшийся, как был во всей одежде, кинулся в воду и поплыл. Крючок только глазами хлопал, а Федька закричал:
— Егор, и куда ты, дурья башка? Не выплывешь, потонешь ведь!..
— Брось, вертайся обратно! — закричал и опо^ мнившийся Крючок.
Радик их не слушал. Он не спускал глаз с кружков, покачивающихся чуть ли не на середине реки, и досадовал, что не умеет плыть быстрее, Федька и
205
Крючок, не сговариваясь, мгновенно разделись и тоже бросились в воду. Они догнали Радика, стали уговаривать.
— Егор, а Егор, ты в своем уме? Из-за деревяшек жизнью рискуешь.
— Плаваешь как колун, а туда же.
Радик не отвечал, чтоб беречь силы. Он и так уж плыл из последних, но возвращаться не думал. Сдаться? Никогда! Да лучше утонуть, как Ермак или Чапаев, чем позорно повернуть обратно и упустить последние кружкй. Не выйдет по-вашему, нет, не выйдет! Один раз украли и уничтожили доказательства, больше не удастся. Всего метров пять осталось...
Когда он поймал на воде один кружок, а потом и другой, то сразу камнем пошел на дно. Крючок даже большой огурец хлебнул от испуга. Он выплюнул воду и заорал Федьке:
— Тьфу, ух! Хватай его за волосья, паразита! И впрямь тонуть надумал. Во, гад! Да лови, держи!
Хлебнув еще раз речной водицы, Крючок перестал орать и взялся помогать Федьке тянуть Радика к берегу. Это было довольно трудно, потому что Радик совсем отключился. Он не двигал ни ногой, ни рукой, а только прижимал к себе деревянные обрезки. Уж как добрались они до берега — уму непостижимо. Зато, когда вылезли из воды, попадали на траву и долго лежали так, не шевелясь.
Потом Крючок и Федька оделись, а Радик разделся, чтоб просушить свои вешицы. Все это они делали молча и не глядя друг на друга. А потом молча стали сидеть, просто сидеть и смотреть на противоположный берег и на речку. Кружкй лежали у Радика под рукой.
Минут через десять Федька сказал:
— Да-а...
Еще через пять минут он добавил:
— Это да-а! Исто-о-ория...
Никто ему не ответил. Тогда Федька тяжко и выразительно вздохнул, покачал головой, изображая озадаченность и глубокое раздумье. Но Крючок и Радик и на это бровью не повели, они сосредоточенно жевали травинки. Больше Федька не выдержал. Он вскочил, заговорил непривычно быстро и очень взволнованно:
206
— Егор, а Егор, растолкуй ты мне, непонятливому, что ты за человек такой. Говорили тебе по-людски — не встревай в это дело — не послушался. По зубам от Крючка схлопотал — не одумался. Страху-ужасти натерпелся на Трояновом острове — все тебе мало. Обратно лезешь. И сейчас вот утоп бы, коль не мы, из-за этих разнесчастных колесиков. Ну на что они тебе дались? Тебя-то не касается.
Радик открыл рот, собираясь что-то ответить, но тотчас опять сурово сжал губы и отвернулся. Он знал, что не сумеет высказать все, как чувствует в душе, и еще больше запутается, споря с ребятами. А доказывать им все равно бесполезно. Они, кажется, нарочно упираются на своем, хотя и понимают, что к чему.
— Ты думаешь, — продолжал тем временем Федька, — нам самим очень сладко про все это знать и молчать? А ведь молчим. Что мы, умней старших, что ли? А если хочешь знать, так мы с Крючком много раз обдумывали это дело. И даже спорили крепко. Я бы, может, вывел на чистую воду, если б чужие были мужики. Мне легче: мой батька тракторист и к этому непричастный. ..
— Как же непричастный, — перебил вдруг Федьку Крючок, — как же непричастный, когда лес в нашей бригаде возит? Что он — дите малое и не понимает, откуда лишние кубики берутся?
— А может, и не догадывается, — насупился Федька.
Крючок только хмыкнул и стал жевать новую травинку. И тут Радик вспомнил, как ребята разошлись в тот день, когда Крючок полез драться. Он вспомнил, что Федька всегда мало возражал, если речь заходила о кружках, и только старался пояснить «на простом примере». А вот Крючок бесился: грозил, ругался, даже стукнул. Ясное дело: Федька втайне за него, за Радика, но Крючок...
Вообще-то и он сегодня какой-то странный — словно воды в рот набрал. Не наскакивает, не отнимает больше кружков и только плюется огрызками травы. Целый сноп пережевал.
Федька даже вспотел, доказывая, что положение ребят безвыходное и им нужно молчать. Казалось, он больше самому себе доказывал это и не верил своим
207
словам, потому и потел. А Радик все так же безмолвствовал. Наконец Крючок не выдержал и сказал:
— Да что ты ему толкуешь, Федор. Он и говорить с нами, с жуликами, не желает. Он нас это... презирает.
— Почему,— возразил, встрепенувшись, Радик,— я не презираю.
— О! Соблаговолил, называется, — криво усмехнулся Крючок, — рублем одарил. Спасибочко за словечко.
Радик понял, что молчать дольше никак нельзя. Он собрался с мыслями и начал:
— Я вас ничуть не считаю за жуликов. Вы тут ни при чем. Вы только боитесь — и все.
— А ты не побоялся бы против батьки?
— Говорил уже — нет! Правда дороже всего.
— Гляди, какой грамотный, — снова стал ехидно шутить Крючок. — Прямо в пионервожатые сгодишься. Скажи еще, что в революцию дети с родными родителями войну вели.
— А что? И вели, не трусили, как вы, — подтвердил Радик серьезно. — И Павлик Морозов был.
— Во головушка! Все знает, экий молодец. Одно только позабыл: воевали-то с какими родителями? С врагами народа. А у Павлика Морозова батька подкулачник был. А мой, что, кулак, что ли?
— Вообще-то нет, но...
— То-то и оно и никаких но, — не дал высказаться Радику Крючок. — Мой батька знаешь какой! А если бы он вдруг магазин обокрал или твоего Павла Петровича убить, допустим, задумал, то я не посмотрел бы, что батька. А такое дело — это мелочь. Не стану я из-за трех баланов воевать.
Крючок замолчал, полагая, что основательно убедил Радика в своей правоте. Или, может, ему больше нечего было сказать. Он выдрал пучок травы и стал завязывать его в узел. А сам ждал, что скажет теперь Радик.
А что он мог сказать? Конечно, дядя Иван не враг народа. У него одних орденов два, а медалей — так четыре штуки. Но только все равно Радику не хотелось теперь хранить Крюковский подарок. Каким-то обманом он оказался. Радик еще раньше решил вер-208
нуть его дяде Ивану. Только сейчас не об этом нужно было говорить.
— Ты кем будешь? — спросил Радик Крючка.
— Чего? — не понял тот неожиданного вопроса.
— Ну, когда вырастешь, что будешь делать? Артистом, космонавтом или кем-нибудь еще хочешь быть?
Крючок, недоумевая, посмотрел на Федьку и тот сказал за двоих:
— Известно. Я трактористом буду, а Крючок рулевым на катере.
— Да,— подтвердил Крючок и спросил: —А что?
Радик помолчал немного, собрался с духом и заговорил :
— Эх, ты! Как не поймешь: болыпое-то с малого начинается. Я в одной книжке читал, как человек подделал простой бюллетень, а потом в шпионы завербовался. Понимаешь ты это, ну, понимаешь? Разве можно так думать: украсть не дам, а отпиливать кружкй — пожалуйста. Но ведь все равно и то, и то нечестно. А как можно спокойно жить и ничего не делать, когда рядом что-то нечестно? Ну как ты не поймешь такую простую вещь? Как не поймешь!
Глаза Крючка стали чернеть и сужаться, в них уже незаметно было зрачков. Но Радик не испугался.
— И какой из тебя рулевой будет, — продолжал он, — если ты уже сейчас боишься правде в глаза смотреть? Ведь боишься, боишься, — признайся честно. Хоть в этом-то признайся!
— Это верно, — вдруг сказал Федька.
Крючок ошалело уставился на него, а Радик, пользуясь замешательством, кинулся в атаку с последним доводом.
— Сейчас ты трусишь сказать правду об отце, потом испугаешься своего капитана, а потом и врага забоишься. Не хотел бы я очутиться с тобой в одном окопе на войне.
— Ну, это ты зря, — сказал Федька.
— Ничего не зря! — повысил голос Радик. Порой у него мелькала мысль, что вот сейчас ребята не выдержат слушать обидные слова, накинутся с кулаками. Но остановиться он уже не мог. — Совсем не зря! Я знаю, что говорю. Честный и смелый человек всегда честный и смелый. А вы, выходит, по выбору своему подлому?
14 Дзержинцы
209
Там будете жить настоящими людьми, а здесь — так себе. Наполовину по-правде, наполовину по-жульнически и предательски. Но такого не бывает! Всякий или целиком советский человек или со всеми потрохами жулик. И вы оба получаетесь не очень-то советскими. ..
— Что!? — заорал вдруг Крючок. — Хватит! Хватит долдонить одно и то же! — он вскочил, подбежал к Радику. — Умник городской, кого учишь? Да мы с Федькой не хуже тебя соображаем. Мы и без тебя хотели решиться. «Не советские»... Сам ты пень с глазами! Я тебе докажу, какой я не советский! И тебе, Федор, докажу!..
Крючок схватил один кружок и, оскалив зубы, трахнул им себе по лбу.
Потом затих и долго глядел на деревяшку, как в зеркало. А потом сказал страшно серьезным и тихим голосом:
— Все. Пускай будет по-вашему.
Радик и Федька заробели почему-то смотреть Крючку в лицо. Они молча разглядывали синие тапочки на его ногах и ждали, не скажет ли еще чего. Но Крючок лег на траву носом в землю и даже будто дышать перестал. Тогда Федька сказал:
— Давай так, Крючок: ты не суйся пока в эту кашу, раз твой батька в ней главный. А мы с Егором начнем помаленьку шуровать. Писульку подкинем или другой знак дадим, чтоб кончали это дело. Можно приемщику подсказать намеком, пускай зорче досматривает. Короче, решим все с умом и...
— Нет уж, — оборвал его Крючок. Он приподнялся на локте, сурово по-крюковски глянул на ребят и твердо проговорил: — Нет уж. Обойдусь без вашей жалости. Я сам поговорю с батькой.
ЭКОНОМИСТ БУГАЙ
Крючок и Федька бойко махали руками, — мол, выходи — и делали недовольные лица. Радик тоже делал недовольное лицо, а руками разводил: не могу. Тогда ребята подобрались к его окошку и спросили:
210
— Что стряслось еще? Почему не выпускают?
— Тетка наказала и Павел Петрович наказал тоже.
— Это и так ясно как день. А за что? С колесиками попался?
— Нет, что вы! Я их в надежное место успел припрятать. А влетело мне за другое...
Радику совсем не хотелось рассказывать ребятам про записку, в которой было «если я не вернусь». Смеяться станут: кому ты нужен, клад городской. А про то, как тетя Лиза собиралась сойти с ума, а Павел Петрович с испугу готов был позвонить в райцентр в милицию, подавно нельзя говорить.
— ... за то, что обедать не пришел, влетело, — сказал он и побыстрей перевел разговор: — Ну, а ты что, Крючок, толковал с отцом?
— Толковал, — вздохнув, ответил Крючок, и Радику стало все понятно. Но Крючок договорил: — Ложку деревянную знаешь? Так вот, батька мне и закатал по башке. Раскололась.
— Кто?
— Известно, ложка. А башка ничего, только шишак вскочил. Во, пощупай какой.
Радик высунулся в окно и потрогал Крючкову макушку. Шишка и правда была здоровая. Радик сказал:
— Да-а...
— Вот такие пироги, — сказал Крючок.
И тут Радик решился. Он скрылся в комнате, а когда снова появился в окошке, то в руке у него был осколок дяди Ивана.
— Отдай это своему отцу.
Крючок взял осколок и ничего не сказал. Только хмурое лицо его стало еще хмурее. Он повернулся было идти, но Федька удержал. Оглянувшись по сторонам, он потянулся к Радику и прошептал:
— Однако, ништо. Есть у меня один человек на примете. Я говорю: к нему надо за подмогой идти. А Крючок не соглашается.
— Какой такой человек? — тоже шепотом спросил Радик.
Ответить Федька не успел. С кухни вошла тетя Лиза и решительно шуганула ребят. Она велела им не обивать пороги, когда Радик наказан. Крючок и Федь
14*
211
ка спорить не стали, ушли сердитые. Тетя Лиза тоже ушла опять на кухню, и Радик остался один.
Он взял плюшевого медвежонка, который всегда рассиживал на теткиных подушках, и принялся крутить его заднюю ногу. Он крутил и думал о том, как, должно быть, трудно теперь Крючку. А пока думал, нога оторвалась. Ну, скажите, как слабо пришивают разные детали к этим женским игрушкам! Теперь-то уж Радика ни за что не простят раньше времени...
Про этого человека говорили в поселке много и разное. Одни хвалили, другие злились, третьи посмеивались над Бугаем — такая фамилия была у этого человека. А еще у него были очки, единственные на весь поселок, и сразу три авторучки в кармане. Сам Бугай казался приморенным: тощий-тощий и маленький. Но он все равно был комсомольским секретарем и ходил на охоту, даром что в очках. И даже приносил домой уток.
Работал он экономистом в конторе, а это не такая уж важная должность. Но взрослые все равно почему-то его побаивались. Говорили: «С Бугаем лучше не тя гаться» или «Вот пожалуюсь Бугаю, он те покажет!» А еще говорили про него, что он с шилом в заду. Но это уже просто так — как поговорка — за то, что не сидится ему спокойно в своей бухгалтерии, и все лезется в чужие дела.
Ребята нашли Бугая в мужском общежитии. Он стоял посреди одной комнаты и кричал:
— Вы кто — бояре царские или рабочий класс? Неужто сами с таким инцидентом не можете справиться? Нету у начальника свободного печника. Нету — и все! И не требуйте, а на свою самосознательность только и надейтесь. Кругом ремонт идет: в детсаду, в яслях, в клубе. Не будет печника. Засучивайте рукава да шуруйте-ка сами, вот так вот.
— Это в какой такой социалистической законности написано, — возмутился крепким басом один жилец общежития, — чтоб работяги после трудового дня еще и вокруг печки с мастерком плясали?
— В моральном кодексе, — отчеканил Бугай и вынул авторучку.
212
— Брешешь. Ничего там про печки не сказано.
— Надо широко понимать, если ты сознательный человек. А если не понимаешь... — Бугай не договорил, вытащил из кармана вторую авторучку, и басистый парень сразу перестал спорить. Зато выступил другой, с голосом ленивым.
— О чем базарить, — сказал он, — да пускай она стоит двести десять лет без ремонта, эта печка. Подумаешь — дымит...
— Нет, будем перекладывать, — сказал Бугай.
— Она меня не трогает, — сказал парень, — за что я ее стану ломать? Да и лето на дворе.
Остальные общежитники тоже загудели на разные голоса, демонстрируя дружное недовольство Бугаевым вмешательством. Бугай сверкал на них очками, грозил тремя авторучками и комсомольским собранием, на котором рассмотрят вопрос о моральном облике «некоторых». Но «некоторые» не сдавались. И тогда Бугай придумал ловкую штуку.
Он заметил в коридоре ребят, дожидавшихся его по своему важному делу. Он заметил их и закричал:
— Крюков, Федоров, тащите живо глины. Ведра возьмите в умывальнике, лопату в сарае. Будем работать на аристократов, вот так вот!
С этими словами экономист Бугай налетел на печку и дал ей с размаху в бок. Большой кусок штукатурки отвалился, трахнулся об пол и поднял целую тучу белой пыли. А Бугай подковыривал новый пласт.
— Да ладно, чего там, — заволновались «аристократы»,—Мы ж ничего. Идите, Семеныч, сами управимся. Мы только так спорили, для разговору.
Экономист Бугай, очень довольный, покинул обще* житие. На улице он глянул на ребят с таким видом, словно хотел сказать: «Видали, как я их!» Но сказал другое:
— А у вас ко мне тоже какое-то дело, мальчики?
— Да, — сказал Федька, — у нас дело, Аркадий Семенович.
Он посмотрел на Крючка, Крючок — на Радика. У ребят было условлено, что говорить про все Бугаю будет он. Потому что и языком ловчее всех, и первый заварил кашу, и вообще.
Радик стал подробно рассказывать про кружки, и
213
Бугай так заволновался, что снял очки. Без них он сделался совсем щуплым и беспомощным. До того беспо-мощным, что Радик усомнился: не зря ли они открывают тайну этому человеку. Он хоть и комсомольский секретарь, но ему всего девятнадцать лет. Послушает ли его, такого незавидного, дядя Иван?
Бугай все переспрашивал да уточнял, а когда ему стала до конца понятна тайна П-IV, то сказал:
— Э-хе-хе! Крюков, Крюков...
Крючок покраснел и спрятался за спину экономиста, но он этого даже не заметил. Он-то дядю Ивана имел в виду.
— Придется довести до сведения начальства, а потом обсудить на собрании недостойную ошибку товарища. Вот так вот.
Ребята испугались и закричали хором:
— Не надо доводить! Не надо обсуждать на собрании!
— Мы сами могли довести до Павла Петровича, — сказал Радик.
— Мы к вам потому, чтоб без позора покончить,— сказал Крючок.
— Это верно, — поддержал ребят и Федька.
Бугай надел очки и сразу все понял.
— Следовательно, мальчики, вы хотите, чтоб я просто поговорил с Иваном Крюковым? Просто пресек?
— Во-во, просто пресеките — и все. Он вас послушает.
Экономист Бугай крепко задумался. Он обнял Крючка за плечи, притянул к себе и долго рассматривал, будто незнакомого. Потом он погладил свой подбородок, на котором только собиралась расти борода, потрогал авторучки в кармане и сказал:
— Хорошо. Я сделаю так, как вам хочется.
Радик торопился домой. Уже смеркалось, и тетя Лиза могла опять забеспокоиться, а за это и наказать. Радику, понятно, не хотелось быть наказанным, потому он очень-очень торопился домой. И не обратил внимания на человека, который шел навстречу. Только чуть не натолкнувшись на прохожего, Радик узнал в нем Белова. Белов тоже узнал Радика. Он сказал:
214
— Эге! Сейчас я из тебя сделаю черноморскую черепаху в томатном соусе под маринадом.
Он сказал так и схватил Радика за ворот рубашки и за ремень. И перевернул его вверх ногами. С испугу и от неожиданности Радик даже не закричал. А Белов пророкотал откуда-то с неба:
— Как шваркну тык-вой-то в каменюку — мозги рассыпятся! Чтоб не было тебя совсем в стране, такого мозговитого. Забудь, что задумал, и не подбивай наших. Ты понял меня, ин-те л ьгент?
— Понял,—пропищал
Радик, хотя хотел сказать что-то другое.
Белов опустил его пониже, и он уперся в землю руками. Тогда Белов отшвырнул от себя Радика и гулко зашагал прочь. Радик еще полежал на дороге, подождал пока кровь от головы отольет на свое законное место. А когда Белов свернул в проулок, он вскочил и стремглав пустился домой.
Возле крыльца Радик остановился отдышаться. Потом, стараясь не шуметь, он подковырнул и оторвал с нижнего гвоздя одну планку обшивки. Запустил в дырку руку и долго шарил под крыльцом. Вытащил руку, посидел на земле, морща лоб и почесывая макушку. Потом вскочил на ноги и, позабыв об осторожности, с треском оторвал еще две дощечки. А потом полез под крыльцо.
Ведь здесь же, здесь должны быть! Сюда даже кошка не сможет пролезть, а посторонний человек и подавно. Куда ж они могли деться? Или он напутал что-нибудь? Нет, все точно: кружкй лежали именно тут, под первой ступенькой. Они лежали, деревянные оладьи С-Х и П-IV. Они лежали, а теперь их нет. Неужели Белов?!
215
ЧТО НИ ДЕЛАЕТСЯ—ВСЕ К ЛУЧШЕМУ
Возле клуба стоит почерневший от дождей деревянный щит. Он был когда-то свеженький, чистенький, и тогда на нем вывешивали разные бумажки. Красивые плакаты, яркие «Молнии», смешные «Листки Крокодила», в которых каждую неделю рисовали дебошира Белова и еще других пьяниц. Но последнее время на щите редко появлялось что-нибудь интересное. На грязном фоне, на одной кнопке тосковали без внимания всем известные приказы и сводки.
И вдруг на щите огромная афиша из неровных красных букв и всего лишь с одним знаком препинания — восклицательным — в конце. Приметная такая афиша.
ВНИМАНИЕ
СЕГОДНЯ СОСТОИТСЯ ОБЩЕЕ СОБРАНИЕ РАБОЧИХ ЛЕСОПУНКТА ПОСЛЕ СОБРАНИЯ КИНОКАРТИНА ИДУ НА ГРОЗУ БЕСПЛАТНО!
Федька и Крючок торчали перед ярким объявлением уже целых полчаса и недоумевали. За этим занятием и нашел их Радик. Крючок сказал:
— Что-то стряслось.
— Это верно, — сказал Федька.
— А вы откуда знаете? — удивился Радик.
— А во, — кивнул на щит Крючок, — картина из двух серий — и бесплатно.
— Ну и что?
— А то, — стал пояснять Федька. — У нас задарма картины крутят редко. Если надо заманить на сонную лекцию или на собрание, тогда побалуют народ. Вот и сегодня заманивают, а зачем? Собрания-то в середине месяца не должно быть, лектора нету. Значит, особое случилось, коли бесплатно фильм запускают. Это точно.
— Да, — сказал Радик, — вы угадали. Случилось такое, что и говорить неохота.
И он стал рассказывать, как его чуть не убил про-поец Белов и как потом обнаружилась вероломная и хитрая кража. Ребята слушали с мрачным вниманием и не перебили даже тогда, когда Радик сообщил самое
216
удивительное и страшное. Кружки оказались на столе Павла Петровича. А оказались они так.
Днем тетя Лиза вздумала принять солнечную ванну на крыльце. А чтоб не сидеть просто так, она пришивала к новому платью новые заграничные или еще какие-то особенные пуговицы. Одна упала и провалилась в щель под лестницу крыльца. Потому, что пуговица была заграничная или еще какая-то особенная, тетя Лиза не поленилась оторвать топором доску со ступеньки. А там надежно лежали кружки П-IV и С-Х... Ох, и скандал же был дома вечером!
— Ну и что ты своему дядьке сказал? — спросил Крючок, когда Радик кончил рассказывать.
— А ничего.
— Как ничего? Ведь он пытал тебя?
— Спрашивал, — согласился Радик. — Только я сказал, что дал стальное слово молчать и никак не могу его нарушить без разрешения.
— А он?
— А он сказал, что это вообще-то правильно — держать слово, но если на то пошло, так он и без моего признания обойдется.
— А ты?
— А я стал просить, чтоб мы сами завершили операцию «Деревянные оладьи».
— А он?
— Ну, чего заладил как сорока, — возмутился Радик. — «А он, а ты, а он, а ты!» Спать мне велел, а я пошел, вот и все. Что еще оставалось делать?
Действительно, что ему оставалось делать тогда? И что теперь делать ребятам? Экономист Аркадий Семенович не успел поговорить с Крюковым. Да если б и поговорил, то от этого не легче. Ясно как день, что собрание назначено именно из-за кружков, и ребята теперь могут только ждать и больше ничего.
А кто не знает, как трудно ждать вообще? Но ждать страшное собрание, на котором, может быть, навсегда решится что-то непоправимое, было совсем невмоготу. Радику и Федьке еще не так, а вот Крючку — хоть утопись до вечера. Или даже вовсе утопись. Ведь батьку, можно сказать, судить будут...
Чтоб не молчать в такую трудную минуту, Радик спросил Крючка:
217
— Ну как, отдал ты отцу осколок?
— Отдал, — мрачно ответил Крючок.
— Ну и что дальше было?
— Он сказал: «Эх-ма!..»
— Только и всего?
— А ты бы на его месте в разговоры пустился?
Радик не знал, что делал бы он на месте дяди Ивана, и потому умолк. Крючок и Федька тоже больше не заговаривали. Постояв еще немного около замызганного щита с красивым объявлением, они пошли к реке.
Что произойдет вечером, Радик никак не мог себе представить. Как станет держаться Крючок, на чью сторону приклонится Федька? И как поступит он сам, Радик тоже пока не знал. Может случиться и так, и этак, может случиться и совсем непредвиденное. Скорей бы уже начиналось это самое собрание!..
Голова у Радика шла кругом. У Федьки и у Крючка тоже, наверно, заболели от думанья мозги. Ребята сидели на горячем от солнца настиле причала вот уже три часа и все думали, думали, думали. Иногда кто-нибудь плевал в речку, и тогда они втроем долго глядели на едва заметные круги, разбегающиеся по тихой и слепящей глаза воде. Радику было жарко, Федьке тоже, кажется, хотелось искупаться, но Крючок ничего не замечал и не чувствовал. И ребята не осмеливались нарушить его горевание, из солидарности пеклись на солнце.
Говорили они тихими голосами и совсем не о том, что их занимало. Говорили просто так, потому что нельзя же молчать часами.
— Чайка полетела. Вот забралась-то от моря!
— Скоро два уже, верно, будет.
— От такой жары все червяки в землю уйдут. Не накопать теперь.
Не желая разлучаться в эти томительные часы, они сходили к Федьке похлебать окрошки, а потом к Радику молока попить. А потом снова сидели сонными мухами в ясельном садике, следили, быстро ли рас-тет тень от клуба, и ждали, ждали...
Но вот пришло время, и настало семь, и открылось собрание, после которого «Иду на грозу» бесплатно».
Сначала никто ничего не понимал. Мастер леса мудрено говорил о трудовых успехах других лесопунк-218
тов и о рабочей сознательности. Повестку дня не объявили, а президиум сидел поголовно хмурый и подозрительно высматривал кого-то в зале.
— Ив нашем здоровом коллективе, который добросовестно в целом трудится на благо, — чеканил с трибуны мастер, — завелись некоторые такие морально и даже, можно сказать, социально опасные и неустойчивые, как говорится, люди, которым, если откровенно, в морду дать не грех! Да, по физиономии в морду!
Народ зашумел: что такое, как понять? Кто-то засмеялся замысловатой речи мастера, кто-то заговорил удивленно и громко. А один черный от загара или от машинного масла тракторист вскочил с места и крикнул:
— Не мудри, Лукич! Чего тянешь кобылу за хвост? Скажи обществу напрямик, какое у тебя там соображение.
— Верно! Правильно! Вали начистоту! — раздалось из рядов.
Мастер оглянулся на Павла Петровича, помялся немного и вдруг выхватил из недр трибуны два деревянных кружка с маркировкой. И гаркнул в притихший зал:
— Во! Это как называется?
Никто не ответил, как называются кружки. Люди захлопали глазами, зачесали бороды, у кого они имелись, привстали со стульев. В неожиданную тишину залетело с улицы унылое коровье «мму-у»... Зато через секунду не только корову, но и тигра никто не услышал бы тут. Ох, и шумиха поднялась!
Если б Радик зажмурился, то легко бы представил надвигающуюся штормовую волну или горный обвал. Захлопали откидные сиденья, затрещали целые ряды, загудели голоса и, набирая силу, громом обрушились на сцену с сердитым президиумом.
— Чего тычешь колесики-то? Говори, кто пилит!
— Обратно шуруют, сволочи!..
— А куда приемщик смотрит? Пузо на солнце греет только!
Радик никогда бы не подумал, что взрослые умеют так шуметь на своих собраниях. Только немногие старики сидели спокойно да президиум оставался на месте. И еще сидел как ни в чем не бывало один человек —
219
Иван Крюков. Остальные же — мужчины и женщины, парни и девушки — махали руками и галдели так, что мухи в панике метались под потолком и не знали, куда им спрятаться.
Павел Петрович застучал карандашом по графину на красном столе. Мастер быстренько выпил воду и тоже застучал. Он колотил стаканом по трибуне, потому что не было под рукой карандаша. Тише от этого не стало, а стакан разлетелся вдребезги. Тогда все кончили кричать и начали хохотать. Мастер совсем смутился, резво спрыгнул со сцены, хотел затеряться в зале. Но его все видели, и когда стало поспокойнее, сказали:
— Вот плати теперь за казенную посудину, Цицерон римский. И чего на трибуну выпер? Пускай бы начальник растолковал нам все.
Но Павел Петрович тоже не мог растолковать рабочим про кружки. Он сказал так:
— Мне неизвестно, кто срезает маркировку. Только я знаю, что по крайней мере четыре человека — звено биржевиков — причастны к обману. Возможно, об этом знают и больше людей. Так неужели среди них не найдется ни одного честного? Я не вызвал следователя именно потому, что надеюсь на вашу совесть. Если махинатор признается сам, то это даст надежду, что случаи производственного обмана не повторятся. Не стану сулить милостивого прощения: бригада, в которой творилось такое безобразие, будет наказана. И все же я жду, что сейчас все выяснится, иначе я могу думать на всех и каждого.
— Нехорошо, Петрович, по единому стервецу народ судить, — сказали из зала. И еще чьи-то обиженные голоса раздались. Но тут вскочил Белов и закричал во всю глотку:
— А ну-ка вопрос! Я имею один интересный вопрос к начальнику. Почему ты знаешь, что колесики с нашего участка? Если тебе неизвестно, кто срезает, так как же ты знаешь, что у нас срезают? Не логи-ческо получается, во как!
И опять все застучали сиденьями, и опять ничего невозможно было понять. Что-то кричал экономист Бугай, по-прежнему горланил Белов, другие тоже не хотели отстать в гвалте.
Радик оглянулся на Крючка. Тот стоял ни жив, ни
220
мертв за их с Федькой спинами, и лицо его было бледное, а губы шевелились, словно он шептался с кем-то. Радик присмотрелся и понял, что это так дрожат Крючковы губы. Их, видимо, судорогой дергало. Ох, и жалко стало Радику несчастного Крючка! Радик почувствовал себя виноватым, что так довел товарища, и засомневался даже — правильно ли сделал, заварив кашу с кружками. Однако сомневаться было поздно.
Зал вдруг притих, Радик удивленно повернулся лицом к президиуму. Что такое? Все-все люди глядели на него. Он не слышал, что говорилось только что, но сразу понял, почему так смотрят рабочие. Он понял это и испугался.
221
— Это нечестная тайна, — продолжал с трибуны Бугай. — Ни я, ни вы и никто другой не имеют права скрывать дальше известное нам. Если не хватает мужества вам, то придется сказать мне. Но лучше говорите вы, мальчики. Вы очевидцы, и вообще народ вам поверит. Я призываю вас, вот так вот!
— Сказывайте. Общество требует! — голоса из рядов.
Нет, никогда не переживал Радик такой жуткой минуты. Если подумать, то ничего вроде бы страшного и нет. И вместе с тем это было хуже, чем на Трояновом острове. Там он дрожал за себя одного, здесь нужно было в секунду решить за всех. И решить то, чего не сумел за целых полмесяца. Одним духом покончить... с кем? .. с чем? За спиной — бледный как смерть Крючок, растерянный Федька. Справа сидит угрюмый про-поец Белов, дядя Иван, тоже угрюмый и дикий со своими пронизывающими глазами. Но народ!.. Ведь они ждут его слова, все эти горластые парни, девушки, мужики. И экономист Бугай, и Павел Петрович. Да и сам Радик уже давным-давно ждет от себя решительного ответа.
— Говорите, мальцы, не робейте! Где колесики отыскали?
Радик чувствует, как прилипает к вспотевшей спине майка, как уши начинают набухать жаром стыда. Но чего ему стыдиться? За что прятать в пол глаза? Довольно!
— На бирже нашли, — бормочет Радик.
— На бирже! — громко повторяет для всех кто-то рядом и спрашивает: —Ав чьей бригаде?
— Крюкова...
— В Крюковской! — опять усиливает ответ Радика громкий голос.
— Кого слушаете! — орет Белов. — Он же сродственник нашему начальнику!
Снова гам-тарарам в клубе, снова ничего не разобрать. Но вот спокойный и мощный вопрос покрывает все:
— А ты, Егор, видал, как я пилил? Может, колесики подсунули в нашу кучу, кто знает. Подумай, дело ли говоришь?
Это дядя Иван. Эх, дядя Иван! Два ордена, четыре
222
медали и такая рана на спине. И квас, и геройские рассказы про войну. Эх, дядя Иван! Но не может же он, Радик, поступить иначе.
— Да. Я видел. — Радик подымает голову, смотрит в суровое лицо Крюкова, произносит уже внятно и громко на весь зал: —Видел своими глазами!
— Да сродственник он, — не сдается Белов, — чего чужому-то верить. Если б наши крестьянские дети показывали. ..
— Степан, — повышает голос дядя Иван, он поднимается с места, ловит Крючковы широко распахнутые глаза своим давящим взглядом. — Степан, скажи, что он брешет, твой городской приятель!
Радику думается, что Крючок сейчас упадет. Он такой бледный — ужас какой! Он совсем мертвый, толь ко покачивается почему-то из стороны в сторону, как плохо врытый столб под ветром. Но вот он вздрагивает, роняет голову на грудь, припадает к стене, словно хочет навсегда в нее вдавиться.
— Не брешет он! — вмешивается наконец Федька. — Егор не такой и не чужой он нам. Это все верно.
А Крючок так и не может выдавить из себя словечко. Но всем и без того ясно, что Радик сказал правду. Ведь если б то была неправда, тогда младший Крюков горой встал бы за старшего. А он молчит. Да еще молчит с таким видом, что каждому становится понятным его безвыходное молчание.
— Вот, значит, как! Позор на всю тайгу!
— Чего ж ты натворил, Ваня!
— Выдрать с них недостачу втройне!
Собрание идет своим чередом...
МОЖНО ЖИТЬ ДАЛЬШЕ!
— Я в какой-то книжке читал, — сказал Радик Федьке, — как один человек повесился.
— Зачем?
— Ты что, не знаешь, зачем вешаются?
— Знаю, — сказал Федька, — жить надоело. Только это не по моему уму. Мне никогда не надоест. А вот зачем ты такое говоришь сейчас?
223
— Фу, какой беспонятливый! — рассердился Радик и спрятался в канаву.
Ребята крались за Крючком, ни на секунду не спуская с него глаз. Крючок понуро брел к лесу и неизвестно, что держал на уме. Он выскочил с собрания вслед за отцом, который не захотел слушать решения рабочих. Он выскочил следом, но пошел в другую сторону. Радик и Федька проследили за ним до самого склада на краю поселка. Потом они залегли за дождевой бочкой возле последнего дома и стали смотреть. Смотреть-то в общем было нечего. Крючок сидел на завалинке, обхватив руками колени, и не двигался. Сначала ребята молчали, но когда поняли, что им долго тут прятаться, снова заговорили про самоубийц.
— Этот человек влюбился — ив петлю, — сказал Радик.
— Дурак был твой человек, — сказал Федька и добавил еще, усмехаясь: — У нас каждый вечер влюбляются около общежития, да никто не вешается. Наврали, поди, в той книжке.
— Что ты понимаешь! Да если хочешь знать, любовь — это похуже кружков будет.
— Ну и что, — возразил опять Федька, — пускай даже по-твоему. Только при чем любовь-то здесь? Крючок ведь не влюбился пока.
— А все равно. Он же ужасно переживает. Мало ли что надумает после всего случившегося.
— Это ты зря такие глупости в голове держишь,— сказал Федька и закрутил пальцем у виска, и оттопырил губы, словно на чай дул.
Радик ничего не ответил. Ему казалось, что Федька совсем бесчувственный человек и спорить с ним бесполезно. Он просто не понимает, как тяжко сейчас Крючку, он даже посмеивается чему-то. Вообще и у Радика настроение теперь неплохое: такая гора с плеч свалилась! Но нельзя же думать только о себе, непростительно радоваться, когда их товарищ в жуткой беде. Может, он о самоубийстве задумался. А Федьке все — трын-трава...
— Подойдем успокоить? — спросил Радик.
— А что, давай, — согласился Федька. — В картину позовем, «Иду на грозу» бесплатно. Чтоб дурные мысли разогнались.
224
~ Опять двадцать пять! Подумаешь — картина. Ему надо какие-то хорошие слова сказать, такие ласковые, задушевные.
— Что слова, — Федька пожал плечами, — они — ветер. А картина — дело. Лучше всяких слов поможет, по себе знаю.
Радик только рукой махнул:
— У тебя никогда такого не было, как сейчас у Крючка. Сиди и молчи уж. Подождем еще со стороны. Пускай он вдоволь погорюет в одиночестве, а уж потом и мы подойдем.
— Ладно, — сказал Федька, — пускай погорюет еще.
Он лег на спину и скоро бессовестно заснул. Радик хотел дать ему по пузу за такие штучки, но передумал» Правильно говорит тетя Лиза: «примитивные натуры». Пусть уж и эта «натура» дрыхнет, если ей безразлично горе друга. А Радик пока покараулит резнесчастного Крючка да поразмыслит обо всем.
Да, но о чем именно? Операция «Деревянные оладьи» завершена, тайны П-IV больше нет. И как хорошо, что ее нет! Вообще-то тайна — вещь интересная; это здорово, когда знаешь что-то особенное, а другие и не подозревают. Но только не такое. Такую тайну чем быстрее откроешь людям, тем легче самому же. Теперь можно что угодно делать без всяких там дум-терзаний, от которых трещит голова и обедать даже не хочется. Теперь на Аминь-гору, на рыбалку, в поход к порогам, по грибы — куда угодно. Словом, теперь можно спокойно жить дальше.
Вот только Крючок да дядя Иван... Что они будут делать?..
На руку вдруг забежал и заблудился шустрый муравей. Радик посмотрел на его невозможно узкую талию, потом щелчком сбил этого суетливого муравья. Он упал Федьке на шею и сразу спрятался под рубашку. Федька заворочался, открыл глаза.
— Ну как, — спросил он, — еще не повесился Крючок-то? — и захохотал потихоньку.
— Помалкивай ты, дуб, — сказал ему Радик.
— А чего молчать-то? Уж если такое на собрании толкнули, так больше не помолчишь. И вообще хватит дурака валять, айда к Крючку. Он уже напереживался.
15
Дзержинцы
225
Федька встал и подошел к неподвижному Крючку. Радик тоже подошел, не сидеть же ему одному за боч кой. Федька сказал:
— Ну, чего сидишь, как пень, и один? Хочешь реветь, так давай вместе.
— Я никогда не реву, — сказал Крючок, — и по-шли-ка вы от меня...
— Это зря. Сам знаешь: никуда не уйду. Я тебе кто? И Егор тоже.
Крючок не ответил, но Федька этим нисколько не опечалился. Он преспокойно уселся рядом с таким видом, словно на сто лет. Радик тоже присел, заговорил баюкающим голосом:
— Степан, будет тебе, а Степа. Пошли домой, что ли, раз тебе в кино не хочется. Ну, Степка!.. А желаешь, так поговорим о чем-нибудь. Все легче станет. Знаешь, я как думаю? Я думаю, что теперь все прошло самое страшное. А что прошло — не вернешь. Правильно я говорю, Федька?
Федька солидно кивнул: мол, это верно. Только на Крючка не действовали верные слова Радика. Он молчал.
Радик и так и этак целых десять минут доказывал, что теперь все будет хорошо и незачем торчать здесь. А добился лишь обычной Крючковской насмешки :
— Уговариваешь, как бабу безграмотную. Тебя бы попом-проповедником в церкву, вот там бы ты дал!..
Радик не то чтобы обиделся — на горемычного Крючка нельзя было обижаться сейчас, — но утешать бросил.
И тогда снова заговорил Федька:
— Да, — сказал он. — А ведь мы от всего чистого сердца подошли. Егор вон подумал, что ты хочешь самоубийством повеситься.
Крючок даже усмехнулся, чем очень обрадовал товарищей.
— Я? Повеситься? Хе-хе. Что мне — речки мало? Захотел бы, так нырнул и остался там. Только не такой я человек. Я лучше в город махну — и кончено дело. Матку вот жалко да сестренок...
— Во-во, — подхватил Федька, — зачем тебе ве
226
шаться? Сначала в картину можно сходить. Давай сходим, а?
— Не хочу.
— Ну брось ты! Две серии задарма не хочешь. И мы из-за тебя не можем посмотреть.
— Ах так! — закричал Крючок. — Из-за меня? А кто вас звал сюда? Да идите вы на свою грозу, чего в душу лезете! Видеть вас не хочу!
Он закричал так грубо и зло, что ребятам ничего не оставалось делать, как уйти. И не хотелось, да пришлось. Переговоры оказались напрасными, только одно узнали: Крючок не думал кончать с собой. Ну, а раз так, то можно отлучиться хоть на одну серию.
Они успели лишь на половину второго сеанса. Кино показалось не очень интересным, но зато там был противный подлец, и с ним смело боролся один ученый. Этому ученому трудно приходилось, потому что он никак не мог доказать своей правды. А вот в другом ему было легко: подлец даже с лица выглядел заправским подлецом. Такого побеждать — одно удовольствие и подвиг. Не то, что дядю Ивана Крюкова.
После кино ребята помчались в то место, где сидел Крючок, но не застали его там. Тогда они подобрались к дому Крюковых, заглянули в окно. Крючка не было и здесь. В комнате сидел дядя Иван в шапке по самые глаза, а против него заплаканная тетя Маруся и бутылка водки на столе. Не маленькая субботняя, а целых пол-литра.
— Да, дела, — сказал Федька и потянул Радика от окна.
Ребята с ног сбились, рыская по поселку и вокруг, все любимые Крючковы места обежали. Радик так испугался, что не знал, как быть дальше. А Федька снова сказал:
— Да, дела...
И повел Радика к реке. Вечер уже затемнился, но вода была еще светлой. Только сквозь нее ничего не разглядишь, да и где глядеть-то? Ребята стояли на пристани и ругались про себя, что оставили Крючка одного. Но тут он сам нашелся.
— Опять приперлись, — раздалось из-под настила причала. — Ну, чего вам от меня надо?
Федька от радости стукнул Радика в бок, показы
15*
227
вая себе под ноги. А Радику стало даже приятно от тумака. Он тоже стукнул Федьку и сказал миролюбиво доскам пристани:
— Ничего нам не надо. Мы будем просто сидеть с тобой — и все.
— Можно? — спросил Федька.
— А болтать всякую дурь не станете?
— Нет, что ты! — поспешно крикнули ребята.
Крючок вздохнул под настилом и вылез на пристань, помятый и перепачканный глиной.
— Что ж, — сказал он, — сидите, коль делать вам нечего.
Радик и Федька добросовестно молчали и смирно сидели, свесив ноги с причала. Только вздыхали иногда. Крючок не выдержал сам.
— И чего охают, как старухи, — сказал он. — Охают, охают — тьфу! Мне вмильен раз муторней вашего, а я креплюсь. Вы-то себя героями небось считаете, а мне хоть в омут...
— Чего ты забыл в том омуте? спросил нарочно весело Федька.
Крючок не захотел принять его шутки. Он только и ждал чьих-нибудь слов, чтоб прицепиться. Он закричал:
— Ага! Тебе даже весело теперь! А ты подумал, как я домой покажусь? Где я спать буду, ты подумал?
Федька, видимо, не думал об этом, потому что сразу смущенно закашлялся. Радик тоже не подумал раньше, а сейчас подумал, и выходило — плохо дело. Уж если дядя Иван за один намек про кружки поломал свою знаменитую деревянную ложку об Крючкову голову, то теперь мог и вообще что-то зверское сотворить. Радик сказал:
— Знаешь, а можно у нас ночевать. Давай?
— Да? А потом? — спросил Крючок.
— Ну, и завтра тоже.
— А еще потом? Что же мне всю жизнь ходить по чужим домам?
— Не всю, а так — сколько придется.
— Это не дело, — вступил Федька. — Надо набраться силы духу.
— Силы духу, — передразнил Крючок. — Тебе-то что. Легко губами шлепать, а поди наберись.
228
Он отвернулся от ребят и вдруг испуганно охнул. Они глянули в ту сторону, куда он смотрел, и тоже обомлели. К пристани шел дядя Иван. И хотя в темноте не видно было его лица, казалось, что он жутко рассержен и начнет сейчас лупить всех подряд. Шагал дядя Иван тяжело и медленно. Голова, как у быка, наклонена, руки за спиной, а шапка махала ушами, будто ворон крыльями.
Ребята вскочили на ноги и замерли. Они напряженно следили за Крюковым, не смея пошевелиться. А тот все ближе, ближе... Еще можно убежать! Десять шагов осталось... Теперь поздно! Пять шагов... Что же будет, ох, что же будет?
— Вот вы где, — сказал дядя Иван.
Радик старательно вслушался в его голос, но не понял по нему настроения Крюкова.
— А я давно вас ищу.
Мальчишки молчали.
— Это даже хорошо, что вы все вместе, — сказал дядя Иван и потянулся правой рукой к Крючку.
— Не имеете права! — крикнул Радик. И тогда дядя Иван потянулся и к нему, левой.
Он крепко схватил их за воротники, дернул к себе и... обнял за плечи. Неожиданно мягким голосом, какого никто от него не слыхивал, дядя Иван проговорил:
— Вот уже до чего дошло: за изверга принимают. А я ведь к вам как за прощением шел. С мужским разговором. Эх-ма-а-а... Не верите, поди? И за дело. Кто теперь поверит Ивану Крюкову?
Он замолчал, и ребята тоже молчали. Они молчали, потому что и без слов все было ясно. Дядя Иван их понял, простил, и ему самому теперь хотелось выговориться.
— А мне наплевать, — продолжил он, — что думают люди. Нет, вру. Не все равно, конечно, только и так прожить можно. А вот когда родной сын думает невесть что...
— Я ничего не думаю. Я все понимаю, — сказал Крючок и всхлипнул, уткнулся лицом под мышку отца. Дядя Иван отпустил Радика, стал гладить большущей ладонью Крючковы вихры. А он обхватил руками за пояс, прижался — такой маленький — к своему батьке и затих так.
229
— Ну, вот и все, — сказал Федька и тихонько засмеялся.
Радику захотелось крикнуть Крючку: «Эй ты, ревешь? А помнишь, говорил, что от радости не плачут? Проспорил, эй!» Но он не крикнул этого. Потому что ему хотелось и другое что-нибудь крикнуть, и запеть, и засмеяться, и поговорить про что-то особенное, мужское. А еще ему было немножко стыдно, неизвестно почему. И приятно просто молчать рядом с правильным дядей Иваном.
— Эх, рассказать бы вам все, — вздохнул Крюков, — да малы вы пока. А так охота выложить душу понимающему человеку!
— Мы тоже понимающие, — сказал Радик.
— Известно, понимающие, — согласился дядя Иван. — Только понимаете-то вы не умом. Сердечком чувствуете, совестью угадываете, да не мыслью. Разумные помалкивали в тряпочку, а вы встали. Добро было б, если это у вас на всю жизнь. Может, и верно в газетах пишут, что поколение это при коммунизме окажется. Потому и пришел к вам, не к старикам, а к вам. Мужикам покайся — они руку пожмут, похвалят, а сами следить будут. Пускай следят. А вы и так поверите, потому — чистые ваши души. Богу поклялся бы, да бросил его давно уж. Вы мне теперь за бога, сыновья потому что. Эх, да что говорить!..
— И не надо больше ничего говорить, — подал голос Радик, — мы и без всякого знаем, что вы не такой, — и сразу добавил: — А вы, дядя Иван, осколок мне отдадите теперь?
— А возьмешь?
— Еще как! И навеки сохраню без потери, будьте спокойны.
— Ладно. Забегай завтра поутру, верну тебе памятку. Ох, и знал бы ты, как ранил меня тем осколком. .. Ну да всё, по домам.
Дядя Иван наклонился к Крючку, пробасил потихонечку в ухо:
— Не дрожи, сын, — пальцем не трону. Слово даю. А мое слово какое?
— Стальное, — просопел Крючок из-под отцовской руки и шмыгнул носом уже на веселый манер.
И они зашагали в ногу, отец и сын Крюковы. Ре
230
бята долго смотрели вслед, а когда невозможно стало различать их в потемках, Радик сказал:
— Здорово! Вот это здорово, а, Федька? Тебе не хочется сейчас кричать? Ну, все равно что, просто так... Э-ге-гей! Ура-а-а!.. Ведь мы победили! Ведь такое, может, раз в жизни бывает!
— Ну и что? — пожал плечами Федька. — Поэтому вопить, на ночь глядя? Все так и должно быть, чего тут особенного. А победила правда, — обыкновенно.
СОДЕРЖАНИЕ
Дзержинцы. Повесть...................... 3
Тайна П-IV. Повесть....................................... 155
ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ!
Присылайте нам ваши отзывы о прочитанных книгах, об их содержании и оформлении. Укажите свой точный адрес и возраст. Пишите по адресу: Ленинград, Д-187, наб. Кутузова, 6. Дом детской книги издательства «Детская литература».
Для среднего и старшего возраста
КУЗЬМИН НИКОЛАЙ ПЕТРОВИЧ. ДЗЕРЖИНЦЫ
Ответственный редактор Г. А. Аршинников. Консультант по художественному оформлению Э. Е. Бордзиловская. Технический редактор Т. С. Филиппова. Корректоры Л. К. М а л я в к о и К. Д. Н емко в с к а я. Подписано к набору 9/Х 1967 г. Подписано к печати 12/1 1968 г. Формат 84х108’/з2. Бум. м/мел. Печ. л. 7,25. Усл. печ. л. 12,18. Уч.-изд. л. 12,27. Тираж 50 000 экз. ТП 1968 № 315. М-23213. Ленинградское отделение издательства «Детская литература». Ленинград, Д-187, наб. Кутузова, 6. Фабрика «Детская книга» № 2 Росглавполиграфпрома Комитета по печати при Совете Министров РСФСР. Ленинград, 2-я Советская, 7. Заказ № 178. Цена 50 коп.
Scan, DJVU: Tiger, 2019