Author: Батюшков Ф.Д.   Браун Ф.А.   Котляревский Н.А.  

Tags: литературоведение  

Year: 1917

Similar

MEGA-1. Karl Marx, Friedrich Engels. Historisch-kritische Gesamtausgabe. Abt. 1, Band 4. 1932

MEGA-1. Karl Marx, Friedrich Engels. Historisch-kritische Gesamtausgabe. Abt. 3, Band 1

MEGA-1. Karl Marx, Friedrich Engels. Historisch-kritische Gesamtausgabe. Abt. 1, Band 1, Halbband 2

MEGA-1. Karl Marx, Friedrich Engels. Historisch-kritische Gesamtausgabe. Abt. 1, Band 1, Halbband 1

Text 
                    



г





ЗАПАДИ ОЙ

8

ЛИТЕРАТУРЫ

(4800'4940)

ПОДЪ РЕДАКЦІЕЙ

Про<|>.Ѳ.Д.БАГЮІ1ІКОВА

книга 11.

МОСКВА. изд.Тва МІРЪ

ляпъ*



ЗАПАЛИОИ
ЛИТЕРАТУРЫ
(4800'1910)

ПОДЪ РЕДАКЦІЕЙ

Проф.Ѳ.Д.КАТЮ1ШСОВА

М ОІКВ А.

Типографія Т-ва Рябупіпнскнхъ, Страстной бульваръ, Путинковскій ш-р . юб. домъ.

1917.

Исторія западной литературъ:,

(1800—1910 гг.).

Подъ редакціей Ѳ. Д. Батюшкова,

при ближайшемъ участіи проф. О. А. Брауна, акад. Н. А.
Котляревскаго, проф. Д. К. Петрова, проф. Е. В. Аничкова
и прив.-доц. К. Ѳ. Тіандера.

Сотрудники', проф. Е. В. Аничковъ, прив.-
доц. Ф. Г. де-ла-Бартъ Ж, Ѳ. Д. Батюшковъ,
проф. Ѳ. А. Браунъ, В. Я. Брюсовъ, 3. А. Вен-
герова, акад. А. Н. Веселовскій, Ю. А, Веселов-
скій, прив.-доц. И. И. Глизѳнко,А Г. Горнфельдъ,
Е. М. Жирмунскій, Вяч. Ивановъ, П. С. Коганъ,
Л. С. Козловскій, акад. Н. А. Котляревскій, А. Ф.
Лютеръ, Н М. Минскій, П. О. Морозовъ, Н. Д. На-
боковъ, М. А. Петровскій, проф. Д. К. Петровъ,
Г. В. Плехановъ, проф. Э. Л. Радловъ,, проф. М. Н.
Ррозановъ, прив.-доц. А. А. Смирновъ, проф. С. В.
Соловьевъ, прип.-доц. К. Ѳ. Гіандеръ и др.

Томъ IV.

Изданіе т-еа «МІРЪ.

МОСКВА.

2С07052612

Томъ IV.

Эпоха реализма.



ГЛАВА I.

ОТЪ ИДЕАЛИЗМА КЪ МАТЕРІАЛИЗМУ

Г. В, Плеханова.

(Гегель в лѣвые гегельянцы,—Давидъ-Фридрихъ Штраусъ.-Братья
Бруно и Эдгаръ Бауеры.—Фейербахъ).

Идеалистическая нѣмецкая философія сыграла чрезвычайно важную
роль въ исторіи развитія науки XIX в. Она сильно повліяла даже на
естествознаніе, Не несравненно сильнѣе было ея вліяніе на тѣ «.дисципли-
ны», которымъ во Франціи присвоено названіе нравственныхъ и поли-
тическихъ наукъ. Тутъ вліяніе нѣмецкой идеалистической философіи
должно быть признано рѣшающимъ въ полномъ смыслѣ этого слова.
Она выдвинула и отчасти разрѣшила такіе вопросы, рѣшить которые
безусловно необходимо для того, чтобы сдѣлалось возможнымъ научное
изслѣдованіе процесса общественнаго развитія. Для примѣра достоточно
указать на рѣшеніе Шеллингомъ (въ его «Зузіет дез ігапзгепдеіаіеп Ідеа-
Іізтиз». ТйЬіп^еп, 180С) вопроса объ отношеніи свободы къ необходимости.
Но Шеллингъ былъ только предтечей: самаго полнаго выразителя своего
нѣмецкій идеализмъ нашелъ въ линѣ Георга Вильгельма Фридриха
Гегеля * **)).

Вполнѣ естественно, что вліяніе Гегеля было всего больше на его
родинѣ, въ Германіи. А послѣ Германіи не было страны, на которую такъ
сильно повліялъ бы онъ, какъ Россія *♦).

*) Си. выше. т. I, стр. 172—176.

**) Общеизвѣстно послѣдовательное вліяніе Гегеля и Фейербаха на Бѣлин
скаго, Фейербаха на Чернышевскаго, который сообщалъ, что въ молодости зналъ
наизусть цѣлыя страницы изъ Фейербаха.

Нельзя понять исторіи западно-европейской философіи и западно-
европейской общественной науки XIX в., не уяснивъ себѣ главнѣйшихъ
чертъ философіи Гегеля и Фейербаха Это само собою понятно. Но го-
раздо менѣе понятнымъ представляется на первый взглядъ то неоспо-
римое обстоятельство, что именно къ этимъ двумъ нерусскимъ мысли-
телямъ приходилось въ свое время обращаться тѣмъ русскимъ писате-
лямъ, которые стремились разрѣшить, казалось бы, чисто русскіе во-
просы. Дальнъйшее изложеніе покажетъ, надѣюсь, что на самсмъ дѣлѣ
обстоятельство это не заключало въ себѣ ровно ничего удивительнаго.
Я пока ограничусь тѣмъ краткимъ замѣчаніемъ, что все дѣло заключается
тутъ въ научномъ характерѣ философскихъ си-
стемъ Гегеля и Фейербаха. Вотъ этотъ-то характеръ и
надо отмѣтить прежде всего, начиная, разумѣется, съ Гегеля.

Г

Когда, послѣ насильственнаго удаленія Н. Г. Чернышевскаго съ
литературной сцены, въ нашихъ передовыхъ кругахъ распространилось
пренебреженіе къ германской «метафизикѣ», у насъ стали смотрѣть на
Гегеля, какъ на мыслителя консервативнаго,—если не реакціоннаго,—
по преимуществу Это была огромная ошибка. Неоспоримо, что въ концѣ
своей жизни онъ былъ далеко не тѣмъ, чѣмъ былъ онъ прежде. Въ мо-
лодости онъ, вмѣстѣ съ Шеллингомъ, сажалъ на лугу около Тюбингена
дерево свободы и наполнялъ листы своего альбома восклицаніями въ
родѣ: «ѵіѵе Іа ІіЬегіё!», «ѵіѵе }еап }асциез!» и т д. А на склонѣ дней, въ
ту пору, когда онъ работалъ надъ своей «РЬіІозорИіе сіез КесЬіз», онъ
въ самомъ дѣлѣ (Бѣлинскій правильно понялъ тогдашняго Гегеля) го-
товъ былъ проповѣдывать философское «примиреніе съ дѣйствитель-
ностью» Но главная отличительная черта гетелевой системы заклю-
чается вовсе не въ томъ, что ея творецъ на старости лѣтъ дѣлалъ кон
сервативные практическіе выводы изъ своихъ теоретическихъ посылокъ.
Система эта занимаетъ одно изъ самыхъ первыхъ мѣстъ,—если не самсе
первое мѣсто,—въ исторіи философской мысли отнюдь не по той причинѣ,
что она пришла къ какимъ-нибудь особенно цѣннымъ практическимъ
выводамъ, а потому, что она утвердила нѣкоторыя теоретическія поло-
женія, имѣющія такую огромную важность, что ихъ необходило дол-
женъ усвоить не только мыслитель, стремящійся выработать себѣ пра-
вильный теоретическій взглядъ на міръ, но и всякій практическій дѣя-
тель, сознательно стремящійся къ переустройству окружающаго его
общественнаго порядка. Гегель самъ говорилъ, что въ философіи глав
иое—м е т о д ъ, а не результаты, т. е, не тѣ или другіе отдѣльные вы-
воды. Съ точки зрѣнія метода и слѣдуетъ прежде всего смотрѣть на его
философію.

Извѣстно, что Гегель называлъ свой методъ діалектическимъ
Почему онъ называлъ его такъ?

8 у з г е т

4 е Г

ѴѴ і 8 зепзсИаГі

ѴОП

Се. ЧѴ і 1 Ь. р г, Н е е 1,

О. и. РгоГемог 4ег РЫ1о»орЬіс хц /еи»,- 4<г Нггто^І.
Міпстжіод. ЗосіеШ <!ізе!ЪзІ ДигГюг ит] алдгег
(СІеЪгип бсіоІЬсЬаПт МіідНшК

Въ своей «РЬепотепоІс^іе дез Сеізгез» (Феноменологія духа) онъ
сравниваетъ человѣческую жизнь съ діалогомъ въ томъ смыслѣ, что подъ
вліяніемъ жизненнаго опыта наши взгляды постепенно измѣняются,
какъ это происходитъ съ мнѣніями разговаривающихъ между собою
лицъ въ процессѣ богатой духовнымъ содержаніемъ бесѣдѣ, равнивая
ходъ развитія сознанія съ ходомъ такой бесѣды, Гегель и обозначилъ
его словомъ діалектика, или діалектическое движеніе. Выраженіе
діалектика употребляется уже Платономъ, но особенно глубокій, важ-
ный смыслъ оно пріобрѣло именно у Гегеля. Діалектика есть для него
душа всякаго научнаго познанія. Понять ея природу въ высшей степени
важно. Она есть принципъ всякаго движенія, всякой жизни, всего того,
что совершается въ дѣй-
ствительности. По словамъ
Геіеля, все конечное не
только ограничено извнѣ,
но, въ силу своей собствен-
ной природы, отрицаетъ
себя и переходитъ въ свсю
собственную противопо-
ложность. Все существую-
щее можетъ быть взято,
какъ примѣръ, для объ-
ясненія природы діалек-
тики. Все течетъ, все измѣ-
няется, все уничтожается.
Гегель сравниваетъ силу
діалектики съ божьимъ все-
могуществомъ. Діалектика
есть та общая непроходи-
мая сила, противъ которой
ничто устоять не можетъ.
И вмѣстѣ съ тѣмъ діалек-
тика даетъ себя чувство-
вать въ каждомъ отдѣль-
номъ явленіи каждой от-
дѣльной области жизни.
Возьмемъ движеніе. Въ

Е г • I I г Т Ь е і I,
4іе

РЬа потепо Іо&і е дез бсізіез.

ВатЬегз ип4 ѴѴигаЬигд,

Ьеу	Апіоп СосЬНа г4 (,

М07.

данную Минуту Движущееся Титульный листъ I изд. «5узІет 6 е г
тѣло находится ВЪ данной ѴіззепзоЪаіе» Гегеля (факсимиле).

точкѣ, но еъ ту же самую минуту оно находится и внѣ ея, потому что,
если бы оно находилось только въ ней, то оно оставалось бы н е-
подвижнымъ Всякое движеніе есть живое противорѣчіе. Вся-
кое движеніе есть діалектическій процессъ. Но вся жизнь при-
роды есть движеніе. Поэтому, изучая природу, безусловно не-
обходимо становиться на діалектическурэ точку зрѣнія. Гегель
рѣзко осуждаетъ ~ѣхъ естествоиспытателей, которые забываютъ объ

этомъ *). Но главный упрекъ, выдвигаемый имъ противъ нихъ, заклю-
чается въ томъ, что они въ своихъ классификаціяхъ непроходимой про-
пастью раздѣляютъ одну отъ другой такія вещи, которыя на самомъ дѣлѣ
переходятъ одна въ другую, повинуясь непреодолимой силѣ діалекти-
ческаго движенія. Послѣдующее торжество трансформизма въ біологіи
съ ясностью показало, что упрекъ этотъ имѣлъ подъ собою весьма серьез-
ное теоретическое основаніе. Совершенно то же показываютъ и проис-
.ходящія на нашихъ глазахъ изумительныя открытія въ химіи. Между
тѣмъ не подлежитъ сомнѣнію, что философія природы есть самая слабая
часть въ системѣ Гегеля. Въ «логикѣ», въ «философіи исторіи» и вообще
въ философіи общественной жизни, а также ьъ «философіи духа» Гегель
несравненно сильнѣе. Тутъ-то и было особенно благотворно его вліяніе
на развитіе общественной мысли XIX в.

Нужно, однако, замѣтить слѣдующее. Точка зрѣнія Гегеля
была точкой зрѣнія развитія. Но развитіе можно понимать различно
И теперь еще есть натуралисты, важно повторяющіе: «природа скачковъ
не дѣлаетъ». То же повторяютъ нерѣдко и соціологи: общественное раз-
витіе совершается путемъ медленныхъ, постепенныхъ измѣненій. Гегель
утверждалъ, наоборотъ, что какъ въ природѣ, такъ и въ исторіи скач-
ки неизбѣжны. «Измѣненія бытія,—говоритъ онъ,— состоятъ не
только въ томъ, что одно количество переходитъ въ другое количество,
но также и въ томъ, что качество переходитъ въ количество и наоборотъ;
каждый изъ переходовъ этого послѣдняго рода составляетъ перерывъ
постепенности (еіп АЬЪгесѣеп сіез АПтаНІісЬеп) и даетъ явленію новый
видъ, качественно отличный отъ прежняго. Такъ, вода при охлажденіи
твердѣетъ не постепенно... а сразу; уже охладившись до точки замер-
занія, она остается жидкостью, если только сохпаняетъ спокойное со-
стояніе, и тогда довольно малѣйшаго толчка, чтобы она вдругъ сдѣлалась
твердой». Развитіе становится понятнымъ только тогда, когда мы раз-
сматриваемъ постепенныя измѣненія какъ процессъ, ко-
торымъ подготовляется и вызывается скачекъ (или скачки). Кто хочетъ
объяснить возникновенія даннаго явленія одними медленными измѣне-
ніями, тотъ на самомъ дѣлѣ безсознательно предполагаетъ, что оно уже
существуетъ, но остается незамѣтнымъ бла-
годаря свсимъ слишкомъ малымъразмѣрамъ. Но
гіри такомъ будто бы объясненіи понятіе возникновенія под-
мѣняется понятіемъ роста,, простого измѣненія величины, т, е. про-
извольно устраняется именно то, что требовалось объяснить **). Извѣстно,
что нынѣшняя біологія вполнѣ признаетъ значеніе «перерывовъ посте-
пенности въ процессѣ развитія животныхъ и растительныхъ видовъ».

Гегель былъ абсолютный идеалистъ По его ученію, движущей силой
процесса мірового развитія служитъ въ послѣднемъ счетѣ сила абсолют-
ной идеи. Это, конечно, совершенно произвольное и, можно сказать,
фантастическое предположеніе. Впослѣдствіи Тренделенбургъ безъ труда

'*) При чемъ въ его время объ этомъ забывали почти всЬ они.

♦*) См. ѴЛззепзсЪаіІ: сісг Рорк. МйтепЬет^. стр. 313, 314.

показалъ въ сзоихъ «Ьс^ізоЬеп Ііпіегзискип^еп», что ссылка на идею въ
дѣйствительности никогда и ничего не объясняетъ. Но, какъ я уже го-
ворилъ въ другомъ мѣстѣ, Тренделенбургь, направляя свои удары про-
тивъ діалектики, попадалъ ссбственнс только въ ея идеалисти-
ческую основу *). Тренделенбургъ былъ совершенно правъ, когда об-
винялъ діалектику Гегеля въ томъ, что она «утверждаетъ са-
мопроизвольное движеніе чистой мысли, являющейся въ то же время
самозарожденіемъ бытія». Но въ этомъ утвержденіи состоитъ не природа
всякой діалектики вообще, а только недостатокъ идеалистиче-
ской діалектики. Недостатокъ этотъ былъ устраненъ матеріалистомъ
Марксомъ, и теперь- возраженія Тренделенбурга противъ діалектики
потеряли всякій вѣсъ. Но самъ Марксъ прежде, нежели сдѣлаться мате-
ріалистомъ, былъ послѣдователемъ Гегеля.

II.

Гегель сшибался, какъ идеалистъ, т.е. поскольку счи-
талъ силу идеи движущей силой мірового процесса. Но онъ былъ правъ,
какъ діалектикъ, т.е поскольку смотрѣлъ на всѣ явленія
подъ угломъ ихъ развитія. Кто смотритъ на явленія съ точки зрѣнія ихъ
развитія, тотъ отказывается прилагать къ нимъ мѣрку того или другого
отвлеченнаго принципа. Это превосходно выяснилъ у насъ Чернышев-
скій. «Все зависитъ отъ обстоятельствъ, отъ условій мѣста и времени»,
писалъ онъ въ своихъ «Очеркахъ Гоголевскаго періода русской литера
туры», характеризуя главную отличительную черту діалектическаго
взгляда на явленія. Этотъ взглядъ былъ особенно плодотворенъ въ пу-
блицистикѣ и въ общественныхъ наукахъ, въ которыхъ стало привычкой
произносить приговоры объ явленіяхъ, опираясь на тотъ или другей отвле-
ченный, разъ навсегда принятый, принципъ: не даромъ эти науки называ-
лись у французовъ «Зсіепсез гг.огаіез еі: роіііідиез» (нравственныя и поли-
тическія науки). «Отвлеченной истины нѣтъ, истина всегда конкретна»,
продолжалъ Чернышевскій въ томъ же очеркѣ. И для примъра онъ ука-
зывалъ. между прочимъ, на войну. «Пагубна или плодотворна война?
Вообще нельзя отвѣтить на это рѣшительнымъ образомъ; надобно знать,
о какой войнѣ идетъ дѣло. Для образованныхъ народенъ война прино-
ситъ менѣе пользы и болѣе вреда. Но... война 1812 г. была спасительна
для русскаго народа; мараѳонская битва была благодѣтельнѣйшимъ со-
бытіемъ въ исторіи человѣчества». Это правильно. Но если это правильно,
то лишается смысла и вопросъ о томъ, какой именно соціально-полити-
ческій строй долженъ быть признанъ самымъ лучшимъ: здѣсь вѣдь тоже
все зависитъ отъ обстоятельствъ, отъ условій мѣста и времени. Такимъ
образомъ, философія Гегеля безпощадно осуждала утопизмъ. Ученикъ
Гегеля могъ, сохраняя вѣрность методу своего учителя, сталъ соціа
листомъ только въ томъ случаѣ, если бы научное изслѣдованіе современ-
наго экономическаго строя привело его къ тому выводу, что его внутрен-

*) См. предисловіе къ моему переводу брошюры Энгельса «Людвигъ Фейербахъ».

нее закономѣрное развитіе ведетъ къ возникновенію соціалистическаго
порядка Соціализмъ долженъ былъ сдѣлаться наукой или перестать
существовать. Въ виду этого понятно, почему основатели научнаго со-
ціализма, Марксъ и Энгельсъ, вышли именно изъ школы Гегеля

Возьмемъ другой примѣръ. Ж. Б. Сэй объявилъ безполезнымъ изу-
ченіе истеріи политической экономіи на томъ основаніи, что до Адама
Смита,—послѣдователемъ котораго онъ, по недоразумѣнію, считалъ

€ л с р М 0 р & Ь і (

Ь«г

р^ІоГор^Сфеп ЭЗіЦепГфафеп

іт ©гипбгіГі’е.

Зиш (ЗеНаиф ріпег Зч.'<(цгідеп

В &ееѵд ЭДіІ^еІгг. ^гіеЬгісф федгі

$гор(Гог оег фЫІМорріе «п ЬіТ ипІит(йй

|и 4?(іЬНі>ГС()(

фгі&СІбегд,

1п Йц0и(і Обаіа I Ь'; 11л іъос (1Н С вЬи4 $аПІ>1ип&.

18 17.

Титульный листъ 1 изл. «Епсусіорасііе
сіег рЬіІозорЬізсѣеп Ѵ/іззепясЪаіі:
іш ОіипЗгіззе» Гегеля (факсимиле).

себя,—всѣ экономисты дер-
жались ошибочныхъ взгля-
довъ. Совсѣмъ иначе смо-
трѣлъ на исторію филосо-
фіи современникъ Ж. Б
Сэя—Гегель Въ его гла-
захъ философія была само-
познаніемъ духа. Такъ какъ
духъ идетъ впередъ, такъ
какъ онъ развивается вмѣ-
стѣ съ ходомъ развитія
человѣчества, то не сидитъ
на одномъ мѣстѣ и фило-
софія. Каждая, теперь «пре-
взойденная», философская
система являлась умствен-
нымъ выраженіемъ своего
времени (зеіпе 2еіі іп Се-
бапкеп егіаззг), и въ этомъ
состоитъ ея относительное
оправданіе. Кромѣ того,
«послѣдняя по времени фи-
лософія есть результатъ
всѣхъ предшествовавшихъ
философій и потому должна
заключать въ себѣ прин-
ципы ихъ всѣхъ» *).

Тол ькс при такомъ взгля-
дѣ на исторію философіи
сна и могла стать предме-
томъ внимательнаго, н а-
у ч н а г о, изученія. И
хотя Гегеля не безъ осно-

ѵ о п

ванія обвиняли въ томъ, что временами онъ довольно безцеремонно
обращался сь историческими данными, располагая ихъ сообразно
нуждамъ своей собственной философской системы **), но все-таки
не подлежитъ сомнѣнію-, что его «Ѵог1езип§еп йЬег діе СезсЫсМе бег

*) Епсусіораіііз Деі рЬіІозорЬізсЪеп ѴЛззепзсЬаігеп, § 13.

**) Ниже мы увидимъ., что именно вводило его въ этотъ грѣхъ.

РЫІозорЬіе» до сихъ поръ представляютъ собою наилучшую исторію
философіи, т. е. самую поучительную, проливающую самый яркій свЬтъ
на теоретическое содержаніе различныхъ философскихъ ученій.

Съ той же діалектической точки зрѣнія смотрѣлъ Гегель на право
на нравственность, на искусство, на религію. И всѣ эти «дисциплины»
изучались имъ во взаимной связи. Снъ училъ, чтс «только при данной
религіи можетъ существовать данная ферма государственнаго устройства,
только при данномъ государственномъ устройствъ возможно существо-
ваніе данной философіи и даннаго искусства» *). Такой взглядъ истолко-
вывается иногда очень поверхностно; говорятъ, что каждая изъ много
численныхъ сторонъ общественной жизни вліяетъ на всѣ остальныя и,
въ свою очередь, испытываетъ на себѣ вліяніе всѣхъ остальныхъ. Это—
извѣстное ученіе с взаимодѣйствіи общественныхъ явленій. Но хотя
Гегель и признавалъ это ученіе, онъ считалъ, однако, что нельзя остана-
вливаться на немъ.

«Недостаточность пріема, заключающагося въ разсмотрѣніи явленія
съ точки зрѣнія взаимодѣйствія,—говоритъ онъ,—состоитъ въ томъ, что
отношеніе взаимодѣйствія, вмѣсто того, чтобы служить эквивалентомъ
понятія, «само еще должно быть понято». Эго значитъ вотъ что. Если
мнѣ удалось открыть, что государственное устройство данной страны влі-
яетъ на ея религію, а ея религія вліяетъ на ея государственное устрой-
ство, то мое открытіе, разумѣется, принесетъ мнѣ свою долю пользы;
однако, оно вовсе еще не объяснитъ мнѣ, откуда же собственно взялись
эти взаимодѣйствующія явленія, данное государственное устройство и
данная религія. Чтобы рѣшить этотъ вопросъ, я долженъ взгля-
нуть на дѣло глубже и, не довольствуясь взаимодѣйствіемъ
между религіей и государственнымъ устройствомъ, постараться обна-
ружить ту общую основу, на которой покоится
и государственное устройство и религія. Гегель
превосходно выразилъ это, сказавъ, что «причина не только имѣетъ
дѣйствіе, въ дѣйствіи она, какъ причина, вступаетъ въ отношеніе къ са-
мой себѣ» **), и что взаимодѣйствующія стороны не могутъ приниматься,
какъ непосредственныя данныя, а должны быть поняты, какъ моменты
чего-то третьяго, «высшаго»

Въ методологическомъ отношеніи требованіе это было крайне важно
потому, что побуждало доискиваться той коренной причины,
котор ю вызывается въ послѣднемъ счетѣ историческое
движеніе человѣчества. Самъ Гегель, въ качествѣ идеалиста, считалъ
коренной причиной этого движенія всемірный духъ. Исторія есть не
болѣе, какъ его «изложеніе и осуществленіе», т. е., говоря проще, дви-
женіе. Движеніе это совершается ступенями. Каждая отдѣльная ступень
имѣетъ свой особый принципъ, носителемъ котораго служитъ, въ данную
эпоху, извѣстный народъ, являющійся тогда какъ бы избраннымъ на-
родомъ, И этотъ особый принципъ опредѣляетъ собою ьесь духъ эпохи.

*) РЪіІозорЬіе ёег СезсНіскіе. ОгіНе АиПа§е, Еіпіеііип^, стр. 66.

**) ѴЛззепзсИаГі сіе г Ьо^ік. ХіѵеіГег ВисЪ, дгіііег АЬзсЪпіН, «ЕЛе Ѵ/ескзеІѵЛгкипр»

«Въ свойствахъ народнаго духа,—говоритъ Гегель,—конкретно выра-
жаются всѣ стороны сознанія и воли каждаго даннаго народа, вся егс
дѣйствительность: они налагаютъ свою печать на его религію, на его
политическій строй, на его нравственность, на его право, на его обычай,
а также на его науку, на его искусство, на его технику. Воѣ эти частныя
свойства объясняются общими свойствами народнаго дѵха, равно какъ и
наоборотъ—эти общія свойства могутъ быть выведены изъ изучаемыхъ
исторіей фактическихъ частностей народнаго быта» *),

Извѣстно, что ссылками на свойства народнаго духа много злоупо-
требляли въ общественной наукѣ и въ публицистикѣ. Но злоупотреблять
можно всякой данной теоріей, особенно тогда, когда она
уже отживаетъ свое время Само по себѣ ученіе о томъ,
что «духъ» даннаго народа отличается, на данной степени развитія этого
послѣдняго, особыми свойствами, вовсе не такъ ошибочно, какъ это можно
подумать, читая разсужденія иныхъ націоналистовъ. Не подлежитъ ни
малѣйшему сомнѣнію, что «общественный человѣкъ» обладаетъ извѣстной
психикой, свойствами которой опредѣляются всѣ создаваемыя имъ
идеологіи. Эту его психику можно назвать, если угодію, его д у-
х о м ъ. Разумѣется, необходимо всегда помнить, что психика обще-
ственнаго человѣка развивается, т.-е. измѣняется. Но
Гегель хорошо зналъ это. Нужно, кромѣ того, имѣть въ виду, что пси-
хика общественнаго челопѣка не объясняетъ его исто-
рическаго движенія, а сама объясняется имт.
Но тутъ у Гегеля выходило наоборотъ: «Духомъ всякаго даннаго
народа объяснялась его историческая судьба, равно
какъ и вся его дѣйствительность, т.-е. весь его обще-
ственный бытъ. Это ошибка. Происхожденіе этой ошибки вполнѣ
понятно. Бъ качествѣ идеалиста, Гегель былъ убѣжденъ, что бытіе
опредѣляется сознаніемъ, а не наоборотъ. Примѣните этотъ
общій идеалистическій взглядъ къ исторіи, и у васъ выйдетъ, что
общественное бытіе опредѣляется общественнымъ сознаніемъ, или,—если
вы предпочитаете такъ выразиться,—народнымъ духомъ. Потому-то
Гегель и говорилъ, что духомъ всякаго даннаго народа опредѣляется,—
замѣтьте, однако, только въ послѣдней и.нстанці и, —
не только егс искусство, его религія и его философія, т. е. не только вся
совокупность его идеологій, но также и его политическій строй и даже его
техника и вся совокупность его общественныхъ отношеній. Его ошибка
была замѣчена только тогда, когда обнаружилась несостоятельность
общей (идеалистической) основы его философіи,—да и то
далеко не сразу. Каждая. ступень развитія всемірнаго духа предста-
вляется на исторической сценѣ отдѣльнымъ народомъ. Нынѣшняя
историческая эпоха есть эпоха германской культуры;
По ученію Гегеля, народъ, представляющій собою высшую ступень
развитія всемірнаго духа, имѣетъ право смотрѣть на другіе народы

*) РНіІогорЬіе сіег СеасЫсйге, Еіпіеі+ипщ Ср. 79 стр. также СгипсПіпіеп сіег
РЫІсгорІііе <3эз КесЬЩ, параграфы 344 и 352.

какъ на простыя орудія достиженія его историческихъ цѣлей Это надо
замѣтить. Если теперь нѣмцы не церемонятся съ побѣжденными, то въ
этомъ есть, къ сожалѣнію, капля гегелева меда.

Но славянскіе народы, конечно, не могли охотнс признать герман-
ской гегемоніи. Въ славянскихъ странахъ еще со временъ Шеллинга
часть интеллигенціи усердно занималась вопросомъ о томъ, какую именно
ступень развитія всемірнаго духа суждено представлять этимъ народамъ.

Выше я сказалъ, что Гегеля нерѣдко упрекали въ произвольномъ
расположеніи ф а к т о в ъ,—историческихъ и другихъ, — ради инте-
ресовъ своей системы. Теперь я прибавлю, чтс, оставаясь идеали
стомъ, онъ и не мсгъ совершенно отказаться отъ извѣстнаго произвола
въ обращеніи съ фактическими данными. Но этимъ грѣхомъ онъ грѣшилъ
все-таки меньше другихъ строителей идеалистическихъ системъ. Очень
ошибаются тѣ, которые, не будучи знакомы съ гегелевой философіей
исторіи, наивно полагаютъ, будто онъ никогда не опускался въ ней на
конкретную, историческую почву * *). Напротивъ, онъ часто дѣлалъ это,
и когда онъ это дѣлалъ, тогда его философск о-и сторическія
соображенія проливали яркій свѣтъ на многіе важные вопросы истори-
ческаго развитія человѣчества. Вотъ, напримѣръ, говоря о паденіи
Спарты, онъ не довольствуется тѣмъ, что можно сказать о немъ, оста-
ваясь на точкѣ зрѣнія «всемірнаго духа,?, а ищетъ его причины въ нера-
венствѣ имуществъ (Нпзіеісітеіі дез Еезітдеэ). Ростомъ имущественнаго
неравенства объясняетъ онъ и происхожденіе государства, а
исторической основой брака этотъ абсолютный «идеалистъ-) считалъ
земледѣліе. Гегель любилъ повторять, что при ближайшемъ раз-
смотрѣніи идеализмъ оказывается истиной м а т е р і л и з м а. Только
что приведенные примѣры,—а я легко могъ бы увеличить ихъ число,—
убѣдительно показываютъ, что на самомъ дѣлѣ въ его собственной фи-
лософіи исторіи выходило, при ближайшемъ разсмотрѣніи, наоборотъ,
матеріализмъ оказывался истиной идеализма**).
Это обстоятельство пріобрѣтемъ въ нашахъ глазахъ немаловажное зна-
ченіе, если мы вспомнимъ, что основателями теоріи историческаго
матеріализма явились впослѣдствіи Марксъ и Энгельсъ, бывшіе
сначала гегельянцами.

III.

Кто смотритъ на общественныя отношенія съ точки зрѣнія ихъ раз-
витія, тотъ не можетъ быть поборникомъ застоя.

Герценъ, ознакомившись съ философіей Гегеля, назвалъ ее алгеб-
рой революціи. Если такая оцѣнка не была чужда извѣстнаго
преувеличенія, то все таки неоспоримо, что пока Гегель оставался вѣр-
нымъ своему могучему діалектическому методу, онъ былъ сторонникомъ

'		й	•	".

*) Его собственное выраженіе.

**) Подрсбнъе объ этсмъ говорится въ мсемъ сборникѣ «Критика нашихъ кри-
тиковъ» (Спб. 19С6 г.), въ статьѣ: «Къ шестидесятилѣтію смерти Гегеля».

поступательнаго движенія. Заканчивая свои чтенія по истооіи фило-
софіи, онъ говорилъ, что всемірный духъ никогда не стоить на одномъ
мѣстѣ, такъ какъ движеніе впередъ и составляетъ его интимную природу.
«Иногда кажется,—допускалъ Гегель,—что всемірный духъ останавли-
вается, что онъ утрачиваетъ свое вѣчное стремленіе къ самопознанію.
Но это только такъ кажется. На самомъ дѣлѣ въ немъ совершается тогда
глубокая внутренняя работа, незамѣтная до тѣхъ поръ, пока не обна-
ружатся достигнутые ею результаты, пока не разлетится въ прахъ кора
устарѣлыхъ взглядовъ, и самъ онъ, помолодѣвъ, не двинется впередъ
семимильными шагами. Гамлетъ восклицаетъ, обращаясь къ духу своего
отца: «Подземный кротъ, ты роешь славно!» То же можно сказать и о
всемірномъ духѣ: «онъ роетъ славно!» *)

Это все, что хотите, но не философія охранителя существующаго
порядка вещей!

Какъ извѣстно, Гегеля упрекали въ консерватизмѣ на основаніи
провозглашеннаго имъ тожества разумнаго съ дѣйстви-
тельнымъ Но, сами по себѣ, слова: «что дѣйствительно,
го разумно; что разумно, то дѣйствительно» (\Ѵаз ѵгігкіісѣ ізі, баз ізі
ѵегпйпі'іі^; маз ѵегпйпКі^ ізі, баз ізѣ ѵпгкіісѣ) вовсе не указываютъ на
готовность Гегеля примириться со всякимъ даннымъ общественнымъ
порядкомъ или хотя бы только со всякимъ даннымъ общественнымъ
учрежденіемъ. Чтобы убѣдиться въ этомъ, достаточно было бы вспом-
нить, какъ относился онъ къ чрезмѣрной власти отца въ оимской семьѣ.
По Гегелю, далеко не все существующее дѣйствительно. Онъ такъ и го
ворилъ: «дѣйствительность выше сушествованія» (біе ХѴіг-
кІісЬкеіѣ зіеЫ ЬбЬег, аіз біе Ехізіепг). Дѣйствительное—необходимо.
А меледу тѣмъ, необходимо далеко не все то, что существуетъ. Какъ мы
уже знаемъ, всемірный духъ не стоитъ на одномъ мѣстѣ Его вѣчное
движеніе, его неустанная работа мало-по-малу лишаетъ данный обще-
ственный порядокъ его необходимаго содержанія, превращаетъ его въ
пустую, отжившую свое время форму и потому дѣлаетъ необходимымъ
замѣну его новымъ порядкомъ. Если дѣйствительное—разумно, то обя-
зательно помнить, что вѣдь и разумное—дѣйствительно- А если р а-
з у м н о е—д ѣйствительно, то изъ этого слѣдуетъ, что нѣтъ и не
можетъ быть инстанціи, способной остановить его поступательное діа-
лектическое движеніе. Не даромъ же Гегель опредѣлялъ діалектику
какъ всеобщую непреоборимую силу, которая должна разрушить даже
все наиболѣе устойчивое.

IV.

«Все течетъ, все измѣняется! Нельзя вступить дважды въ тотъ же самый
потокъ, и къ смертной сущности никто не прикоснется дважды». Такъ
говорилъ глубокій («темный») эфесскій мыслитель. И та же мысль,—

*) Ѵогіезип^еп йЪег сііе (ЗезсИісИіе сіег РЬіІояорЬіе. Т. ІИ, стр 635.

Факсимиле письма Г. Ф. В. Гегели.

ИСТОРІЯ ЗАПАДНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ*.

Изх Т-ва ,МІРЪ*.



только закаленная еъ горнилѣ несравненно болѣе строгой логики,—ле-
житъ въ основѣ философіи Гегеля. Но если все течетъ, все измѣняется,
если могучая сила діалектическаго движенія не щадить самыхъ устой-
чивыхъ явленій, то ни на одно изъ нихъ мы не имѣемъ основанія смотрѣть
съ точки зрѣнія мистики. Напротивъ, всѣ они могутъ и
должны быть разсматриваемы лишь съ точки зрѣнія науки.

Читателю должно быть извѣстно знаменитое противопоставленіе
звѣзднаго неба нравственному закону, сдѣланное Кантомъ въ своей
«Критикѣ практическаго разума». «Величественное зрѣлище звѣзднаго
неба какъ бы уничтожаетъ мое значеніе, напоминая мнѣ о моей зависи-
мости отъ матеріальнаго міра. Напротивъ, сознаніе нравственнаго за-
кона безконечно возвышаетъ мое значеніе, открывая мнѣ жизнь, неза-
висимую отъ животности и даже отъ всего чувственнаго міра». Такимъ
образомъ, для Канта,—какъ и для Фихте,—нравственный законъ былъ
чѣмъ-то въ рсдѣ ключа, отворяющаго дьерь въ потусторонній міръ
Гегель взглянулъ на него совершенно иначе. Согласно его ученію, нрав
ственность представляетъ собою неизбѣжный продуктъ и необходимое
условіе общественной жизни, Гегель напоминаетъ слова Аристотеля о
томъ, что народъ существуетъ раньше, чѣмъ отдѣльный человѣкъ Отдѣль-
ное лицо есть нѣчто несамостоятельное и потому должно существовать
въ единствѣ съ цѣлымъ. Быть нравственнымъ значитъ
жить согласно нравамъ свей страны. Чтобы дать
человѣку хорошее воспитаніе, надо сдѣлать его гражданиномъ благо-
устроеннаго государства *).

Выходитъ, что этика коренится въ политикѣ, ото какъ двѣ капли
воды похоже на революціонное ученіе о нравственности, выработанное
французскими просвѣтителями XVIII вѣка. Но это сходство способно
вызвать недоумѣніе. Если быть нравственнымъ значитъ жить согласно
нравамъ своей страны, то этимъ какъ будто заранѣе осуждаются но н а-
т о р ы, дѣятельность которыхъ всегда и неизбѣжно ставитъ ихъ въ
противорѣчіе съ тѣми или другими нравами
своей страны, т. е. дѣлаетъ ихъ безнравственными въ извѣст-
номъ смыслѣ этого слова. Аристофанъ обвинялъ Сократа именно въ без-
нравственности. А смерть Сократа показываетъ, что аѳинскій народъ
нашелъ это обвиненіе основательнымъ.

Однако противорѣчіе легко разрѣшается съ помощью діалектиче-
скаго метода. Во введеніи къ своей «Философіи исторіи» Гегель замѣчаетъ:
«Что касается вообще упадка, нарушенія и уничтоженія нравственныхъ
цѣлей и отношеній, то надо сказать, что, будучи безконечными и вѣч-
ными по своей внутренней сущности, они ограничены во внѣшнихъ своихъ
проявленіяхъ и подчинены законамъ природы, а также дѣйствію случай-
ности. Поэтому они преходящи; поэтому они подлежатъ нарушенію и
уничтоженію». Тамъ же Гегель высказываетъ мысль, подробно развитую
впослѣдствіи Лассалемъ въ своемъ сочиненіи: «Зузіет бег еіхѵогѣспеп

*) К.ееЪізрЪіІозорЬіе, § 153, примѣчаніе.

Исторія западной литературы.

КесЬ.іе»: «Право всемірнаго духа выше всѣхъ частныхъ правъ» (Баз
КесЬі дез Ѵ/еІ^еізіез §еЬі йЬег аііе Ьезопдегеп ВегесЬіі§ип§еп).

Великія лично< т , выступавшія бъ исторіи носительницами и защит-
ницами «права всемірнаго духа», нашли себѣ полное оправденіе въ геге-
левой философіи исторіи,несмотря на то, что ихъ выступленія составляли
нарушеніе частныхъ правъ и колебали существовавшій общественный
порядокъ. Такихъ личностей Гегель называлъ героями, создающими
своею дѣятельностью новый міръ. «Они,—говоритъ онъ,—приходятъ въ
противорѣчіе со старымъ порядкг мъ и разрушаютъ его; они являются
нарушителями существующихъ законовъ. Поэтому они гибнутъ, но
гибнутъ, какъ отдѣльныя лица: ихъ наказаніе не уничтожаетъ предста-
вляеваго ими принципа... принципъ торжествуетъ впослѣдствіи, хотя бы
и въ другей формѣ». Аристофанъ не сшибся. Сократъ въ самомъ дѣлѣ
разрушалъ старые нравы своего народа. И нельзя винить этого народа,
если онъ, почуявъ опасность для дорогого ему порядка, осудилъ Сократа
на смерть. Аѳиняне были правы по-своему. Сднако и Сократъ былъ правъ
и даже болѣе, чѣмъ его судьи, такъ какъ онъ выступилъ сознательнымъ
представителемъ новаго, высшаго принципа.

Гегель положительно имѣлъ слабость къ этимъ «нарушителямъ
существующихъ законовъ» и ѣдко осмѣивалъ глубокомысленныхъ пси-
хологовъ, стремящихся объяснять дѣйствія великихъ историческихъ
дѣятелей своекорыстными, личными побужденіями. Онъ признавалъ
совершенно естественнымъ, что если человѣкъ преданъ своему дѣлу, то
работа для этого дѣла приноситъ ему, между прочимъ, и личное удо-
влетвореніе, которое можно, пожалуй, разложить на всѣ виды себялюбія
Но думать на этомъ основаніи, что великіе историческіе дѣятели руко-
водились только личными мотивами, могутъ только «психологическіе
камердинеры», для которыхъ нѣтъ героевъ не потому, что ихъ на самомъ
дѣлѣ нѣтъ, а потому, что эти цѣнители—т слько камердинеры.

V.

тика Гегеля была крупнымъ шагомъ впередъ, сдѣланнымъ
философіей еъ области научнаго объясненія нравственнаго развитія
человѣчества. Его эстетика представляетъ собою не менѣе круп-
ный шагъ впередъ въ дѣлѣ пониманія сущности и исторіи искусства.
Она оказала,—въ лицѣ Бѣлинскаго,—огромное вліяніе на русскую
критику и уже по одному этому ея основныя положенія, заслуживаютъ
величайшаго вниманія со стороны русскаго читателя

Эстетика Гегеля родственна эстетикѣ его ближайшаго философскаго
предшественника—Шеллинга. Шеллингъ говорилъ, что красота есть
безконечное, выраженное въ конечной формѣ. И такъ
какъ поэтически творящая фантазія обусловлена эпохами развитія
міра, то искусстнс подчинено законосообразному и необходимому раз-
витію, изображеніе—Шеллингъ говорилъ: констру и р.ован і е—
котораго составляетъ задачу эстетики. Поставить передъ эстетикой

такую задачу значило провозгласить необходимость научнаго изуче
нія исторіи искусства. Конечно, разстояніе епіге Іа соире еі Іез Іеѵгез
(между кубкомъ и губами) бываетъ иногда очень велико. Одно дѣло
поставить извѣстную задачу, а другое дѣло рѣшить ее.
Къ тому же научныя задачи не рѣшаются посредствомъ «конструиро-
ванія», а безъ него трудно было обходиться философамъ-идеалистамъ.
Но за Шеллингомъ, во всякомъ случаѣ, остается незабвенная заслуга
правильной постановки вопроса.

Кромѣ того, опредѣлить красоту, какъ выраженіе безконечнаго
въ конечной формѣ, значило поставить на видь, что содержаніе не есть
нѣчто безразличное въ художественномъ произведеніи, а, напротивъ,
имѣетъ большую важность. Да и вообще, уже съ точки зрѣнія Шеллинга
лишалось всякаго смысла противопоставленіе форм ы—с о д е р ж а-
н і ю. Шеллингъ настаивалъ на томъ, что форма не можетъ
существовать безъ содержанія, такъ какъ сна
опредѣляется имъ. Художественное произведеніе существуетъ
только ради самого себя. Въ темъ и состоитъ святость искусства, что
его созданія возникаютъ не ради какихъ-нибудь постороннихъ для него
цѣлей, напримѣръ,—чувственнаго наслажденія или экономической вы-
годы, или нравственнаго улучшенія людей, или ихъ просвѣщенія.
Искусство существуетъ для искусства. Эту мысль
Шеллинга съ восторгомъ повторяли всѣ шеллингисты вообще и наши
русскіе—въ частности. Въ извѣстномъ смыслѣ они были совершенно
правы. Но если произведенія искусства служатъ конечнымъ
выраженіемъ безконечнаго, а его эволюція опредѣ-
ляется эволюціей міра, то ясно, чтс искусство ьсякой дан-
ной исторической эпохи имѣетъ своимъ содержаніемъ то, что было наи-
болѣе важнымъ для людей этой эпохи.

У Гегеля основныя мысли эстетики Шеллинга получили еще болѣе
глубокое обоснованіе и несравненно болѣе стройную разработку.

Мы уже знаемъ, что духъ, къ которому Гегель всегда апел-
лируетъ, какъ къ послѣдней инстанціи, не есть неизмѣнная, неподвиж-
ная субстанція. Онъ движется; онъ развивается, онъ разли-
чается самъ въ себѣ; онъ раскрывается въ природѣ, въ государствѣ,
во всемірной исторіи. ІД ѣ л ь—точнѣе было бы сказать: плодъ —
егс вѣчнаго движенія есть самопознаніе. Дѣло духа въ томъ
и состоитъ, чтобы познать самого себя. Этс его стремленіе къ самопо-
знанію осуществляется въ процессѣ духовнаго развитія человѣчества,
которое выражается въ искусствѣ, въ религіи и въ философіи. Духъ,
свободно созерцающій свою собственную сущность, есть
изящное, или эстетическое искусство; духъ, бла-
гоговѣйно представляющій себѣ эту сущность, есть рели-
гія; наконецъ, духь, познающій ее, есть философія.

Опредѣленіе искусства, какь свободнаго созерцанія
духомъ своей сущности, важно потому, что оттѣняетъ
полную независимость области художественнаго творчества и насла-
2*

жденія. Пс Гегелю, какъ и по Шеллингу, какъ и по Канту, произвело
нія искусства существуютъ и должны существовать не ради какихъ-
нибудь постороннихъ цѣлей. «Созерцаніе прекраснаго,—говоритъ Ге-
гель,1—либерально (ізі ІіЬегаІег Агі); оно предоставляетъ предметы
самимъ себѣ, какъ въ себѣ свободные и безконечные, не стремясь овла
дѣть и воспользоваться ими, какъ полезными для конечныхъ потреб
ностей и намѣреній». Въ го же время опредѣленіе искусства, какъ обла-
сти, въ которой духъ созерцаетъ свою сущность, означаетъ, что п р е д
метъ искусства тожественъ съ предметомъ философіи (и религіи).
Этимъ оттѣняется огромная цѣнность содержанія художествен-
ныхъ произведеній. Философія имѣетъ дѣло съ истиной. Съ нею же
имѣетъ дѣло и искусство. Но между тѣмъ какъ философъ по-
знаетъ истину въ понятіи, художникъ созерцаетъ ее въ образѣ *).
А такъ какъ мы уже знаемъ, что истинное («р а з у м н о е»)—
дѣйствительно, то мы можемъ сказать, что содержаніемъ искус-
ства служитъ именно дѣйствительность. Но, говоря такъ,
мы обязаны помнить, что дѣйствительно далеко не все существующее
По замѣчанію Гегеля, было бы ошибочно думать, что художественное
созданіе есть простое воспроизведеніе данной художнику вещи, только
въ прикрашенномъ видѣ; что идеалъ художника относится къ существую-
щему, какъ портретъ, въ которомъ живописецъ польстилъ оригиналу.
Художественный идеалъ есть дѣйствительность, свободная отъ тѣхъ
элементовъ случайности, которые неизбѣжны во всякомъ конечномъ
существованіи. Искусство приводитъ вещи, запятнанныя, по выраженію
Гегеля, случайностью и внѣшностью повседневнаго бытія, къ гармоніи
съ ихъ понятіемъ, отбоасывая все, что ему не соотвѣтствуетъ.

Посредствомъ такого отбрасыванія и создается художественный
идеалъ. Поэтому Гегель говорилъ, что художественный идеалъ есть
дѣйствительность ео всей полнотѣ своей силы.

Въ историческомъ развитіи человѣчества было три главныхъ сту-
пени: восточный міръ, міръ античный и, наконецъ, міръ христіанскій,
или германскій А гакъ какъ ступенямъ историческаго развитія соот-
вѣтствуютъ ступени развитія художественнаго идеала, то этихъ послѣд
нихъ Гегель насчитывалъ тоже три.

Искусство восточнаго міра имѣетъ символическій характеръ: въ
немъ идея связывается съ матеріальнымъ предметомъ, но еще не прони-
каетъ его собою Притомъ она сама остается неопредѣленною. Опредѣ
ленность идеи и проникновеніе ею предмета достигается только въ искус-
ствѣ античнаго міра, другими словами, въ классическомъ искусствѣ.
Въ немъ художественный идеалъ является въ человѣческой формѣ.
Такое очеловѣченіе идеала подвергалось осужденію, но Гегель гово-
ритъ, что поскольку искусство имѣетъ цѣлью выраженіе духовнаго
содержанія въ чувственной формѣ, постолвку оно должно было придти
къ зтому очеловѣченію, такъ какъ толъко человѣческое тѣло можетъ

*) Сообразно съ этимъ, Гегель называетъ прекрасное чувствен-
нымъ 'проявленіемъ идеи.

служить соотвѣтственной духу чувственной формой. Отъ этого клас-
сическое искусство и является царствомъ красоты. «Большей красоты
не можетъ быть и не будетъ», восторженно говоритъ Гегель, Но когда
античный міръ отжилъ свое время, возникло новое міросозерцаніе, а
съ нимъ и новый художественный,-—романтическій,—идеалъ. Новое
міросозерцаніе состояло въ томъ, что духъ искалъ своей цѣли не внѣ
себя, а только въ себѣ самомъ. Въ романтическомъ искусствѣ идея на-
чала перевѣшивать чувственную форму. Поэтому внѣшняя красота
стала играть въ немъ подчиненную роль, главное же значеніе пріобрѣла
красота духовная. Впрочемъ, благодаря этому искусство обна-
ружило стремленіе переступить за свои предѣлы и войти въ область
религіи.

Искусствомъ, символическимъ по преимуществу, является, по Ге-
гелю, архитектура, тогда какъ скульптура есть искусство клас
сическое, а живопись, музыка и поэзія суть романти-
ческія искусства.

Мы видимъ, въ какой тѣсной теоретической связи находится эсте-
тика Гегеля съ его философіей истеріи. И тутъ и тамъ—тотъ же методъ
и та же точка исхода: движеніе духа провозглашается основ
ной причиной развитія. Отсюда въ обѣихъ областяхъ одинъ и тотъ же
недостатокъ: чтобы изобразить ходъ развитія, какъ результатъ дви-
женія духа, приходится подчасъ прибѣгать къ произвольному обраще-
нію съ данными. Но и тутъ и тамъ Гегель обнаруживаетъ удивитель-
ную глубину мысли. Кремѣ того, онъ и въ эстетикѣ охотно спускается
на «конкретную историческую почву» *), и тогда его соображенія объ
эволюціи искусства становятся поистинѣ свѣтоносными. Къ сожалѣ-
нію, недостатокъ мѣста не позволяетъ мнѣ подтвердить это примѣрами
Укажу, однако, на превосходныя страницы, посвященныя нашимъ мы-
слителемъ исторіи голландской живописи въ XVII вѣкѣ **),

VI.

Изящное искусство порождается тѣмъ, что духъ сво-
бодно созерцаетъ свою сущность. Религія же обязана своимъ
происхожденіемъ тому, что духъ представляетъ себѣ эту
сущность. Такъ училъ Гегель. Но можно ли отдѣлить область предста-
вленія отъ области созерцанія? Если и можно, то не безъ труда, потому
что, представляя себѣ данный предметъ, мы въ го же время
и созерцаемъ его. Не даромъ самъ Гегель утверждалъ, что ро-
мантическое искусство переступаетъ за предѣлы эстетическаго твооче-

*) сто его собственное выраженіе.

**) См. его Ѵогіезипдел ЦЪег біе Аезгѣеіік. Т I, стр. 217—218. Т. II, стр. 217—
233. Было бы поучительно сравнить сказанное тамъ Гегелемъ съ тѣмъ, что говоритъ
о характерѣ и происхожденіи голландской школы Фромантэнъ въ своей извѣстной
книгѣ <-І_е5 таіігез а'аиігеіоіз». Основная мысль Фромантэна, сводящаяся къ тому,
что голландская живопись была портретомъ голландской буржуазіи на извѣстной
стадіи ея развитія,—вполнѣ совпадаетъ со взглядомъ Гегеля.

ства и входитъ въ обдастъ религіи. Между тѣмъ для пониманія даль-
нѣйшаго хода развитія философской мысли еъ Германіи необходимо
какъ можно лучше выяснить себѣ взглядъ Гегеля на религію. Псэтсму
я приглашаю читателя взглянуть на этотъ предметъ съ другой стороны.

По Гегелю, духъ находится въ процессѣ постояннаго движенія.
Процессъ его движенія есть процессъ его самораскрытія.
Духъ раскрываетъ себя еъ природѣ, въ общественной жизни, во всемір-
но^ исторіи. Это его самораскрытіе совершается во времени и
въ пространствѣ. Безконечная мощь духа про-
является, такимъ образомъ, въ конечной формѣ. Уничтожьте
эту конечную форму, и у васъ получится религіозная точка
зрѣнія. Гегель говорилъ, что человѣку, держащемуся этой точки
зрѣнія, богъ представляется какъ абсолютная сила и абсолютная суб-
станція, въ которую возвращается все богатство естественнаго духов-
наго міра. Духъ открывается представленію какъ нѣчто сверхчело-
вѣческое. совершенно независимое отъ конечнаго субъекта, но при этомъ
тѣсно связанное съ нимъ. Но онъ открывается ему и тугъ не всегда оди-
наково. Представленіе духа, какъ сверхчеловѣческаго существа, измѣ-
няется,—р азвивается, —вмѣстѣ съ ходомъ историческаго разви-
тія человѣчества. Востоку богъ представляется какъ абсолютная сила
природы или какъ субстанція, передъ которой человѣкъ сознаетъ себя
ничтожнымъ и несвободнымъ. На слѣдующей ступени богъ предста-
вляется какъ субъектъ. Наконецъ, христіанство, которое при-
знается у Гегеля абсолютной религіей, провозглашаетъ
безусловное единство и примиреніе безконечнаго съ конечнымъ. Въ цен-
трѣ стой религіи стоитъ Христосъ, какъ искупитель міра, какъ Сынъ
Божій, и главное—какъ Богочеловѣкъ.

Вегъ что значатъ слова: религія есть истинное содержаніе въ фермѣ
представленія. Но эта форма еще не есть адекватное выраженіе абсо-
лютной истины. Свое адекватное выраженіе истина эта находить только
въ философіи. Представленіе сохраняетъ образныя выраженія и считаетъ
ихъ существенными. Она говоритъ о гнѣвѣ божьемъ, о рожденіи Сына
Божія и 1; п. Дегель энергично отстаивалъ «внутреннюю правду»? хри-
стіанства; ко онъ не считалъ возможнымъ вѣрить въ достовѣрность
библейскихъ разсказовъ, представляющихъ божественныя дѣйствія
какъ историческія событія. Онъ говорилъ, что ихъ надо разсматривать
какъ аллегорическое изображеніе истины, подобно миѳамъ Платона *).
Философія Гегеля была враждебна субъективному произ-
волу. Съ ея точки зрѣнія идеалъ данной личности имѣетъ цѣнность
только тогда, когда въ немъ выражается объективный ходъ обществен-
наго развитія, обусловливаемаго движеніемъ всемірнаго духа. Тѣ ге-
рои, с которыхъ Гегель говоритъ съ такимъ сочувствіемъ, служили

+) Взглядъ на религіозныя повѣствованія, какъ на миѳы, высказанъ былъ еще
Шеллингомъ. «Христосъ,—говоритъ Шеллингъ,—есть историческая личность, біо-
графія которой была написана уже до рожденія ея» (Куно Фишеръ, Шеллингъ,
Спб., стр. 768).

орудіемъ этого развитія. Уже по одному этому его философія не оста-
вляла мѣста для утопизма. Кромѣ того, ей невозможно было
помириться съ утопизмомъ еще и пс той причинѣ, что характерное для
этого послѣдняго убѣжденіе въ возможности придумать планъ наи-
лучшаго общественнаго устройства лишается всякаго смысла при сзѣтѣ
діалектики. Если все зависитъ отъ обстоятельствъ времени и мѣста,
если все относительно, если все течетъ и все мѣняется, то не подлежитъ
сомнѣнію только одно: общественный строй измѣняется сообразно тѣмъ
общественнымъ отношеніямъ, которыя возникаютъ въ данной странѣ
въ данное время. Неудивительно, что Гегеля не любили ни роман-
тики, такъ сильно дорожившіе субъективнымъ произволомъ, ни
утописты, не имѣвшіе понятіи о діалектическомъ методѣ и, кань
извѣстно, состоявшіе въ самомъ близкомъ родствѣ съ романтиками.
Первоначально только очень немногіе представители оппозиціи въ Гер
маніи понимали, что философія Гегеля способна дать самое прочное
теоретическое обоснованіе освободительнымъ стремленіямъ споего вре-
мени. Къ числу этихъ весьма немногихъ принадлежалъ Генрихъ Гейне.
Въ сороковыхъ годахъ прошлаго вѣка онъ, юмористически изображая
разговоръ, будто бы происходившій между нимъ и Гегелемъ, ставилъ
читателямъ на видъ, что слова: «все существующее разумно» означаютъ
также, что все разумное должно существовать. Достойно замѣчанія,
что при этомъ въ знаменитой формулѣ Гегеля Гейне замѣнилъ слово:
«дѣйствительно е»—словомъ: «существующее», вѣроятно,
желая показать, что даже при вульгарномъ пониманіи этой формулы
она сохраняетъ свой прогрессивный смыслъ.

Послѣ всего сказаннаго выше, едва ли нужно прибавлять, что Гейне
былъ правъ, поскольку рѣчь шла у него о діалектическомъ
характерѣ гегелевой философіи. Но не слѣдуетъ забывать,
что съ помощью діалектическаго метода Гегель пытался построить си-
стему абсолютнаго идеализма.

Система абсолютнаго идеализма есть система абсолютной истины.
Если Гегель построилъ такую систему,—а онъ думалъ, что ему удалось
построить ее,—то, разсуждая въ духѣ его идеализма, мы должны при-
знать, что цѣль непрерывнаго движенія духа уже достигнута: въ лицѣ
Гегеля духъ пришелъ къ самопознанію въ его истинной, «адэнватной»
формѣ, т.-е. въ формѣ понятія. А разъ цѣль движенія до-
стигнута, то оно дслжнс прекратиться. Такимъ образомъ, если д о
Гегеля философская мысль постоянно подвигалась
впередъ, то появленіе Гегеля знаменуетъ начало ея застоя.
Абсолютный идеализмъ Гегеля приходилъ въ неприми-
римое противорѣчіе съ его же діалектическимъ методомъ и,—замѣтьте
это,—не только въ области философскаго мышленія. Если всякая фи-
лософія есть умственное выраженіе своего времени, то философія, пред
ставляющая собою систему абсолютной истины, является умственнымъ
выраженіемъ такого историческаго періода, которому соотвѣтствуетъ
абсолютный общественный порядокъ, т. е. порядокъ, служащій объек-

тивнымъ осуществленіемъ абсолютной истины. А такъ какъ абсолютная
истина есть истина вѣчная, то общественный порядокъ, служащій
объективнымъ ея выраженіемъ, пріобрѣтаетъ непреходящее значеніе.
Въ немъ можно передѣлать кое-какія частности; но онъ не долженъ
подвергаться существеннымъ измѣненіямъ. Вотъ почему въ тѣхъ самыхъ
чтеніяхъ по исторіи философіи, въ которыхъ Гегель съ восторгомъ го-
ворилъ о герояхъ древности, возставшихъ противъ установленнаго
порядка, мы встрѣчаемъ назидательное разсужденіе о томъ, что въ но-
вѣйшемъ обществѣ, въ противоположность античному, философская
дѣятельность можетъ и должна ограничиться внутреннимъ мі-
ромъ, такъ какъ внѣшній міръ, общественный строй, пришелъ
теперь въ извѣстный разумный порядокъ, «примирился самъ съ собой».
Такимъ образомъ и въ сферѣ общественныхъ
отношеній прежде было движеніе, а теперь оно
должно остановиться. Это значитъ, что и въ ученіи объ
этихъ отношеніяхъ абсолютный идеализмъ Гегеля приходилъ въ про-
тиворѣчіе съ его діалектическимъ методомъ.

Итакъ, философія Гегеля имѣла двѣ стороны, прогрессив
н у ю (тѣсно связанную съ его методомъ) и консервативную
(не менѣе тѣсно связанную съ его претензіей на обладаніе абсолютной
истиной). Съ годами консервативная сторона весьма значительно уве-
личилась на счетъ прогрессивной. Ярче всего это обнаружилось въ геге-
левой «Р'пііозорітіе <іез КесНіэ». Знаменитое сочиненіе это есть богатѣй-
шій рудникъ глубокихъ мыслей. И въ то же время чуть не на каждой
его страницѣ выступаетъ стремленіе Гегеля остаться въ мирѣ съ суще-
ствующимъ порядкомъ. Замѣчательно, что тамъ у него встрѣчается даже
выраженіе: «миръ съ дѣйствительность ю>>, такъ часто упо-
треблявшееся Бѣлинскимъ бъ эпоху статей с Бородинской годовщинѣ *).
Изъ этого слѣдуетъ, что если мысль Гегеля о разумности всего дѣйстви-
тельнаго подала поводъ къ недоразумѣніямъ, го этому больше всѣхъ
способствовалъ снъ самъ, лишивъ ее свойственнаго ей прежде діалекти-
ческаго содержанія и признавъ осуществленнымъ разумомъ печальную
русскую дѣйствительность.

Тѣ послѣдователи Гегеля, которые болѣе подчинялись вліянію
діалектическаго элемента, въ самомъ дѣлѣ понимали
ее, подобно Герцену, какъ алгебру революціи; тѣ же, на
которыхъ сильнѣе вліялъ элементъ абсолютнаго идеализма, склонны
были понимать ее, какъ ариѳметику застоя. Въ 1338 г. вышла въ
Лейпцигѣ, по-своему очень интересная, книга гегельянца Карла
Байргоффера: «Біе Ісіееп ипсі СіезсЫсМе сіег РІііІозорЬіе». Байр-
гофферъ утверждалъ, что Гегель есть вершина всемірнаго духа, и
что въ немъ нашла своего двойника въ-ссбѣ-и-для-себя-сущая идея
философіи (Недеі ізѣ сііезе Зрііхе без Ѵ/еІі^еізіез... Біе ап-

*) Именно, Гегель говорилъ тамъ, что человѣкъ, сумѣвшій открыть умъ, скры-
тый въ дѣйствительности, не возстаетъ противъ нея, а мирится съ нею и радуется
на нее.

ипб-Шг-зіск-зсіепце Ыее бег Рпі іозоркіе каі зіск іп Не^е! ѵегборрек) *).
Дальше этого нельзя было итти нъ признаніи абсолютнаго характера
гегелевсй философіи. Непосредственно за этимъ у Байргоффера слѣ-
дуетъ тотъ, неизбѣжный въ этомъ случаѣ, логическій выводъ, что теперь
абсолютная идея сама сдѣлалась дѣйствительностью (зеІЬзѣ ѴѵЧгкІіск-
кеіѣ §еѵ/огсіеп) **) и что міръ достигъ теперь своей цѣли (біе Ѵ/аІі каі
ікг 2іе1 еггеісЬѣ) ’**). Излишне распространяться о томъ, что подобный
выводъ былъ благопріятенъ для разнаго рода охранительныхъ стре-
мленій какъ въ самой Германіи, такъ и вс всѣхъ тѣхъ странахъ, въ
которыя проникало вліяніе нѣмецкой философіи.

VII.

Система Гегеля имѣла свою судьбу, которая въ тысяча-первый разъ
подтвердила ту истину, что ходъ развитія философіи, какъ и всякой
другей идеологіи, опредѣляется ходомъ историческаго развитія. Пока
еще вяло бился пульсъ обществен-
ной жизни Германіи, изъ фило-
софскаго ученія Гегеля дѣлались
но преимуществу консервативные
выводы. Тогда она и сдѣлалась
офиціально поизнанной королев-
ско-прусской философіей. А по
мѣрѣ того, какъ учащалось біе-
ніе общественнаго пульса, консер-
вативный элементъ философіи Ге-
геля все болѣе и болѣе оттѣснялся
на задній планъ ея діалек-
тическимъ прогрессивнымъ
элементомъ. Вс второй половинѣ
30-хъ годовъ можно было съ пол-
нымъ правомъ говорить о расколѣ
въ лагерѣ гегельянцевъ.

Въ 1838 г. А. Руге и Т. Эхтер-
мейеръ основали «Наііізске }акгЬіі-
скег ійг беиізске ХѴіззепзскаЛ ипб
Кипзѣ>, которые въ 1841 г, были
перенесены изъ Галле въ Лейпцигъ
и получили названіе; <-Оеиѣзске
]акгЬйскег». Органъ Руге и Эхтер-
мейера держался радикальнаго на-
правленія Вслѣдствіе этого ему
не суждено было долго просуше-

ОЕСТ8СН-ЕНАН2О818СНЕ

.ІАНКВЁСНЕВ

ЬегаизёевеЬеп

ѵот

Ягпоій Кпдг ипЬ йагі ЛПпгг-

Івіе ипсі 2іе ЬіеГегмп^.

глвхз,

1М ВІЖЕАІІПЕК2АНВВІІС1ІЕВ ] ...

АО ВПКЕАН ВЫ АМНАЬЕЗ | ЛѴЕ ' ЕАЕ . 22.

1844

Титульный листъ журнала Фе-
иізск-Ггапгозізске ] а И і Ъ й с Ъ е г»,
издаваемаго А. Руге и К. Марк-
сомъ (факсимиле).

*) Стр. 423 - 424.

**) Тамъ же, стр. 124.

***) Тамъ же, стр. 425.

-ствовать въ Саксоніи. Въ 1843 г. онъ былъ запрещенъ, и тогда Руге сдѣ-
лалъ попытку издавать его въ Парижѣ подъ именемъ <'Оеиі:зсЬ-Ггап2бгізсЬе
] аѣгЬйсЬѳг». Въ этомъ своемъ новомъ вицѣ онъ оказался уже и вовсе
недолговѣчнымъ: появилась только одна (двойная) его книжка. Но изда-
ніе весьма замѣчательно въ томъ отношеніи, что его издателемъ, кромѣ
Руге, былъ еще Карлъ Марксъ, а однимъ изъ дѣятельныхъ сотрудни-
ковъ Фридрихъ Энгельсъ. Лѣвое гегельянство постепенно покидало соб-
ственно философскую почву и все болѣе и болѣе пріобрѣтало полити-
ческую и соціалистическую окраску.

Но прежде чѣмъ проявить себя въ политикѣ и въ соціа-
лизмѣ, поступательное движеніе философской мысли, унаслѣдован-
ной гегельянцами отъ споего учителя, обнаружилось въ теологіи

Какъ мы уже знаемъ, Гегель.

О аз

ЕеЬеп

кгИіясІі ЬеагЪеііеб

V о п.

І)аѵій РгіеЛгіск 8/гаѵзз,

Ог. <кг РЬіІозорЬіе.

не признававшій исторической до-
стовѣрности библейскихъ раз-
сказовъ, видѣлъ въ нихъ,—какъ
и Шеллингъ, — аллегорическіе
миѳы въ рсдѣ платоновскихъ
* (см. выше). Съ другой сторонъ,
задача философіи религіи со-
стояла, по Гегелю, въ томъ,
чтобы познать положительную
религію. Такимъ образомъ, ре-
лигія становилась для философа
предметомъ научнаго познанія.
Не что значитъ познать рели-
гію? Это, между прочимъ,

значитъ подвергнуть научному,
критическому разсмотрѣнію во-
просъ о томъ, какъ же воз-
Хѵѵсііег Вап<1.	никли тѣ повѣствованія, тѣ ал-

легорическіе миѳы, съ помощью
которыхъ религія предста-
вляетъ истину. Эту науч-
Міі Колісі. кѴигіетЪег^ізскет РгіоіІе§іит ^е^іп Дсп Масмгиск.

ную задачу и взялъ на сеоя

Т іі Ь і п й е п,	ученикъ Гегеля Давидъ

V е г I а § V о п С. Г. О 5 і I п 1 е г.	ФрИДрИХЪ	ШтрДуСЪ

ТГ7Г	(1308—1874).

'Тиіульный листъ 1 изд. <'Оаз Ье- Его книга,—«Ваз ЬеЪеп 5еси,
Ъе п )еДЦ. ѣ г і г і з сЪ Ье а г іе і іе і» Д. кгіѣізсЬ. ЬеагЬеібеІ»,—появив-
Ч'р. Штрауса (факсимиле).

шаяся ьъ 1835 г., была пер-
вымъ крупнымъ теоретическимъ явленіемъ въ процессѣ распада
гегелевой школы. Штраусъ никогда не склонялся къ политиче-
скому радикализму. Въ революціонную эпоху 1848 -49 гг. онъ пока-
залъ себя очень большимъ оппортюнистсмъ. Но ьъ богословской ли-
тературѣ Германіи его выступленіе составило поистинѣ революціонную
.эпоху. Т. Циглеръ думаетъ, что едва ли какая-нибудь другая книга
имѣла въ XIX в. такое вліяніе, какъ штраусова у Жизнь Іисуса^.

Сильнѣйшимъ доказательствомъ того положенія, что евангельскіе
разсказы заключаютъ въ себѣ очень мало исторически достовернаго,
Штраусъ считаетъ чудеса.

Еъ тогдашней богословской литературѣ Германіи существовало
двоякое отношеніе къ чудесамъ. «С у п р а н а т у р а л и с т ы» при-
знавали ихъ дѣйствительность, между тѣмъ какъ раціоналисты отри-
цали ее, усиливаясь найти естественное объясненіе тѣмъ мнимымъ чу-
десамъ. Штраусъ разошелся и съ тѣми и съ другими. Онъ не только
отказывался вѣрить въ чудеса. Онъ утверждалъ, что недостовѣрны
самыя событія, выдававшіяся евангелистами за чудеса и полу
чавшія естественное объясненіе подъ перомъ находчивыхъ раціонали-
стовъ. Онъ провозгласилъ, что пора положить конецъ ненаучнымъ по-
пыткамъ «сдѣлать вѣроятнымъ невѣроятное, исторически мыслимымъ
то, чело не было въ исторіи». Слѣдуя Шеллингу и Гегелю, онъ высказалъ
ту мысль, что въ евангельскихъ разсказахъ слѣдуетъ видѣть не сооб-
щенія о дѣйствительныхъ событіяхъ, а только м и ѳ ы, которые сло-
жились въ нѣдрахъ христіанскихъ общинъ и отражали собою мессіа-
ничеюкія идеи своего времени. Вотъ какъ онъ самъ излагалъ впослѣд-
ствіи свой взглядъ на процессъ возникновенія интересующихъ насъ
здѣсь миѳовъ.

«Напрасно было бы, говорилъ я, искать естественныхъ объяс-
неній для такихъ, напр., фактовъ, какіе сообщаются намъ въ разсказахъ
о звѣздѣ, явившейся восточнымъ мудрецамъ, о преображеніи, о чудес-
номъ насыщеніи нѣсколькими хлѣбами нѣсколькихъ тысячъ человѣкъ
и т. п.; но такъ какъ, съ другой стороны, нельзя допустить, что такія
сверхъестественныя явленія дѣйствительно совершались, то остается
признать подобные разсказы вымыслами. На вопросъ, почему же во
время возникновенія нашихъ евангелій сочинялись объ Іисусѣ такого
рода разсказы, я отвѣчалъ прежде всего указаніемъ на тогдашнія ожи
данія Мессіи. Я говорилъ, что послѣ того, какъ сначала небольшое,
а затѣмъ все болѣе и болѣе возраставшее число людей стало призна-
вать Іисуса за Мессію, эти люди прониклись увѣренностью въ томъ,
что съ нимъ должно было случиться все то, чего ожидали отъ Мессіи,
основываясь на ветхозавѣтныхъ пророчествахъ, преобразованіяхъ и ихъ
ходячихъ объясненіяхъ. Какъ бы ни было, хорошо извѣстно, что Іисусъ
родился въ Назаретѣ, но въ качествѣ Мессіи и сына Давидова онъ все-
таки долженъ былъ родиться въ Виѳлеемѣ, потому что такъ пророчество-
валъ Михей. Преданіе могло сохранить очень рѣзкіе отзывы Іисуса
о страсти его земляковъ къ чудесамъ. Но такъ какъ первый освободи-
тель народа, Моисей, дѣлалъ чудеса, то ихъ долженъ былъ совершать
и послѣдній его освободитель, Мессія, т.-е. Іисусъ. Исаія предсказывалъ,
что, когда явится Мессія, откроются очи слѣпыхъ, глухіе станутъ слы-
шать, хромые будутъ скакать, какъ олени, и развяжутся языки косно-
язычныхъ. Такимъ образомъ было съ точностью извѣстно, какія именно
чудеса долженъ былъ совершить Іисусъ, т.-е. Мессія. Ботъ почему пер-
выя христіанскія общины не только могли, но и должны были сочинять

разсказы объ Іисусѣ, сами не сознавая, однако, что они ихъ сочиняютъ!..
Такой взглядъ ставитъ происхожденіе христіанскихъ миѳовъ на одну
доску съ тѣмъ, что мы встрѣчаемъ въ исторіи возникновенія прочихъ
религій. Въ томъ-то и заключаются новѣйшіе успѣхи науки въ области
миѳологіи, что она поняла, какъ возникаютъ миѳы, представляющіе
собою не сознателъное и намѣренное измышленіе отдѣльнаго лица,
а продуктъ общаго сознанія цѣлаго народа или религіознаго общества.
Конечно, кто-нибудь первый долженъ высказать это общее убѣжденіе.

Д.-Ф. Штраусъ на смертномъ одрѣ.

Миѳъ не есть оболочка, въ которую мудрецъ, для пользы и назиданія
невѣжественной толпы, прячетъ извѣстную идею. Бъ миѳѣ идея воз-
никаетъ лишь вмѣстѣ съ разсказомъ, существуетъ лишь въ видѣ раз-
сказа и въ своемъ чистомъ видѣ непонятна самимъ разсказчикамъ»... *).

VIII.

Безъ всякаго сомнѣнія, только такую постановку вопроса и можно
признать научной. Бъ лицѣ Штрауса школа Гегеля въ самомъ
дѣлѣ подошла къ религіи,—или, по крайней мѣрѣ, къ нѣкоторымъ

*) См. Оаз ѣеЪегГ ]ези'<иг йаз «ізиізсИе Ѵоік ЬеагЬзііеІ; ѵсп Оаѵісі РгіейгісЪ
Зігаизз. ЕгііЛе Аиііа^е, стр. 150- -154. Есть русскій переводъ М. Синявскаго подъ
редакціей Н. М. Никольскаго, изд. въ двухъ томахъ въ Москвѣ, въ 1907 г.

плодамъ религіознаго творчества,—съ хирургическимъ ножомъ науч-
наго изслѣдованія въ рукахъ. Однако правильная постановка
вопроса еще не равносильна правильному его рѣшенію. Книга
Штрауса вызвала много замѣчаній и возраженій. Такъ, напримѣръ.
Вейссе (Біе еѵап^еіізсіте ОезсѣісИіе кгііізсѣ ипсі рпііозорѣізс’л Ьеаг-
Ьеіѣеъ, 1838) утверждалъ, что къ тому времени, когда написаны были
три наши первыя евангелія, въ христіанскихъ общинахъ еше не сло-
жилось преданіе «опредѣленнаго типа». Отсюда слѣдовало, что содер
жаніе этихъ евангелій не можетъ быть объяснено преданіемъ. Вейссе,
считавшій евангеліе отъ Марка первымъ по времени изъ нашихъ еван
гелій, доказывалъ, что это первое евангеліе и легло въ основу повѣство-
ваній Матѳея и Луки. Но если одинъ евангелистъ заимствовалъ свой
матеріалъ у другого, то онъ могъ подвергнуть его извѣстной перера-
боткѣ. А это показываетъ, что нъ евангеліяхъ мы, вѣроятно, имѣемъ
дѣло не только съ миѳами, но также и съ продуктами личнаго творчества
евангелистовъ. Наконецъ, высказано было то мнѣніе, что въ эпоху,
предшествовавшую появленію Іисуса и возникновенію христіанскихъ
обшинъ, представленіе о Мессіи не было такъ сильно распространено
въ іудейскомъ мірѣ, какъ это думалъ Штраусъ.

Рѣшительнѣе вѣсхъ другихъ критиковалъ Штрауса Бруно
Б а у е, р ъ (1809—1882).

Возражая своимъ критикамъ. Штраусъ замѣтилъ, что въ гегелевой
школѣ образовалось три оттѣнка мысли: центръ и два крыла—правое
и лѣвое *). Бруно Бауеръ, тоже бывшій ученикомъ Гегеля, примыкалъ
сначала къ правому крылу. Но въ концѣ тридцатыхъ годовъ онъ сталъ
уже однимъ изъ самыхъ крайнихъ на лѣвой сторонѣ. Вь 1840 г. онъ
выпустилъ свою «Кгііік сіег еѵап^еіізсѣеп ОезсЬісѣіе сіез ]оѣаппез»,
а въ 1841—1842 гг».—Кгііік сіег еѵап^еіізсѣеп ОезсІіісЫе сіег Эупор
Іікег ипсі сіез ]оИаппез». Эти его сочиненія,—особенно послѣднее,—
надѣлали много шуму. Раздраженная противъ Бауера ортодоксія до-
билась того, что у него было отнято право университетскаго препо-
даванія **).

По мнѣнію Бауера, за Штраусомъ навсегда останется та заслуга,
что онъ окончательно разорвалъ съ ортодоксіей. Но, разорвавъ сь нею,
онъ сдѣлалъ только первый шагъ на пути правильнаго анализа еван
гельской исторіи. Его теорія миѳовъ не выдерживаетъ критики. Она
сама страдаетъ мистицизмомъ. Говоря, что евангельская исторія имѣетъ
свой источникъ въ преданіи, Штраусъ объясняетъ очень мало, такъ
какъ задача заключается именно въ изслѣдованіи того процесса, кото-
рому преданіе обязано своимъ происхожденіемъ ***). Не таинственная и

*) Си. р”о интересную статью «Ѵегссѣіебепе КіоЬ'іип^еп іппегЬаіЪ сіег НеуеГзсЬеп
ЗсЪиІе іп ВеігеН сіег СЬгівіоІо^іе» въ сборникѣ «ЗігеізісЬпГтеп ниг ѴегіЬсібі^ип^
чіеіпег ЗсИгій ііЬег баз 1_еЬеп Іези ипб гиг СЬаіакІегізіік бег ^е^епчѵагіі^еп
ТЬеоІо^іе».

**) Онъ состоялъ тогда приватъ доцентомъ въ Боннѣ.

***) Кгііік бег Еѵап^еі. СезсѣіоНіе бег Зупортікег. 2ѵ/еі1:е АиПа^е. Ьеіргір, 1846,
т. I. Ѵоггебе, стр. VII.

безсознательная творческая дѣятельность христіанской общины создала
евангельскую исторію. Ее создало совершенно сознательное творчество
отдѣльныхъ лицъ, преслѣдовавшихъ опредѣленныя религіозныя цѣли.
Это очень бросается въ глаза при чтеніи четвертаго евангелія, но замѣтно
и въ остальныхъ. Такъ называемый Лука передѣлывалъ пс своему усмо-
трѣнію евангеліе такъ называемаго Марка, а такъ называемый Матвей
перекраиваетъ ихъ обоихъ, стараясь приспособить ихъ разсказы къ
понятіямъ и духовнымъ потребностямъ своего собственнаго времени.
Онъ старается согласить ихъ между собою, но самъ запутывается при
этомъ во многихъ противорѣчіяхъ.

Уже Штраусъ пришелъ къ тому выводу, что въ нашемъ распоряже-
ніи мало такихъ данныхъ, которыя позволили бы намъ составить себѣ
опредѣленное представленіе о личности Іисуса. Б. Бауеръ совсѣмъ от-
вергъ его историческое существованіе. Понятно, какое негодованіе
долженъ былъ онъ вызвать въ огромнѣйшемъ большинствѣ своихъ чи-
тателей. И, конечно, не надо забывать при этомъ, что у Бауера вопросъ
всс-таки получилъ болѣе вѣрную постановку, нежели у Штрауса. Изслѣ-
дователямъ, державшимся взгляда Бауера, во всякомъ случаѣ прихо-
дилось разсматривать христіанство не какъ плодъ, окончательно со-
зрѣвшій на почвѣ еврейскихъ мессіаничсскихъ ожиданій, а какъ духов-
ный результатъ развитія греко-римской культуры. Бауі-.ръ настаивалъ
на томъ, что христіанство явилось, какъ продуктъ извѣстныхъ обществен-
ныхъ отношеній. Правда, такимъ языкомъ онъ заговорилъ уже значи-
тельно позже,—въ семидесятыхъ годахъ прошлаго вѣка,—а въ то время,
когда онъ велъ полемику со Штраусомъ, онъ самъ, въ своемъ пониманіи
христіанства, оставался чистокровнымъ идеалистомъ, что и навлекло
на него, нѣсколько лѣть спустя, упрекъ со стороны Маркса, сказав-
шаго, что, по Бауеру, евангелія были продиктованы не святымъ духомъ,
а безконечнымъ самосознаніемъ.

Чтобы понять философскій смыслъ этого упрека и тѣмъ самымъ
выяснить себѣ роль Б. Бауера въ исторіи нѣмецкаго гегелизма послѣ
Гегеля, надо принять во вниманіе то значеніе, которое самъ Б. Бауеръ
приписывалъ своему спору со Штраусомъ.

IX.

По его мнѣнію, этотъ споръ былъ споромъ о субстанціи,
съ одной стороны, и о самосознаніи—съ другой. Штраусъ,
объяснявшій возникновеніе евангельскихъ разсказовъ безсознательнымъ
творчествомъ христіанской общины, стоялъ на точкѣ зрѣнія субстан-
ціи. Отвергая эту точку зрѣнія и доказывая, что евангельскіе раз-
сказы были сознательно придуманы евангелистами, Б. Бауеръ про-
возгласилъ себя представителемъ самосознанія.

Вопросъ, по поводу котораго онъ вступилъ въ споръ со Штраусомъ,
дѣйствительно былъ несравненно шире вопроса о происхожденіи еван-
гельской исторіи. Это былъ великій философско-историческій вопросъ
о томъ, какъ относится закономѣрный ходъ исторіи вообще и исторіи

мысли въ частности къ сознательной дѣятельности отдѣльныхъ лицъ.
Вопросъ этстъ безъ остатка рѣшается тѣмъ соображеніемъ, что законо-
мѣрный ходъ исторіи опредѣляется совокупностью дѣйствій отдѣль-
ныхъ лицъ, и что, слѣдовательно, эта послѣдняя ни въ какомъ случаѣ
не должна быть противопоставляема закономѣрному историческому
движенію. Правда, понятіе закономѣрности совпадаетъ съ
понятіемъ необходимости, между тѣмъ какъ сознатель-
ная дѣятельность отдѣльныхъ лицъ представляется имъ несвязанной
необходимостью или, чтобы употребить обычное въ такихъ случаяхъ
выраженіе, свободной. Но она представляется имъ такою потому, что
они, сознавая себя какъ причину извѣстныхъ общественныхъ
событій, не сознаютъ себя какъ слѣдствіе той общественной обстановки,
вь которой родилось ихъ стремленіе дѣйствовать именно такъ, а не
иначе. Дѣйствовать свободно значить осуществлять свои цѣпи, а не
быть орудіемъ достиженія чужихъ цѣлей, только и всего. Свобода
противоположна принужденію, а вовсе не необходимо-
сти. Сознательная дѣятельность великихъ людей всякой данной исто-
рической эпохи была свободной въ томъ смыслѣ, что они осу-
ществляли свои, а не чужіе идеалы, и вмѣстѣ съ тѣмъ она была необ-
ходимой, потому что ихъ рѣшеніе служить даннымъ идеаламъ
обусловлено было всѣмъ предыдущимъ ходомъ общественнаго развитія.
Притомъ даже самая свободная и плодотворная дѣятельность отдѣлъ
ныхъ лицъ всегда вызываетъ, между прочимъ, и такія послѣдствія,
которыхъ они вовсе не имѣли въ виду. Ясно даже съ перваго, поверх-
ностнаго взгляда, что эти послѣдствія могутъ найти свое объясненіе
только въ извѣстной необходимой, закономѣрной, связи обще-
ственныхъ явленій. Но какъ ни ясно все это, свободная дѣятельность
отдѣльныхъ лицъ все же весьма часто и, по извѣстнымъ психологиче-
скимъ побужденіямъ, весьма охотно противопоставляется закономѣр-
ному ходу развитія. И хотя философія Гегеля выяснила всю несостоя-
тельность такой антиноміи, однако даже очень дарэвитые гегельянцы,
какими, безъ всякаго сомнѣнія, были Штраусъ и Б. Бауеръ,—не всегда
умѣли справляться съ нею. Штраусъ, утверждавшій, что евангельская
исторія возникла изъ преданія, и не отводившій, по крайней мѣрѣ сна-
чала, мѣста для переработки преданія творчествомъ отдѣльныхъ лицъ,
склонялся на одну сторону антиноміи. На своемъ гегельянскомъ языкѣ
Б Бауеръ выражалъ это, говоря, что Штраусъ остановился на точкѣ
зрѣнія субстанціи. Ссылаясь на Гегеля. Б. Бауеръ утверждалъ, что
подобная остановка составляетъ большой грѣхъ противъ философіи,—
конечно, геіелевой,—которая требуетъ движенія отъ субстанціи
къ самосознанію. Онъ готовь былъ, пожалуй, признать право
субстанціи, но требовалъ, чтобы и самосознаніе не было лишено своего
права. «Сшибка Штрауса,—говорилъ онъ,—заключается не вь томъ,
что онъ приводитъ въ движеніе эту общую силу, а въ томъ, что онъ за-
ставляетъ ее дѣйствовать прямо изъ своей общности» *). Это было ска-

*) Оіе ЕЦііе Заске сіеі ЕгеіЪеіг ил<1 гпеіпе еі^епе ЛпзеІе^епЪеіі, 2йгісЪ.

зано поистинѣ превосходно. Однако, въ своей защитѣ права «самосо-
знанія», Бауэръ обнаружилъ слишкомъ много усердія. Онъ съ такимъ
увлеченіемъ защищалъ его, что «общая сила» оказалась совершенно
внѣ и для его зрѣнія. Другими словами, онъ склонился къ другой сто-
ронѣ антиноміи: такъ примирилъ «субстанцію» съ «самосознаніемъ»,
что самосознаніе стало у него всѣмъ, а субстанція ничѣмъ. Ботъ
этимъ и вызвано было приведенное выше насмѣшливое замѣчаніе Маркса,
равносильное упреку въ крайнемъ историческомъ идеа-
лизмѣ.

Разногласіе между Штраусомъ и Б. Бауеромъ было разногласіемъ
на основѣ гегелева умозрѣнія. Но каждый изъ нихъ склонялся, какъ
мы видимъ, къ одной изъ сторонъ антиноміи между закономѣрнымъ
ходомъ исторіи и свободной дѣятельностью отдѣльныхъ лицъ. И въ
той самой мѣрѣ, въ какой они грѣшили этой односторонностью, они
расходились со свсимъ учителемъ. У Б. Бауера расхожденіе съ Геге-
лемъ знаменовало отказъ отъ гегелевой философіи исторіи и возвра-
щеніемъ къ тому воззрѣнію французскихъ просвѣтителей XVIII в.,
по которому «міромъ правитъ мнѣніе» (с’езі Горшіоп дш ^оиѵегпе Іе
топбе).

Но возвращеніе это было шагомъ назадъ, попятнымъ дви-
женіемъ въ пониманіи историческаго процесса. Что «мнѣніе» вліяетъ
на ходъ общественнаго развитія, этого никто не отрицаетъл'Но спра-
шивается, не должны ли мы признать, что въ процессѣ возникновенія
и развитія «мнѣнія» есть своя законосообразность, т.-е. необходимость?
Уже Гельвэцій,—одинъ изъ самыхъ блестящихъ и смѣлыхъ представи
телей французской просвѣтительной философіи XVIII вѣка,—подозрѣ-
валъ, что такая необходимость существуетъ. Онъ говорилъ, что разви-
тіе знаній (а слѣдовательно, и «мнѣнія» вообще) подчиняется извѣстнымъ
законамъ, и что существуютъ какія-то неизвѣстныя причины, которыми
оно опредѣляется. Говоря это, онъ ставилъ передъ философіей исторіи,—
или, если хотите, передъ общественной наукой,—новую и крайне важ-
ную задачу: открыть неизвѣстныя "Причины, опредѣляющія собою ходъ
развитія «мнѣнія». Геніальный Гегель понималъ огромную важность
этой задачи, хотя, можетъ быть, и не зналъ, кѣмъ она была формули-
рована. Онъ коснулся ея въ своихъ чтеніяхъ по исторіи философіи,
при оцѣнкѣ Анаксагора. Анаксагоръ сказалъ, что міръ движется разу-
момъ. Гегель вполнѣ одобрилъ эту его мысль. Но, примѣняя ее къ объяс-
ненію историческаго процесса, онъ замѣтилъ, что разумъ правитъ исто-
ріей лишь въ томъ смыслѣ, въ какомъ онъ управляетъ движеніемъ не-
бесныхъ свѣтилъ, т.-е. въ смыслѣ законосообразности. Историческое
движеніе человѣчества подчиняется извѣстнымъ законамъ. Но это вовсе
не значитъ, что его ходомъ правятъ мнѣнія людей. Сова Минервы вы-
летаетъ только ночью. Люди начинаютъ вдумываться въ свои обществен-
ныя отношенія только тогда, когда эти послѣднія уже склоняются къ
•упадку и готовятся уступить свое мѣсто новому строю. Какъ же воз-
никаютъ общественныя отношенія? Мы уже знаемъ, что, по Гегелю,

Д. Штраусъ (Лаѵій ГгіесігісЬ Бігаизз).



послѣдней причиной историческаго развитія служитъ движеніе все-
мірнаго духа. Мы знаемъ также, что Гегель временами какъ будто
самъ чувствовалъ безсодержательность ссылки на всемірный духъ,
и тогда онъ, «абсолютный идеалистъ», дѣлалъ неожиданныя экскуосіи
въ область матеріалистическаго объясненія исторіи. Б, Бауера и его
единомышленниковъ,—между которыми видную роль игралъ его братъ
Эдгаръ,-—ссылка на всемірный духъ, на абсолютный разумъ и т. п
удовлетворяли еще менѣе, чѣмъ Гегеля. Эдгаръ Бауеръ писалъ, что
умозрительная (т.-е. гегелева) философія очень ошибается, говоря о
разумѣ, какъ о нѣкоторсй отвлеченной абсолютной силѣ. Никакого
абсолютнаго разума нѣтъ *). И, конечно, онъ былъ правъ. Но хотя ге-
гелева ссылка на всемірный духъ, или, что—то же, на абсолютный ра-
зумъ, была несостоятельна, она все-таки означала признаніе той не
оспоримой истины, что прогрессивное развитіе «мнѣнія» не есть послѣд
няя причина историческаго развитія, такъ какъ само оно зависитъ отъ
нѣкоторыхъ неизвѣстныхъ скрытыхъ причинъ. Отвергая ссылку на
абсолютный разумъ, нужно было или совсѣмъ позабыть о существованіи
этихъ причинъ,—и такимъ образомъ проглядѣть важнѣйшую задачу
научнаго объясненія историческаго процесса,—или же продолжать
искать ихъ вь томъ самомъ направленіи, въ какомъ искалъ ихъ порей
Гегель, т.-е. въ направленіи историческаго матеріализма. Третьяго
выхода не могло быть. Но Б. Бау ръ и его сторонники не придали' ровно
никакой цѣны экскурсіямъ Гегеля въ область матеріалистическаго
объясненія исторіи,—просто на просто не замѣтили ихъ. Поэтому имъ
и осталось только пойти назадъ, вернуться къ поверхностному истори-
ческому идеализму ХѴіІІ столѣтія. Они сдѣлали это, признавъ «мнѣ-
ніе» движущей силой всемірной исторіи ** ***)).

Историческій идеализмъ французскихъ просвѣтителей не помѣшалъ
имъ сдѣлать большое революціонное цѣло. Хотя ихъ собственное «мнѣ-
ніе» было, какъ и всякое другое, закономѣрнымъ плодомъ обществен-
наго развитія, но, разъ возникнувъ, оно явилось могучимъ средствомъ
дальнѣйшаго развитія общества. Б Бауеръ и его единомышленники
тоже считали себя большими революціонерами. Эдгаръ Бауеръ пола-
галъ, что наше время отличается прежде всего своимъ революціоннымъ
характеромъ **4). Онъ,—да и никто другой изъ крайнихъ представителей
«критики»,—не подозрѣвалъ, что на той стадіи развитія, которой до-
стигли западно-европейскія общества въ сороковыхъ годахъ прошлаго
вѣка, идеалистическая точка зрѣнія была несогласима съ революціон-
нымъ образомъ мыслей въ области общественной и политической тео-
ріи. Говоря это, я, разумѣется, имѣю въ виду послѣдователь-
ное революціонное мышленіе, такъ какъ непослѣдователь

*) Вег Зігеіі йег Кгііік тіі КігсЬе ипй Біааі. Ве:п, 1844, стр. 184.-

**) Ср. Эдг Бауеръ, назв. соч., стр. 185; ср. его же сочиненіе «Вгипо Ваиег
ипй зеіпе Оеяпег» Вегііп, 1842, стр. 89—90.

***) «Веі СНагаксег ипзегег 2еі1 іеі Йіе В.е’ѵоіиііоп», см. о. с «Вгипо Ваиег ипі зеіпе
Сіе^пег». стр 5.

Исторія западной литературы.

3*

но е приспособляется съ большимъ удобствомъ ко вся-
кой точкѣ исхода.

X.

Образъ мыслей братьевъ Бауеровъ былъ очень радикаленъ въ обла-
сти теологіи. И тутъ нечему удивляться. Согласно теоріи ихъ
учителя, Гегеля, въ религіи духъ представляетъ себѣ свою собственную
сущность. Но Бауеры пришли къ тому убѣжденію, что духъ вовсе и
не существуетъ какъ нѣчто независимое отъ человѣческаго самосозна-
нія. Ясно, что они уже не могли смотрѣть на религію глазами Гегеля.
Они говорили, что не духъ, а человѣкъ представляетъ въ
религіи свсю сущность. Но религіозное представленіе сущности чело-
вѣка есть ошибочное ея представленіе и, какъ таковое, должно
быть устранено Этотъ взглядъ на религію заимствованъ былъ Бауерами
у Людвига Фейербаха, и мы остановимся на немъ, перейдя къ этому
послѣднему. Здѣсь же надо отмѣтить только то, что во взглядѣ,—хотя бы
и не самостоятельномъ,—на религію Бауеры значительно опередили
Штрауса, который на довольно дслгсе время замѣшкался въ проме
жуткѣ, отдѣлявшемъ Фейербаха отъ Гегеля. У нихъ уже не было рѣчи
о мирѣ между религіей и философіей. Когда одинъ изъ сторонниковъ
такого мира сказалъ, что мыслитель, возстающій противъ данной ре-
лигіи, обязанъ поставить на ея мѣсто другую, Бруно Бауеръ рѣзко
возразилъ, что если мы стремились вывести людей изъ одного заблу
жденія, то это отнюдь не обязываетъ насъ вводить ихъ въ другое, и если
мы желаемъ искупить одно преступленіе, то изъ этсго вовсе не слѣдуетъ,
что мы должны совершить новое *).

На мѣсто религіи «критика» хотѣла поставить философію. Однако
и философія не была, въ ея глазахъ, езма себѣ цѣлью. Торжество фило-
софіи должно было уравнять путь для переустройства общества па ра-
зумныхъ основаніяхъ и для дальнѣйшаго поступательнаго движенія
человѣчества. Это.—казалось бы,—вполнѣ прогрессивная программа.
Но тутъ-то и обнаруживается, какъ трудно было, около половины XIX
столѣтія, согласовать послѣдовательное революціонное мышленіе съ
идеализмомъ.

Программа Б Бауера и его единомышленниковъ оставалась про-
грессивною лишь до тѣхъ поръ, пока сохраняла видъ алгебраической
формулы. А когда потребовалось замѣнить въ ней алгебраиче-
скіе знаки опредѣленными ариѳметическими
числами, она пріобрѣла сомнительный и даже прямо консерва-
тивный характеръ. Братья Бауеры не сумѣли связать отвлеченнаго ра-
дикализма своего мышленія съ общественными стремленіями своей
эпохи. Гордые своимъ «критическимъ духомъ», они пре-
небрежительно смотрѣли на «м а с с у»,—чуждую, какъ они думали,
всякой критики.—и считали вреднымъ сближеніе съ нею. Ими выска

*) Оіе уиге ЗасИе и т. д., стр. 201.

зана была та странная мысль, что ьсѣ великія историческія дѣйствія,
совершавшіяся до сихъ поръ, потому не имѣли рѣшительнаго успѣха,
что ими интересовалась и увлекалась масса, или, иначе, по той при-
чинѣ, что идея, во имя которой онѣ совершались, должна была раз-
считывать на сочувствіе массы. По этому поводу Марксъ очень удачно
сказалъ, что «идея» терпѣла постыдное пораженіе всякій разъ, когда
отдѣляла себя отъ «интереса», т.-е. не выражала нуждъ цѣлаго обще-
ства или его отдѣльнаго класса ’). Зеличественное презрѣніе идеали-
стической «критики» къ матеріальному интересу массы сдѣлало не-
доступнымъ для ея пониманія смыслъ освободительнаго движенія про-
летаріата и даже поставило ее въ оппозицію къ этому движенію. Го-
раздо большую силу пониманія показалъ въ этомъ случаѣ Фейербахъ;
но замѣчательно, что въ его лицѣ нѣмецкая философія разрывала съ
идеализмомъ и становилась матеріалистической.

XI.

Чтобы понять, какъ это произошло и почему это должно
было произойти, надо припомнить, въ главныхъ его чертахъ,
то движеніе мысли, ксторое привело нѣмецкую философію къ абсолют-
ному идеализму Гегеля.

Справедливо было сказано, что основнымъ вопросомъ философіи,—
особенно философіи новаго времени,—является вопросъ объ отношеніи
сознанія къ природѣ, субъекта къ объекту. Вокругъ этого вопроса и
вращалась, какъ вокругъ своей оси, германская философская мысль
девятнадцатаго столѣтія.

Бъ философіи Канта міръ феноменовъ былъ рѣзко противопоста-
ввленъ міру нуменовъ, человѣкъ--природѣ, субъектъ—объекту. Это—дуа-
лизмъ, но философія, —если только она не топчется на одномъ мѣстѣ,—
не можетъ удовольствоваться дуализмомъ. Она стремится къ монизму
И легко понять—почему: потому что только монизмъ, объясняющій
міръ съ помощью одного принципа, имѣетъ право претендовать на
(болѣе или менѣе правильное) рѣшеніе вопроса о томъ, какъ относится
субъектъ къ объекту. Дуализмъ не рѣшаетъ этого вопроса, а признаетъ
его неразрѣшеннымъ или же апеллируетъ къ чуду, т. е. ко вмѣшатель-
ству всемогущаго существа, которое возвышается и надъ субъ-
ектомъ и надъ объектомъ. Но высшее существо едино.
Поэтому апелляція къ нему сама является попыткой рѣшить,—правда,
лишь съ помошью фантома,—основной философскій вопоосъ въ мони-
стическомъ смыслѣ *) **).

Фихте хотѣлъ устранить дуализмъ Канта, объявивъ, что ошибочно
видѣть въ не-я, (въ объектѣ, въ природѣ) нѣчто независимое отъ я

*) Віе Ьеііі^е Гатіііе осіег Кгііік сіег кгііізсНзп Кгііік, §з§сп Вгипо Вачег
ипв Кспзопеп, въ изданныхъ Ф. Мерингомь сочиненіяхъ Мариса и Энгельса, т. II,
стр 182.

**) Наука тоже стремится къ монизму. Къ нему тяготѣлъ и одинъ изъ ге-
ніальнѣйшихъ представителей науки новаго времени,—Ньютсиъ.

(отъ субъекта,отъ самосознанія) и отдѣленное- отъ него непереходимой
пропастью. Въ дѣйствительности, я противопологаетъ са-
маго себя самому себѣ и тѣмъ полагаетъ н е-я.
Такимъ образомъ, псе, что существуетъ, существуетъ въ я и че-
резъ я. Другими словами, природа обязана своимъ существованіемъ
творческому дѣйствію сознанія и существуетъ только въ немъ. Это рѣ-
шеніе вопроса ебъ отношеніи субъекта къ объекту имѣло въ глазахъ
современниковъ два преимущества: око было, во-первыхъ, монистич-
но, а во-вторыхъ, монистично въ идеалистическомъ смыслѣ. Извѣстный
романтикъ Новалисъ называлъ Фихте новымъ Ньютономъ, открывшимъ
законъ внутренней системы міровъ * **)). Ученикомъ Фихте выступилъ пер-
воначально и Шеллингъ. Однако романтики скоро нашли, что они умѣютъ
«фихтизировать» лучше самаго Фихте (Ьеззег йсЬНзігеп аіз ЕісЫе). Они
провозгласили міръ мечтою, а мечту міромъ и ударились въ «магическій»
идеализмъ». Тотъ же Новалисъ утверждалъ, что природа есть фантазія,
превратившаяся въ машину, а физика—ученіе о фантазіи Вѣроятно,
подобныя крайности романтиковъ и заставили Шеллинга критически
пересмотрѣть вопросъ о томъ, что же такое представляетъ собою въ уче-
ніи Фихте я, «полагающее» природу. Поставивъ передъ
собой зтотъ вопросъ, Шсллигнъ пришелъ къ тому заключенію, что, по
мнѣнію Фихте, природу твсритъ конечное человѣческое я, субъектъ,
обладающій сознаніемъ и волей. Провозглашеніе такого я творцомъ
природы было нелѣпостью, съ которой не могъ помириться серьезный
мыслитель. Шеллингъ поспѣшилъ покончить съ нею, взглянувъ на при-
роду, какъ на плодъ дѣятельности не конечнаго человѣческаго я, а
безконечнаго субъекта, абсолютнаго я. Къ этому надо прибавить, что
творящая природу дѣятельность абсолютнаго я была, по новому уче-
нію Шеллинга, безсознательной дѣятельностью.
Стремленіемъ проникнуть въ смыслъ этой безсознательной дѣятельности
абсолютнаго я и порождена была шеллингова философія приводы. Нѣ-
которые историки философіи говорятъ, что, вырабатывая свою Филосо-
фію природы, Шеллингъ, правда, шелъ дальше Фихте, но шелъ въ томъ
же самомъ направленіи. Въ этомъ много справедливаго: разумѣется,
Фихте не могъ считать, что природа создается конечнымъ человѣче-
скимъ я. Но, съ другой стороны, ему такъ и не удалось справиться съ
вопросомъ объ отношеніи конечнаго я къ безконечному
или, другими словами, человѣческаго самосознанія къ
тому безконечному субъекту, безсознательною
дѣятельностью котораго творится природа. У
Шеллинга этотъ вопросъ разсмотрѣнъ глубже.

У него конечное я также создается дѣятельностью безконечнаго я,
какъ и природа. Природа есть необходимый поодуктъ безконеч -

*) Гаймъ, Романтическая школа. Переводъ И. Невѣдомскаго, Москва, 1891,
стр. 317.

**) Выраженіе Новалиса, см. Е. Зрепіё. Гч'оѵаііз. Рагіз, 1904, стр. 133
Гаймъ, назв соч., стр. 324.

наго я, или,—такъ какъ она, собственно, не есть, а возни-
каетъ, благодаря дѣйствію абсолютнаго я—природу надо по-
нимать, какъ безсознательное развитіе этого я. Но дѣятельность этогс я
не ограничивается безсознательнымъ сотвореніемъ природы Къ числу
явленій природы относится также и челозѣк ъ,—к онечный
субъектъ, въ которомъ безконечное я приходитъ къ самосо-
знанію. Такимъ образомъ, субъектъ беретъ свое начало тамъ же
гдѣ и объектъ: въ безконечномъ субъектѣ, въ абсо-
лютномъ я.

И именно потому, что въ абсолютномъ я беретъ свое начало
какъ субъектъ, такъ и объектъ, само оно не есть ни субъектъ, ни
объектъ, ни сознаніе, ни бытіе; оно есть субъектъ-объектъ, т. е.
единство, тожество мышленія и бытія.

Система Гегеля была лишь дальнѣйшей разработкой шеллинговой
философіи тожества. Справедливость требуетъ безоговорочнаго при-
знанія того, что у Гегеля философія эта получила несравненно болѣе
стройный видъ. Такъ, напримѣръ, для истеріи философской теоріи имѣетъ
большое значеніе то обстоятельство, что Гегель замѣтилъ и удалилъ эле-
ментъ дуализма, незамѣтно закравшійся въ систему тожества и со-
стоящій въ томъ, что абсолютное я, духь, или просто
абсолютное ставится Шеллингомъ внѣ природы и внѣ
человѣческаго сознанія. Согласно Гегелю, міръ н е
только коренится въ абсолютномъ, но и находится
въ немъ. Міръ есть совокупность природы и духа. Развитіе міра есть
развитіе абсолютнаго, его откровеніе. Такое пониманіе мірового процесса
избавляло философію тожества отъ риска войти въ противорѣчіе съ са-
мимъ собою и закончить дуализмомъ. Но согласитесь, что оно не оставляло
мѣста для того примиренія философіи съ религіей, къ которому искренно
стремился Гегель. Представленіе о Богѣ, какъ о внѣміровой силѣ,
оказывалось несоотвѣтствующимъ истинному характеру мірового про-
цесса. Тѣ гегельянцы, которые хотѣли защитить это представленіе,—пра-
вое крыло школы Гегеля,—Гешель, Маргейнеке,—удалялись отъ сьоего
учителя. Къ нему ближе были даже лѣвые гегельянцы. Бруно Бауеръ,
Фейербахъ, вовсе разрывавшіе съ религіей, а еще ближе—гегельянцы,
составлявшіе центръ школы, Розенкранпъ, Михелетъ, Штраусъ и скло-
нявшіеся къ пантеизму *). Вотъ почему изъ школы Гегеля и вышла
критика евангельской исторіи въ частности и критика религіи вообще,
между тѣмъ какъ философская мысль Шеллинга направилась впослѣд-
ствіи къ теософіи.

Всего же замѣчательнѣе и важнѣе для дальнѣйшей исторіи филосо-
фіи было то, что идеалистическій монизмъ, получившій въ системѣ Гегеля
самое стройное, свое выраженіе яснѣе, чѣмъ гдѣ-нибудв, обнаружилъ
въ ней свою крайне одностороннюю природу.

*) Потомъ Штраусъ сдѣлался матеріалистомъ и не посгѣснился высказать
свой новый взглядъ въ сочиненіи Щ е г аІТе ипсі <і е г пеие С 1 а и Ье.—
Еіп Ее к е п п і п і з 5>>, имѣвшемъ огромный успѣхъ. Но это случилось значи-
тельно позже; только что названная книга появилась въ октябрѣ 1872 гсда.

Абсолютное есть с у б ъ е к т ъ-о бъзктъ, тоже-
ство мышленія и бытія. Такъ училъ Шеллингъ, такъ училъ
Гегель. И въ то же время абсолютное есть я, безконечный субъектъ
духа. На такомъ его пониманіи энергично настаивалъ и Шеллингъ и
Гегель. Сба они осуждали Спинозу, котсрый, по ихъ словамъ, не сумѣлъ
возвыситься отъ понятія субстанціи дс понятія самосо-
знанія. Сднако субстанція Спинозы, имѣвшая два аттрибута—мы-
шленіе и протяженіе, имѣла то преимущество, что, въ самомъ дѣлѣ,,
была субъектъ объектомъ, единствомъ мышленія и бытія. <• Возвыситься»
отъ нея до самосознанія, т. е. представить ее себѣ, согласно требованію
Шеллинга и Гегеля, какъ абсолютное я, какъ духъ, значило свести ее
къ одному изъ ея аттрибуговъ, именно—къ мышленію. У кого
все сводится къ мышленію, тотъ, конечно, монистъ. Но его монизмь не
рѣшаетъ вопроса объ отношеніи субъекта къ объекту, мышленія къ бы-
тію, ауклоняется отъ его рѣшенія совершенно произ-
вольно зачеркивая одно изъ условій задачи. Фейербахъ, бывшій сначала
восторженнымъ ученикомъ Гегеля, впослѣдствіи замѣтилъ эту слабую
сторону идеалистическаго монизма, и тогда онъ сталъ ма-
теріалистомъ.

XII.

Ученіе идеалистовъ о темъ, что природа обязана своимъ существо-
ваніемъ творческой дѣятельности безконечнаго субъекта, или, какъ вы-
ражался Гегель, есть лишь инобытіе духа, представилось Фейрбаху
просто на престо переводомъ на языкъ философіи теологическаго ученія
о созданіи міра богомъ. «Наши философы,—говорилъ онъ,—были до
сихъ поръ не болѣе, какъ медіатизироваьными богословами»’). Гегелевская
философія,—эта послѣдняя ступень развитія нѣмецкаго идеализма,
служитъ послѣднимъ убѣжищемъ, послѣдней раціональной основой
теологіи. И кто не отказывается отъ философіи Гегеля, тотъ не отказыва-
вастся и отъ теологіи ”).

Идеализмъ совершаетъ большую ошибку, принимая ученіе объ я за
точку исхода. Философія непремѣнно должна усвоить себѣ новую точку
исхода,—ученіе объ я—и—ты ***). Я не только вижу, но также бы-
ваю видимъ другими. Дѣйствительное я есть только такое я, ко-
торому противостоитъ т ы, и которое, въ свою очередь становится т ы,.
т. е. объектомъ для другсго я. Для себя я—субъектъ; для другихъ—
о б е к т ъ. Стало быть, я—одновременно и субъектъи объектъ,
или, короче, с у б ъ е к т ъ-о б ъ е к т ъ. Кто разсматриваетъ сознаніе * ***)

*) Ьіасііреіаззепе АуЬогізтеп, ЕеиагЪасЪ‘з Ѵ/стке, пеие Аиз^аЪе. (Зшіі^агі 19І1),
т. X, стр. 318.

**) Ѵ7ог1аиііре Тітезеп гиг Неісгт деі РЫІозорТііе, Ѵ/еіке (то же изданіе),
т I1.. стр. 239.

***) «ЪІісЬТ ІсЬ, пеіпі ІсЬ иг.З Ои, ЗиЬітсі: ипЗ ОЪіесі, ипіегзсЪеіЗеп ипсі дасЬ ипаеі-
ІгеппІісЪ ѵеіЬипдеп, ізі Заз ѵ/аГіге Ргпсір аез Сепкепз ипсі ЬеЬег.з, сіег РТііІозоркіе
ипа дез РЬізіо1е§іе» (ѴеЪег Зріг.чиаіізтиз ипсі Маіегіаіізгпиз. РеиегЬасІтз Ѵ/егке,
іп. X. пеие Аиз^аЬе)

независимо отъ людей,—или, какъ сказалъ бы Фихте, отъ множествен-
ности индивидуумовъ,—тотъ разрываетъ всякую связь сознанія съ міромъ.
Между тѣмъ міръ есть необходимая предпосылка сознанія. Наше я
есть вовсе не то отвлеченное существо, съ которымъ оперируютъ фило
софы идеалисты. Я—существо дѣйствительное. Къ мсей сущности
принадлежитъ также и мое тѣло Болѣе того: мое тѣло, разсматриваемое
въ его цѣломъ, и есть моя истинная сущность, оно-то и составляетъ мое я.
Процессъ мышленія совершается не въ какомъ-то отвлеченномъ суще-
ствѣ, а именно въ моемъ, твоемъ, его тѣлѣ. Мышленіе, сознаніе есть
лишь предикатъ дѣйствительнаго существа, свойство бытія. Бытіе пред
шествуетъ мышленію (баз 5еіп §еИѣ бет Бепкеп ѵогЬег). И не мышленіе
опредѣляетъ собою бытіе, а бытіе мышленіе.

Сообразно со всѣмъ этимъ Фейербахъ устанавливаетъ свой ка-
тегорическій императивъ: «мысли, не какъ мыслитель, а какъ живое,
дѣйствительное существо, въ качествѣ котсраго ты плаваешь по волнамъ
мірового моря».

Фейербахъ утверждалъ, что только его ученіе объ я и т ы разрѣ-
шаетъ ту антиномію между духомъ и матеріей, съ котсрсй не справился
ни Шеллингъ ни Гегель. «Что для меня, или субъективно, есть чисто ду-
ховный, нематеріальный, нечувственный актъ, то само по себѣ, объекти-
вно, есть актъ матеріальный, чувственный». Тутъ не устраняется ни одна
сторона антиноміи. И тутъ раскрывается истинное единство этихъ сто-
ронъ *).

Единство, но отнюдь не тожество. Тожество
провозглашено было идеалистической философіей, которая все сводила
къ духу.

Идеалистическій монизмъ Фихте, Шеллинга и Гегеля
возникъ изъ опозиціи Спинозѣ, который своимъ ученіемъ объ единой
субстанціи будто бы «отмѣнилъ» свободу человѣка. Фейербахъ, со своимъ
матеріалистическимъ монизмомъ, возвратился на точку зрѣ-
нія Спинозы. Онъ вообще очень высоко ставилъ Спинозу и называлъ его
«Моисеемъ новѣйшихъ свободныхъ мыслителей и матеріалистовъ».

Это можетъ показаться страннымъ, потому что спинозизмъ обычно
истолковывается теперь въ идеалистическомъ смыслѣ. Но Фейербахъ
смотрѣлъ на ученіе Спинозы совсѣмъ иными глазами. На вопросъ, имъ же
самимъ поставленный: «чѣмъ оказывается, при внимательномъ разсмо-
трѣніи, то, что Спиноза логически или метафизически называетъ суб-
станціей, а теологически богомъ?» онъ отвѣчалъ, «не чѣмъ инымъ, какъ
природой». Бь ученіи Спинозы былъ, однако, тотъ недостатокъ, что при-
рода приняла въ немъ видъ отвлеченнаго, метафизическаго существа.
Дѣйствія природы излагаются, какъ дѣйствія Бога. Спинозизмъ есть
матеріализмъ, облеченный въ теологическій нарядъ. И этотъ нарядъ

*) «йаз ОЬіесі ізі... іііг ипз пісИі пиг СБ^ег.зіапа <іег Егпріійсіип^, ез ізі аисЪ
<ііе Огипаіа^е, Эіе Зедіп^ипс;, сііе Ѵогаиззеігип^ <іег Етрііпсіип^, ѵіг ИаЪеп іп сіег
На:іг сіпе сЬ]есііѵе \Ѵе1г. ипгі пиг діезе ізг <1зг Сгипсі, сіазз ѵ/іг еіпз іЬг епізрге'-Ьепбе
аиззег ипаеге Наиі Ътаиззеігеп» (Ееиег ЬасЬ, ’іѴегке X, 220).

нужно снять съ правильной по своему существу философской теоріи
Спинозы. «Не Оеиз зіѵе Маіига, но аиі Пеиз, аиі Ыаіига есть пароль
истины!» восклицаетъ Фейербахъ.

Со времени Ланге философію Фейербаха часто называли «гуманиз-
момъ». Бъ оправданіе этогс ссылались-—опять по примѣру Ланге,—на
извѣстныя его слова: «Богъ былъ моей первой мыслью, разумъ—второю,
человѣкъ—третьей и послѣдней мыслью». Къ сожалѣнію, «третья и
послѣднняя мысль» Фейербаха понималась при этомъ очень плохо. На
самомъ дѣлѣ, указанныя слова Фейербаха, въ краткой формулѣ характе
ризующія ходъ его философскаго развитія, означаютъ только то, что
онъ изъ теолога въ концѣ концовъ превратился въ матеріалиста. Мы уже
знаемъ, что «человѣкъ», какъ дѣйствительное, матеріаль-
ное существо противопоставляется у него отвлеченному я идеа-
листовъ. А кому неяснымъ покажется философскій смыслъ этого противо-
поставленія, тому можно напомнить слѣдующее соображеніе Фейер-
баха: «въ спорѣ между матеріализмомъ и спиритуализмомъ рѣчъ идетъ о
человѣческой головѣ... Разъ мы узнали, чтб представляетъ собою та ма-
терія, изъ которой состоитъ мозгъ, мы скоро придемъ къ ясному взгляду
и насчетъ всякой другой матеріи, насчетъ матеріи вообще» *). Тутъ уже
очень легко понять, въ какомъ смыслѣ человѣкъ былъ послѣдней мыслью
Фейербаха: изученіе человѣка должно помочь составленію правильнаго
взгляда на матерію и на ея отношеніе къ «духу», къ сознанію.

Развивая свою «третью и послѣднюю мысль», Фейербахъ утверждалъ,
что человѣкъ есть часть природы, часть бытія, и что этимъ ему обезпе-
чивается возможность познанія міра. Каковъ объектъ, таковъ и субъектъ
(ѵ/іе ОЬіесі, во ЗиЬ^есб). Противорѣчіе между бытіемъ и мышленіемъ не-
возможно. Пространство и время суть формы моего созерцанія, какъ
училъ Кантъ. Но они также—и формы бытія. И они могутъ быть формами
моего созерцанія только потому, что я самъ—часть бытія, самъ—суще-
ство, живущее во времени и пространствѣ. Вообще законы бытія являются
въ то же время и законами мышленія. Этс положеніе Фейербаха напоми-
наетъ знаменитое положеніе Спинозы: о г б о еі соппехі о ісіеа-
г и іи і Ф е го е з I ас о г б е еісоппехіо г е г и ш (порядокъ
и связь идей тѣ же, что порядокъ и связь вещей).

Противники матеріализма возражаютъ, что сознаніе не можетъ быть
объяснено матеріальными явленіями. Предшествующее изложеніе взгля
довъ Фейербаха показало, я надѣюсь, читателю, что это возраженіе
сосѣмъ не затрагиваетъ основы матеріалистическаго ученія Фейербаха,
состоящей въ томъ, что міръ объективныхъ явленій есть лишь
другая сторона міра явленій обьективныхъ. Кто захотѣлъ бы объ-
яснить субъективный міръ посредствомъ объективнаго,
вывести первый изъ второго, тотъ показалъ бы, что въ матеріализмѣ

*) Интересно, что современники Фейербаха, не колеблясь, причисляли его къ
матеріалистамъ. Къ нимъ относилъ его въ нашей философской литературѣ А. С. Хо-
мяковъ (см его статью «О современныхъ явленіяхъ въ области философіи»,
письмо кь Ю. Ѳ Самарину).

Л. Фейербахъ (ЬисКѵі^ ГеиегЬаеЬ).



Фейербаха онъ ровно ничего не гонялъ. Это ученіе,—какъ и ученіе
Спинозы,— не выводитъ одной указанной стороны изъ другой, а
только устанавливаетъ ихъ сопринадлежность къ единому цѣлому Впро-
чемъ, въ этомъ отношеніи съ матеріализмомъ Фейербаха совсѣмъ не рас-
ходились и другія главнѣйшія разновидности, по крайней мѣрѣ, мате-
ріализма нового времени.

Теперь усиливаются иногда сблизить ученіе Фейербаха съ монисти-
ческими доктринами въ родѣ махизма, согласно которому матерія
есть «комплексъ ощущеній». Не Фейербахъ объявилъ бы такой монизмъ
реставраціей идеализма, разрѣшавшаго антиномію бытія и мышленія
посредствомъ отнесенія одной изъ ея сторонъ на счетъ другой: бытія
на счетъ мышленія или, въ данномъ случаѣ, о ш у щ е н і я. По
Фейербаху, быть не значило существовать только ьъ мы-
шленіи или въ ощущеніи: «доказать, что нѣчто существуетъ,
значитъ доказать, что оно существуетъ не только въ мысли», говорилъ
онъ, имѣя въ виду современныхъ ему идеалистовъ. А если бы онъ могъ
предвидѣть появленіе идеалистическаго, если хотите, сенсуалистиче-
скаго монизма Маха, онъ сказалъ бы, что существовать значить суще-
ствовать не только въ ощущеніи.

XIII.

Теперь мы достаточно знакомы съ философіей Фейербаха, чтобы
понять тѣ выводы изъ нея, которые онъ самъ сдѣлалъ въ примѣненіи къ
религіи, этикѣ и общественной жизни, а нѣкото-
рые изъ его учениковъ по отношенію къ эстетикѣ.

Какъ сказано выше, братья Бауеры, утверждавшіе, что въ религіи
не духъ, а человѣкъ созерцаетъ сеою сущность, слѣдовали за Фейерба-
хомъ. Другого взгляда на религію и не могъ имѣть мыслитель, вернув-
шійся къ англо-французскому матеріализму XVII—XVIII столѣтій,
но предварительно прошедшій школу того идеализма, который, въ лицѣ
Гегеля, считалъ обязанностью философіи изученіе явленій въ процессѣ
ихъ развитія. Французскіе просвѣтители вообще, а въ частности фран-
цузскіе матеріалисты, составлявшіе передовой отрядъ арміи проевъти-
телей, смотрѣли на религію, какъ на произведеніе жрецовъ или законо-
дателей, придумавшихъ извѣстныя вѣрованія для того, чтобы повліять
на наивную народную массу съ цѣлью ея эксплуатаціи или ея Боепита-
нія. вспомните трагедію Вольтера «Ье іапаіізше ои МаНотеі: 1е рго-
рѣёбе». Въ IX вѣкѣ людямъ, учившимся у Гегеля, стала очевидной несо-
стоятельность этого понятія о религіи, которое сводилось къ убѣжденію,
что «мнѣніе» не только править міромъ, но и само себясоздаетъ
и передѣлываетъ сообразно практическимъ цѣ-
лямъ главныхъ своихъ представителей. Діале-
ктическій методъ Гегеля уравнивалъ путь для взгляда на религію,—да
и на всякую другую идеологію,—какъ на естественный плодъ закономѣр-
наго развитія общественнаго сознанія. Главная отличительная черта

этого процесса заключается еъ томъ, что его участники, сознавая себя
причиной послѣдующихъ событій, крайне рѣдко воз-
вышаются до сознанія себя слѣдствіемъ предыдущихъ. Иначе
сказать, процессъ развитія общественнаго сознанія самъ есть въ
извѣстномъ смыслѣ безсознательный процессъ. По ученію
Фейербаха, религія и является въ результатѣ этого процесса, какъ без-
сознательнаго. Религія есть безсознательное обоготвореніе сущности,—
не духа, конечно, потому, что духъ самъ существуетъ лишь благодаря
абстрагирующей дѣятельности философской мысли,—а человѣка.
Поэтому Фейербахъ и говоритъ, что религія есть безсознательное: со-
знаніе человѣка. Сущность бога есть сущность человѣка, но сущность,
освобожденная отъ ограниченности отдѣльнаго лица, т. е. сущность
даннаго общественнаго цѣлаго или, какъ выражается Фейербахъ, рода.

Мысля такъ, Фейербахъ заложилъ теоретическую основу для по-
ниманія религіи, какъ продукта общественнаго развитія. Онъ самъ го-
ворилъ, что свойства бога измѣняются сообразно съ измѣненіемъ су
щности (общественнаго; человѣка.

Въ религіи человѣкъ не сознаетъ, что онъ боготворитъ самого себя
Онъ объективируетъ свою собственную сущность, предста
вляеть и почитаетъ ее, какъ другое, отличное отъ него и болѣе сильное,
чѣмъ онъ, существо. Онъ рзадзояется и опустошаетъ
себя, приписывая высшему существу свои (общественнаго человѣка)
лучшія свойства. Этимъ порождается рядъ противорѣчій.

Когда человѣкъ говоритъ: «Богъ есть любовь», онъ говоритъ, что
любовь выше всего на свѣтѣ. Но въ его сознаніи любовь принижается
до степени свойства отдѣльнаго отъ человѣка существа. И потому вѣра въ
Бога становится для него необходимымъ условіемъ любви къ ближнему.
Онъ ненавидитъ атеиста во имя той самой любви, которую проповѣдуетъ.
Религія проклинаетъ ьо имя спасенія, совершаетъ жестокости во имя
блаженства. Разумъ, доросшій до самосознанія, отвер-
гаетъ религію. Онъ выворачиваетъ наизнанку отношенія, создаваемыя ею.
Такъ какъ эти отношенія сами создаются выворачиваніемъ наизнанку
истинныхъ отношеній, го разумъ возстановляетъ эти послѣднія, совер-
шая сьое дѣло выворачиванія вывороченнаго. Добродѣтель, имѣющая
великое общественное значеніе, но сдѣлавшаяся въ религіи средствомъ
пріобрѣтенія загробнаго блаженства, должна
стать цѣлью. «Справедливость, истина, добро заключаютъ свое священное
основаніе въ самихъ себѣ, въ своемъ собственномъ качествѣ. Для чело-
вѣка нѣтъ существа выше человѣка». Вотъ почему Фейербахъ и провоз-
глашаетъ, употребляя старую терминологію, что человѣкъ человѣку—
богъ.

Такая терминологія имѣла свои большія неудобства Объявить
бога иллюзіей, а вслѣдъ затѣмъ сказать, что человѣкъ есть богъ,—вѣдь
это равносильно превращенію въ иллюзію самого человѣка. Тутъ самъ
Фейербахъ запутался въ противорѣчіи. Снъ, заявившій: «Меше Неіі
ріоп кеіпе Кеіі^ісп» (моя религія—никакой религіи) вспомнилъ, что

елово «религія» произошло отъ глагола г е 1 і $ а г е и означало пер-
воначально «связь». Отсюда онъ умозаключалъ, что всякая связь между
людьми есть религія. Энгельсъ замѣтилъ, что .«подобные этимологиче-
скіе фокусы представляютъ ссбою послѣднюю лазейку идеалистической
философіи». Это безусловно справедливо *). Но каково было историче-
ское значеніе книги «Баз ХѴсзеп без СЬгізіепіктз», вышедшей въ 1541 г.
и послужившей первымъ печатнымъ выраженіемъ С ейербаховой филосо-
фіи религіи, показываетъ свидѣтельство того же Энгельса.

Разсказавъ, какъ трудно было крайнимъ лѣвымъ гегельянцамъ со-
гласить свою склонность къ англо-французскому матеріализму съ идеа-
листическимъ ученіемъ Гегеля о томъ, что природа есть лишь инобытіе
духа, онъ продолжаетъ:

«Но вотъ появилось сочиненіе Фейербаха о «Сущности Христіан-
ства». Однимъ ударомъ разсѣяло оно противорѣчіе, снова и безъ всякихъ
огсворскъ провозгласивъ торжество матеріализма... Внѣ природы и
человѣка нѣтъ ничего. Высшія существа, созданныя нашей религіозной
фантазіей, это—лишь фантастическія отраженія нашей собственной сущ-
ности.. Кто не пережилъ освободительнаго вліянія этсй книги, тегъ не
можетъ и представить его себѣ. Мы всѣ были въ восторгѣ, и всѣ мы стали
на время послѣдователями Фейербаха» *4).

XIV.

Опредѣливъ толькс"что изложеннымъ образомъ сущность религіи,
Фейербахъ, естественно, не могъ согласиться съ людьми, говорившими
«безъ вѣры нѣтъ нравственности». Снъ находилъ, что это--то же самое,
какъ если бы мы сказали: нѣтъ образованія безъ варварства или нѣтъ
любви безъ ненависти. Нравственность, вытекающая изъ религіи, есть
только милостыня, которую церковь или теологія бросаетъ, изъ езоихъ
сокровищъ бѣдному, нищенствующему человѣчеству. Нравственность
должна имѣть совсѣмъ другую основу. Ея прочной основой можетъ
быть только матеріализмъ (Бзг Маіегіаіізтиз ізі. біе еіпьще зэіісіе
ОгипсПа^е бег Могаі) ***).

Этимъ Фейербахъ хочетъ сказать что нравственныя заповѣди должны
опираться на интересъ. Бъ противоположность братьямъ Бауэрамъ
онъ не считалъ возможнымъ пренебрегать интересомъ. Въ его бумагахъ
сохранилась замѣтка, содержащая въ себѣ слѣдующую выписку изъ одной
рѣчи извѣстнаго испанскаго республиканца Кастеляра:

*) И еъ подтвержденіе этого можно привезти собственныя, по истинѣ превосход-
ныя, слова Фейербаха: «Всякое пелигіозкое или теологическое освященіе есть про-
стей призракъ. Что имѣетъ основу и истину, то стоитъ самс за себя и не будучи про-
позглашено святымъ» (Ѵ/аз Сгип<1 ипй Ѵ/аггѣеіС Ьаі, ЪеЬаирбеІ зіеѣ аигсѣ зіеѣ зеІЪзѣ,
оѣпе Ьеііі^ ^езргосѣеп хи ѵ/егсіеп).

**) Энгельсъ, Людвигъ Фейербахъ, стр. 10 2-го заграничнаго изданія сдѣ-
ланнаго мною русскаго перевода этой брошюры. Въ Германіи многіе почитатели
Фейербаха раздѣляли ею взглядъ на религію, но не шли за нимъ до матеріалисти-
ческой основы этого взгляда. Такъ было сначала и съ Гзрцеьсмъ (см. мою статью
«Философскіе взгляды А. И. Герцена» ьь «Современномъ мірѣ», 1912 г., кн.З и 4)

***) Ѵ/сгке, т. X, стр. 151.

«Исторія человѣчества есть непрерывная борьба идей съ интересами;
на время берутъ верхъ интересы, но въ концѣ концовъ побѣждаютъ
идеи».

Въ той же замѣткѣ Фейербахъ возражаетъ на это такъ:

«Какое противопоставленіе! Да развѣ же идеи не интересы? Не-
признаваемые въ данное время, презираемые, преслѣдуемые, еще не
вошедшіе въ дѣйствительность, непризнанные закономъ, противорѣча-
шіе интересамъ отдѣльныхъ, господствующихъ теперь сословій или
классовъ, пока еще существующіе только въ идеѣ всеобщіе интересы,
интересы человѣчности? Развѣ справедливость не есть общій инте-
ресъ? ’). Развѣ она. противорѣча, какъ это само собою разумѣется,
интересамъ привилегированныхъ классовъ, находящихъ въ привиле-
гіяхъ свой интересъ и поступающихъ несправедливо,—развѣ она не въ
интересахъ тѣхъ, которые подвергаются несправедливости? Короче,
борьба между идеями и интересами есть лишь борьба между
старымъ и новымъ» *) **).

Надо признать, что здѣсь истинная сущность дѣла обнаружена
поразительно удачно: еще удачнѣе, нежели въ приведенномъ выше и
сдѣланномъ по адресу «святого семейства» Бауеровъ замѣчаніи Маркса,
что идея срамилась всюду, гдѣ она расходилась сь интересомъ.

Каковы были нравственныя правила этогс ужаснаго человѣка, съ
молодыхъ лѣтъ не вѣрившаго въ безсмертіе души и поставившаго свою
мораль на матеріалистическую основу, видно, между прочимъ, изъ слѣ-
дующаго нравственнаго правила его:

«П ©отношенію къ самому себѣ нельзя быть достаточно
строгимъ идеалистом ъ,—-ставя себѣ идеалистическія нравствен-
ныя требованія, «категорическіе императивы»,—но что касается
другихъ, то за исключеніемъ извѣстныхъ случаевъ, которые крайне
трудно констатировать, нельзя быть достаточно строгимъ матеріа-
листомъ. По отношенію къ себѣ нельзя быть достаточно строгимъ
стоикомъ, по отношенію къ другимъ—эпикурейцемъ» ***).

Вь этихъ золотыхъ словахъ—зся тайна морали нашихъ «людей
шестидесятыхъ годовъ», крѣпко державшихся за Фейербаха: перечи-
тайте письма Чернышевскаго изъ Сибири, и вы увидите, что онъ въ са-
момъ дѣлѣ былъ суровымъ, — чуть было не сказалъ: жестокимъ по отно-
шенію къ самому себѣ и мягкимъ эпикурейцемъ по отношенію къ дру-
гимъ. Ча почвѣ матеріалистической морали Фейербаха выроотали рос-
кошные цвѣты нравственнаго самоотверженія (идеалистъ по привычкѣ
сказалъ бы: идеализма).

Какъ это могло быть? Нѣтъ ли здѣсь противорѣчія? Ни малѣйшаго!
Кажущееся противорѣчіе исчезнетъ, какъ только мы примемъ въ сообра-
женіе ученіе Фейербаха объ я—и—ты, служившее основой его теоріи
познанія.

*) Курсивъ въ подлинникѣ.

**) Ѵ/егке, X. стр. 315—316. Курсивъ опять въ подлинникѣ.

***) у/егке, X, стр. 291.

Согласно этому ученію, я, отъ котораго отправляется идеалистиче-
ская философія въ свсей попыткѣ понять міръ, есть «идеалистическая
химера», пустая Фикція Такою же химерой, пустой фикціей, является,
по мнѣнію Фейербаха, это я и еъ ученій о нравственности. «Тамъ, гдѣ
внѣ я нѣтъ ты, нѣтъ другого человѣка, о морали не можетъ быть и
рѣчи,—говоритъ онъ.—Только общественный человѣкъ есть человѣкъ.
Я есть я только черезъ тебя и съ тсбою. Я сознаю самаго себя только
благодаря тому, что ты противостоишь моему сознанію, какъ видимое и
осязаемое я, какъ другей человѣкъ... О морали можно говорить лишь
тамъ, гдѣ заходитъ рѣчь объ отношеніи человѣка къ человѣку, одного къ
другому, я—къ тыь.

Говорятъ объ обязанностяхъ по отношенію къ самому себѣ. Но, чтобы
эти обязанности имѣли смыслъ, необходимо одно слѣдующее условіе:
надо, чтобы косвенно онѣ были также обязанностями по отношенію къ
другимъ. Я только потому имѣю обязанности по отношенію къ себѣ,
что у меня есть обязанности по отношенію къ семьѣ, къ общинѣ, къ на-
роду, къ отечеству. Добро и нравственность—одно и то же. Но доб-
ромъ можно признать только то, что является
таковымъ для другихъ*).

Нравственное воспитаніе людей въ темъ и состоитъ, чтобы привить
каждому изь нихъ сознаніе своихъ обязанностей по отношенію ко всѣмъ
осталвнымъ. Есзможноств подобнаго воспитанія обезпечена самой при-
родой, которая дала человѣку двоякое стремленіе къ счаствю: во-первыхъ,
такое, которое удовлетворяется посредствомъ обезпеченія исключитель-
ныхъ интересовъ даннаго липа; во-вторыхъ такое, для удовлетворенія
котораго нужно не менѣе двухъ индивидуумовъ (мужчина и женшина,
мать и ребенокъ и т. д.) Уже отъ малыхъ ногтей человѣкъ учится поль-
зоваться благами жизни сообща съ другими. Кто слишкомъ плохо усваи-
ваетъ себѣ эту науку, тстъ наказывается неудовольствіемъ своихъ ближ-
нихъ, которое находитъ себѣ самыя различныя выраженія—отъ сло-
веснаго упрека до нанесенія ударовъ. Совѣсть не есть чтс-либо прирожден-
ное человѣку, она пріобрѣтается путемъ воспитанія, въ составъ котораго
входитъ примѣръ. «ЧеловЬкъ сс спокойной совѣстью дѣлаетъ то, что на
его глазахъ дѣлаютъ и одобряютъ другіе,—говоритъ Фейербахъ: его ро-
дители, его ровесники, его земляки, люди одного съ нимъ сословія» **).
У нѣкоторыхъ все движеніе совѣсти ограничивается страхомъ передъ
тѣмъ, что скажутъ окружающіе. Но болѣе глубокое дѣйствіе воспитанія
ведетъ къ тому, что у человѣка вырабатывается внушительная потреб-
ность вести себя такъ, а не иначе.

Право, какъ и нравственность, не должно быть противопсста-
ляемо интересу. Оно основывается на интересѣ, только не на личномъ,,
а на общественномъ ***).

*) ’Л'егке, X. стр. 269— -270.

**) ТЬео^опіе. РеиегЪасИз Ѵ/егкс, т. IX. стр. 169 (этотъ томъ я имѣю подъ ру-
ками только еъ изданіи 1657 г.).

***) Ѵ/егке, X, стр. 269—270.

Это какъ разъ то ученіе о морали и о правѣ, которое проповѣдывали
французскіе матеріалисты XVIII вѣка. Только у Фейербаха лучше ана-
лизированъ процессъ возникновенія альтруистическихъ стре-
мленій изъ эгоистическихъ. Оно и не удивительно, такъ какъ
Фейербахъ учился діалектикѣ у Гегеля, но интересно вотъ что.

Еще въ системъ Гегеля нравственность и право имѣли чисто обще-
ственное происхожденіе. Изъ общественныхъ отношеній выводитъ ихъ,
какъ видимъ, и Фейербахъ. Тутъ онъ вѣренъ своему учителю. Но, че-
ловѣкъ другой исторической эпохи, онъ настроенъ иначе. Въ его этикѣ
чувствуется приближеніе 1848 года. Общественное происхожденіе нрав-
ственности и права, во-первыхъ, даетъ ему поводъ связать ученіе о нихъ
съ матеріалистической основой своей теоріи познанія: кромѣ того,— и
это здѣсь главное,—матеріалистическая философія нравственности и
права приводитъ его къ такимъ же революціоннымъ выводамъ, къ какимъ
раньше его приходили французскіе матеріалисты XVII столѣтія.

Человѣкъ стремится къ счастью. Нельзя вырвать у него этого стре-
мленія. да и не надо вырывать. Оно становится вреднымъ лишь тогда,
когда дѣлается «исключительнымъ», эгоистическимъ, т. е, когда счастье
однихъ достигается несчастьемъ другихъ. Когда къ счастью стремится
весь народъ, а не одна только часть его, то стремленіе къ нему совпадаетъ
со стремленіемъ къ справедливости. Поэтому Фейербахъ и
говоритъ: «счастье? нѣтъ, справедливость» (СійскзеІі§кеіѣ? Неіп.ОегесНіі^
кеіѣ, Іа іизіісе). По его ученію, справедливость есть не инсе, какъ взаимное
обоюдное счастье въ противоположность исключительному, эгоистиче-
ческому счастью стараго міра (сіэг еіпзеігі§еп, е§оізі;ізсЬеп осіег раіѣеі-
ізсЬеп Сійскзе 1і§кеіі сіег аіііеп Ѵ7эк).

Когда общество такъ организовано, что его члены не могутъ удо-
влетворить своего естественнаго стремленія къ счастью иначе, какъ по-
средствомъ нарушенія интересовъ другихъ членовъ, тогда они непре-
мѣнно будутъ нарушать ихъ. «Люди становятся людьми только тамъ,
гдѣ это совпадаетъ съ ихъ интересами, или гдѣ ихъ интересы не мѣ-
шаютъ имъ быть людьми,—утверждалъ Фейербахъ.—Тамъ же, гдѣ они
могутъ стать людьми, лишь жертвуя своими интересами, они предпо-
читаютъ сдѣлаться животными (Везііеп) * **)). Поэтому, чтобы они стали
людьми, необходимо соотвѣтствующее справедливости,—т.-е. интере-
самъ всего народа,—общественное устройство> ”). Сообразно съ этимъ,
Фейербахъ былъ большимъ радикаломъ въ политикѣ и горячс сочув-
ствовалъ освободительному движенію своего времени. Едва за нѣсколько
лѣтъ до своей смерти онъ, ьъ письмѣ къ Л. Каппу, говорилъ, что для
Германіи еще нуженъ терроризмъ, практиковавшійся во время вели-
кой французской революціи. Извѣстно, что подъ конецъ жизни онъ
сдѣлался соціалъ-демскратомъ.

*) ѣ. РеаегЪасЪ’з ВгіейѵесЬзеІ шій І4асЫазз, т. II, стр. 317.

**) Это разсужд іе Фейербаха почти дословно повторяется у Чернышевскаго
въ нарванной выше статьѣ ^Антропологическій принципъ» и въ романѣ «Что
дѣлать?»

Еъ этомъ отношеніи неизмѣримая разница между нимъ и Б. Бауе-
ромъ, который закончилъ свою жизнь въ рядахъ реакціонеровъ

XV.

Какъ въ морали, такъ и въ политикѣ, а также въ соціальной обла-
сти Фейербахъ вполнѣ сознательно связывалъ свой радикализмъ
со своимъ матеріализмомъ. Снъ писалъ. «Я не понимаю,
какъ идеалистъ или спиритуалистъ, по крайней мѣрѣ, послѣдователь-
ный, можетъ сдѣлать внѣшнюю политическую свободу цѣлью своей
практической дѣятельности. Для спиритуалиста достаточно духовной
свободы... Съ точки зрѣнія спиритуализма политическая свобода есть
матеріализмъ въ области политики... Спиритуалисту достаточно сво-
боды въ мыслик (бс-т ЭрігіШаІізтеп §епй§і: біе §ебасЫе РгеіЬеіІ) *).

Зъ своихъ «Письмахъ о догматизмѣ и крити-
цизмѣ» Шеллингъ принималъ за доказанное то положеніе, что по-
нятіе свободы несовмѣстимо со спинозизмомъ, т е. собственно съ мате-
ріализмомъ. Дальнѣйшій ходъ развитія философской мысли въ Герма-
ніи показалъ полную несостоятельность этого положенія, которое,
впрочемъ, было усвоено Шеллингомъ совершенно «догматически».

Если идеалистъ Фихте въ свсемъ сочувствіи великой французской
революціи доходилъ паже до оправданія крайнихъ революціонныхъ
дѣйствій, то въ своемъ развитіи нѣмецкій идеализмъ постепенно, но
очень далеко ушелъ отъ подобныхъ сочувствій, а въ лицѣ Шеллинга
послѣдней манеры совсѣмъ скрылъ понятіе свободы подъ своимъ ноч-
нымъ колпакомъ. Только въ матеріалистической философіи Фейербаха
возродились, получивъ дальнѣйшее развитіе и несравненно болѣе на-
дежное теоретическое основаніе, свободолюбивыя стремленія благород-
наго Фихте.

Фейербахъ не хотѣлъ быть философомъ въ томъ смыслѣ, въ какомъ
это слово всегда понималось вь Германіи. Поэтому онъ говорилъ: «Меіпе
РЬіІозорИіе—кеіпе РѣіІозорЬіе». Философія не должна удаляться отъ
жизни; напротивъ, она обязана сближаться съ нею. Это необходимо даже
для теоріи.

Марксъ писалъ: «Запросъ о томъ, способно ли человѣческое мышле-
ніе познать предметы въ томъ видѣ, какъ они существуютъ вь дѣйстви-
тельности,— вовсе не теоретическій, а практическій вопросъ. Практи-
кой долженъ человѣкъ доказать истину своего мышленія, т. е. доказать,
что оно имѣетъ дѣйствительную силу и не останавливается по сю сто-
рону явленій». Эту же мысль мы находимъ и у Фейербаха, по словамъ
котораго основной недостатокъ идеализма состоитъ въ томъ, что снъ
разсматриваетъ вопросъ объ объективности или субъективности,о дѣй-
ствительности или недѣйствительности міра исключительно съ точки
зрѣнія теоріи, между тѣмъ какъ міръ сдѣлался предметомъ разоужде-

*) Вгіеіѵ/еоЪзеІ иг.сі №сЫазз, т. II, стр. 323.

нія только потому, что сталъ сначала предметомъ желанія» л). Правда,
Фейербахъ написалъ эти слова лѣтъ около двадцати послѣ того,
какъ написаны Марксомъ вышеприведенныя строки. Но хронологія
едва ли чго-нчбудь значитъ ьъ данномъ случаѣ, такъ какъ мысль о ги
больномъ вліяніи на философскую теорію разрыва ея съ практической
дѣятельностью вполнѣ соотвѣтствуетъ всему духу фейербаховой фило-
софіи *) **). Не даромъ же онъ писалъ, что философія, сравнительно съ
практикой, есть лишь «необходимое зло» (еіп погЬтепбі§ез ИеЬеІ).

Марксъ былъ неправъ, когда упрекнулъ Фейербаха въ томъ, чтс
тотъ не понималъ «практически критической дѣятельности». Она была
понятна Фейербаху. Но Марксъ былъ правъ, сказавъ, что понятіе Фейер
баха о «сущности человѣка», послужившее ему для объясненія «сущно
сти религіи», страдало отвлеченностью. Это было неизбѣжно. Фейер-
бахъ могъ бы устранитъ этотъ недостатокъ своего ученія, только
дойдя до матеріалистическаго объясненія исторіи. Но до него ему не
удалось дойти, хотя у него и была неясная, но довольно сильная теоре-
тическая потребность въ немъ.

Въ его «НасЬ^еІаззепеп Арѣогіэтеп» находятся слова, ставшія
источникомъ заблужденія для многихъ историковъ. Вотъ они: «Для
меня матеріализмъ есть основа человѣческой сущности и знанія, но
я не могу относиться къ нему такъ, какъ относятся физіологи, естество
испытатели въ тѣснсмъ смыслѣ слова, напримѣръ, Молешоттъ. Для нихъ
онъ не основа зданія, а самое зданіе. Идя отъ этой течки назадъ, я сс
вершенно согласенъ съ матеріалистами; идя впередъ, я расхожусь съ
ними» ***).

Приводя эти слова, часто говорятъ: «Ну, вотъ видите, самъ Фейер-
бахъ признавалъ себя матеріалистомъ только наполовину». Однако
при этомъ забываютъ спросить себя, о какомъ же именно матеріализмѣ
идетъ здѣсь рѣчь? А выяснить это весьма не мѣшаетъ.

Въ своей «Теогоніи» Фейербахъ возстаетъ противъ тѣхъ, которые
хотятъ «вывести изъ одного и того же источника законы природы и че-
ловѣческіе законы». Разумѣется, посредственно.—поскольку самъ че-
ловѣкъ принадлежитъ кь природѣ.—человѣческіе законы тоже коре
нятся въ ней. Но отсюда еще не слѣдуетъ, по образному выраженію Фейер-
баха, что десять заповѣдей написаны тою же самой рукой, которая по-
сылаетъ громовыя стрѣлы. Въ послѣднемъ счетѣ, бумага есть продуктъ
растительнаго міра. Однако было бы въ высшей степени смѣшно, если бы
кто-нибудь принялъ природу за бумажнаго фабриканта ****).

*) См. главу «Кгііік сіез Ійеаі’зтиз» въ сочиненіи «Зрігііиаіізтиз ипсі Маісгі
аіізтиз».

**) Считаю долгомъ отмѣтить, что въ моей брошюрѣ «Основные вопросы мар-
ксизма» не совсѣмъ такъ излагается отношеніе между Марксомъ и Фейербахомъ въ
томъ, что касается указаннаго методологическаго вопроса. Думаю, что теперь отно-
шеніе это выяснено мною правильное.

*’’*) і__ РсиегЬасЬ’з ВгіеІѵ/есЬзеІ ипсі Масѣіезз, т. II, стр. 308.

****) ТЪео^спіе, стр. 280—281. Тамъ же у Фейербаха есть геніальное замѣчаніе
о темъ, что, въ отличіе отъ человѣка, природа не знаетъ разницы между «Коппеп
шіеі Мііззеп» (стр. 182).

Факсимиле письма Д. Ф, Штрауса.

,ИСТОРІЯ ЗАПАДНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ-.

Изд. Т-ва „МГР'Т:



Именно съ тѣми матеріалистами, которые не замѣчали зъ атомъ
ничего смѣшного, Фейербахъ и не находилъ возможнымъ вмѣстѣ итти
впередъ. Ему было ясно, что, принявъ природу за бумажнаго фабриканта,
мы непремѣнно надѣлаемъ множество грубыхъ ошибокъ какъ въ эко-
номической теоріи, такъ и въ экономической практикѣ (политикѣ).
Принять природу за бумажнаго фабриканта,—это было бы то же самое,
что свести соціологію къ естествознанію. Впослѣд
ствіи Марксъ назвалъ ограниченный матеріализмъ этого рода—е с т е-
с т в е н н о-н а у ч н ы м ъ. Фейербахъ не могъ удовольствоваться ма-
теріализмомъ, не умѣвшимъ различать между человѣкомъ, какъ пред-
метомъ біологіи, и человѣкомъ общественной науки. Но отсюда
видно вовсе не то, что онъ былъ матеріалистомъ только отчасти,
а, напротивъ, то, что снъ испытывалъ потребность въ послѣдова-
тельномъ матеріалистическомъ міросозерцаніи. Въ самомъ дѣлѣ,
вѣдь естественно-научный матеріализмъ непослѣдователенъ.
Когда люди, его держащіеся, принимаются разсуждать ебъ явленіяхъ
общественной жизни, они показываютъ себя идеалистами. Трудно
найти болѣе упрямыхъ приверженцевъ идеалистическаго
объясненія исторіи, нежели эти матеріалисты *). Но Фейер-
баху все таки не удалось исправить недостатка матеріализма "физіо-
логовъ» путемъ выработки матеріалистическаго пониманія исторіи.
Онъ, такъ сильно чувствовавшій ограниченность матеріалистическаго
взгляда Молешотта, дѣлалъ ему, однако, большія и недопустимыя съ
точки зрѣнія правильной теоріи уступки ** ***)). Совершенно понятно, что,
дѣлая такія уступки, онъ самъ высказывалъ идеалистическіе взгляды
на общественную жизнь Матеріалистическое объясненіе исторіи должно
быть признано одной изъ важнѣйшихъ теоретическихъ заслугъ Маркса
и Энгельса. Но мы уже знаемъ, что Марксъ и Энгельсъ тоже были, въ
теченіе нѣкотораго времени, послѣдователями Фейербаха. Впрочемъ,
они до конца своей жизни остались таковыми еъ томь, что касалось
общаго философскаго взгляда на отношеніе субъекта къ объекту ’40).

Діалектическій взглядъ на явленія предполагаетъ убѣ-
жденіе въ ихъ закономѣрности, т.е. необходимости.
Съ этимъ убѣжденіемъ плохо ладить историческій идеа-
л и з м ъ, видящій въ сознательной (свободной) дѣятель-
ности людей главную пружину историческаго движенія. Фейербахъ,

*) Можетъ быть, еще болѣе выпукло выражается истинное отношеніе Фейер-
баха къ естественно-научному матеріализму его письмомъ къ Г. Бэуэрле отъ 31 мая
1867 г. (ИасЫазз, II, стр. 187—183). Фейербахъ говоритъ въ немъ: «Для меня человѣкъ
есть существо, созданное природой; но главнымъ предметомъ моихъ изслѣдованій
являются тѣ, создаваемоія человѣкомъ, мысли и фантастическія существа, которыя
во мнѣніи и преданіяхъ людей принимаются за истинныя». Само собою понятно
что Фейербахъ не могъ изучать этого предмета, ограничиваясь точкой зрѣнія
біологіи.

**) Напримѣръ вь статьѣ «Наіигѵ/іезепзсІіаГі: нпб біе Кеѵоіигіоп». написанной
по поводу выхода книпи тсго же Молешотта «Біе ДеЬге бег НаѣгипдзтіЦеІ Іиг баз
Ѵоік», Егіап^еп, 1850

***) Интересно, что русскій изслѣдователь Фейербаха, Чернышевскій, тоже
заявлялъ о своемъ несопласіи съ Молешоттомъ, но тоже не дошелъ до истерическаго
матеріализма.

Исторія западной литературы.	41

не доработавшійся до историческаго матеріализма, не могъ доработаться
и до діалектическаго взгляда на общественную
жизнь. Діалектика вновь вступила въ свои права только у Маркса
и Энгельса, которые впервые поставили ее на мате-
ріалистическую основу.

Мы имѣемъ право сказать, что точка исхода Фейербаха въ его тео-
ріи познанія,—не я. а я— и—ты,—послужила также точкой исхода
для нѣкоторыхъ, по своему интересныхъ, направленій нѣмецкой обще-
ственной мысли На почвѣ утопическаго приложенія этогс ученія къ
вопросамъ общественнаго строя возникъ, въ лицѣ Карла Грюна и дру-
гихъ, «нѣмецкій», или «и с т и н и ы й » с о ц і а л и з м ъ. Ин-
дивидуалистическое же отрицаніе этого ученія въ области
морали,—т. е. опять я, а не ты—и—я,- привело къ появленію свое-
образнаго нѣмецкаго анархизма въ лицъ Макса Штирнера (псев
донимъ Каспара Шмита), выпустившаго въ 1845 г. довольно извѣстное
нѣкогда сочиненіе «Оег Еіпгі^е ипб веіп Еі^епШит» *).

Однако не слѣдуетъ думать, что вліяніе Фейербаха ограничилось
крайними теченіями общественной мысли. Оно распространилось отча-
сти даже на естествознаніе: Молешоттъ, искренно, хотя и односторонне,
увлекавшійся Фейербахомъ, былъ выдающимся естествоиспытателемъ.
Сильнѣе всего повліялъ Фейербахъ, какъ этого и надо было ожидать,
на философію. Но тамъ его вліяніе было скорѣе отрицатель-
н ы м ъ. нежели положительнымъ. Правда,—не по его винѣ.

Если Марксъ и Энгельсъ навсегда остались, говоря вообще, еди
номышлвнниками Фейербаха въ вопросахъ философіи собственно такъ
называемой, то большинство интересовавшихся философіей нѣмцевъ
не нашло возможнымъ усвоить себѣ его философскихъ взглядовъ. Ихъ пу-
галъ какъ матеріализмъ, такъ и соціализмъ Фейер-
баха, тѣсно вязавшійся съ его философскими взглядами **). Реакція,
наступившая послѣ неудачи революціонннаго движенія 1848 49 годовъ,
постепенно возвратила нѣмецкую философскую мысль въ лоно идеа-
лизма. И уже само собою понятно, что Фейербаха не могла признать
своимъ идеологомъ имперіалистическая Германія послѣдняго времени
Ей нужны были философы совсѣмъ другого пошиба. .

XVI.

Самъ Фейербахъ рѣдко и лишь мимоходомъ касался искусства.
Но его философія не осталась безъ весьма значительнаго вліянія на
литературу и на эстетику.

*) Есть русскій переводъ. Марксъ и Энгельсъ подвергли ученіе Фейербаха
разной критикѣ въ статьѣ ,5апк1 Мах», напечатанной, впрочемъ, только недавно
въ «ОосишепГе сіез Зохіаіізтиз», Ьегаиз^е^еЬеп ѵсп Еа Вегпзіъіп, 1903, )и1і ипсі
Аи^изг, и 1904, Маі, ]цпі, )и1і, Аи^изі ипа ЗеріетЬег Позволю себѣ также указать
на главу «Максъ Шти р н еръ» въ моей брошюрѣ объ анархизмѣ и соціа-
лизмѣ (есть также русскій переводъ, изданный г-жей Малыхъ).

**) Правда, далеко не всѣ «истинные» нѣмецкіе соціалисты, опиравшіеся на
ученіе Фейербаха, мирились съ его матеріализмомъ. Но объ этомъ въ другой статьѣ

Вс-первыхъ, егс трезвое, чуждое всякаго мистицизма міросозер-
цаніе, въ связи съ егс радикализмомъ, содѣйствовало освобожденію
передовыхъ нѣмецкихъ художниковъ «дс мартовской», т-.е. до револю
тонной, эпохи, отъ нѣкоторыхъ романтическихъ представленій. На-
вѣрно не безъ вліянія Фейербаха написана была Гейне его «новая пѣсня»:

«Еіп пеиез Ыесі, еіп зсИопез Ьіесі,

О Ргеиг.бе, чѵііі ігЬ еисй ДісЬіеп,

Ѵ/іг ѵоііеп Ьіег, аиі Егбеп зсЪоп

І)аз Нітгпеігеісй еггісЬіеп» и т. д.

Вѣдь, это прямо по Фейербаху! Сознательными послѣдователями
Фейербаха были также Гервегъ и, въ теченіе нѣкотораго времени, Ри-

хардъ Вагнеръ *). Въ нѣмецкой
Швейцаріи его ученикомъ высту-
пилъ знаменитый теперь Готтфридъ
Келлеръ.

Съ точки зрѣнія новой филосо-
фіи, «философіи будущаго» (РЬіІоэо-
ріпе сіег 2икипіѢ), искусство не
могло быть признано той областью,
гдѣ безконечный духъ создаетъ свою
сущность Новая философія покон-
чила съ гегелевымъ безконечнымъ
духомъ. Искусство, какъ и рели-
гія, признано было выраженіемъ
сущности человѣка. Не ре-
лигія оказалась той областью, въ
которой человѣкъ не можетъ выра-
зить своей сущности иначе,

какъ посредствомъ само-
обмана. Стало быть, эта сущ-
ность только въ искусствѣ нахо-

Г. Келлеръ.

дитъ себѣ чуждое самообмана образное выраженіе. Тѣмъ болѣе
слѣдуетъ дорожить имъ.

Далѣе, для художника, стоящаго на точкѣ зрѣнія новой филосо-
фіи, нѣтъ существа выше человѣка. Но въ человѣкѣ природа узнаетъ
самое себя. Человѣческій духъ есть самосознаніе
природы. Поэтому идеалистическое противопоставленіе природы

духу совершенно неосновательно и должно прекратиться,—въ искус-
ствѣ не менѣе, чѣмъ въ философіи.

Ученики Фейербаха готовы были упрекать «умозрительную эсте-
тику» въ томъ, что она недостаточно торжественно провозгласила само-
стоятельность искусства. До такой степени дорожили они этой само-
стоятельностью! Но та, унаслѣдованная ими отъ умозрительной эсте-

*) О вліяніи Фейербаха на Гервега и Р Вагнера см. сочиненіе А’л ь д э р а
Л э в и «Да рЫІозорІііе де ЕеиегЬасР>, Рагіз, 1904, часть II. глава VIII (Гервегъ) и
гл. IX (Р Вагнеръ).

тики, мысль, что форма опредѣляется содержаніемъ, получила у нихъ
еще болѣе яркую и точную формулировку. Въ статьѣ «Се^еп біе
ерекніаііѵе Аезіііеіік» Германъ Геттнеръ (впослѣдствіи авторъ
извѣстной исторіи литературы XVIII столѣтія) доказывалъ, что какъ

ни важна форма въ произведеніяхъ

Г. Геттнеръ.

искусства, однако она живетъ
только благодаря со-
держанію и безъ него
мертвѣетъ, становится внѣш
ней, отвлеченной * **)).

Кромѣ Г Геттнера, укажу
еще на Людвига Перау,

поэта и литературнаго кри-
тика, который, подобно Гет-
теру, былъ въ личныхъ
сношеніяхъ съ Фейербахомъ.
Онъ принималъ участіе въ
баденскомъ возстаніи и до
18о5 г. жилъ въ качествѣ
эмигранта за границей, пре-
имущественно въ Бельгіи и
во Франціи, и уже тамъ пи-
салъ критическія статьи. Въ
1865—1866 гг. вышелъ по
нѣмецки сборникъ его статей,
вызвавшій горячее одобреніе
со стороны Фейербаха. Сбор-

никъ этотъ и теперь можно
рекомендовать читателямъ, не успѣвшимъ разстаться съ той, въ корнѣ
ошибочной, мыслью, что искусство обязано своимъ существованіемъ
религіи и безъ нея процвѣтать не можетъ ”).

Для библіографіи, общіе труды по исторіи нѣмецкой фило
оофіи XIX в. указаны выше, см. т. I. стр. 188. Тамъ же перечи
слсны и русскіе переводы.

*) См. его «КІеіпе ЗсЪгіІіеп». ВтаипзсЪѵгеір, 1894, стр. 205. Статья «Серег, сііе
зрекиіаііѵе Аезікеіік» появилась первоначально въ 1845 г. въ «Трехмѣсячнинѣ»-
Виганда ГѴ/’^апсГз ѴіегІеІіаЪгзскгЛі:).

**) См. «Егеіе ЗШсІіеп: Юіе Кипзі іго Зіааі», 3 АиНг^е, ЗіиН^агІ, 1638.
Ср. статью того же Л. Перау: «РгоиЗЪоп ип<1 сііе Егапгозеп» вь шестомъ томѣ его
«Аезіксіізсііеп Зсіігіігепъ Зіиіі^агі, 1888.

ГЛАВА II.

ЧАРЛЬЗЪ ДИККЕНСЪ.

Вл. Д. Набокова.

Лѣтъ сорокъ тому назадъ анг-
лійскіе аристархи находили,что
послѣдніе романы Диккенса—
«Большія ожиданія», «Нашъ об
щій другъ»—свидѣтельствуютъ
объ окончательномъ паденіи его
таланта, что это—непревзойден
ные образцы слабаго творчества,
что хуже писать нельзя. А теперь
Честертонъ, одинъ изъ ориги-
нальнѣйшихъ и современнѣй-
шихъ критиковъ-публицистовъ
Англіи, утверждаетъ, что «Боль-

Домъ, въ котоьомъ родился Дик-
кенсъ.

шія ожиданія»—восхитительная книга, а «Нашъ общій другъ» доказываетъ
возрожденіе таланта,—лучше сказать, возвращеніе къ первоначальной
блестящей его манерѣ. Другъ и біографъ Диккенса, Джонъ Форстеръ,
считалъ, что «Записки пиквикскагс клуба» не могутъ идти въ сравненіе
съ позднѣйшими, болѣе совершенными произведеніями, а вь глазахъ
цѣлаго ряда критиковъ, «Пиквикъ» не только высшее достиженіе твор-
ческаго генія Диккенса, но и единственное истинно-безсмертное, что
осталось изо всего его литературнаго наслѣдія. Такъ разноголоситъ
критика Вь одномъ лишь приходится сойтись: въ томъ, что Диккенсъ
чуть ли не съ первыхъ шаговъ своей изумительной литературной карьеры
сдѣлался популярнѣйшимъ романистомъ всей Англіи, и что
сейчасъ, сто лѣтъ спустя послѣ рожденія Диккенса, семьдесятъ пять лѣтъ
спустя послѣ появленія его первой книги и черезъ сорокъ лѣтъ послѣ его
смерти, нѣтъ никого, кто бы могъ оспаривать у него это первенство. Это—
неопровержимый фактъ, и какъ разъ послѣднее время дало ему рядъ
подтвержденій. Огромное количество изданій, отъ самыхъ дешевыхъ
до безумно-дорогихъ, существованіе цѣлаго общества «друзей Диккенса»,
издающаго ежемѣсячный журналъ, спеціально посвященный Дик-
кенсу,—успѣхъ подписки, открытой англійской печатью въ пользу
внучатъ писателя и собравшей въ короткое время до пятидесяти тысячъ
рублей,—а главное, и пожалуй, самое характерное,—письма, сопрово-
ждающія присылку пожертвованій,—письма, полныя цитатъ изъ Дик-
кенса, иногда шутливо подписанныя именемъ кого-либо изъ его героевъ
и строго выдержанныя въ стилѣ именно этого героя, письма, дышащія

горячей любовью, выражающія какое-то преклоненіе передъ «неподра-
жаемымъ» творцомъ маленькой Нелли, мистера Микобера, Сама Уэл-
лера, Пиквика, мистриссъ Гэмпъ и другихъ безсмертныхъ:—все это-
опредѣленно и выразительно говоритъ именно объ исключительной
популярности Диккенса. Можно прибавить: популярность эта коренится
въ томъ, что Диккенсъ, подобно Гоголю для Россіи, Сервантесу для Ис-
паніи, Виктору Гюго для Франціи, Шиллеру для Германіи, наиболѣе
національный изъ всѣхъ англійскихъ писателей Самъ онъ былъ
совершеннѣйшимъ воплощеніемъ лучшихъ, высшихъ характерныхъ чертъ
своего народа и въ своихъ твореніяхъ онъ сумѣлъ почувствовать и выра-
зить подлинную, сокровенную сущность англійской психики. Но сдѣ
лалъ онъ это зиЬ зресіе аеГегпіГаііз. Оттого, оставаясь глубоко націй’
нальнымъ, будучи сыномъ своей эпохи, онъ понятенъ и дорогъ не только-
англичанамъ двадцатаго вѣка, но и намъ и всему міру.

I.

Несмотря на всю самобытность и индивидуальность художествен-
наго таланта Диккенса, онъ занимаетъ вполнѣ опредѣленное мѣсто въ
англійскомъ романѣ XIX в. Задачи этого романа—живописаніе картинъ
современной жизни, дающее въ высшихъ своихъ формахъ иллюзію дѣй
ствительности. Духовнымъ родоначальникомъ оомана былъ Фильдингъ
(1704—1754 гг.), котораго Байронъ назвалъ «Гомеромъ въ прозѣ, воспѣ
вающимъ человѣческую природу»,—авторъ знаменитаго «Тот _[опез»(пс
мнѣнію англійской критики, это самая полная картина общества XVIII в.
во всей англійской литературѣ). Рядомъ съ нимъ долженъ быть поста-
вленъ Смоллетъ (1721—1771 гг.) съ его поразительнымъ даромъ на-
блюденія и изображенія внѣшней стороны жизни, и Гол ьдсмитъ
(1728—1774гг.), авторъ «Векфильдска го священника», «безсмертнаго про
изведенія, одной изъ тѣхъ жемчужинъ, которыя отъ времени не туск-
нѣютъ». Съ ними,—минуя Вальтера Скотта,—тѣснѣе всего связь двухъ
величайшихъ англійскихъ романистовъ XIX в., Диккенса и Теккерея.

Диккенса во многихъ отношеніяхъ можно считать баловнемъ судьбы.
Ему посчастливилось и послѣ смерти. Во всей англійской литературѣ
можно найти только одну біографію («Жизнь Джонсона», написанную
Босвеллемъ), которая достойно соперничаетъ съ «Жизнью Диккенса»,
изданной сго ближайшимъ другомъ Форстеромъ черезъ два года послѣ
его смерти. Чарующая прелесть этой книги состоитъ въ томъ, что мы
въ ней съ удивительной непосредственностью ощущаемъ дыханіе жизни
геніальнаго и въ то же время исключительно-обаятельнаго человѣка.
Мы понимаемъ то восхищеніе, почти обожаніе, которымъ онъ былъ окру
женъ, всюду, гдѣ бы онъ ни появлялся. И впечатлѣніе это достигается
не столько разсказомъ Форстера о своемъ великомъ другѣ, сколько тѣмъ,
что ему удалось превратитъ біографію почти въ авто-біографію. Ф-орстсръ
сблизился и подружился съ Диккенсомъ въ 1837 г., когда Диккенсу
было всего двадцать пять лѣтъ, и онъ только что началъ писать. Дружба

быстро окрѣпла и оставалась неизмѣнной до самой смерти романиста.
За эти тридцать три года (съ 1837 по 1870 г.) Диккенсъ былъ зъ постоян
ной перепискѣ съ Форстеромъ, сохранившимъ всѣ его письма, запомнив-
шимъ множество остроумныхъ, тонкихъ, глубокихъ замѣчаній и мыслей,
высказанныхъ въ бесѣдахъ, слъдившимъ день за днемъ за жизнью Дик-
кенса во всѣхъ ея мельчайшихъ подробностяхъ. Письма Диккенса сами
по себѣ- -цѣлый литературный памятникъ,—въ нихъ нѣтъ ни одной
строки, которая бы не имѣла своей цѣнности. По сравненію съ Флобе-
ромъ, въ нихъ вопросы литературной критики отходятъ совершенно на
задній планъ. Но какъ картинки жизни—они восхитительны и едва ли
могутъ быть превзойдены. Пишетъ ли онъ изъ Америки, или съ непо-
дражаемымъ юморомъ и яркостью рисуетъ картины парижской или
италіанской жизни, или описываетъ приключенія свои во время поѣздки
по Швейцаріи, вездѣ онъ остается равнымъ самому себѣ,—вездѣ онъ
не только художникъ, но и обаятельнѣйшій изъ людей. Оттого біографія
имѣетъ характеръ настоящаго «человѣческаго документа», притомъ от
носящагося къ одному изъ интереснѣйшихъ и наиболѣе привлекатель
ныхъ людей, когда-либо жившихъ. Отъ нея трудно оторваться. Она лучше
всего доказываетъ, насколько самъ Диккенсъ и его художественное твор-
чество составляютъ одно цѣлое. Болѣе того: можно сказать, что художе-
ственное творчество не было для Диккенса чѣмъ-то самодовлѣющимъ.
Оно было лишь однимъ изъ проявленій,—конечно, самымъ яркимъ и
полнымъ—его могучей личности, его колоссальной жизненной энергіи
Именно съ этой стороны Диккенсъ въ его біографіи вырисовывается
во весь свой ростъ.

Диккенсъ родился 7-го февраля 1812 г., въ городѣ Портси, недалеко
отъ Портсмута. Его отецъ былъ мелкимъ чиновникомъ морского вѣ
домства. Эго былъ человѣкъ крайне непрактичный и легкомысленный,
постоянно попадавшій въ денежныя затрудненія. Когда Диккенсу было
десять лѣтъ, эти затрудненія настолько усилились, что отца посадили
въ тюрьму для несостоятельныхъ должниковъ. Семья очень нуждалась.
Чарльзъ помогалъ матери, няньчилъ младшихъ дѣтей, чистилъ сапоги,
бѣгалъ закладывать вещи въ ссудной кассѣ,—вообще замѣнялъ при-
слугу, а наконецъ былъ помѣшенъ въ качествѣ подмастерья въ торговый
ломъ, гдѣ выдѣлывалась и продавалась вакса Тамъ работа его заклю-
чалась вь томъ, чтобы навертывать бумажки на банки съ ваксой и наклеи-
вать на нихъ ярлыки. Товарищами его были грубые и невѣжественные
мальчишки. Самъ же Чарльзъ въ это время жилъ рано развитой умствен-
ной жизнью. Онъ до того, еще живя въ домѣ отца, отыскалъ На чердакѣ
кучу старыхъ книгъ, принадлежавшихъ отцу: Фильдингъ, Смоллетъ,
Гольдсмитъ. а также Донъ-Кихотъ, Жиль Блазъ, Робинсонъ Крузо.
Въ этихъ книгахъ для него открылся цѣлый новый міръ, восхитительный
и фантастическій, и здѣсь снъ находилъ утѣшеніе отъ нравственныхъ
страданій въ новой обстановкѣ, которую онъ съ нѣкоторыми лишь из-
мѣненіями описалъ въ «Давидѣ Копперфильдѣ». Когда въ началѣ пяти-
десятыхъ годовъ вышелъ въ свѣтъ «Давидъ Копперфильдъ», читающая

публика очень скоро догадалась о значительной долѣ автобіографическаго
элемента въ этомъ романѣ Но до появленія біографіи Форстера не было
извѣстно, что мучительная исторія дѣтскихъ геновъ маленькаго Давида,
заброшеннаго и униженнаго, обращеннаго въ чернорабочаго, предо
ставленнаго самому себѣ, вынужденнаго добывать свое дневное пропи-
таніе непріятной и однообразной работой, посѣщавшаго близкихъ лю-
дей въ тюрьмѣ, узнавшаго изнанку жизни и чувствовавшаго, какъ гиб-
нутъ его духовныя силы, и какъ рушатся надежды сдѣлаться образо-
ваннымъ и развитымъ человѣкомъ,—что эта трагедія во всѣхъ своихъ
грустныхъ подробностяхъ была пережита Диккенсомъ и записана имъ
за нѣсколько лѣтъ до того, какъ онъ задумалъ «Копперфильда». Самь
Форстеръ ѵзналъ эту истооію лишь десять лѣтъ спустя послѣ того, какъ
познакомился и подружился съ Диккенсомъ,—и узналъ случайно.
Диккенсъ тщательно скрывалъ это свое прошлое. Не потому, чтобы онъ
его стыдился. Перенесенныя имъ въ эту раннюю пору нравственныя
страданія' были такъ велики, что самое воспоминаніе о нихъ было для
него мучительно. Онъ разсказываетъ въ томъ автобіографическомъ от-
рывкѣ который въ 1547 году былъ имъ сообщенъ Форстеру, а затѣмъ
составилъ часть «Копперфильда», что впослѣдствіи, когда его «рабство»
давно Кончилось, когда онъ уже былъ счастливъ, независимъ, обезпе-
ченъ,--онъ никогда не могъ рѣшиться посѣтить тѣ мѣста, гдѣ онъ такъ
много перестрадалъ. Онъ избѣгалъ всего, что могло ему напомнить внѣш
нимъ образомъ объ этомъ періодъ его жизни. И только послѣ многихъ
лътъ онъ оказался въ состояніи описать эти два года, возсоздать чувства
и мысли десятилѣтняго мальчика, положившія неизгладимый отпеча
токъ на весь его душевный складъ, отразившійся на его творчествѣ.

Именно съ этой послѣдней точки зрѣнія существенно важно напо-
мнить о дѣтскихъ страданіяхъ Диккенса. Они объясняютъ многое и въ
жизни его. и въ его произведеніяхъ. Диккенсъ вошелъ въ близкое об
щеніе съ темной, низменной стороной жизни, съ ея подонками,—съ по
рочнымг и злыми, но и съ униженными и оскорбленными, съ ихъ про
заическими страданіями, стыдомъ и горемъ,—вошелъ въ ту пору, когда
на все переживаемое реагировала болѣзненно—нѣжная впечатлитель-
ность. --Было, очевидно, что-то въ немъ, что помѣшало ему, какъ
онъ самъ выражался, стать «маленькимъ воришкой или бродягой»,
что отвратило отъ него порчу, сохранило его нравственную чистоту.
Былъ, очевидно, зародышъ той гигантской, несокрушимой энергіи само-
утверждающейся воли, ксторая такъ характерна для всей послѣдующей
жизни егО. Но вмѣстѣ съ тѣмъ—не слѣдуетъ ли въ этихъ дѣтскихъ
испытаніяхъ искать источника тѣхъ стремленій, которыми проникнуто
все творчество Диккенса. Тэнъ про него сказалъ: «іі езі ѣгізге аи іопсі
соште Но^агіЬ». Какъ общее опредѣленіе это. конечно, невѣрно, какъ
невѣрна предвзята и фантастична еся тэновская очѣнка. Но что вели-
чайшій англійскій юмористъ былъ и величайшимъ мастеромъ въ изобра
женіи страданій «униженныхъ и оскорбленныхъ», что у него такъ часто
смѣхъ переходитъ въ слезы, что паѳосъ такая же существенная сила его

Ч. Диккенсъ (Скагіез Біскепз).



генія, какъ и юморъ,—эго несомнѣнно, и этимъ, можно думать, онъ
обязанъ сзоему несчастному дѣтству.

Другое послѣдствіе испытанныхъ ребенкомъ страданій можно ви-
дѣть въ томъ, что переживанія дѣтской души навсегда остались одной
изъ любимыхъ темъ Диккенса. Правда, критики несогласны между со-'
бею въ оцѣнкѣ правдивости Диккенса въ области дѣтской психологіи.
Съ нимъ случилось то же самое, что съ Достоевскимъ, который для од-
нихъ—глубокій знатокъ дѣтской души, для другихъ—творецъ фанта-
стическихъ образовъ, невозможныхъ или по крайней мѣрѣ неправдо
подобныхъ. Нѣкоторый ключъ къ разрѣшенію эгого спора можно найти,
если посмотрѣть, какъ дѣтская душа реагируетъ на тѣ произведенія
Диккенса, которыя доступны ея пониманію. Но какъ бы то ни было,
здѣсь мы имѣемъ цѣлую крупную полосу творчества, давшаго незабы-
ваемыя картины. Достаточно вспомнить рабочій домъ и егс маленькихъ
обитателей въ «Оливерѣ Твистѣ», Нелли въ «Лавкѣ древностей», школу
мистера Сквирса въ «Николаѣ Никльби», дѣтскіе годы Давида Коппер-
фильда, несчастнаго Джо въ «Холодномъ Домѣ», «крошку Тима» въ «Свя-
точномъ гимнѣ», маленвкаго Домби. Здѣсь вездѣ самое сердце Диккенса,
и какъ сильно и глубоко онъ переживалъ судьбу своихъ собственныхъ
маленькихъ героевъ—это можно видѣть изъ тѣхъ строкъ его біографіи,
гдѣ разсказывается, какъ онъ уныло бродилъ по пустыннымъ улицамъ
Парижа, печальный, тоскующій,—въ ту ночь, когда онъ закончилъ по-
вѣствованіе о смерти маленькаго Домби.

II.

Уже изъ сказаннаго ясно, что въ общей судьбѣ Диккенса мрачные
гсды дѣтства сыграли скорѣе благопріятную роль. Если бы ихъ не было,
и въ его личности, и въ творчествѣ недоставало бы очень существенныхъ
положительныхъ элементовъ. И наоборотъ, именно тогда, когда Дик-
кенсъ сдѣлался въ точномъ смыслѣ слова баловнемъ судьбы, больше
всего можно было за него бояться Извѣстно, съ какой головокружи
тельной быстротой къ нему пришли успѣхъ, слава, благосостояніе.
Послѣ того, какъ дѣла его отца нѣсколько поправились, онъ могъ поки-
нуть заведеніе для продажи ваксы, учился нѣкоторое время въ щколѣ,
потомъ, 15-ти лѣтъ отъ роду, поступилъ клеркомъ къ нѣкоему Г. Блэк-
муру, солиситеру,—получая 15 шилл. въ недѣлю. Тутъ онъ сталъ изу-
чать стенографію (Ср. Баѵіб СорреНіеІа), очень много читалъ въ британ-
скомъ музеѣ. Бъ 1831 г. онъ сдѣлался парламентскимъ репортеромъ для
газеты «ТЬэ Зип», потомъ для «Могпіпд Сѣгопісіе». Газетная работа его
продолжалась пять лѣтъ (до 1836 г.). Бъ то же время началась и его
литературная дѣятельность. Форстеръ разсказываетъ, какъ въ ноябрѣ
1833 г. Диккенсъ, тогда юноша 21-гс года, однажды вечеромъ, краду-
чись въ сумеркахъ, со страхомъ и трепеломъ опустилъ рукопись пер-
ваго своего разсказа въ темный почтовый ящикъ темной почтовой кон-
торы, еъ темномъ дворѣ Флитъ-стрита, и съ какимъ волненіемъ онъ уви-

дѣлъ появленіе этого разсказа въ декабрьскомъ номерѣ «Оісі Мопіѣіу
Ма^ахіпе». «Я долженъ былъ войти въ Ѵ/ееіттзбег—Наіі и съ полчаса
ходить тамъ взадъ и впередъ, потому что глаза мои были такъ затума-
нены радостью и гордостью, что для улицы они не годились». Потомъ рядъ
«ЗкеісЬез Ьу Вох». Въ нихъ въ зародышѣ весь будущій Диккенсъ, и само
ихъ содержаніе—по своему объему и своимъ предѣламъ—какъ бы крат-
кій конспектъ всего творчества Диккенса.

Въ 1836 г. Пиквикъ («Посмертныя записки Пиквикскаго Клуба»)
а съ нимъ—слава, знаменитость, матеріальная обезпеченность. Въ этомъ
же году Диккенсъ женился на Катеринѣ Гогартъ (старшей изъ восьми

Ч, Диккенсъ въ всзрастЬ 27 лѣтъ.
Съ портрета Д. Масіізе а.

дочерей сдного изъ
руководителей газеты
«Могпіп§ СНгопісІе»).
Вчера еще маленькій
парламентскій репор-
теръ, корреспондентъ
газеты «Могпіп^ СЬго-
пісіе», тяжкимъ тру-
домъ зарабатывающій
скудныя средства, онъ
сегодня, послѣ пер-
выхъ же номеровъ
«Пиквикскаго Клу
ба», знаменитъ и по-
пуляренъ. Первый но-
меръ Пиквика былъ
напечатанъ въ коли-
чествѣ 400 экземпля-
ровъ, пятнадцатый въ
количествѣ 40.00С1.
Карлейль разсказы-
ваетъ въ книгѣ Фор•
етера забавный анек-
дотъ, иллюстрирую-
щій отношеніе чи-
тающей публики къ
«Пиквику»: священ-

никъ, напутствовавшій тяжело больного, смерти котораго можно было
ожидать въ скоромъ времени, выходя изъ комнаты, услышалъ, какъ боль-
ной произнесъ: «ну, слава Богу, Пиквикъ (т.-е. очередной номеръ) че
резъ десять-то дней во всякомъ случаѣ выйдетъ!» 5а «Пиквикомъ» быстро
послѣдовали «Оливеръ Твистъ» и «Николай Никльби», писавшіеся почти
одновременно, когда автору было всего двадцать шесть лѣтъ, а въ слѣдую-
щіе два года «Лавка древностей» и «Барнеби Рэджъ». Еще не достигнувъ
тридцати лѣтъ, Диккенсъ создалъ пять крупнѣйшихъ первоклассныхъ
произведеній, поставившихъ его на первое мѣсто среди англійскихъ пи-

сателей, прославившихъ егс имя и въ Англіи, и въ Америкѣ. Предпри-
нятое имъ въ то время путешествіе въ Америку было почти сплошнымъ
тріумфомъ, въ который внесенъ нѣкоторый диссонансъ только самимъ
Диккенсомъ, поднявшимъ тамъ вопросъ объ авторскомъ правѣ.

Вотъ въ этой-то внезапности успѣха и въ той легкости, съ которой
онъ дался, и заключалась серьезная опасность, которой Диккенсу не уда-
лось вполнѣ избѣжать. Та огромная творческая сила, которая въ немъ
кипѣла, должна была достигнуть высшаго напояженія для того, чтобы
удовлетворять огромному спросу на нее. Вся дальнѣйшая жизнь Дик
кенса сложилась подъ этимъ знакомъ. Не забудемъ, что онъ умеръ сра-
внительно молодымъ, всего пятидесяти восьми лѣтъ, въ томъ возрастѣ,
который въ Англіи обычно считается эпохой расцвѣта духевныхъ силъ
Можно думать, что ранняя физическая старость и преждевременность
смерти обусловлены были необычайной интенсивностью духовной жизни
Диккенса. Правда, были и побочныя причины. Какъ извѣстно, послѣл
нія двѣнадцать лѣтъ своей жизни онъ постоянно выступалъ публично
въ качествѣ чтеца своихъ произведеній. Повидимому, снъ на этомъ по
прищѣ былъ мастеромъ совершенно исключительнымъ. Тургеневъ го-
воритъ. что въ его лицѣ какъ бы совмѣщалось нѣсколько первоклассныхъ
актеровъ. -Эти чтенія въ общей сложности дали Диккенсу около полу-
милліона рублей, но они крайне расшатали его нервную систему, страшно
утомили его. Изъ артистическаго турн? въ Америкѣ онъ вернулся сов
сѣмъ больной. При всемъ томъ, онъ оставался тѣмъ же, чѣмъ былъ и
раньше:—художникомъ, не знавшимъ ни продолжительнаго утомленія,,
ни продолжительной бездѣятельности. Плодовитость его поразительна,
почти превосходитъ пониманіе. Онъ могъ писать три вещи заразъ, всѣ
къ опредѣленнымъ срокамъ. Но въ этой необычайной силѣ творчества
была и слабость. Оттого почти всѣ романы Диккенса такъ плохо и не-
уклюже построены, такъ громоздки, такъ не пропорціональны. Оттого
во многихъ изъ нихъ,—особенно позднѣйшихъ—попадаются страницы
вялыя, блѣдныя,—«Би гегпріізза^е», какъ говорятъ французы. И нуженъ
былъ геній Диккенса, нужно было неисчерпаемое богатство его фантазіи
для того, чтобы при такихъ условіяхъ «не исписаться», сохранить власть
надъ умомъ и сердцемъ читателя до самаго конца.

Дальнѣйшая жизнь Диккенса не богата крупными событіями внѣш
пято характера. Наибольшее разнообразіе въ нее вносили путешествія
за границу—во Францію, Италію, Швейцарію, а потомъ, въ послѣдніе
годы жизни, вторично въ Америку, гдѣ онъ выступилъ чтецомъ своихъ
произведеній. Первая его поѣздка за границу была предпринята въ
184-1 году. У него тогда было уже 5 человѣкъ дѣтей. Онъ выѣхалъ всей
семьей черезъ Францію въ Италію, гдѣ онъ поселился въ старомъ па
лаццо около Генуи. Черезъ годъ онъ вернулся въ Англію и затѣмъ его
поѣздки на континентъ повторялись періодически въ теченіе 10-ти лѣтъ.
Съ 1856 г. онъ окончательно поселился въ окрестностяхъ Рочестера, гдѣ
онъ купилъ себѣ небольшое помѣстье- -СасІзЬіІІ Ріасе, съ простымъ
стариннымъ домомъ, перестроеннымъ и увеличеннымъ его новымъ вла-

дѣльцемъ. Отсюда онъ предпринималъ поѣздки по Англіи, отсюда же
очъ ѣздилъ бъ Америку. Здѣсь онъ и умеръ.

Начиная съ 1836 г. литературное творчество Диккенса идетъ непре-
рывно. Выше мы видѣли, что пять его крупныхъ произведеній появи-
лись до 1841 года. За «ВагпаЬу Кцсі§е» послѣдовали въ 1843 г. «Магііп
СЬих2Іеѵ7іѣ>, не имѣвшій успѣха прежнихъ вещей. Потомъ въ томъ же
году—«Р ождественскій гимнъ», который Теккерей назвалъ
«національнымъ благодѣяніемъ», за нимъ послѣдовали «Колокола»
въ 1844 г. и «Д о м б и и Сынъ» въ 1846- 48 г., «Д а в и д ъ Коп-
перфильдъ» вь 1850 г. Бъ остальные 20 лѣтъ своей жизни Дик
кенсъ написалъ три огромныхъ романа («X с л о д н ы й Домъ»,
«Крошка Доррит ъ»,—наиболѣе слабое свое, произведеніе,—-и
«Нашъ Общій Друг ъ»), три небольшихъ сравнительно («Нагб
Тітез», по мнѣнію Кизкіп’а, во многихъ отношеніяхъ лучшее изъ произ-
веденій Диккенса, направленное противъ идей манчестерской школы,—
«А ѣаіе о{ тѵго сіііез», «Сгеаі: ЕхресШіопз») и множество мелкихъ очер
ковъ въ издаваемомъ имъ журналѣ «Круглый Годъ». Послѣднее, недо-
конченное произведеніе—«Тайна Эдвина Друда».

Необходимо коснуться еще двухъ сторонъ жизни Диккенса, важныхъ
для пониманія его. Я говорю, во первыхъ, объ его религіозномъ міросо-
зерцаніи; во-вторыхъ о роли, отведенной въ этой яркой и разнообразной
жизни любовнымъ переживаніямъ, страсти.

Въ статьѣ, посвященной памяти умершей Жоржъ-Зандъ, Достоев-
скій такими словами характеризуетъ ея міросозерцаніе’ «Несмотря на
кажущееся и формальное противорѣчіе, Жоржъ-Зандъ была, можетъ
быть, одною изъ самыхъ полныхъ исповѣдницъ Христовыхъ, сама не
зная о томъ. Она основывала свой соціализмъ, свои убѣжденія, надежды
и идеалы на нравственномъ чувствѣ человѣка, на духовной жаждѣ
человѣчества, на стремленіи его къ совершенству и къ чистотѣ, а не
на муравьиной необходимости. Она вѣрила въ личность человѣческую
безусловно (даже до безсмертія ея), возвышала и раздвигала предста-
вленіе о ней всю жизнь свою, въ каждомъ своемъ произведеніи, и тѣмъ
самымъ совпадала и мыслью, и чувствомъ своимъ съ одной изъ самыхъ
основныхъ идей христіанства, .т.-е. съ признаніемъ человѣческой лич-
ности и свободы ея (а стало быть, и ея отвѣтственности)». Еще въ болѣе
сильной степени эти слова примѣнимы къ Диккенсу, котораго и самъ
Достоевскій называетъ «великимъ христіаниномъ». У Диккенса не было
и «формальнаго противорѣчія». Онъ былъ всю жизнь вѣрующимъ хри-
стіаниномъ. Его завѣщаніе, написанное за годъ до его смерти, заканчи-
вается словами: «Я поручаю свою душу милосердію Бога, черезъ Господа
и Спасителя нашего Іисуса Христа, и я увѣщеваю дорогихъ дѣтей моихъ
со смиреніемъ постараться руководствоваться ученіемъ Новаго Завѣта
въ широкомъ его духѣ, не довѣряя человѣческимъ узкимъ толкованіямъ
той или другой его буквы». Эту же мысль онъ выразилъ въ прощаль-
номъ письмѣ къ сыну, при отправленіи его въ Австралію: «Я положилъ
въ число прочихъ твоихъ книгъ Евангеліе, по тѣмъ же причинамъ и

съ тѣми же надеждами, которыя побудили меня написать краткое изло-
женіе его для тебя, когда ты былъ маленькимъ ребенкомъ. Потому что
это лучшая книга, которая когда-либо была или будетъ извѣстна міру,
и потому что она даетъ лучшее поученіе, которымъ можетъ руководиться
человѣческое существо, стремящееся къ правдѣ и вѣрности долгу...
Торжественно завѣряю предъ тобою истину и красоту христіанской
религіи, какъ она заповѣдана намъ самимъ Христомъ». По странной
случайности, послѣднее его письмо, написанное за нѣсколько часовъ
до смерти, пришедшей неожиданно и быстро (у него 8 іюня 1870 г. сдѣ-
лалось кровоизліяніе въ мозгу, онъ умеръ на другей день, не приходя
въ сознаніе),—касалось тсго же предмета: «Я всегда старался въ своихъ
писаніяхъ выразить свое благоговѣніе передъ жизнью и ученіемъ Спа-
сителя, потому что я такъ чувствую... Но я никогда не возвѣшалъ объ
этомъ съ крышъ».. И послѣдняя имъ написанная страница неокончен
наго романа «Тайна Эдвина Друда» содержитъ слова с томъ, какъ—«яркія
волны свѣта, пѣніе птицъ, благоуханіе полей, лѣсовъ и садовъ прони-
каютъ въ старый соборъ и, заглушая собой все мірское, говорятъ о воскре-
сеніи мертвыхъ и с жизни вѣчной». Христіанство Диккенса не было
продуктомъ холодной, напряженной разсудочности. Оно не было и
больнымъ мистическимъ экстазомъ. Въ немъ нѣтъ ничего воинствую-
щаго. Оно было движущимъ началомъ, основой высокаго строя его души.
Именно потому оно и отразилось такъ ярко на его творчествѣ Именно
потому Диккенсъ перестаетъ быть юмористомъ, а становится бичующимъ
сатирикомъ, когда онъ обличаетъ самодовольное лицемѣріе или торже-
ствующее насиліе. И вся общественная проповѣдь Диккенса, въ концѣ-
концовъ. основана на одной идеѣ: на борьбѣ во имя свя-
тости человѣческой личности противъ тираніи
сильныхъ надъ слабыми. Честертонъ очень вѣрно замѣ -
чаетъ, что Диккенсъ не былъ приверженцемъ какой-либо опредѣленной
соціальной доктрины. Къ политикѣ онъ былъ равнодушенъ, съ оттѣнкомъ
пренебреженія и ироніи. Мы встрѣчаемъ, однако, неувядаемые образцы
политической сатиры у Диккенса. Вспомнимъ «Департаментъ разгла-
гольствованій» въ «Крошкѣ Дорритъ», вся задача котораго въ томъ,
чтобы «стараться не сдѣлать» чего-нибудь. Въ зтомъ отношеніи «Департа-
ментъ разглагольствованій», по словамъ Диккенса, является лучшимъ
воплошеніемъ труднаго искусства управлять страною. Оно цѣликомъ
построено на томъ, чтобы «умѣть не дѣлать» того, что нужно. И Диккенсъ
съ неподражаемой ироніей, напоминающей лучшія страницы Салтыкова,
отмѣчаетъ проявленія этого принципа и въ парламентской жизни, гдѣ
вчерашній кандидатъ, на выборахъ требовавшій осуществленія ~ой или
дцугой реформы, попавъ въ парламентъ, а тѣмъ паче попавъ въ ми-
нистры, только и думаетъ о томъ, какъ бы «не сдѣлать» этого. А тронная
рѣчь при открытіи сессіи обычно имѣетъ такой смыслъ: «Милорды и
джентльмены, вамъ предстоитъ крупная работа и вы благоволите со
браться въ отведенной вамъ палатѣ и обсудить, какъ ее не исполнить»,
А при закрытіи сессіи тронная рѣчь говоритъ: «Милорды и джентльмены,

еъ теченіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ вы обсуждали съ большой лояльностью
и патріотизмомъ какъ бы не осуществить чего-либо,—и вы нашли способъ,
и, призывая благословеніе Провидѣнія на урожай (не политическій,
а естественный), я васъ теперь отпускаю». Здѣсь мы видимъ, въ чемъ
была сила проповѣди Диккенса. Она не была дидактической, она го-
ворила всѣмъ понятными образами, и основныя ея идеи не потеряли
своего значенія и тепеоь, несмотря на всѣ глубокія измѣненія въ со-
ціальныхъ отношеніяхъ. Если хотите, это свидѣтельствуетъ о нѣкоторой
элементарности самой проповѣди. Но всякая живая дѣйственная сила
носитъ на себѣ этотъ отпечатокъ стихійности. Въ связи съ только что
сказаннымъ, можно отмѣтить огромный интересъ, проявленный Дик-
кенсомъ. къ вопросу о преступленіи и наказаніи Трудно найти писателя,
который чаще чѣмъ Диккенсъ дѣлалъ бы предметомъ своего художе-
ственнаго творчества внутреннюю и внѣшнюю сторону преступленія
И любопытно, что именно ьъ этой области Диккенсъ оказывается болѣе
глубокимъ и тонкимъ психологомъ, чѣмъ во всѣхъ прочихъ областяхъ.
Онъ умѣетъ показать—сперва лишь намеками,—какъ зарождается пре-
ступный замыселъ, какъ онъ растетъ со все прогрессирующей быстротой,
постепенно охватывая всю психику преступника, какъ онъ осуществляется
и потомъ становится разлагающимъ началомъ въ этой психикѣ, терзаемой
раскаяніемъ, страхомъ, сожалѣніемъ. Диккенсъ великій мастеръ и во
внѣшнемъ изображеніи преступленія. Яркостью своихъ каотинъ онъ
вызываетъ въ насъ чувство ужаса; мы словно видимъ кровь, слышимъ
стоны жертвы, передъ нами искаженное звѣрскою яростью лицо убійцы,
наносящаго ударъ за ударомъ,—закрывая книгу, мы точно приходимъ
въ себя, проснувшись отъ тяжелаго кошмара. Анализъ художественныхъ
произведеній Диккенса съ этой точки зрѣнія былъ бы чрезвычайно
интересенъ.

Еще важнѣе—и еще совершеннѣе—общественная сторона писаній
Диккенса, поскольку они направлены были на борьбу съ двумя «инсти-
тутами», переживавшими въ то время еще періодъ расцвѣта: смертной
казнью и одиночнымъ (келейнымъ) заключеніемъ. Тотъ, кто ихъ читалъ,
никогда не забудетъ «очерковъ», описывающихъ старую тюрьму Ньюгетъ
и келью, гдѣ осужденный на смертную казнь проводилъ свои послѣдніе
дни. Потрясающее впечатлѣніе производятъ заключительныя страницы
«Оливера Твиста», гдѣ изображены съ такой силой и ясностью пред-
смертныя муки злодѣя Фэгина. Еъ статьѣ, помѣщенной въ 1846 г. въ
газетѣ «Еаііу Пеѵ/з», Диккенсъ возстаетъ уже принципіально противъ
наказанія смертью, и аргументація его не потеряла цѣны до настоящаго
времени. То же самое приходится сказать о блестящихъ и глубокихъ
страницахъ «Американскихъ замѣтокъ», посвященныхъ критикѣ фила-
дельфійской тюремной системы, бывшей въ ту пору (сороковые годы
прошлаго вѣка) въ полномъ своемъ расцвѣтѣ.

Таковы элементы общественнаго міровоззрѣнія Диккенса. Гора-
здо менѣе данныхъ, къ сожалѣнію, о другой сторонѣ жизни Дик-
кенса. До женитьбы, когда ему было всего восемнадцать лѣтъ, онъ

влюбился въ молодую дѣвушку Марію Биднелль, послужившую ему
дрототипомъ для Доры, первой жены Давида Копперфильда, просилъ
ея руки, былъ отвергнутъ. Романъ этотъ продолжался четыре года.
Затѣмъ, спустя всего два года, Диккенсъ женился на Катеринѣ Гогартъ,
дочери одного изъ сотрудниковъ «Могпіп§ Сѣгопісіе», и прожилъ съ нею
двадцать два года. Бъ 1853 году супруги разошлись, и остальныя двѣ-
надцать лѣтъ своей жизни Диккенсъ прожилъ въ обществѣ своихъ дѣтей

(только старшій сынъ остался съ матерью) и сестры своей жены Джор-
джины Гогартъ. Такозы

внѣшніе факты. Раз
рывъ между Диккен-
сомъ и его женой не
былъ вызванъ какими-
либо внѣшними событія -
ми. Это былъ результатъ
годами возраставшаго
отчужденія, взаимнаго
непониманія. «Мы не
созданы другъ для дру-
га,—писалъ онъ Фор-
стеру незадолго до раз-
рыва,—и этому не по-
можешь». Онъ говорилъ
о своей жизни, какъ о
«счастливомъ и вмѣстѣ
несчастномъ существо-
ваніи, которое ищетъ
для себя реальнаго въ
нереальномъ и находитъ
утѣшеніе въ постоян-
номъ бѣгствѣ отъ сердеч-
ныхъ разочарованій, ко-
торыя его наполняютъ».
«Я вовсе не считаю себя
свободнымъ отъ упре-
ка,—писалъ онъ,—я во

Диккенсъ съ женою и свояченицею.
Съ рис. Д. Масііее'а 1843 г.

многомъ виноватъ, навѣрное». Во всякомъ случаѣ, одно можетъ счи-
таться достовѣрнымъ: Диккенсъ разошелся со своей женой не потому,
чтобы его охватила непреодолимая страсть къ другой женщинѣ. Просто,
совмѣстная жизнь постепенно стала невтерпежъ, и другого выхода не
оставалось. Но что еше важнѣе: во всей перепискѣ Диккенса, во всей
подробнѣйшей его біографіи нельзя найти ни слѣда какого бы то ни
было увлеченія, хотя бы минутной страсти, хотя бы просто сильной
привязанности. Этому трудно было бы повѣрить, даже если бы мы могли
думать, что Диккенсъ нашелъ полное счастье въ семейной жизни. Но
когда мы знаемъ обратное, мы невольно ищемъ воплощеніе того «нереаль-

наго», куда снъ бѣжалъ отъ разочарованій сердца,—и не находимъ егс
Подлинной страсти, той, для которсй, хотя бы на время, все забывается,
все отбрасывается, которая наполняетъ всю жизнь, до краевъ,—такой
страсти въ жизни Диккенса, повидимому, не было. Нѣтъ ея и въ его
творчествѣ. Конечно, «любовная интрига» есть въ каждомъ изъ рома-
новъ. Но какъ всѣ онѣ плоски и банальны, какъ похожи другъ на друга,
какъ глубоко неинтересны и сами онѣ. и ихъ герои и героини! Нигдѣ
художественный уровень творчества Диккенса не падаетъ такъ низко,
какъ въ его любовныхъ сценахъ. Здѣсь онъ то притворно слащавъ, то
слезливо мелодраматиченъ, и чаще всего—нестерпимо фальшивъ. Онъ
какъ будто пишетъ для какой-то воображаемой галерки, очень нетребо-
вательной и безвкусной. И образы его становятся тогда какими то без-
плотными, безжизненными. Дыханія страсти, ея нетерпѣливыхъ, власт-
ныхъ требованій, ея мукъ, ея блаженства,—мы не найдемъ нигдѣ у Дик-
кенса. И мы не найдемъ у него ни одной живой, привлекательной, милой
женщины. Бъ этомъ—его ахиллесова пята, и еще недавно пришлось
гдѣ-то прочесть вѣрное замѣчаніе; въ этомъ—объясненіе того равноду-
шія, съ которымъ большею частью женщины относятся къ Диккенсу.
Онѣ чувствуютъ, что тайники ихъ сердца для него недоступны. Я знаю
только два исключенія. «Давидъ Копперфильдъ» и «Большія ожиданія».
Конечно, исторія увлеченія Давида и его женитьба далека отъ страсти,
и самый образъ Доры неспособенъ внушить такую страсть (хотя, все-
таки, онъ несравненно привлекательнѣе добродѣтельной и безплотной
Агнесы). Но здѣсь Диккенсъ разсказывалъ о самомъ себѣ, о своихъ
переживаніяхъ, здѣсь онъ создалъ что-то трогательное, искреннее и
милое. Мы хорошо сознаемъ, что Дора, бъ своихъ собственныхъ интере-
сахъ, должна была рано умереть, и другой романъ «Крошка Дорритъ»,
показалъ намъ, что не умри «жена-ребенокъ» во время, она со временемъ
превратилась бы въ весьма несносное существо, въ смѣшную, недалекую,
жалкую Флору Въ «Большихъ ожиданіяхъ»,—по моему, одномъ изъ
совершеннѣйшихъ шедевровъ Диккенса,—тоска безнадежной любви
юнаго героя къ гордой, безсердечной Эстеллѣ изображена съ неожи-
данной тонкостью и глубиною. «Ни олной счастливой минуты не вы-
падало на мою долю въ ея обществѣ, а между тѣмъ я двадцать четыре
часа въ сутки только и мечталъ о счастьѣ быть всю жизнь около нея»:
этоть основной мотивъ неудачной, несчастной любви, терзаемой рев-
ностью, разработанъ мастерски, удивительно правдиво и жизненно.
Заключительная страница романа, этотъ очаровательный аккордъ, въ
которомъ сквозь мягкую, нѣжную грусть слышится ликующій возгласъ
найденнаго, наконецъ, счастья,—принадлежитъ къ лучшимъ созданіямъ
не только Диккенса, но и всей англійской литературы.

Исключенія, какъ всегда, подтвеождаютъ правило. Ско къ данномъ
случаѣ гласитъ, что сила Диккенса не въ изображеніи чунстЕЪ вообще,
любовной страсти,—въ особенности. И съ этой точки зрѣнія десятки
романистовъ, сравнительно съ нимъ второстепенныхъ, и умнѣе, и инте
реснѣе, и правдивѣе, и разнообразнѣе его. Ни одинъ изъ такихъ дюжин-

Начало цСкгіаіта8 СагоІ11

„ИСТОРІЯ ЗАПАДНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ*.

Ч. Диккенса (факсимиле).

И»д. Т-»а ЯМІРЪ“.



ныхъ романистовъ не согрѣшилъ бы, напримѣръ, той нелѣпой и растя-
нутой сценой еъ «Давилѣ Копперфильдѣ», гдѣ молоденькая жена стараго
д ра Стронга согат риЫісо декламируетъ свою напряженно-возвышен-
ную и фразистую исповѣдь, кончающуюся восторженнымъ гимномъ,
воспѣвающимъ стараго супруга,—или грубо-мелодраматической
сценой, гдѣ героиней является вторая жена мистера Домби, бѣжавшая
отъ супруга съ неправдоподобнымъ «злодѣемъ» Каркеромъ только для
того, чтобы насмѣяться надъ послѣднимъ. И все же они будутъ безна-
дежно забыты, тогда какъ Диккенсъ никогда не устарѣетъ. Остается
показать, почему это такъ.

। •}	,-Е‘ 	>

III.

Сила и прелесть Диккенса заключаются, прежде всего, въ неисто-
щимомъ богатствѣ его фантазіи, въ прихотливомъ разнообразіи его
выдумокъ. Онъ—захватывающій разсказчикъ. Вы взяли въ руки его
книгу, прочли первыя пять страницъ,—и вы уже не оторветесь отъ него-.
Онъ свелъ васъ въ новый міръ, страшно интересный, яркій, незнакомый
вамъ, но сразу ставшій вамъ близкимъ, возбудившій въ васъ ч симпатіи
и отвращеніе, заставляющій васъ смѣяться и, плакать, умиляться и
негодовать. Вы имъ зачарованы и до послѣдней страницы не уйдете
изъ-подъ его обаянія, ни на минуту не охладѣете къ нему, рѣдко-рѣдко
почувствуете скуку или равнодушіе. Сипа и яркость этой фантазіи
такова, что вы забываете, читая Диккенса, о всѣхъ тѣхъ недостаткахъ,
о которыхъ догадаетесь только потомъ, освободившись отъ чаръ кудес-
ника. Тогда вы замѣтите и неправдоподобность фабулы, и дѣланность
многихъ положеній, и вычурность чувствъ, и частыя: излишества стиля
Не все это—потомъ, все это —когда вы остыли, успокоились. Все же
вы были въ его власти. И сколько бы разъ вы къ нему ни возвраща-
лись,—результатъ будетъ все тотъ же. Случайно открывЪі-Т'У или другую
его книгу, прочитавъ первую попавшуюся страницу, вы .станете на-
долго его плѣнникомъ, онъ васъ не отпуститъ, пока вы не дочитаете
до конца, а потомъ сначала, до той случайной страницы-, на хегорой
онъ васъ поймалъ. Выше былъ приведенъ анекдотъ о больномъ, радо-
вавшемся, что до смерти успѣетъ еще прочитать очередный выпускъ
«Пиквика». Въ книгѣ Форстера мы находимъ другой .примѣръ,—по-
жалуй, столь же краснорѣчивый. Оказывается, что во время перего-
воровъ Бисмарка съ Жюлемъ Фавромъ полъ стѣнами осажденнаго Па-
рижа въ ожиданіи откоытія бомбардировки, Мольтке, сидѣвщій.тутъ же
въ углу комнаты, забывъ все на свѣтѣ, не отрываясь читалъ. «Крошку
Дорритъ»...

Блескъ и богатство фантазіи Диккенса соединяются съ другимъ
свойствомъ его генія, очень ярко подчеркнутымъ у Тэна Я говорю
объ изобразительной силѣ писателя, благодаря которой все, чего бы
онъ ни коснулся, оживаетъ, стоитъ передъ нашими глазами съ ясностью
и реальностью подлинной картины,—даже болѣе того, подлинной дѣй-

Исторія западной литературы.

5*

ствительности. Послѣ того, какъ вы прочтете описаніе бури въ «Давидъ
Копперфильдѣ», она вамъ меоещится, какъ нѣчто пережитое, словно
вы дѣйствительно ѣхали въ эту зловѣщую сентябрьскую ночь вмѣстѣ
съ героемъ разсказа въ старомъ дилижансѣ изъ Лондона въ Ярмутъ,
борясь съ бушующимъ вѣтромъ, пообиваясь къ морю, ощущая на губахъ
его пѣну, чувствуя его соленыя брызги,—слсвяс вы видѣли своими гла-
зами эту ночную картину встревоженнаго города, этихъ плачущихъ
женщинъ, взволнованныхъ старыхъ рыбаковъ, словно вы были свидѣ-
телемъ гибели корабля и вмѣстѣ съ Давидомъ нашли трупъ Стирфорса
на берегу. Старая баржа, въ которой живетъ семейство Пэгготти, школа
Салемъ-Гаузъ, запущенная, десятки лѣтъ нетронутая комната, въ ко
торой обманутая невѣста живетъ безвыходно, не снимая вѣнчальнаго
платья, улица Тома-Отшельника («Холодный домъ»), странствующій
театръ мистера Крэммлеза («Николай Никльби»), революціонный Па
рижъ («Разсказъ о двухъ городахъ»), внутренность лавки древностей,
или эта изумительная жгучая картина, которой открывается романъ
«Крошка Дорритъ»,—панорама Марсели, изнывающей подъ лучами
раскаленнаго полуденнаго солнца, или дивныя описанія собора въ
«Эдвинѣ Друдѣ» и т. д., и т. д.,—цѣлый калейдоскопъ безпрестанно
смѣняющихся образовъ, неизгладимыхъ изъ памяти. И въ особенности
могуча эта сила въ живописаніи Лондона того времени. Кажется, что
когда-то, давнымъ давно, вы тамъ были, жили этой сказочной жизнью,
потомъ забыли ее,—и вотъ теперь она воскресла передъ вами, заиграла
всѣми своими красками, стала для васъ такой же реальной, какъ и
окружающая васъ настоящая жизнь.

Но и богатство фантазіи, и сила изобразительности окажутся второ
степенными свойствами генія Диккенса, если сопоставить ихъ съ дру
гимъ драгоцѣннѣйшимъ его даромъ: онъ, прежде всего, творче-
скій геній, давшій обоазы живыхъ людей, отличающихся только
тѣмъ отъ людей во плоти, что они безсмертны. Бъ концѣ-концовъ, вѣдь
это есть высшее проявленіе художественнаго творчестза, роднящее
художника съ божествомъ. Въ галлереѣ лицъ любого изъ первоклассныхъ
писателей можно найти многихъ, о которыхъ сразу скажешь: какъ это
правдоподобно, какъ это похоже на тѣхъ людей, которыхъ я знаю, съ
кѣмъ ежедневно сталкиваюсь. Но это именно только сходство, болѣе
или менѣе тонко схваченное, это копія жизни, а не сама жизнь. Только
немногіе одарены той высшей способностью художественнаго синтеза,
которая изъ тысячи мельчайшихъ чертъ, разсѣянныхъ въ окружающей
дѣйствительности, собираетъ нѣчто цѣльное, единое, и, вдохнувъ въ это
цѣлое живую душу, обогащаетъ міръ типической безсмертной человѣ-
ческой особью. Въ нашей литературѣ такой способностью обладалъ
въ наивысшей мѣрѣ Гоголь. Чичиковъ, Маниловъ, Собакевичъ, Хле-
стаковъ, вся галлерея «Ревизора», Акакій Акакіевичъ—не «списаны
съ натуры», они, вмѣстѣ съ тѣмъ, не только герои романа, пьесы, раз-
сказа. Для каждаго изъ насъ они—живые люди, болѣе живые, чѣмъ
многіе изъ тѣхъ, съ кѣмъ мы ежедневно встрѣчаемся. Они обладаютъ

какою-то самостоятельной жизнью, независимой отъ фабулы, отъ на-
мѣреній автора. Они историческія лица, поскольку въ нихъ отразились
особенности эпохи, страны. Но они въ то же время вѣчно юны, вѣчно
новы, общечеловѣчны, общепонятны именно этими своими общечело-
вѣческими чертами. Таковы у Диккенса мистеръ Пиквикъ и слуга его,
неподражаемый Сэмъ Уэллеръ; таковъ Микоберъ, этоть. по выраженію
Честертона, сверхчеловѣкъ, которымъ мы можемъ только любоваться,
не зная, что сказать о немъ: таковъ ханжа, лицемѣръ, святоша Пекс-
ниффъ: такова изумительная мистриссъ Гэмпъ, зтотъ во-истину шекспи-
ровскій типъ. Какъ говоритъ Честертонъ, всѣ эти образы льнутъ къ
намъ и властвуютъ надъ нами. Если бы мы могли ихъ забыть, мы бы
никогда этого не захотѣли; если бы мы захотѣли, мы никогда бы не
смогли ихъ забыть. Я назвалъ -олько высшія вершины, которыхъ дости-
галъ Диккенсъ. Но въ каждомъ его романѣ тѣснятся ряды другихъ лицъ,
быть можетъ, не столь огромныхъ по своему художественному значенію,
но не менѣе яркихъ, выпуклыхъ, не менѣе живыхъ. Сни принадлежатъ
къ самымъ разнообразнымъ слоямъ общества. Среди нихъ есть и такіе
безподобные представители аристократіи, какъ сэръ Лестеръ Дедлокъ
(«Холодный домъ>>) или кузенъ Фениксъ (изъ «Домби и сынъ»), есть и
подонки, какъ конвикты въ «Большихъ ожиданіяхъ», воры и разбойники
въ «Оливеръ Твистѣ^. Есть банкиры, биржевики, актеры, писатели,
рабочіе, купцы, священники, судьи, чиновники, просто свѣтскіе люди,
есть умные и глупые, простые и лукавые, лицемѣры и святыя души:
словомъ, цѣлый міръ, безконечное разнообразіе жизни.

Основной тонъ міросозерцанія и художественной сущности Дик-
кенса—юморъ, и созданные имъ безсмертные типы—юмористическіе
Но юморъ Диккенса, сверкающій и кипящій, далекъ отъ пессимизма
Бъ этомъ коренная черта, отдѣляющая его отъ творца «Мертвыхъ душъ»
и «Миргорода,;. По крайней мѣрѣ, трое изъ перечисленныхъ высшихъ
созданій творческаго генія Диккенса—Пиквикъ, Сэмъ Уэллеръ, Мико-
беръ—не отрицательные типы. Мы смѣемся съ ними и надъ ними, но
въ смѣхѣ нашемъ пѣгъ ни горечи, ни злобы. Мы ихъ любимъ, мы чув
ствуемъ вь нихъ что-то безконечно привлекательное. Даже въ такихъ
опредѣленно-отрицательныхъ образахъ, какъ Пексниффъ или мистриссъ
Гэмпъ, мы находимъ что-то «вкусное»,—они сами по себѣ доставляютъ
намъ наслажденіе, по своему, и они милы, какъ художественные перлы.
И ужъ, конечно, они въ тысячу разъ интереснѣе многихъ сотенъ людей,
которыхъ мы ежедневно встрѣчаемъ. Порою они карикатурны, порою
юморъ грубѣетъ, переходитъ въ шаржъ, комизмъ граничитъ съ фарсомъ
Отсюда—другой ходячій упрекъ, особенно распространенный въ самой
Англіи: Диккенсъ «вульгаренъ». Да, пожалуй, онъ вульгаренъ, какъ
вульгарны Шекспиръ, Сервантесъ, Гоголь, потому что онъ- -сама жизнь,
въ которой только ничтожная, незамѣтная частица принадлежитъ утон-
ченному, изящному, элегантному. Онъ вульгаренъ, поскольку онъ
экспансивенъ, поскольку онъ безудерженъ въ смѣхѣ и въ рыданіяхъ,
поскольку въ немъ нѣтъ ничего напускного, неискренняго. По при

всемъ томъ, нѣтъ писателя болѣе чистаго, болѣе возвышеннаго въ обще-
человѣческомъ смыслѣ. Тэнъ называлъ его «ип гпаііге бе тогаіе». Да, это
такъ. Онъ былъ чуждъ дидактизма, но нравственные уроки вытекаютъ
непосредственно изъ его твореній такъ же, какъ они вытекаютъ изъ самой
жизни для всякаго пристальнаго и вдумчиваго наблюдателя.

Но было бы неправильно и односторонне видѣть въ Диккенсѣ только
юмориста, считать его только забавникомъ. Мы уже видѣли въ опи-
саніяхъ смертной казни, до какой высоты могъ подниматься у Диккенса
антиподъ юмора—трагизмъ. И трагическія стороны человѣческой жизни,
личной и общественной, «невидимыя міру слезы», противорѣчіе между
требованіями морали и суровыми законами жизни, страданія пасынковъ
этой жизни, невознаградимыя и безысходныя.—вс.е это отразилось
съ потрясающей яркостью въ творчествѣ великаго писателя. И удиви-
тельное дѣло! Поскольку драматизмъ отдѣльныхъ діалоговъ и сценъ у
Диккенса склоненъ переходить въ театральность, въ мелодраму, по-
стольку самыя картины, трагическія картины жизни, имъ рисуемыя,
никогда не перестаютъ быть правдивыми и глубоко искренними. До-
статочно вспомнить описаніе рабочаго дома въ «Оливерѣ Твистѣ»,
тюрьмы въ «Крошкѣ Дорритъ», или потрясающее описаніе суда надъ
бѣжавшимъ конвиктомъ въ «Большихъ ожиданіяхъ».

IV

Въ свсемъ бѣгломъ очеркѣ я не касаюсь задачъ общелитературнаго
изслѣдованія и только мимоходомъ могъ бы коснуться связи Диккенса
съ его предшественниками, современниками и преемниками, значенія
его въ исторіи англійскаго романа, его техники, особенности его стиля.
Въ концѣ концовъ, по отношенію къ Диккенсу всѣ эти вопросы мало
интересны. Никто не станетъ отрицать, что Диккенсъ имѣлъ предтечъ
въ лицѣ Смоллета и Фильдинга, что ихъ вліяніе на его литературную
манеру чувствуется особенно въ первую эпоху. Все же Диккенсъ, какъ
литературное явленіе, настолько самобытенъ, настолько непохожъ на
кого бы то ни было, что всѣ изысканія «преемственности» заранѣе обре-
чены на неудачу. По той же причинѣ Диккенсъ не создалъ никакой
школы. Да у него и не было никакихъ твердо установленныхъ литера-
турныхъ догматовъ.

Енѣ своего собственнаго творчества Диккенсъ мало занимался
литературой, мало интересовался ею. Любопытно сравнить въ этомъ
отношеніи его письма съ письмами Флобера. Для Флобера литература,
своя и чужая,—все въ жизни, и внѣ ея онъ ко всему болѣе или менѣе
равнодушенъ. Его письма кишатъ литературными оцѣнками, мѣткими,
порою убійственными, критическими отзывами: онъ изливалъ въ нихъ
свои восторги, онъ почти ни о чемъ другомъ не пишетъ даже съ любов-
ныхъ письмахъ своихъ. Наоборотъ, читая письма Диккенса, мы встрѣ-
чаемъ въ нихъ тстъ же блестящій юморъ, ту же жизнерадостность, то же
разнообразіе, какъ и въ его творчествѣ, но мы почти никогда не чув-

ствуемъ въ немъ литератора, мы не найдемъ и слѣда критики, онъ какъ
будто игнорируетъ все, что внѣ его и помимо его дѣлается въ литературѣ.
Его біографъ Форстеръ говоритъ, что для своихъ друзей Диккенсъ былъ
пріятнѣйшимъ товарищемъ, съ которымъ они забывали, что онъ когда-
либо что-нибудь написалъ, и чувствовали лишь прелесть и обаяніе его
натуры. Онъ въ самомъ дѣлѣ не былъ книжнымъ человѣкомъ. Жизнь
для него была интереснѣе книгъ. Жизнь, а не книга, отразилась въ его
творчествѣ, никакихъ «художественныхъ теорій» нельзя вывести изъ
изученій Диккенса. Напротивъ, онъ какъ будто опрокидываетъ всѣ
общепринятые каноны художественнаго творчества. Онъ не вынашивалъ
своихъ произведеній,—для него было бы немыслимо биться, подобно
Флоберу, цѣлыми недѣлями надъ одной страницей, производить юве-
лирную работу надъ каждой строкой, каждымъ словомъ. Онъ писалъ
сплеча, съ необыкновенной быстротой, доходя иногда до восьми печат-
ныхъ страницъ въ день, зачастую безъ обдуманнаго плана, не зная
къ какому исходу приведетъ его фантазія. Въ его письмахъ мы не на-
ходимъ никакихъ слѣдовъ мукъ творчества. Напротивъ, они дышатъ
восторгомъ, энтузіазмомъ, веселостью этого творчества. Писаніе для
него было наслажденіемъ, радостью. Случалось, что внѣшнія пустяшныя
причины побуждали его совершенно мѣнять первоначально задуманные
характеры того или другого дѣйствующаго лица. Случалось, что онъ
просилъ Форстера сдѣлать въ корректурѣ тѣ или другія измѣненія
по своему усмотрѣнію. Какъ уже было упомянуто, случалось ему писать
нѣсколько вещей заразъ. Омъ совершенно не заботился с гаомоніи и
стройности внѣшней формы своихъ произведеній. Ихъ «интриги» часто
до-нельзя запутанны, сложны, даже непонятны. Совершенно невозможно
разсказать связно, ясно и въ короткихъ словахъ содержаніе многихъ
изъ нихъ. Все это, конечно, никуда не годится для всякаго другого,
но не для Диккенса. Его примѣръ лучше всего доказываетъ тщету вся-
кихъ художественныхъ теорій, противополагая ихъ спорамъ и взаим-
нымъ противорѣчіямъ наглядные, безспорные образцы вѣчнаго искусства.

Въ день столѣтняго юбилея Диккенса въ газетѣ «Оаііу Меѵто», ко-
торую онъ основалъ, о немъ были сказаны такія слова:

«Какъ ни велико художественное значеніе Диккенса, какъ ни огромна
наша признательность къ нему, какъ къ создателю міра, гдѣ вѣчно
будетъ свѣтить солнце, мы думаемъ, что онъ былъ не менѣе великъ въ
смыслѣ создателя современной Англіи, и что не менѣе велика наша
признательность къ нему, какъ къ борцу за болѣе гуманные законы и
болѣе справедливую общественность. Возьмите его въ цѣломъ, и вы
скажете, что въ безсмертномъ свиткѣ именъ великихъ англичанъ нѣтъ
•такого, которое стояло бы впереди имени Чарльза Диккенса».

БИБЛІОГРАФІЯ.

РУССК. ПЕРЕВОДЫ; «Полное собраніе сочиненій Диккенса»— -изд.
Павленкова, 10 тт.; изданіе бр. Пантелѣевыхъ. 35 тт.; перев. И. Введенскаго
въ прилож. «Природа и Люди», изд. Сойкина, 1909 г.

АНГЛІЙСК. ИЗДАНІЕ наиболѣе точное; ТЪе ’Уогкз о! Біскепз, Ыеѵ/
Сепіигу БіЬгату. БонЗ., ЕсііііЬ. Не\ѵ Іогк, 1899 и слл. 14 тт. Ср также Кііѣоп,
Тке аиіо^гарк Ебіііоп оі Сотріеіе Ѵ/огкз, 56 ѵѵ., Не\ѵ Іогк, 1902. Общсдоступн
изданія ТаисЬпііг Ебіііоп.

БІОГРАФІИ И КРИТИЧЕСК. РАБОТЫ: Рогзіег, БіГе оі Біскепз,
1872—74, 3 ѵѵ. С'ЬегзіеНоп, БЛе оі СИ. Б., ЫС6, М.-]огк. (Иеівіпв, СЪ. Б., а
сгііікаі Біигіу, 1399, М.-]орк. РКхдсгоШ, Тке Нізіоту оі Рікѵіск, 1891. Ггей.
Кіі оп, Біскепз апб кіз ІПизігагогз, Бопб. 1399. Его-же, СЪ, Б_, Ъіз ІЛе, ѵ/гі-
Ііп^з апб РегзопаІЛу. а изеГи! сотрепдіит. 1902.—Письма изд. и въ ТаискпИд
Еаігіоп.—Словарь: СіІЬегі А. Рісгее, ТЪе Біскепз БісНопагу 1872—78. Жур-
Іалъ, посвященн. изслѣдованіямъ. о Б.—«Тке Біскепзѵап» выходитъ съ
19о5 г. понынѣ.

Рабочій столь и стулъ Теккерея.

ГЛАВА III

ВИЛЬЯМЪ ТЕККЕРЕЙ.

Пр.-дац. К. О. Тіандера.

I.

Литературная дѣятельность Теккерея до «Ѵаиііу Гаіг».

Одни писатели приковываютъ къ себѣ всеобщее вниманіе уже съ
перваго своего произведенія, какъ, напримѣръ, Байронъ, и по отно-
шенію къ такимъ явленіямъ задача историка литературы болѣе сложна
изъ-за отсутствія видимыхъ путей, приведшихъ автора на вершину на-
родной популярности. Другіе достигаютъ успѣха только послѣ упор
ныхъ исканій и прилежнаго труженичества, и здѣсь, конечно, исто-
рикъ не можетъ жаловаться на скудость біографическаго матеріала
для освѣщенія творческихъ началъ. Къ послѣдней группѣ писателей
принадлежалъ Теккерей. Когда онъ на 35-омъ году жизни написалъ
свой первый романъ «Ѵапііу Гаіг», упрочившій его славу и до сихъ поръ
оставшійся самымъ популярнымъ его произведеніемъ, то ни одинъ книго-
издатель не согласился издать этой книги. Романъ Теккерея увидѣлъ
свѣтъ отдѣльными выпусками, благодаря содѣйствію издательства юмо-
ристическаго журнала «РипсЬ», въ которомъ авторъ сотрудничалъ со
дня его основанія. Вообще, первому художественному произведенію

Теккерея предшествовалъ, какъ тяжелый журналистическій опытъ,
такъ и многосторонняя школа жизни.

Зилвямъ Теккерей (ѴДІІіаш ТпасКегау, 1811—1863)
родился въ Калькуттѣ, гдѣ его отецъ состоялъ на службѣ въ Остъ-
индской Компаніи. Но въ Индіи ему пришлось остаться недолго:
умеоъ его отецъ, и мальчика, едва достигшаго 6-лѣтняго возраста,
увезли въ Англію. Такимъ образомъ, Теккерей остался чуждъ быту
Индіи, ввести который въ литератуоу выпало на долю Киплинга,
въ романахъ Теккерея англійская молодежь ѣдетъ въ Индію слу-
жить, но никогда авторъ не пытается разсказать намъ что-нибудь
объ зтой странѣ. Онъ ее, по просту говоэя, не зналъ. Впечатлѣнія
его начинаются школьными годами, проведенными имъ въ СЬагіегѣоизе-
ЗсНооі въ Лондонѣ. Нельзя сказать, чтобы школа много дала Теккерею,—
нѣтъ, онъ принадлежалъ къ тѣмъ юношамъ, которые, благодаря архаиче-
скому характеру школьной системы, развиваются вопреки школѣ. Глав-
ными предметами названной школы было изученіе латинской и грече-
ской грамматикъ,—Теккерей увлекался родной литературой и рисова
ніемъ. Вѣроятно, онъ уже на школьной скамьѣ сталъ самъ пописывать.
Во всякомъ случаѣ. Теккерей уже въ школѣ былъ тѣмъ наблюдателемъ
жизни, какимъ мы узнаемъ его въ романахъ. Вь каждомъ изъ нихъ школь-
нымъ годамъ героевъ отводится значительное, мѣсто. Здѣсь неизмѣнно
повторяются двѣ черты: жестокое обращеніе старшихъ учениковъ съ
младшими и презрительное отношеніе аристократовъ (родовыхъ и де-
нежныхъ) къ дѣтямъ мелкой буржуазіи. Вспомнимъ только Коффа изъ
романа «ѴапіГу Раіг», который тиранизируетъ своихъ младшихъ това-
рищей не хуже, чѣмъ плантаторъ своихъ рабовъ: одинъ чиститъ ему са-
поги, другой поджариваетъ ему хлѣбъ, третій собираетъ и приноситъ
ему мячи, когда онъ играетъ, четвертый , перелѣзая черезъ заборъ школь-
наго двора, покупаетъ ему коньякъ и т. д. Малѣйшее неповиновеніе
наказывается побоями. Величайшимъ событіемъ въ жизни школы явился
протестъ Доббина, сына торговца колоніальными товарами, противъ
Коффа. Доббинъ оказался лѣвшой—обстоятельство, всвсе не принятое
во вниманіе Коффомъ. Дѣйствуя лѣвой рукой, Доббинъ обработывалъ
своего противника до тѣхъ попъ, пока тотъ не свалился наземь и больше
не въ состояніи былъ бороться. «Представьте себѣ,—пишетъ Теккерей,'—
короля Георга ІП, когда ему принесли первую вѣсть о возстаніи сѣ-
веро-американскихъ колоній, вообразите себѣ чугуннаго Голіафа,
когда выступилъ маленькій Давидъ и вызвалъ его на единоборство, и
вы поймете чувства мистера Реджинальда Коффа, когда ему преподнесли
этотъ вызовъ».—Соціальный сдвигъ въ англійскомъ обществѣ сталъ исход
ной точкой творчества Теккерея.

Два года Теккерей провелъ при университетѣ въ Кембриджѣ, уча
ствуя въ студенческомъ клубѣ «Ппіоп ОеЬаііп^ СІыЬ» и пріобщаясь къ
радикальному образу мыслей. Вперьые онъ выступаетъ передъ публи-
кой вь качествѣ писателя, участвуя въ студенческомъ журналѣ «ЗпоЬ».
Съ одной стороны, школа не выработала еъ Теккереѣ опредѣленнаго

интереса къ наукѣ, съ другой—жажда жизненныхъ впечатлѣній, пред
вѣстникъ художественнаго таланта, ззала его въ даль. Еще будучи сту-
дентомъ, Теккерей выпросилъ себѣ у своего воспитателя отпускъ якобы къ
своему другу въ провинцію, на самомъ же дѣлѣ онъ поѣхалъ въ Парижъ.
Эта экскурсія рѣшила его судьбу въ томъ смыслѣ, что Теккерей въ томъ
же 1330 году отправился путешествовать по континенту, прервавъ на-
всегда свои университетскія занятія,

Теккерей посѣтилъ Парижъ и Римъ, а зиму 1830—31 г. провелъ
ьъ Веймарѣ. Любопытно, что Теккерей не раздѣлялъ увлеченія произве-
деніями Гёте, весьма распространеннаго тогда среди англійской интел-
лигенціи и особо отмѣченнаго нами у Бульвера. Шиллеромъ Теккеоей
увлекся такъ, что писалъ: «Я читалъ Шекспира въ переводѣ на нѣмецкій
языкъ; если бы я могъ такъ же перевести Шиллера на англійскій языкъ,
то гордился бы тѣмъ, что оказалъ благодѣяніе своему отечеству... Я ду-
маю, что этотъ поэтъ уступаетъ только Шекспиру1» Относительно же
Гёте встрѣчаемъ такое признаніе: «Я прочелъ «Фауста» съ наслажденіемъ,
конечно, хотя съ меньшимъ, чѣмъ я ожидалъ». На «Вертера» Теккерей
сочинилъ впослѣдствіи пародію, начинающуюся такъ:

Ѵ/егГНег Ьасі а Ісѵе іог СЪагіоЫе

5исЪ аз ѵ/огсіз соиісі пеѵег иііег;

Ѵ/ои1гі уои кпоуг Ьоѵ Гігзі Ъэ гпеі Ъег?
8Ъе ѵ^аз оиіііп^ Ъгеасі апі ЪиМег *).

Когда эта любовь, «котсрую нельзя было выразить словами», при-
вела Беотера къ самоубійству, Шарлотта, посмотрѣвъ на его трупъ
вернулась къ своимъ обычнымъ занятіямъ—готовить хлѣбъ съ масломъ;
Въ романѣ «Ѵапііу Раіг» высшее общество Лондона, къ которому Текке-
рей относится крайне отрицательно, характеризуется тѣмъ, что «тамъ
еще читаютъ «Вертера», а «Ѵ/аЫѵегѵгапШзсЬаіѣеп» Гёте считаютъ нази1
дательной моральной книгой» (ап есШуіпд тогаі Ьоок). Отсюда ясно,
что Теккерей смотрѣлъ на эту книгу какъ на безусловно безнравственное
чтеніе. Это непріятіе Гёте указываетъ на основную особенность душев-
наго склада Теккерея—на преобладаніе ума надъ эмоціональной сто-
роной его натуры. Такая умственность является необходимымъ усло-
віемъ для каждаго моралиста, такъ какъ осужденіе порока предпола-
гаетъ извѣстную долю непониманія его психологическихъ началъ. Тек-
керей органически не подходитъ къ «Вертеру», «Фаусту» и другимъ
произведеніямъ Гёте, основаннымъ на поэзіи сердца. Но Шиллеръ съ
его остроумными антитезами и съ характерами, построенными по опредѣ-
леннымъ, не очень сложнымъ моральнымъ формуламъ, встрѣтилъ, разу-
мѣется, большее у него сочувствіе. Вообще же, нѣмцы не нравились
Теккерею и изображены въ его романахъ всегда въ карикатурномъ
видѣ Онъ потѣшался надъ ихь сентиментальностью, надъ обычаемъ ихъ
мужчинъ цѣловаться, надъ ихъ болтливостью.

*) Бартеръ воспылалъ къ Шарлоттѣ такою любовью, которую нельзя было
выразить словами; угодно ли вамъ знать, при какихъ обстоятельствахъ онъ съ
нею познакомился? Она приготовляла хлѣбъ съ масломъ.

Впрочемъ, Теккерей относился еще строже, пожалуй, къ современ-
ной ему французской литературѣ и къ французамъ, хотя очень любилъ
Парижъ и часто посѣщалъ этотъ городъ. Но это осужденіе Франціи свя
зано въ значительной степени со случайными, и поэтому преходящими,
обстоятельствами, вызванными царствованіемъ Луи Филиппа. «Въ своей
способности,—писалъ Теккерей,--поглощать, выражать и совершать вздоръ
(ЬитЬи^з) французская нація, начиная самимъ королемъ, оставляетъ
за собой всѣ народы земли». Въ другомъ мѣстѣ своихъ «Парижскихъ
очерковъ» (Рагіз ЗкегсЬ Воок) Теккерей поясняетъ свой суровый
отзывъ о французахъ такимъ образомъ: «Я съ трудомъ могу представить
себѣ, чтобы во Франціи могло быть что-нибудь серьезное—все кажется
тамъ хвастовствомъ, мишурой и комедіей (гапі, ііпзеі апб зга^е-ріау).
Лже-свсбода, лже-монархія. лже слава, лже-справедливость —ой сііаЫе
сіопс Іа ѵегііё ѵа-ѣ-еііе зе шсЬег!» Не забудемъ, что Теккерей принадле-
жалъ къ тому поколѣнію англичанъ, которое слѣдовало за Ватерлоо и
считало себя въ правѣ относиться съ пренебреженіемъ къ Франціи. Тек-
керей быль совершенно чуждъ историческому взгляду, разсматриваю-
щему революціи 1789, 1830 и 1848 гг., а также и Наполеона, какъ свя
занныя между собой звенья одной изъ любопытнѣйшихъ драмъ, пережи
тыхъ когда либо культурной націей Во всѣхъ перипетіяхъ этой драмы
Теккерей видѣлъ только одно—ЬитЬи^з. Въ такія ошибки впадетъ
всякій, кто къ историческому процессу приложитъ мѣрку прописной
морали. Итакъ, въ видѣ второй отличительной черты Теккерея къ слабо
развитой эмоціональности приходится прибавлять отсутствіе истори
ческаго чутья.

Сила Теккерея была въ его наблюдательности. Вѣрный глазъ ри-
совальщика пришелъ на помощь поэту. Еще въ школѣ онъ рисовалъ
иллюстраціи къ «Донъ-Кихоту», «Робинзону Крузо», «Отрантскому
замку» и другимъ любимымъ своимъ книгамъ. Рѣдкое письмо его универ
ситетскихъ годовъ не сопровождалось какимъ-нибудь рисункомъ. Въ
Парижѣ Теккерей посѣщаетъ рисовальную школу, копируетъ Ватто
въ Луврѣ и всецѣло посвящаетъ себя живописи. Н© дальше карика-
туры и иллюстрацій Теккерей не пошелъ. Бъ 1836 г. Теккерей издалъ
6 рисунковъ подъ заглавіемъ «Ріоге апб ДёрЬіг», но они успѣха
не имѣли. Тогда же Теккерей предложилъ иллюстрировать «Пиквика»
Диккенса, но пробные его рисунки не встрѣтили одобренія. Пришлось,
за немногими исключеніями, ограничиться иллюстраціей собственныхъ
сочиненій. Хотя рисовальщикъ Теккерей такимъ образомъ долженъ
былъ убѣдиться въ безплодности своихъ начинаній, но занятія живо-
писью не прошли безслѣдно для писателя,—и въ томъ и въ другомъ искус-
ствѣ онъ научился передавать только то, что видѣлъ.

Съ 1833 г. начинается постоянное сотрудничество Теккерея въ
періодическихъ изданіяхъ. Отдѣльными книжками вышли его кор-
респонденціи изъ Парижа—«Рагіз ЗкеісЬ Воок», изъ Ирландіи—«Ігізѣ
ЗкеісЬ Воок» и изъ Египта—«Егот СотЫП іо Огапб Саіго». Другую
группу составляютъ его сатирическіе очерки изъ жизни лондонскаго

общества. Таковы', напримѣръ, письма слуги Еллоплеша—«ТеІІоѵрІизИ
Ссггезропгіепсе», раскрывающаго всю подноготную англійской аристо-
кратіи. «ЗІтаЬЬу Сепбееі» (Пустое дворянство) направлено противъ
лживости положенія и поведенія привилегированныхъ классовъ. Ду-
тыя спекуляціи торговыхъ компаній обнажаетъ другой очеркъ—
«Нізіогу оі Батие] ТіітагзЬ ап.а Діе Сгеаі Но^апу Біатопсі». Третьей
темой Теккерея были литературныя рецензіи, отъ которыхъ больше всего
досталось Бульверу. Интересъ послѣдняго къ міру преступниковъ вы
звалъ искреннее возмущеніе Теккерея; другой точкой расхожденія этихъ
писателей была зависимость Бульвера отъ нѣмецкой литературы вообще
«Вертера» и «Вильгельма Мейстера» ьъ частности. Теккерей обладалъ
въ поразительной степени даромъ пародіи. Такъ, его разсказъ-пародія
«Саіѣегіпе», гдѣ дѣйствующія лица сплошь мошенники, разбойники
или убійцы, былъ принятъ всерьезъ за произведеніе Бѵльвера. Впо-
слѣдствіи Теккерей написалъ цѣлую серію пародій «Ргіге Моѵеі-
Іізіз» (Премированные новеллисты), среди которыхъ «СосШп^зЬу
Ьу Б. БІіге'йгзЬеггу Езр.» является выпадомъ претивъ Дизраэли за его
идеализацію еврейскаго народа.

Въ 1841 г. былъ основанъ юмористическій журналъ «Р и п с Ь»,
являющійся до настоящаго дня наиболѣе распространеннымъ англій-
скимъ изданіемъ этого жанра. Названіе придумано отъ РипсЬіпеІІо
(франц. РоІісЬіпеІІе), и на заглавномъ листѣ красовалась горбатая фи-
гура этого главнаго персонажа англійской кукольной комедіи. Здѣсь
появились наиболѣе цѣнныя журнальныя статьи Теккерея, частью
собранныя подъ заглавіемъ «Воок оГ ЗпоЬз». Снобами *) Теккерей
заинтересовался уже въ Кембриджѣ, когда сталъ сотрудничать въ сту-
денческомъ журналѣ «ЗпоЬ». Теперь горизонтъ его расширился, взглядъ
навострился, и Теккерей находитъ представителей этой породы людей
чуть ли ни во всѣхъ слояхъ общества и профессіяхъ. Онъ изучаетъ коро
левскихъ снобовъ, придворныхъ снобовъ, купеческихъ снобовъ, воен-
ныхъ снобовъ, духовныхъ снобовъ, университетскихъ снобовъ, литера-
турныхъ снобовъ, либеральныхъ снобовъ, консервативныхъ снобовъ,
радикальныхъ снобовъ, снобовъ, дающихъ рауты, снобовъ, дающихъ
обѣды, континентальныхъ снобовъ, снобовъ-англичанъ на континентѣ,
наконецъ, провинціальныхъ снобовъ. Что же такое снобъ? «Слово зпоЬ,—
поясняетъ Теккерей,—нашло себѣ мѣсто въ нашемъ добромъ англійскомъ
словарѣ. Можетъ быть, мы не въ состояніи точно опредѣлить его зна-
ченіе. Мы не можемъ сказать, что такое снобъ, гакъ же какъ мы не можемъ
точно опредѣлить остроуміе, юморъ или вздоръ (НитЬи^), но мы пре-
красно знаемъ, что это такое». Въ третьей главѣ Теккерей даетъ краткую
характеристику общества, проливающую нѣкоторый свѣтъ на его по-
нятіе снобизма: «Побуждаемые къ тому такъ называемымъ благород
нымъ соревнованіемъ, одни стремятся къ почестямъ и достигаютъ ихъ.
Тѣ же, которымъ это не удается изъ-за ихъ слабыхъ способностей или

*) «Снобъ» до нѣкоторой степени отвѣчаетъ русскому термину—«хлыщъ-.

ихъ низкаго происхожденія, восторгаются первыми, достигшими почестей,
пресмыкаются передъ ними и положительно благоговѣютъ передъ ними
Иные, которымъ также не повезло въ жизни, завидуютъ счастливцамъ,
ненавидятъ ихъ и злословятъ на нихъ съ пѣной у рта. И только немногіе,
спокойные и лишенные сомнѣнія философы, вникаютъ въ состояніе обще
ства, заключающееся въ организованномъ подлизываніи, въ узаконенномъ
гнусномъ поклоненіи передъ людьми и мамономъ—въ увѣковѣченномъ
снобизмѣ, и лишь они смотрятъ на эту загадку съ величайшимъ опокой
ствіемъ». Впрочемъ, по мнѣнію Теккерея, и среди послѣднихъ врядъ ли
найдется человѣкъ, котовый не почувствовалъ бы себя польщеннымъ;
если бъ ему довелось пройтись подъ руку съ герцогомъ по главной улицѣ
Лондона. Приведемъ еще заключительныя слова «.Книги о снобахъ»:
«Придворную систему, сажающую талантливыхъ людей за вторымъ сто-
ломъ, я считаю снсбпческой системой. Общество, прикидывающееся
образованнымъ и пренебрегающее искусствами и науками, я считаю
снобическимъ обществомъ. Ты, переставшій думать о своемъ ближнемъ,—
снобъ; ты, презирающій своихъ друзей ради лицъ, занимающихъ болѣе
высокое положеніе,—снобъ; ты, стыдящійся своей бѣдности и краснѣю-
щій изъ-за своего призванія, такой же снсбъ, какъ и ты, кичащійся
своей родословной и гордящійся своимъ богатствомъ!»

Мы начинаемъ понимать Теккерея. Наблюдая жизнь англійскаго
общества и подмѣчая отрицательныя ея явленія, Теккерей поднялся
до осужденія всего лживаго и ходульнаго, что калѣчитъ душу современ-
наго человѣка, всего пустого и мишурнаго, изъ-за чего мы теряемъ само-
довлѣющія цѣнности своего «я», всего льстиваго и лицемѣрнаго, пре-
вращающаго существованіе въ арену злобныхъ страстей и коварныхъ
интригъ. Усвоивъ себѣ такой взглядъ на жизнь, Теккерей приступилъ
къ своему проникновенному изображенію современнаго ему общества

•сэи .	- „о ?,	. ,	' ..т .• и. ...

II,

. ’Т "ѵѵ	У Ѵ,:	г, ‘	І . .	' ’ •• г'" /-ЧЛ <пг ‘

«V а п і і у Г а і г».

(Ярмарка тщеславія).

^Знаменитый романъ Теккерея «ѴапіГу гаіг» выходилъ выпусками
въ теченіе 1646—48 гг. Помня взглядъ Теккерея на англійское общество,
ярко выраженный въ его «Книгѣ о снобахъ», мы не должны удивляться
этому заглавію—(‘Ярмарка Тщеславія»: оно правильно передаетъ точку
зрѣнія автора на свою тему. Дѣйствіе романа, правда, развертывается
вокругъ Ватерлооскаго сраженія, но своеобразное пониманіе Теккереемъ
исторіи сводитъ героическій элементъ къ нулю. «Разсказъ объ этомъ
событіи,—читаемъ мы въ концѣ32-ой главы I части,—еще живетъ въ устахъ
каждаго англичанина: и ты и я, бывшіе дѣтьми, когда было выиграно и
проиграно зто большое сраженіе, не устаемъ слышать и передавать

дальше эту поеѢсть». Но Теккерей передаетъ эту повѣсть по-своему,
какъ она врядъ ли живетъ въ устахъ каждаго англичанина. Онъ дѣлаетъ

все, чтобы низвести этотъ героическій натискъ своего народа съ пьеде-
стала. Офицеры наканунѣ великаго сраженія флиртуютъ, играютъ въ
экартэ и озабочены покрытіемъ своихъ долговъ. Когда происходитъ бой,
зъ Брюсселѣ всѣ охвачены паническимъ страхомъ; одни думаютъ, какъ
бы удрать поскорѣе, другіе уловчаются урвать большіе куши про-
дажей лошадей. Выводъ такой, что даже въ моменты величайшихъ исто-

рическихъ событій человѣкъ остается вѣренъ своей низкой натурѣ.

Героевъ нѣтъ,—вотъ взглядъ Теккерея на исторію и на жизнь со-
временнаго общества, проводимый авторомъ невозмутимо-послѣдова-
тельно. Люди руководству-
ются двумя интересами'
алчностью и тщеславіемъ.
Послѣднее заставляетъ лю-
дей жить выше своихъ
средствъ, чтобы не отстать
отъ другихъ, стоящихъ на
верхнихъ ступеняхъ обще-
ственной лѣстнипы, и по-
рождает ь эту болѣзненную
погоню за деньгами, это
напряженное балансирова-
ніе между легкомысленной
роскошью и грозящимъ
банкротствомъ. Теккерей,
какъ уже сказано, не идае-
ресуетсдзхд9Д<вц#ами Обще-

ства-;,г какъ Б.ульверъ, а Р ШВ
.-мелкіе-, люди; -такъ трога4'. рттН ‘

.тельно облюбованные, Дик- ' і	ІВ-Ч&ЙІ

пенсомъ, не удостаиваются--. 

его вниманія Теккерей бы- ,м; Теккерей’ Съ РисУнка 3. Ьа™’а.
тописатель высшаго обще-
ства. Въ данномъ романѣ онъ останавливается на членахъ ста-
ринной семьи Кровлея, какъ представителяхъ помѣщичьей ари-
стократіи, и на двухъ семьяхъ крупной буржуазіи—Осборнъ и
Сидней. Старый баронъ Кровлей—смѣло набросанный типъ скупца.

напоминающій русскому читателю Плюшкина. Только, -скупость
Кровлея осложняется рядомъ другихъ наклонностей. Общественная
дѣятельность, свойственная каждому англійс.кому лорду, выродилась
у него въ сутяжничествѣ, и безконечные процессы окончательно запутали
его дѣла. Семейная.традиція заставляетъ его поддерживать извѣстный
престижъ—ѣсть на серебрѣ, держать много слугъ, ъздить въ каретѣ.
Эта росксшь странно переплетается со скупостью, когда, напримѣръ,
баронъ по вечерамъ лично слѣдитъ за тѣмъ, чтобы всѣ сьѣчи были по-

тушены Наконецъ, Кровлей унаслѣдовалъ отъ своихъ предковъ похоти
и страсть къ выпивкѣ. По вечерамъ онъ напивается сс своимъ управляю-
щимъ и любезничаетъ съ его дочерью. Когда удивлялись, какъ могъ
джентльменъ спуститься до такого состоянія, Теккерей пояснялъ, что
этотъ образъ списанъ съ натуры. Во всякомъ случаѣ, этотъ старикъ
Кооьлей страшное «тешепію тегі!» для помѣщичьей аристократіи, ко-
торая еще у Фильдинга живетъ, не зная никакихъ матеріальныхъ за-
ботъ. Тамъ еще слышался смѣхъ «старой веселой Англіи», превратившійся
въ циническое хихиканье разореннаго и развратнаго скряги. Чтобы
поставить еще точку на і, Теккерей вводитъ въ свой романъ незамужнюю
сестру Кровлея, которая имѣетъ оставить большое наслѣдство послѣ
своей смерти. Какія только интриги не пускаются въ хецъ всѣми чле-
нами семьи, чтобы упрочить за собой это наслѣдство, Какъ ухаживаютъ
за этой тетушкой родственники и,сами того не замѣчая, надоѣдаютъ ей'
Даже читателю все это выуживаніе наслѣдства становится противнымъ,
и онъ искренне радъ, когда смерть избавляетъ тетушку отъ назойливаго
вниманія наслѣдниковъ. Ея капиталъ попадаетъ въ руки старшаго
сына Кровлея, и теперь сказка начинается сначала; младшій сынъ Кро-
влей и его жена прилагаютъ всѣ старанія, чтобы лестью и попрошайни-
чествомъ урвать у брата хоть часть этихъ бѣшенныхъ денегъ.

Сидлей и Осборнъ представители лондонскаго Сити. На первомъ
планѣ, конечно, и у нихъ денежные интересы, но когда послѣдніе уже
могутъ считаться упрочившимися, у нихъ вырастаетъ другой аппетитъ—
проникнуть въ высшія сферы общества и завязать сношенія съ аристо-
кратическими семьями. Объ этомъ союзѣ родовитаго дворянства съ
капиталомъ писалъ уже Дизраэли. Давнишніе друзья, связанные къ
тому же общими дѣлами, Сидлей и Осборнъ рѣшили поженить своихъ
сына и дочь, когда тѣ еще были дѣтьми, Однако финансы Сидлея пошат-
нулись, въ то время какъ Осборнъ все богатѣлъ и богатѣлъ. Неожи-
данное возвращеніе Наполеона съ острова Эльбы вызвало банкротство
Сидлея. Тогда Осборнъ рѣшительно возстаетъ противъ брака своего
сына Георга съ давно нареченной ему невѣстой. Георгъ тайно вѣнчается
съ Амаліей Сидлей, отецъ порываетъ всякія сношенія съ сыномъ и со
средоточиваетъ свое вниманіе на аристократическомъ зятѣ. Георгъ убитъ
въ сраженіи подъ Ватерлоо. Эго несчастье предупреждаетъ менѣе благо-
родную кат'строфу, такъ какъ Георгъ привыкъ тратить много денегъ и,
лишенный поддержки отца, завязъ бы въ долгахъ. Овдовѣвшая Амалія
со свсимъ ребенкомъ кое-какъ перебивается скромной пенсіей, оставшейся
ей послѣ мужа. Старый Сидлей послѣ банкротства занимается мелкими
агентурными дѣлами, не всегда успѣшно,—словомъ, отъ прежняго бир-
жевого дѣльца остались однѣ развалины.

Заявленіе автора, что его романъ безъ героя, нужно понимать въ
томъ смыслѣ, что онъ лишенъ героическаго налета, что людская мелоч-
ность развернулась въ немъ во всю ширь; если же подъ героемъ романа
понимать центральное лицо, то таковое имѣется, такъ какъ наше вни-
маніе невольно останавливается на Ребеккѣ Шарпъ (Зііагре). Ея отецъ

былъ художникомъ по профессіи, женившимся на французской танцов-
щицѣ. Отецъ пилъ и кое-какъ прокармливалъ семью уроками рисованія.
И уже съ дѣтства Ребекка насмотрѣлась мрачныхъ сторонъ борьбы за
существованіе. Буйство пьянаго отца, его припадки бѣлой горячки,
жизнь впроголодь, нашествіе судебнаго пристава и принудительная
распродажа хозяйственнаго скарба—вотъ впечатлѣнія дѣтства Ребекки.
Вскорѣ умираютъ сперва мать, потомъ стеръ, и 17-лѣтняя Ребекка очу-
тилась. круглой сиротой, безъ средствъ и друзей, среди житейскаго моря
готоваго ее поглотить. <-Я одна въ жизни,—разсуждаетъ Ребекка,- мнѣ ни
чего нельзя ждать со стороны, кромѣ того, что я могу сама добыть себѣ
своимъ трудомъ. Въ то время, какъ краснощекую чурочку Амалію Сид-
ней, не обладающую даже половиной моего ума, въ будущемъ ожидаютъ
10.000 фунтовъ стерлинговъ и обезпеченный бракъ, несчастная Ребекка,
(а вѣдь моя фигура куда красивѣе ея) не можетъ полагаться ни на что,
кромѣ себя самой и своихъ способностей. Ну, что жъ, увидимъ, не добьется
ли мой умъ болѣе почетнаго положенія въ обществѣ, и не удастся ли
мнѣ когда нибудь доказать Амаліи, насколько я выше ея. Я ничуть ни
ненавижу Амалію, развѣ можно ненавидѣть безобидное, добродушное
существо? Не какъ я буду счастлива, когда займу въ обществѣ мѣсто
выше нея! Почему бы и нѣтъ?»—Сперва Ребекка находитъ пріютъ въ жен-
скомъ пансіонѣ, гдѣ занимался ея отецъ. Здѣсь она должна разговари-
вать по-французски съ воспитанницами, но сама пользуется случаемъ,
чтобы довершить свое образованіе. Въ этомъ же пансіонѣ воспитывается
и Амалія Сидлей. Затѣмъ Ребекка поступаетъ гувернанткой въ домъ
Кровлея. Неожиданно сна втиоается въ довѣріе къ богатой тетушкѣ,
и родственники уже видятъ въ ней опасную конкурентку. Но Ребекка
достигаетъ новаго тріумфа, обвънчавшись тайно съ младшимъ сычомъ
Кровлея, Ровдономъ, любимцемъ тетушки. Правда, надежды на наслѣд-
ство изъ-за этсго мезалліанса для Ровдона потеряны, но Ребекка всѣми
правдами и неправдами добываетъ средства къ существованію, не брезгая
и кокетничаньемъ съ богатыми волокитами. Впрочемъ, Ровдонъ обыгры-
ваетъ езоихъ знакомыхъ въ экартэ и на бильярдѣ, такъ что чета другъ
друга стоитъ.

Ребекка добивается не только обезпеченнаго существованія, но и
почестей. Она поднимается систематически со ступени на ступень, сперва
долгая борьба за признаніе въ семьѣ ея мужа, потомъ связи съ аристо-
кратическимъ обществомъ, наконецъ, пріемъ при дворѣ «Хотя она и
не намѣревалась вести добродѣтельную жизнь,—поясняетъ Теккерей
въ 13-ой главѣ II части,—но ей желательно было, чтобы ее считали добро-
дѣтельной. Мы знаемъ, что ни одна дама благороднаго общества не прі-
обрѣтаетъ этой высокой славы, пока она не надѣнетъ шлейфа и перьевъ
и не будетъ представлена при дворѣ государю. Эта великолѣпная цере-
монія превращаетъ любую женщину въ почетную даму. Дежурный ка-
мергеръ выдаетъ ей какъ бы свидѣтельство ея нравственности. Подобно
тому, какъ подозоительные товары или письма въ карантинномъ учре-
жденіи пропускаются черезъ печь, окропленную ароматическимъ уксу-

сомъ, и затѣмъ объявляются безусловно чистыми, такъ и многія дамы,
репутація которыхъ иначе была бы сомнительной, а быть можетъ, и опас-
ной, проходятъ исцѣляющій процессъ представленія ко двору и осво-
бождаются отъ всѣхъ недостатковъ'). Подробности пріема королемъ Ре-
бекки Кровлей, урожденной Шарпъ, авторъ обходитъ молчаніемъ, такъ
какъ, дескать, не его скромному перу подобаетъ касаться столь высокихъ
темъ.

Теперь Ребекка достигла всего, чего можетъ добиваться человѣкъ
на «ярмаркѣ тщеславія»: она блещетъ въ великосвѣтскомъ обществѣ,
вокругъ нея вьется рой богатѣйшихъ и знатнѣйшихъ кавалеровъ, среди
которыхъ встрѣчаются и принцы крови и представители дипломати-
ческаго корпуса, а мужу обѣщано мѣсто губернатора въ одной изъ ко
лоній. И вотъ тутъ-то колесо фортуны повернулось, и Ребекка провали-
лась въ тѣ низы, откуда опа и выкарабкалась. Благодѣтелемъ и покро-
вителемъ Ребекки при послѣднихъ головокружительныхъ ея успѣхахъ
былъ лордъ Стейнъ. Мужъ ея, терпимо относившійся къ друзьямъ своей
жены и бывшій слишкомъ инертнымъ, чтобы заподозрить ее гъ измѣнѣ,
случайно, за неплатежъ сравнительно небольшого долга, попалъ въ
долговое отдѣленіе. Вмѣсто того, чтобы заложить свои брильянты и вы-
купить мужа, Ребекка рѣшила воспользоваться плѣненіемъ супруга и
провести пріятный и полезный въ хозяйственномъ смыслѣ вечеръ съ
лордомъ Стейномъ. Не предвидѣла она одного, что Ровдонъ достанетъ
денегъ у брата и вернется неожиданно домой. Сперва Ровдонъ избилъ
лорда Стейна до крови. Потомъ онъ обшарилъ всѣ шкафы и шкатулки
Ребекки и нашелъ утаечную ею изрядную сумму денегъ и свѣжій билетъ
въ тысячу фунтовъ. Забравъ всѣ деньги, Ровдонъ уходитъ изъ дому,
возмущенный тѣмъ, каю. жена могла отъ него утаить деньги. Ребекка
сразу почувствовала, что всѣ отъ нея отвернулись. Отнынѣ она ведетъ
жизнь авантюристки на континентѣ, играетъ въ рулетку и пьетъ коньякъ.
Наконецъ, она очутилась въ нѣмецкомъ городѣ Пумперниккзль, подъ
которымъ Теккерей понимаетъ Веймаръ. Она кокетничаетъ съ нѣмец-
кими студентами, но безъ особаго успѣха.

Если бы Теккерей ограничился этими главными персонажами, то
его взглядъ на жизнь какъ на «ярмарку тщеславія» оказался бы прозе
деннымъ безъ малѣйшей оговорки; но свойство моралиста таково, что
неминуемо ведетъ его отъ безпощадной сатиры къ идеализаціи. Тотъ
идеалъ, во имя котораго онъ бичуетъ людей, не даетъ автору покоя,
пока онъ не выявитъ его въ художественномъ образѣ. Написавши «Адъ»,
Данте долженъ былъ сочинить и «Рай». Закончивъ первую часть «Мерт-
выхъ душъ», это осужденіе крѣпостническаго быта, Гоголь принялся
за слѣдующія части, которыя должны были дать образы положительные,
свѣтлые. Чѣмъ талантливѣе сатира, тѣмъ въ меньшей степени тотъ же
авторъ будетъ обладать качествами, необходимыми для обрисовки идеаль-
ныхъ типовъ. Сатира требуетъ остраго анализа, идеалистическое твор-
чество—синтеза и паѳоса.

Оглавленіе 11 книги.

ЭПОХА РОМАНТИЗМА.

(О кончаніе).

Томъ П1.

Стр.

Глава XII, Отклики романтизма въ Даніи и Швеніи. Прив.-доц К. Ѳ.

Тіандера. (Окончаніе)...................  .

V.	Общественныя движенія въ Швеціи въ 1815—65 г.

Скандинавизмъ и	студенческая	лирика. (Окончаніе) 449

VI.	Лове Альмквистъ.....................  450

VII.	Викторъ Рюдбергь......................461

VIII.	Семейный романъ	въ Швеціи	...	 470

Библіографія..................................477

Глава XIII. Нѣмецкій романтизмъ и наука. В М. Жирмунскаго и проф.

О. А. Брауна...................... 478

Рисунки въ текстѣ и вкладные листы...................497

Оглавленіе III тома..... .	.......... ..........• . 500

Томъ IV.

ЭПОХА РЕАЛИЗМА.

Глава I. Отъ идеализма къ реализму. Г. Б. Плеханова.........	7

Глава II Чарльзъ Диккенсъ. Вл. Д. Набокова........... 53

Библіографія..................... 70

Глава III. Вильямъ Теккерей. Прив.-доц. К. Ѳ. Тіандера........ 71

I.	Литературная дѣятельность Теккеррея до «Ѵапііу Раіі>	71

II.	«Ѵапііу Раігз. (Ярмарка тщеславія).... 76

Иллюстраціи на отдѣльныхъ листахъ.

1.	М. Я Крусенстольпе (Ма§пиз ЛакоЬ ѵоп Сшзелзіоіре).449

2.	Лове Альмквистъ (Кагі Зопаз Еоѵе Аітдиізі)........456

3.	Факсимиле письма В. Р.'одберга....................461

4.	Викторъ Рюдбсргъ (Ѵісіог рубЬего).................464

5.	Факсимиле письма Гегеля........................... 16

6.	Д. Ф. Штраусъ (Ідаѵісі ЕгіесІгісЬ Бігаизз)........ 32

7.	Л. А. Фейербахъ (Ьисіѵі^ Апіігеаз ГеиегЬасІі)..... 41

8.	Факсимиле письма Д. Ф. Штрауса.................... 49

9.	Ч. Диккенсъ (СЬагІез Біскепз)..................... 56

10	Обложка пеоваго выпуска «Посмертныхъ записокъ Пиквикскаго
клуба?’ Ч. Диккенса. По экземпляру Британскаго музея. 64

11.	Начало «Сппзііпаз Сагоі» Ч. Диккенса............  65

Изданіе Т-ва „МІРЪ". Москва, Знамевща, 9.

Открыта подписка на новое изданіе Т-ва „МІРЪ":

ИСТОРІЯ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ до XIX в.

Подъ редакціей А. Е. Грузинскаго.

Вышелъ первый томъ. Содержаніе 1-ю тома: Введеніе. Особенности дрсвне-руоской
литературы, вліяющія на способы ея изученія. Проф. М. Н. Сперанскаго. Территорія и
племя. Доисторическій бытъ и вѣрованія Первыя формы государственнаго общежитія Проф.
М. К. Лшбавскаго. Русскій языкъ, его особенности. Акад. А. А. Шахматова. Начало пись-
менности. Характеристика начальнаго періода литературной жизни. Проф. М. Н. Сперан-
скаго. Древніъйшій періодъ (XI—XII вв.). Историческій очеркъ Кіевской Руси. Про<р М.
К. Любавскаго. Общій обзоръ литературы кіевскаго періода. Проф. А С. Архангельскаго.
Апокрифъ и легенда. Проф. М. Н. Сперанскаго. Древне-русское лѣтописаніе Прив.-доц. А.
Е. Прѣснякова Слово о полку Игсревѣ. Прив.-доц. С. К. Шамбинаго. Средній періодъ
(XIII—ХУI ев.). Историческая жизнь Руси въ XIII—XVI вв. Проф. М. К. . іюбавскаго.
Общая характеристика областной литературы. Проф. М. Н. Сперанскаго. Лѣтописное дѣло
въ XIV—XVI вв. Прив.-доц. А. Е. Прѣснякова. Литература Мос . 'зскаго государства въ
XVI в. Прив.-доц. А. С. Орлова. Переводныя повѣсти древней Руса. Прив.-цои. А. С. Ор
лова.—376 стр., 18 иллюстрацій на отдѣльныхъ листахъ, въ томъ числѣ б фвгатнм» таблицъ.

Изданіе составить 4 тома (3 тома—,,Ист. русск. лит. до XIX в.“, 1 томъ—„Устное
творчество*1) по 22—23 листа каждый; многочисленныя иллюстраціи. Цѣна 4 томѳръ въ
переплетѣ безъ пересылки 32 руб.: при подпискѣ уплачивается 3 руб. и при полученіи
каждаго тома по 8 руб. (хромѣ перво.); задатокъ засчитывается при вырылкѣ послѣдняго тома.

”2

Продолжается подписка на издан
/

ИСТОРІЯ ЗАПАДНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ (1800—1910).

Подъ ред. Ѳ. Д. Батюшкова. При бдиж. уч. проф.
0. А. Брауна, акад. Н. А. Котляревскаго, проф.
Д. К. Петрова, пр.-доц. Е. В. Аничкова и пр.-доц.
К. 0. Тіандера. Около 6 т. въ переплетѣ. Цѣна по
подпискѣ—11 р. за томъ въ переплетѣ (безъ пере-
сылки). Вышли I, II и III томы.

РУССНАЯ ЛИТЕРАТУРА XX ВЪНА (1890—1910).

Подъ ред. С. А. Венгерова. Около 14 книгъ, въ 7—8
листовъ каждая. Условія подписки: при подпис-
кѣ уплачивается 3 руб. и при полученіи каждой
книги (безъ переплета)—по 2 р. 50 к. (включая пе-
ресылку) и, сверхъ того, по 10 к. за пѳрев. плате-
жа. Вышли I—VII книги.

Г. В. Плехановъ. -

ИСТОРІЯ РУССКОЙ ОБЩЕСТВЕННОЙ МЫСЛИ.

Около 7 томовъ. Условія подписки: при подпискѣ
уплачивается 2 р, 50 к., при полученіи кажд. тома въ
пѳропл.—3 р. 60 к. (включая пересылку) и за пере-
водъ платежа—10 коп. Вышли I и II томы.

ИСТОРІЯ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ XIX ВЪ НА.

Подъ ред. акад. Д. Н., О вся нико-Куликовскаго,
при блицс. учаот. А. Е...Грузинскаго и проф. П. Н.
Бакунина. .5 тбм. въ пѳрѳпл., безъ перѳе.—43 р,,
ИЗДАНІЕ ЗАКОНЧЕНО.

ИСТОРІЯ ЕВРЕЙСКАГО НАРОДА,

Иэд. сост. 15 т. по 30—35 л. въ кажд., около 1500
рпс., 18 географич. картъ и плановъ. Цѣна 15 то-
мовъ въ изящн. перѳпл. (беэ. пѳрес.)—143 р., на
велен. бум.—175 р. Вышелъ I томъ («Древнѣйшая
эпоха еврейской иоторіи»)и XI т. (I т. «Исторіи евреевъ
въ Россіи»).

М. Н. Покровскій.

Русская исторія съ древнѣйшихъ временъ.

При уч. Н. М. Никольскаго и В. Н. Сторожева. 5 т.
въ перецл. (безъ перес.)—35 р. ИЗДАНІЕ ЗАКОН-
ЧЕНО.

ИТОГИ НАУКИ

Нарусъ Штерне.

ЭВОЛЮЦІЯ МІРА.

НАУЧНО-ПОПУЛЯРНАЯ ИСТОРІЯ МІРОЗДАНІЯ.
Пер. съ изд., пѳрераб. В. Больше, подъ ред. В. К.
Агафонова. Съ доп. статьями проф. Н. А. Умова и
Н. А. Морозова. 2-е улучшенное изданіе. 3 тома
1424 стр,, 724 рио. Ц. изданія безъ пересылки въ
изящн. переплетъ—27 р. ИЗДАНІЕ ЗАКОНЧЕНО.

въ теоріи и практикѣ. ЭНЦИКЛОПЕДІЯ СОВРЕ-
МЕННАГО ЗНАНІЯ. Подъ ред. проф. М. М. Ко-
валевскаго (|), проф. Н. Н. Ланге, Николая Мо-
розова и проф. В. М. Шимневича. Изданіе распа-
дается на четыре большихъ отдѣла: I. Мертвая при-
рода. II. Жизнь. III. Психическій міръ. IV. Обще-
ственная жизнь. 12 томовъ. Цѣна въ переплетѣ (безъ
перво.) 110 р. Вышло. 9 томовъ (I, II, ІП, V, VI, VII,
сі. х іі хі).

РАЗСРОЧКА ПЛАТЕЖА, КАТАЛОГИ и ПРОСПЕКТЫ БЕЗПЛАТНО

Главная контора изданій Т-ва .МІР Ъ»: Москва, Знаменка. 9, Тел. 1-37-31. Отдѣленія:
Петроградъ. Невскій, 55; Харьковъ, Врлеріановсхая, 82; Одесса, Софіевокая, 23; Кіевъ,
Маріинско-Благсвѣшенская, 55.

Тпп. Т-ва Рябушинскихъ. Москва.

I

I

!



2П07052612