Author: Колесников П.А.   Бобров А.В.   Гура И.В.   Карасева Г.М.   Ширмаков П.П.  

Tags: русская литература   литературная критика   литературоведение   биографии писателей   материалы конференции  

Year: 1968

Similar

Константин Батюшков. Странствия и страсти

Полное собрание сочинений. Том 11

Сочинения. Том 2. Из записных книжек. Письма

Альманах библиофила. Выпуск 42

Text 
                    
МИНИСТЕРСТВО ПРОСВЕЩЕНИЯ РСФСР
ВОЛОГОДСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ
НАРОДНЫЙ МУЗЕЙ БАТЮШКОВЫХ ■ КУ ПРИН А

К. Н. БАТЮШКОВ, Ф. Д. БАТЮШКОВ,

А. И. КУПРИН

материалы;всероссийской

НАУЧНОЙ КОНФЕРЕНЦИИ В УСТЮЖНЕ
О ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВЕ БАТЮШКОВЫХ
и А. -КУПРИНА (28—29 сентября 1966 года)

ВОЛОГДА «1968


УТВЕРЖДЕНО К ИЗДАНИЮ РЕДАКЦИОННО­
ИЗДАТЕЛЬСКИМ СОВЕТОМ ПРИ ВОЛОГОДСКОМ
ГОЛОВНОМ ПЕДАГОГИЧЕСКОМ ИНСТИТУТЕ
И КОМИТЕТОМ ПО ПЕЧАТИ ПРИ СОВЕТЕ '
МИНИСТРОВ РСФСР

Редакционная коллегия:
А. В. Бобров, И. В. Гура (редактор), Г. М. Карасева
П. А. Колесников, П. П. Ширмаков

ОФОРМЛЕНИЕ ХУДОЖНИКОВ
Г. Н. и Н. В. БУРМАГИНЫХ

ПАМЯТНЫЙ И КНИЖНЫЙ ЗНАКИ
НА

ШМУЦТИТУЛАХ

ХУДОЖНИКОМ

ВЫПОЛНЕНЫ

к. с. козловским


28—29 сентября 1966 года в городе Устюжне Вологод­
ской области состоялась научная конференция, созванная
советом народного музея К. Н. и Ф. Д. Батюшковых и
А. И. Куприна совместно с Вологодским государственным
педагогическим институтом. Она явилась первым опытом
проведения всероссийской научной конференции с участием
известных литературоведов, исследователей творчества пи­
сателей, связанных с Устюжной. В небольшой районный
городок, расположенный в стороне от железной дороги,
съехались ученые из Москвы, Ленинграда, Вильнюса, Во­
логды, Череповца.
Конференция привлекла внимание местных краеведов,
учителей, деятелей культуры, а также широкой литератур­
ной общественности. В ее адрес поступило много писем и
приветствий.
Член-кореспондент АН СССР Д. Д. Благой писал: «При­
ветствую замечательный почин народного Даниловского
музея. Конференция, посвященная замечательному рус­
скому поэту начала XIX века, крупному ученому и выдаю­
щемуся прозаику — хорошее культурное дело, достойное
народа, строящего новое небывалое общество и благодарно
вспоминающего тех, кто хорошо потрудился на нашей род­
ной ниве».
«Традиция — это память нации, — утверждает в своем
приветствии писатель Ираклий Андронников, — ее обшир­
ные знания, многовековой опыт, мудрость ее. Не признавая
своих культурных традиций, не продолжая их, мы всегда
были бы подобны способным и даже талантливым молодым
людям, но людям незрелым, которые думают, что все на­
3


чинается с них... Наша память о прошлом помогает дви­
гаться вперед. Не зная, сколько ты по дороге проехал, небудешь знать, сколько осталось ехать. И дело, которое тво­
рит каждый наш мемориальный (и не только мемориаль­
ный!) музей — дело святое».
Автор книг о Пушкине и его времени А. Гессен в пись­
ме конференции сообщает о знакомстве с А. И. Купри­
ным, состоявшемся в конце прошлого века, и о том, что ему,
как исследователю творчества Пушкина, особенно близок
К. Н. Батюшков. «Устюжна вообще литературно-историче­
ский город, — продолжает А. Гессен. — Если бы я оказал­
ся вдруг на его улицах, я повсюду искал бы следы пребы­
вания в этом городе персонажей «Ревизора». Ведь, по пре­
данию, именно сюда приехал Хлестаков, здесь встретился с
гоголевским городничим и его окружением... Вспоминаю
сегодня старшего сына Пушкина, Александра Александро­
вича, с которым встретился в 1900 году при открытии в
царскосельском садике баховского памятника поэту.
А сегодня, через шестьдесят шесть лет, читаю только
что полученное мною из Киева письмо от праправнука по­
эта Батюшкова, художника Василия Николаевича Батюш­
кова, и получаю приглашение на Вашу конференцию.
Так стираются грани веков».
Конференцию приветствовали представители обществен­
ных и научных организаций — профессор К. В. Пигарев
(Институт мировой литературы АН СССР), П. П. Ширмаков
(Институт русской литературы АН СССР), Т. Г. Динесман
(Министерство культуры РСФСР), В. Н. Батюшков, племян­
ник Ф. Д. Батюшкова, А. В. Светлов (Череповецкий педа­
гогический институт), П. Г. Сорокин (парторганизация сов­
хоза «Вперед», на территории которого находится Данилов­
ское), поэт А. Романов (Вологда), председатель Устюженского райисполкома Н. И. Бочкарев.
В адрес конференции поступили приветствия от Союза
писателей и Союза художников Украины, от Института ли­
товского языка и литературы АН Литовской ССР, поэта-во­
логжанина А. Яшина, от журналиста Б. М. Киселева, авто­
ра книги «Рассказы о Куприне».
В работе конференции приняли участие родственники
Батюшковых — Елена Николаевна, Софья Георгиевна и
Василий Николаевич Батюшковы.
4


Были заслушаны следующие доклады и сообщения:
А. В. Боброва «О работе народного музея Батюшковых и
А. И. Куприна», П. А. Колесникова «Из истории рода Ба­
тюшковых» (Вологда), А. А. Поздеева «Глеб Успенский
в Устюжне» (Устюжна), Л. Г. Проскуряковой «Советские
писатели и поэты в Устюжне» (Устюжна), Н. В. Фридмана
«К. Н. Батюшков в оценке В. Г. Белинского» (Москва),
В. Н. Афанасьева «К вопросу о раннем творчестве А. И.
Куприна» (Москва), И. В. Гура «Повесть А. И. Куприна
«Поединок» (к вопросу о мастерстве писателя) (Вологда),
Н. К. Вержбицкого «А. И. Куприн и крестьяне» (Москва),
П. П. Ширмакова «А. И. Куприн и Ф. Д. Батюшков» (по
материалам рукописного отдела Пушкинского дома) (Ле­
нинград), И. В. Корецкой «Л. Н. Толстой и А. И. Куприн»
(Москва), Е. Н. Батюшковой «Воспоминания о Ф. Д. Батюш­
кове» (Ленинград), В. Ванагас и Д. Страукайте «Винцас
Петарис в Устюжне» (Вильнюс), А. Храбровицкого «А. И.
Куприн и Пензенский край» (Москва).
Настоящий сборник включает в себя большинство про­
слушанных на конференции докладов мемуарного и иссле­
довательского характера, а также публикации архивных
материалов и краткую библиографию работ о жизни и
творчестве Батюшковых и Куприна в местной печати. В
силу некоторых обстоятельств (например, предварительной
договоренности о напечатании отдельных докладов в дру­
гих изданиях) редколлегия сочла возможным некоторые
материалы опустить или заменить близкими по теме.
Конференция приняла рекомендации, в числе которых:
1. Положительно оценивая проделанную Советом рабо­
ту за шесть лет существования музея и его дальнейшие
планы, учитывая необходимость расширения собиратель­
ской и научно-исследовательской деятельности, просить Го­
сударственный Литературный музей сделать народный му­
зей в Даниловском своим филиалом на общественных на­
чалах.
2. Просить Институты мировой литературы (Москва) и
русской литературы (Ленинград) взять шефство над народ­
ным музеем, оказывать ему методическую помощь, -прак­
тиковать выезды научных работников в Даниловское, пере­
дачу копий с документов.
5


3. Считать целесообразным и необходимым превратить
народный музей в государственный мемориально-литературный музей, сделав его филиалом Устюженского крае­
ведческого музея. Методическое руководство оставить за
Советом, ведущим работу на общественных началах.
Участники конференции высказали пожелания: устано­
вить памятник К. Н. Батюшкову в Вологде, присвоить Устюженской районной библиотеке имя Батюшковых, а стро­
ящемуся в Устюжне Дому культуры — имя Куприна;
установить мемориальную доску на доме в Устюжне, где с
1884 по 1902 год жил и писал один из основоположников
литовской народной беллетристики В. Петарис.
Следующую научную конференцию на базе народного
музея в Даниловском рекомендовано провести в 1970 го­
ду — в год 100-летия со дня рождения А. И. Куприна.
Участники конференции приносят благодарность район­
ным организациям — райкому партии, райисполкому, от­
делу культуры, которые сделали все возможное, чтобы кон­
ференция прошла на высоком уровне.


УСТЮЖНА 28. 9. £4

АРОДНЫИ МУЗЕЙ

Батюшковых-Купринд

СТАТЬИ
И СООБЩЕНИЯ


А. В. БОБРОВ

НАРОДНЫЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ

МУЗЕЙ В ДАНИЛОВСКОМ

ЕСТЬ лет прошло с тех пор как в сельце Даниловском, что в 15 километрах от города Устюжны Вологодской области, открылся народный
литературный музей. Древняя усадьба известна тем, что
она принадлежала роду Батюшковых. В Даниловском жил
в детские годы талантливый поэт начала XIX в. Констан­
тин Николаевич Батюшков. Неоднократно он бывал здесь,
будучи уже известным поэтом.
С Даниловским связана жизнь и других представите­
лей рода Батюшковых, оставивших след в истории литера­
туры и науки.
В 1906—1911 гг. в усадьбе жил и работал большой рус­
ский писатель Александр Иванович Куприн. Здесь он лю­
бил отдыхать, ходить на охоту, много и увлеченно работал.
В Даниловском созданы или начаты такие известные про­
изведения, как «Суламифь», «Изумруд», «Река жизни»,
«Как я был актером», «Обида», «Яма». В рассказах «Чер­
ная молния», «Попрыгунья-стрекоза», «Завирайка», «Пе­
сик — черный носик», «Бредень», «Груня» А. И. Куприн
запечатлел Даниловское, город Устюжну, окрестные дерев­
ни, сделав их известными на всю Россию.
Даниловский народный музей открылся 7 сентября
1960 года. Открытие его было приурочено к 90-летию со
дня рождения Александра Ивановича Куприна Ч
По очень широкому кругу людей, принимающих учас­
тие в организационной работе музея и его повседневной
1 См. кн.: А. Бобров. Народный музей в Даниловском. Волог­
да, 1963, стр. 16.
9


деятельности, он является подлинно народным. Из актива,
насчитывающего около 35 человек, назовем лишь не­
сколько имен. Учитель-пенсионер И. П. Коновалов из д.
Бородино поделился воспоминаниями о своих встречах с
Ф. Д. Батюшковым и А. И. Куприным, а колхозник д. Три­
стенки А. В. Коршунов рассказал об охоте с А. И. Купри­
ным. О. И. Куделинская дополнила воспоминания О. П.
Мстиславской и подарила музею книгу с автографом писа­
теля. Журналист Н. И. Неверов, записывая воспоминания
современников А. И. Куприна, собрал материалы о его уча­
стии в жизни Устюженского народного дома.
Большую помощь музею оказывали директор местного
краеведческого музея И. П. Ершов, заведующая фондами
А. В. Голованова. Постоянным консультантом музея стал
кандидат исторических наук П. А. Колесников.
Но музей существует не только усилиями устюжан. К
нему привлечено внимание широкой литературной общест­
венности, в печати появляются материалы, связанные с
устюженским периодом жизни Куприна 2. Писатель Н. К.
Вержбицкий поделился подлинными фотографиями и пись­
мами членов семьи А. И. Куприна. Журналист Б. М. Кисе­
лев подарил несколько редких изданий сочинений К. Н. Ба­
тюшкова, которые ему посчастливилось приобрести у бу­
кинистов. Не забывает присылать что-либо интересное для
музея писатель А. В. Храбровицкий.
Ни с чем не сравнима большая, многолетняя работа для
музея Батюшковых — Елены Николаевны, Софьи Георгиев­
ны и Василия Николаевича. Они выполняют многочислен­
ные просьбы и поручения музея, работают в архивах, сни­
мают копии рукописных материалов, поддерживают связь
с научными организациями, делятся семейными реликви­
ями, помогают в создании экспозиции музея.
От ученых-куприноведов музей получил работы П. Н.
Беркова, В. Н. Афанасьева, А. А. Волкова, Э. М. Ротштейна, Ф. И. Кулешова. На просьбы музея отозвались писате­
ли Л. В. Никулин, Л. Д. Любимов, дочь Куприна — Ксения
Александровна, Мария Карловна Куприна-Иорданская.
Музей создавался буквально на пустом месте и к тому
же силами общественности, без средств, что порождало
2 Е. М. Аспиз. «С А. И. Куприным в Даниловском». «Литер.
Вологда», 1959, № 5, стр. 180—191.

10


Открытие народного музея в Даниловском (сентябрь 1960 г.)

определенные трудности. Комиссия, утвержденная райис­
полкомом для организации музея в Даниловском, после
открытия первой комнаты 7 сентября 1960 года, была
преобразована в постоянно действующий совет музея Батюшковых-Куприна.
От имени совета велась обширная переписка, были
предприняты поиски новых материалов. Три года мы разы­
скивали семью доктора А. Рябкова, с которой А. И. Куп­
рин был близок в Устюжне. Рябковых-Курбатовых нашли в
карельских лесах, в 90 километрах от железной дороги. В
итоге начавшейся переписки появилась интересная статья
«А. И. Куприн в семье Рябковых».
Долго продолжались поиски семьи управляющего Да­
ниловской усадьбой, друга писателя, И. А. Арапова. Ее на­
шли в Горьковской области. Ирина Егоровна и Вера Ива­
новна Араповы, Любовь Александровна Нахалова переда­
ли книги, снимки, относящиеся к Даниловскому, подарок
писателя — серебряный портсигар и письма А. И. Куприна
к И. А. Арапову. Позднее эти письма были опубликованы
11


в альманахе «Охотничьи просторы» и местной печати. Все
Араповы стали друзьями музея.
Нам удалось связаться с краеведами Наровчата, Одес­
сы, Гатчины, с сотрудниками газеты «Парижские новос­
ти». Фонды музея пополнились статьями о Куприне в Пен­
зенском крае, в Гатчине, на Рязанщине. Краевед, автор
воспоминаний, организатор отдела в областном музее
Н. Л. Инсарова прислала альбом с фотографиями «А. И.
Куприн в Одессе».
Даниловский музей является народным и по тому ин­
тересу, который проявляет население к его деятельности.
Хотя он находится в 15 километрах от Устюжны и во вре­
мя осеннего или зимнего бездорожья связь затрудняется,
он все же за шесть лет был открыт 250 дней, принял
170 экскурсий, его посетило 7100 человек. Сюда идут кол­
хозники, приезжают рабочие предприятий и совхозов, сту­
денты, учащиеся школ города и района, туристские груп­
пы из Череповца, Бабаева, Весьегонска, Сандова, Пестова.
Библиотекари Никифоровской и Кормовесовских сель­
ских библиотек — Г. С. Милютина, А. П. Чижова, П. Г. Со­
рокин проводят беседы для экскурсантов. Сотрудники рай­
онной библиотеки и районного Дома культуры организовы­
вали литературные вечера, посвященные А. И. Куприну,
К. Н. Батюшкову, поэтам-устюжанам. Силами художест­
венной самодеятельности был поставлен спектакль по по­
вести «Олеся». Артист Н. В. Устюжанинов выступал с ху­
дожественным чтением рассказов «Анафема», «Слон», «Со­
бачье счастье» в городском Доме культуры, по радио, в
школах и организациях города. Широкую информацию о
музее давала областная и местная печать.
Нами собрано свыше тысячи экспонатов, которые учи­
тываются в инвентарной книге. Около одной трети нахо­
дится в экспозиции. В витрине помещены все издания со­
чинений поэта К. Н. Батюшкова; среди них «Опыты в сти­
хах и прозе» и другие, ставшие библиографической ред­
костью, книги. Показываются почти все известные изобра­
жения поэта: гравюры, фотокопии с них, две скульптуры.
Выставлены книги и вещи с автографами А. И. Куприна,
19 писем его к Арапову, многочисленные издания произ­
ведений А. И. Куприна и литература о нем.
Имеются картины, рисунки, акварели художников
В. Батюшкова, Н. М. Ширякина, Пескова, Г. И. Крылова,
12


И. П. Коровякова, с изображением К. Н. Батюшкова и А. И.
Куприна и мест, связанных с их жизнью в Даниловском,
Устюжне, Вологде, Череповце, Киеве. Собрана большая
коллекция фотографий А. И. Куприна, его семьи, друзей
и лиц, с которыми он был близок в Даниловском.
Совет Даниловского музея решил широко показать ли­
тературную жизнь Устюжны в прошлом и настоящем, —
от Устюжны гоголевской и купринской до наших дней. В
экспозиции намечено отразить пребывание Глеба Успен­
ского в Устюжне (материалы об этом собрал учитель-пен­
сионер А. А. Поздеев). Намереваемся показать деятель­
ность литовского писателя Винцаса Петариса, прожившего
в Устюжне 18 лет, а также творчество советских поэтов и
писателей-устюжан В. Пошехонова, А. Гусева, В, Прохо­
рова. Намечена организация выставок, посвященных твор­
честву писателей-вологжан.
В своей деятельности Совет музея и краеведы всегда
чувствовали поддержку со стороны районных организаций,
местного краеведческого и Череповецкого музеев, сотруд­
ников Пушкинского Дома, областного управления куль­
туры.
Даниловское реставрируется, музею будет отведено не­
сколько комнат. Потребуется больше экспонатов, специаль­
ного оборудования, Совет народного музея надеется, что
Вологодский художественный фонд, областной музей и Ми­
нистерство культуры РСФСР помогут в пополнении фон­
дов, построении новой экспозиции в Даниловском, в даль­
нейшем развитии первого музея, связанного с именем
А. И. Куприна.
Назрела необходимость в штатном научном работнике,
в преобразовании Даниловского народного музея в фили­
ал государственного музея. Все мы рассматриваем деятель­
ность музея как большое и полезное дело, воспитывающее
любовь к родному краю и чувство гордости за наших вы­
дающихся земляков.


I.

И. А. КОЛЕСНИКОВ

К ИСТОРИИ
РОДА БАТЮШКОВЫХ

' ЗУЧАЯ литературное наследие Батюшковых, на­
родный музей в Даниловском начал собирать
материалы по истории этого древнего рода, дав­
шего ряд ученых, публицистов, общественных деятелей.
Просматриваются фонды в местных и центральных архи­
вах, с этой целью устанавливаются контакты с института­
ми литературы и мемориальными архивами. Библиотека
музея пополняется литературой, а также разнообразными
документами как в подлинниках, так и в копиях.
Данное сообщение — результат лишь начального этапа
предпринятой работы.
ПУБЛИКАЦИИ, ФОНДЫ, источники

Специальных работ по интересующей нас теме нет. В
дореволюционное время краткие сведения о роде Батюшко­
вых и отдельных его представителях, публиковались в эн­
циклопедических словарях Брокгауза и Ефрона, «Гранат»,
в словаре Венгерова и др. В связи с изданием трехтомного
собрания сочинений К. Батюшкова, предпринятого в 80-го­
ды прошлого столетия его сводным братом Помпеем, био­
графия поэта была написана Л. Н. Майковым Ч Автор исто­
рико-биографического исследования о жизни и творчестве
поэта приводит краткие сведения и о некоторых других
представителях рода Батюшковых, используя для этого
1 К. Н. Батюшков. Соч., изд. 3, т. I. СПб, 1887. Позже Л. Майковрпубликовал биографию поэта отдельной книгой. (Л. Майков.
Батюшков, его жизнь и сочинения. Изд. 1, СПб, 1890; изд. 2, СПб,
1896). \
14


■опубликованные Карамзиным и другими историками неко­
торые фрагментарные сведения, а также семейные архи­
вы. Поскольку Л. Майков основной целью считал написа­
ние критико-биографической работы о самом поэте, то
вполне естественно, что он не в полной мере использовал
имевшиеся в его распоряжении архивные материалы для
исторического очерка.
В 1854—1857 гг. была издана «Российская родословная
книга», в которой в числе дворянских фамилий, «сущест­
вовавших в России прежде 1600 года», названы следующие
представители дворянских родов, имевших поместья и
вотчины в Устюженском уезде: Батюшковы, Блудовы, Засецкие, Калитевские, Карауловы, Колюбакины, Окуневы,
Опочинины, Перские, Путятины, Раевские, Родичевы, Сипягины, Теглевы, Толстые, Трусовы и Ухтомские.
В томе IV указанной книги дана родословная Батюшко­
вых, начатая именем Ивана Михайловича 2. В отделе руко­
писей библиотеки имени Салтыкова-Щедрина в Ленингра­
де хранится схема «родословного дерева» рода Батюшко­
вых. По-видимому, эта схема составлялась кем-то из Ба­
тюшковых в конце XVIII столетия, а затем дополнялась
в XIX в. (подлинник дописан синим карандашом). По всей
вероятности, составитель дворянской родословной П. Дол­
горукий пользовался этой схемой. Сведения в том и другом
источнике идентичны, лишь у Долгорукого добавлено еще
два колена.
Представляет значительный интерес опубликованная в
1885 г. известным историком А. Барсуковым статья «Ба­
тюшков и Опочинин» 3. Автор пользовался следственным
делом «о говорении важных злодейственных слов, показы­
вающих умысел их в лишении ея императорского величест­
ва престола». К сожалению, документы, которыми пользо­
вался Барсуков, нами не найдены в архивах. Поскольку
следствие и приговор по нему имели важное значение в
жизни Батюшковых, позволим себе кратко изложить суть
дела.
В 1769 г. лекарь нарвского батальона Алексей Лебедев
2 Российская родословная книга, издаваемая князем П. Долгору­
ким. СПб, 1854—1857 гг.
3 А. Барсуков. Рассказы из русской истории XVIII в. по ар­
хивным документам. СПб, 1885, стр. 194—242.
15


написал донос о том, что, якобы, семнадцатилетний адъю­
тант Опочинин выдает себя за сына английского короля и
покойной императрицы Елизаветы Петровны, а, следова­
тельно, является наследником Российского престола. Не­
мецкая принцесса София Августа Ангальт-Цербтская, все­
го семь лет ранее ставшая в результате дворцового перево­
рота русской императрицей Екатериной II, чувствовала се­
бя еще не особенно уверенной на узурпированном престоле,
и потому настороженно относилась ко всем такого рода
доносам. Срочное следствие было поручено обер-прокурору
Сената В. А. Всеволожскому (позже — один из судей над
Е. Пугачевым).
В декабре этого же года следователь прибывает в Устюжну. Вызываются Опочинин и Илья Андреевич Батюш­
ков. Именно последний якобы и открыл Опочинину, при­
езжавшему в Тухани, тайну его происхождения и готовил
заговор против Екатерины II.
Корнет Илья Батюшков по показанию Опочинина гово­
рил ему: «Федор Хитров хотел было свергнуть государы­
ню, да не удалось; сослали его в деревню, да и Захара
Григорьевича Чернышова к этому делу примешали, за что
и отставку ему дали, но после, видно, он выправился, и
там приняли его в службу по-прежнему; да даром, что он
выправился, он нашей партии будет, потому что он не Гри­
гория Петровича сын, а сын Петра Великого». И даже яко­
бы Батюшков жаловался: «Больше мне досадно на графов
Орловых, что они не помнят милости отца моего и сестру
мою Кропотову выгнали из дворца, а меня против воли мо­
ей отставили от службы». По делу привлекались майор
Иван Патрикеев и сестра Ильи Батюшкова — Мария Ан­
дреевна Кропотова.
В январе 1770 г. следствие было закончено. Отставной
25-летний корнет Илья Батюшков был признан виновным
в заговоре и осужден на ссылку в Мангазею с лишением
дворянского звания и всех чинов. Куда в действительнос­
ти он был отправлен после приговора, какова его дальней­
шая судьба — все это до сих пор остается неизвестным.
Никто его больше не встречал. Подписанный Павлом
26 лет спустя указ о помиловании уже не застал его в жи­
вых.
Вот, пожалуй, и все, что можно сказать о публикаци­
ях из истории рода Батюшковых в дореволюционное

16


время4. В послереволюционные годы краткие сведения пуб­
ликовались в БСЭ и в изданиях, посвященных жизни и
творчеству поэта К. Н. Батюшкова и литературоведа
Ф. Д. Батюшкова 5.
В различных архивах страны хранится много новых
документов, которые позволят расширить исторические
сведения, а вместе с тем и дать более полное представле­
ние о месте поэта Батюшкова в общественном движении и
в русской литературе начала XIX столетия.
В Москве в Центральном архиве древних актов (ЦГАДА)
в фонде Поместного приказа хранятся писцовые и перепис­
ные книги XVI—XVII вв. Устюжно-Железопольского и Бе­
жецкого уездов. В них есть сведения о владениях Батюш­
ковых за эти столетия. В этом архиве в фондах Генерально­
го межевания и ревизий имеются такие же сведения за
XVIII в. и первую половину XIX в.6. Документы, характе­
ризующие деятельность Батюшковых, можно обнаружить
в фонде «Приказные дела старых лет» 7.
Центральный исторический архив в Ленинграде (ЦГИА
СССР) выделил два фонда Батюшковых. Один из них име­
ет всего 7 единиц хранения (ф. № 894 — «Батюшков Ва­
силий Дмитриевич — член русского технического общест­
ва»). Второй значится в архиве под № 840 и называется
4 Отдельные документы и упоминания можно найти: Карам­
зин. История государства Российского, т. ѴІП, примечания, стр. 129;
С. М. Соловьев. История России с древних времен. М., 1965, кн. 12,
стр. 108, кн. 14, стр. 133. Архив истории юридического быта в Рос­
сии, т. III, отд. 2, стр. 41; Акты Археологической Экспедиции, т. II,
стр. 233, 275, т. IV, стр. 283; Весь Петербург на 1902 г. Адресная и
справочная книга, стр. 45.
5 К. Н. Батюшков. Сочинения. М., 1955. Вступительная ста­
тья Л. А, Озерова, подготовка текста и примечания Н. В. Фридмана;
«Исторический архив», 1959, № 1, стр. 50—61; А. Бобров. Народ­
ный музей в Даниловском, Вологда, 1963; В. В. Г у р а, Русские писа­
тели в Вологодской области. Вологда, 1951 и др.
6 ЦГДА, ф. 1209, Поместный приказ, дело К-901 «Список с пис­
цовой и межевой книги писца Северьяна Андреевича Давыдова»
1628—1630 гг.; дело К-902 «Список с писцовой и межевой книги»
1685—1686 гг., обе по Устюжно-Железопольскому уезду; Переписная
книга Бежецкого верха К-11440 за 1678 г. Фонд № 350 «Ландратские книги и ревизские сказки», дела № 4635, 4638, 4642 и др. Ар­
хив АН СССР, фонд 620 (личный фонд академика С. Б. Веселов­
ского), on. 1, д. 39—51, здесь поколенные росписи родов Батюшковых
и Лодыгиных.
7 ЦГАДА, ф. Приказные дела ст. лет, 1632 г., д. 73.
17


«Фонд Батюшковых». Здесь 165 единиц хранения. Фонд
был передан в Ленинград из Новгородского музея в 1936 г.,
но лишь сравнительно недавно систематизирован, составле­
на опись.
Оба фонда до 1966 г. исследователями не использова­
лись. Особенно большую ценность представляют докумен­
ты второго фонда. Выписи из писцовых книг, купчие и
раздельные, инвентарные и различные хозяйственные кни­
ги, родословные и другие актовые материалы характеризу­
ют различные стороны жизни Батюшковых почти за четы­
реста лет. Так, имеется возможность проследить историю
села Даниловского — родовой усадьбы поэта. Дело 63 —
это опись имущества Льва Андреевича Батюшкова в селе
Даниловском за 1796 г.: перечислены все строения усадь­
бы, комнаты и мебель в помещичьем доме, одежда, кар­
тины и книги, а также поголовье скота и птицы, сельско­
хозяйственный инвентарь. В данном случае мы получаем
сведения о доме, который стоял до ныне сохранившегося
здания, построенного, как известно, пленными французами
в 1812—1813 гг. В описанном доме провел свои детские
годы Константин Батюшков.
Материалы фонда представляют ценность не только для
изучения собственно истории рода Батюшковых, но и для
изучения сельского хозяйства и крестьянства, сел и дере­
вень южной части Устюженского района. Дело в том, что
сохранились не все писцовые и переписные книги XVI—
XVII вв., поэтому имеющиеся здесь выписи из утерянных
книг являются единственными источниками для исследо­
вателей. Но необходимо учитывать, что границы и состав
станов и волостей Устюжно-Железопольского уезда до се­
редины XVIII в. неоднократно изменялись, конфигурация
их была неустойчивой и черезполосной, когда станы и во­
лости соседних уездов вклинивались в этот уезд, да и свои
волости иногда состояли из нескольких частей, далеко от­
стоявших друг от друга. Так, село Весьегонское и село
Тухани, находившиеся в 60—70 км от Устюжны, входили
в состав Устюжно-Железопольского уезда, а село Даниловское, что всего в 15 км от города, было в Ясеницком стане
Бежецкого уезда.
Имеются интересные материалы и в Вологодском госу­
дарственном архиве: сведения о владениях Батюшковых в
Устюженском уезде в конце XVIII — начале XIX вв., ма­
18


териалы о передаче имения умершего Николая Львовича
наследникам, об опеке над малолетними его детьми, а в
Череповце находятся материалы о селе Хантонове — име­
нии матери поэта и другие разнообразные документы 8.
В Центральном государственном архиве литературы и
искусства СССР (ф. 63), в рукописном отделе библиотеки
им. Салтыкова-Щедрина (фф. 50, 52), в рукописном отделе
Института русской литературы (Пушкинский дом) АН
СССР (фф. 19 и 20), кроме литературных есть и докумен­
тальные материалы о жизни и деятельности Константина
Батюшкова и Федора Дмитриевича Батюшкова.
СТРАНИЧКИ ИСТОРИИ

Известная нам родословная начинается именем Ивана
Михайловича Батюшкова, который упоминается в есаулах
в первом казанском походе 1544—1545 гг., предпринятом
в период правления Ивана IV, носившем характер военной
разведки. Об отце есаула Михаиле Батюшкове пока ничего
не удалось установить. П. Долгорукий сообщает, что в
1543 г. Семен Дмитриевич Батюшков ездил послом от Мо­
сковского государства в Молдавию и Валахию. В родослов­
ную он не включен, его дальнейшая судьба неизвестна.
Нет в родословной игравшего большую роль в Устюжне в
первой половине XVI в. Ляпуна Батюшкова. Он был езовым
приказчиком, то есть ведал рыболовецкой слободою, насе­
ление которой обязано было ловить красную рыбу в Мологе
на Липенском и других езовищах и поставлять ее в Моск­
ву к царскому двору 9.
Совершенно очевидно, что род Батюшковых значитель­
но древнее, чем это указано в родословной. По преданию,
что бытовало в семье Батюшковых, родоначальником его
якобы был какой-то татарский хан по имени Батыш. Влю­
бившийся в русскую боярыню и женившийся на ней, он
принимает православие и переходит на службу к москов­
ским князьям. Это, конечно, легенда с романтическим от­
тенком. Но не исключено, что искать первых представите­
лей этой фамилии следует в числе выходцев из татарской
8 Вологодский государственный областной архив, ф. 914, дела 8,
9, 10, 22, 26, 33, 47, 48 и др.; фонд 959, дело 18; фонд 32, д. 56.
9 ЦГАДА, ф. Приказные дела ст. лет, 1669—1671 гг., дело 214;
лл. 40—132.
19


Усадьба в Даниловском. Здесь размещается народный
литературный музей Батюшковых и Куприна.

орды. Как известно, немало представителей дворянских
фамилий были выходцами из Литвы и татарских орд.
Уже в начале XVI в. Батюшковы числятся в дворянах,
выполнявших довольно важные поручения Московского
правительства. Видимо, тогда они получили поместья в Уг­
личском уезде, куда входила и Устюжна.
В начале XVII столетия, после бурных событий, отра­
жавших остроту классовой борьбы и борьбы за независи­
мость, Батюшковы «жалованы были» как новыми поместь­
ями, так и получили подтверждение своих прав на старин­
ные владения. Так, в 1612 г. Иван Никитич получает под­
тверждение на право владения старыми поместьями его
отца в Есеницком стане, в том числе и на сельцо Дани­
ловское с деревнями Попихой, Трестенкой и несколькими
пустошами 10. Это первый наиболее ранний документ, най­
денный нами о родовой усадьбе Батюшковых.
В сельце в 1628 г. был двор помещика и три бобыльских
двора. Из общего количества в 145 десятин земельных
10 ЦГИА СССР в Ленинграде, ф. 840, д. 3, лл. 13 об.—15 об.
20


угодий собственно пахотных земель было всего около 10 де­
сятин. Остальная пашня в те годы запустела, числилась
перелогом и лесом поросшей пашней.
В 1683 г. Матвей Иванович Батюшков за службу и
храбрость во время войны с Польшей в 1654 г. и с Турци­
ей в 1673 г. был пожалован из поместья в вотчину сель­
цом Даниловским с деревнями.
В ХѴП столетии Батюшковы продолжают играть боль­
шую роль в жизни Устюжны. Матвей Иванович участвует
в строительстве крепостных сооружений города. Вахромей
Борисович ряд лет был уполномоченным правительства
в Устюжне в связи с выполнеием устюженскими кузнеца­
ми государственных заказов на пушечные ядра и сапер­
ный инвентарь для армии н.
В начале XVIII в. наиболее известным был Андрей
Ильич Батюшков, прадед поэта, прокурор Петровского вре­
мени. К 1719 г. в его руках были почти все поместья
младшей ветви этой фамилии: село Тухани, село Сандырево, сельцо Даниловское и другие с деревнями и пустоша­
ми. Шесть его сыновей поделили между собою наследство
отца. Село Даниловское первоначально досталось Семену
Андреевичу, затем перешло к Федору Андреевичу, а уж
после него к Илье Андреевичу. Последний в 1763 г. продал
Даниловское с деревнями Трестенкой Терешихой, Брилино, Тимонино, Дора, Родишкино, Черная, Шустово, Исако­
ве, Семенниково и Раменье своему племяннику Николаю
Львовичу — отцу поэта. После ссылки Ильи Андреевича
село Тухани в результате долгих споров оказалось в руках
Ивана Семеновича Батюшкова, от которого пошло коле­
но младшей ветви, представленное именами профессора
Федора Дмитриевича и других ныне живущих представи­
телей этого поколения.
За малолетством Николая Львовича перешедшим к не­
му имением некоторое время управлял его отец Лев Ан­
дреевич, в руках которого в 70—80-х годах сосредоточи­
лась основная часть старинных владений младшей вет­
ви Батюшковых. Этот человек отличался бурной энергией,
судя по всему не брезговал ничем для округления своих
капиталов. Был он депутатом так называемой Уложенной
Комиссии 1767—1768 гг. от Устюженского дворянского
11 ЦГАДА, Приказы, дела ст. лет,. 1632, д. 73; 1633, д. 4 и др.
21


собрания. Комиссия созывалась Екатериной II для составле­
ния Нового уложения в интересах прежде всего дворянства.
Лев Андреевич Батюшков проявил себя довольно актив­
ным депутатом, выступив на заседаниях 15 раз, энергично
защищая интересы своего класса. Это, пожалуй, был один
из последних ярких и энергичных крепостников этой вет­
ви Батюшковых.
Его сын Николай, отец поэта, в пятнадцатилетием
возрасте привлекался по делу Ильи Андреевича Батюшко­
ва. Единственное обвинение, предъявленное юноше, заклю­
чалось в том, что он слышал «крамольные» разговоры дя­
ди с Опочининым. Екатерина II утвердила следующее опре­
деление следователя относительно Николая Батюшкова:
«чтобы однако же, когда он будет в полку, то дабы по мо­
лодости своих лет не мог о сем деле разглашать, то веле­
но его от полка как он не в совершенных летах отпустить,
ибо по прошествии некоторого времени, особливо живучи
в деревне, могут те слышанные им слова из мысли его
истребиться. При свободе же накрепко ему подтвердить,
что все те слова как они вымышлены Ильей Батюшковым,
из мысли своей истребил бы и никому во всю свою жизнь
ни под каким видом не сказывал».
Так и прожил он всю свою жизнь под страхом наказа­
ния за несовершенное преступление. Опальный солдат Из­
майловского полка Николай Батюшков был уволен из ар­
мии. Позже ему разрешили служить, но продвижение по
службе шло медленно, а состояние здоровья вынудило его
и совсем уйти в отставку. Если его родной брат Павел до­
служился до генерал-майорского чина и был произведен в.
сенаторы, то отец поэта жил в Даниловском, закладывал и
продавал свои деревни и крепостных крестьян. В конечном
счете было продано за долги и Даниловское 12.
Первой женой Николая Львовича была Александра
Григорьевна Бердяева — мать поэта и четырёх его сестер.
Константин Николаевич родился в 1787 г. в Вологде, дет­
ские годы провел в Даниловском. Вскоре его мать заболе­
ла каким-то психическим недугом, долго лечилась в Петер­
бурге и там в 1795 г. умерла. Обучение грамоте поэта на­
12 Имение было выкуплено вологодским помещиком А. И. Гревенсом, мужем сестры поэта — Анны, который позже продал усадьбуПомпею Николаевичу Батюшкову.
22


чалось под руководством старшей сестры его Александ­
ры, а в десятилетнем возрасте он был отдан в один из пе­
тербургских частных пансионов. В 1807 г. отец поэта вто­
рично женился. Мачехой его стала Авдотья Никитична
Теглева. От этого брака было двое детей: Помпей и Юлия.
Эта женитьба обострила отношения старших детей, осо­
бенно Константина, с отцом. Незамужние сестры поэта
Александра и Варвара уехали из Даниловского в Ханто­
ново Череповецкого уезда — в старую полуразрушенную
усадьбу, родовое имение их матери. Сюда неоднократно
приезжает и Константин.
Биография поэта известна. Нам хочется лишь подчерк­
нуть, что творческая и жизненная судьба его сложилась
весьма драматично. Шестнадцатилетним юношей начинает
он гражданскую службу, терпя постоянно материальную
нужду. В 1807 г. в битве под Гейльсбергом был тяжело ра­
нен, вскоре его стали мучить ревматические головные боли.
В 1809 г. едет к сестре в Хантоново. Пытается заняться
хозяйством, повысить доходы. Но этого он не умеет делать
и ему жаль крестьян, о чем поэт неоднократно пишет
сестре. В своих письмах он постоянно повторяет: «судь­
ба подчиненных людей у меня на сердце». В одном из
писем из Петербурга в Хантоново он пишет сестре:
«Как мне не нужны деньги для уплаты долга и затем, что­
бы жить здесь по ужасной дороговизне, но я все боюсь
отяготить крестьян. Дай бог, чтобы они поправились...
Если б в моей то было воле, я не пощадил бы издержек,
чтоб устроить их лучше» 13. В Хантоново поэт приезжал
несколько раз. Жил здесь 6 месяцев в 1811 г., бывал в
1815 и в последующие годы. Но жизнь здесь тяготила
поэта. Он ничего не мог сделать ни в пользу своего имения,
ни в пользу крестьян.
Поэт был во Франции, когда Париж поднимал белый
флаг капитуляции после разгрома Наполеона. Но если
заграничные походы многие дворянские умы взволновали
идеалами борьбы, то К. Батюшков возвратился на родину
разочарованным и опустошенным. Он не был способен на
борьбу и волевые решительные действия. А болезнь все
прогрессировала. Участь матери тяготела и над ее талант­
ливым сыном.
13 К. Батюшков. Собр. соч., 3-е, изд., т. III, стр. 477.
23


В 1817 г. умер отец, оставив двух малолетних детей.
Имение было расстроено. Поэт едет в Устюжну и Данилов­
ское. После вторичной женитьбы отца Батюшков редко на­
вещал Даниловское. В 1815 г. он приезжал сюда посмотреть
новый дом и парк, разбитый по плану Версальского плен­
ными французами. И вот через два года он снова здесь. Ли­
хорадочные поиски средств и возможностей спасти усадь­
бу от продажи с торгов. И он проявляяет исключительную
заботу о маленьких брате и сестре. Ему удается поступить
в Иностранную коллегию, что и позволяет несколько улуч­
шить материальное положение семьи, устроить брата Пом­
пея в пансион. В каждом письме своим сестрам поэт бес­
покоится о нем, повторяет неоднократно, что «о Помпее
думает беспрестанно».
В эти годы он активен, жизнедеятелен. Но болезнь,
этот злой рок поэта, не оставляла его, все более прогресси­
ровала. С 1833 и до самой смерти в 1855 г. больной К. Ба­
тюшков живет в Вологде, в доме своего племянника Г. А.
Гревенса. Будучи больным, он страдает манией преследо­
вания, ему кажется, что он в тюрьме...
Так закончилась жизнь человека, которого всегда при­
влекали большие национально-исторические полотна, обще­
ственно-психологические темы, но многие замыслы кото­
рого так и остались невыполненными. Присоединимся
к словам А. С. Пушкина, писавшего: «Уважим в нем не­
счастья и не созревшие надежды». Но мы также знаем,
что К. Батюшков получил законное право занять высо­
кое место в русской поэзии, право называться «учителем
Пушкина».
И сейчас не ослабевает внимание литературоведов к
жизни одного из видных предшественников Пушкина, к его
взглядам и литературному творчеству. Думается, что даль­
нейшее изучение влияния на поэта как объективных усло­
вий жизни того времени, так и субъективных факторов
(злосчастная судьба Ильи Андреевича, отца и матери поэ­
та) даст возможность более полно понять и объяснить чер­
ты его характера, взгляды и творчество.
Несколько слов о Батюшковых второй половины
XIX в. — начала XX в.
Младший брат поэта — Помпей Николаевич Батюшков,
получивший во владение Даниловское, был вице-губерна­
тором в Ковно, попечителем Виленского учебного округа.
24


Проводил, как и все чиновники, русификаторскую полити­
ку в крае. Но он известен как издатель имеющих большую
ценность работ по археологии и этнографии. Это «Атлас
народонаселения западно-русского края по исповеданиям»,
«Памятники русской старины в западных губерниях»
и другие. В 1885 г. начал публикацию трехтомного изда­
ния сочинений своего брата.
На рубеже XIX—XX вв. жило несколько внучатых пле­
мянников поэта Константина Николаевича Батюшкова.
Наиболее известными из них был Федор Дмитриевич
(1857—1920 гг.), владевший после Помпея усадьбой Дани­
ловское. Историк литературы и критик, приват-доцент Пе­
тербургского университета по кафедре романо-германской
филологии, он с 1897 г. преподает и на Высших женских
курсах. Некоторое время редактирует журнал «Мир бо­
жий». С 1910 г. — помощник редактора научного отдела
«Журнала Министерства народного просвещения» и член
литературного комитета при дирекции императорских те­
атров. Под его редакцией в 1912—1914 гг. была выпущена
«История западной литературы» в 3 томах. В связи с этим
известна переписка Батюшкова с Г. В. Плехановым, статья
последнего «Утопический социализм XIX века» помещена
во 2 томе «Истории».
После Октябрьской революции Ф. Д. Батюшков неред­
ко расходился во взглядах с А. В. Луначарским, главным
образом по вопросам, связанным с работой театров. Горь­
кий и Луначарский, ценя его талант, высокую культуру,
человечность и постоянное стремление помочь нуждающе­
муся литератору, привлекали Ф. Д. Батюшкова к работе в
качестве редактора и комментатора в созданном М. Горь­
ким издательстве «Всемирная литература».
Оригинальны были экономические размышления Нико­
лая Дмитриевича (1855—1916 гг.). Он — страстный пропа­
гандист идеи об использовании неисчерпаемых запасов
природной энергии: солнечной, водной и т. д. По словам
его сына (ныне член Союза художников СССР Василий
Николаевич Батюшков), в Самаре на их квартире бывали
В. И. Ленин и М. Горький.
Незаурядные лингвистические способности и страстный
интерес к изучению азиатских стран обнаружил третий из
братьев Батюшковых — Георгий Дмитриевич (1866—
1923 гг.), дипломат и востоковед. В 1897 г. появляется его
25


первая статья о персидской секте бабидов. Он часто высту­
пает с докладами в Географическом, Этнографическом, Па­
лестинском обществах, в обществе Востоковедения, в Ин­
ститутах восточных языков. В трудах этих обществ и печа­
тались его работы. В изучении истории и культуры народ­
ностей Азии ему помогло хорошее знание языков. Он сво­
бодно владел 17 языками.
С 1918 г. Г. Д. Батюшков — лингвист информационного
отдела Народного комиссариата иностранных дел. В концесвоей жизни, будучи профессором кафедры персидского
языка в Институте восточных языков, написал учебник гео­
графии на арабском языке.
Замечательным русским агрономом, зачинателем меха­
низации и электрификации сельского хозяйства страны
был Василий Дмитриевич Батюшков (1868—1929 гг.).
Окончив естественное отделение физико-математического
факультета Петербургского университета, он работал в Ми­
нистерстве земледелия. В 1894 г. вышла его работа «Свод
статистических материалов, касающихся экономического
положения сельского населения Европейской России»,
вскрывающая, обезземеливание, обнищание крестьянских
масс. Цензура изъяла ее из обращения. Став в 1908 г. ди­
ректором сельскохозяйственного музея, он страстно мечта­
ет о механизированном высокоэффективном сельском хо­
зяйстве, пропагандирует свои идеи, но. все напрасно.
После Октябрьской революции талантливый ученый ак­
тивно включился в социалистическое строительство. По его
инициативе объявляется всероссийский конкурс по созда­
нию электропахотных орудий. Первый такой агрегат был
спроектирован особой чрезвычайной тройкой, созданной
по указанию В. И. Ленина. В состав тройки вошел и В. Д.
Батюшков.
Торжественное испытание электроплуга в присутствии
В. И. Ленина и М. И. Калинина проходило в октябре 1921 г.
на Бутырском хуторе. Заинтересовавшись проектами В. Д.
Батюшкова, Ленин долго беседовал с ним.
Затем неутомимый ученый работает в Тракторном ко­
митете, в сельскохозяйственных секциях Госплана, участ­
вует в составлении плана ГОЭЛРО. Он выступил инициато­
ром создания факультетов индустриального земледелия,
первым разработал и прочитал курс по индустриализации
сельского хозяйства в Петроградском политехническом ин­
26


ституте. Его статьи печатались в «Трудах Госплана», жур­
налах «Агроном», «Плановое хозяйство», «Лесное и сель­
ское хозяйство», «Хозяйство на новых путях».
В конце жизни он преподавал в Тимирязевской сель­
скохозяйственной академии.
В заключение несколько слов о роли Батюшковых в до­
революционной истории местного края.
Безусловно, они имели немалое значение в обществен­
ной и культурно-просветительной жизни уезда. Данилов­
ское, начиная с конца XVIII в., было центром передовой
для своего времени общественной мысли и культуры в
уезде.
Наличие большой библиотеки в Даниловском говорит
о широких культурных запросах Батюшковых. Здесь нахо­
дились личные книги поэта, его брата Помпея, а также
Федора Дмитриевича. В числе нескольких тысяч томов, в
библиотеке по неполным данным числилось более 700 книг
на французском языке, около 150 — на немецком, око­
ло 50 — на английском, несколько латинских и греческих
книг, одна итальянская, 6 персидских, а также литература
на польском, венгерском и других языках. Большое коли­
чество книг имелось по истории мировой литературы, по
философии, истории. Одна книга была с пометами Констан­
тина Батюшкова. Многие книги были подписаны его от­
цом Николаем Львовичем, а также его сестрами и Ф. Д.
Батюшковым, П. Н. Батюшковым. Библиотека представ­
ляла во всех отношениях огромную ценность. К сожале­
нию, многие экземпляры^ исчезли неведомо куда. В 1937 г.
местный краевед А. А. Поздеев составил опись оставших­
ся книг, которые были переданы в библиотеку имени Сал­
тыкова-Щедрина.
Известно, что в Даниловское в качестве друга и гостя
несколько раз и на значительное время приезжал А. И.
Куприн, написавший здесь многие из своих лучших произ­
ведений.
Также бесспорно, что Федор Дмитриевич Батюшков ока­
зал свое демократическое влияние на деятельность местно­
го земства. Он участвовал в обсуждении проекта введения
всеобщего начального обучения в Устюженском уезде. Ви­
димо, по его предложению в Никифорове в то время было
открыто первое в уезде, а возможно и во всей стране,
сельское дошкольное учреждение — детский сад. Батюш­
27


ковы были основателями первой публичной библиотеки в
Устюжне.
Таким образом, даже предварительные розыски лите­
ратуры и источников позволяют говорить о большом значе­
нии рода Батюшковых, особенно отдельных его представи­
телей, как в истории местного края, так и в истории рус­
ской культуры, науки и техники 14.

14 Выражаю свою признательность Е. К. Батюшковой-Орловой,
Е. Н. и С. Г. Батюшковым и В. Н. Батюшкову за присланные мате­
риалы о внучатых племянниках поэта. — П. К.


Н. В. ФРИДМАН

К. Н. БАТЮШКОВ
В ОЦЕНКЕ В. Г. БЕЛИНСКОГО

ЕЛИНСКИЙ очень любил стихи К. Н. Батюшко­
ва. Подчеркивая, что имя этого крупного рус­
ского поэта должно произноситься «с любовию
и уважением» \ Белинский оценивал его творчество в це­
лом и его отдельные произведения на протяжении всего
своего литературно-критического пути. Однако эти оценки,
имевшие исключительно важное значение для дореволюци­
онного и особенно для советского литературоведения, до
сих пор не систематизированы и не исследованы. Настоя­
щая статья представляет собой первый опыт изучения этих
оценок, в которых с большой ясностью выразился строго
научный и в то же время активно-преобразующий метод
великого критика.

Белинскому пришлось оценивать Батюшкова в ту пору,
когда биография и творчество поэта были еще вовсе не раз­
работаны. Говоря о Батюшкове, критик часто сомневался в
том или ином факте, иногда из-за неизученности материа­
ла был вынужден допускать неточности (так, он утверждал,
что Батюшков сочинил свое послание «К Тассу» позднее,
чем элегию «Умирающий Тасс»), Белинскому было неиз­
вестно даже время прекращения творческой деятельности
Батюшкова: он считал, что поэт «умолк навсегда с 1819
1 Полное собрание сочинений В. Г. Белинского, т. XI, стр. 300
(«Сочинения Александра Пушкина»). Все цитаты из статей Белинско­
го даны в нашей статье по Венгеровскому изданию (тт. I—XIII, 1900—
1948); в дальнейшем указываются только тома и страницы.
29


года» 2. (между тем, Батюшков создал свои «Подражания
древним» в 1821 г.). Тем замечательнее глубокое проник­
новение критика-демократа в творчество Батюшкова, еще
не ставшее предметом тщательного изучения.
Белинский определял дарование Батюшкова, как «ис­
тинный», «замечательный», «превосходный» талант. Это
подчеркнуто в целом ряде его статей. Вместе с тем он гово­
рил, что Батюшков не может быть назван гением, и «по­
мещал» его талант как бы на грани гениальности. По мне­
нию Белинского, «Батюшкову не многого не доставало,
чтоб он мог переступить за черту, разделяющую большой
талант от гениальности» 3.
Суждения Белинского о Батюшкове были органически
связаны с демократическим характером его мировоззрения
и критического метода. Белинский рассматривал лучшие
достижения русской культуры, как могучее проявление
творческих сил народа. Именно поэтому он указывал на
своеобразие и «самобытность» поэзии Батюшкова. В статье
о стихотворениях Баратынского он замечал: «Батюшков,
как талант сильный’и самобытный, был неподражаемым
творцом своей особенной поэзии на Руси»4. Эту ориги­
нальность поэзии Батюшкова критик-демократ считал пря­
мым выражением «необъятной силы русского народного
духа», создавшего все сокровища индивидуального творче­
ства. В одном из своих обзоров он писал о бурном разви­
тии русской литературы ХѴШ—XIX веков: «Каких-ни­
будь сто лет едва прошло с того времени, как мы не знали
еще грамоты, — и вот уже мы по справедливости гордимся
могучими проявлениями народного духа в отдельных ли­
цах, каковы Ломоносов, Державин, Фон-Визин, Карамзин,
Крылов, Жуковский, Батюшков, Пушкин, Грибоедов и дру­
гие» 5.
Белинскому принадлежит заслуга четкого определения
пафоса поэзии Батюшкова. Считая пафосом произведения
«могучую мысль поэта», нашедшую полное воплощение в
художественной форме, он усматривает основу творчества
Батюшкова в «изящном эпикуреизме», являющемся «во

-

2
3
4
5

Н. Ф.
30

XI, 316 и 319 («Сочинения Александра Пушкина»).
XI, 310 («Сочинения Александра Пушкина»),
VII, 470.
V, 501 («Русская литература в 1840 году»). Курсив наш. —


іе
•(«Atfoj x^8T a ^dAxBdaxHB ввяээАд») gg ‘дд SI
•(вниятЛд ЕЙУнвэлэву винѳниьоэ») 96£ ‘іХп
•(вниятАц вdiг'нвэяѳEy винэниноэ») 9og ‘jy 0[
’(«oJOMOHiiifdBj^ ‘у иинэниноэ ѳинвйдоэ эонкод») jgl ‘Д 6
•иияэниіс
•эд оіАняйэьйоц ’(«вниятАц BdtfHBOMOify винѳнивоэ») 9б£ ‘IX е
•(«оянэхияид ’у ‘эяиі^я о яьѳд») 09£ ‘ТТЛ L
•(«вниятАц BdtfHBOHery винэниьоэ») ^gg и fQS ‘IX э

— илooняѳd^ иояоѳьллѳлое ‘ионіпвеи йип иічннѳігѳі^по и
иічіглэяз» "•«ѳеЛи иѳняѳйИ HHtfodo ВЕ149 вяояпкнлвд веЛэд»
: (ииееоп иояояоятоілв9 илоонлічдоиіво иояодАігд одояоник
-ѳд вкй лѳвноігове ѳн чйоінло ‘вoлѳѳ]Л[2£eвd ‘оле) IчdAлвdѳлиIC
ионьилнв ииви^оф и иивѳйи о ѳиьАяеоо ѳѳ дѳАсІилвхоноя
иияониігѳд ‘вяояпіоілвд ииееоп оофвп в.£eиdѳлявdвx
•(SI «WHHOObHHOWdBd ЧІГОЛО НОХИЛО О ВЛ6ОП ОЕІЧ9 ѳн эвн
А ‘вният^ц ой» Оль ‘ввйжdѳялA ‘вяоятоілвд чоипояАяе
«оіАнлоойвіго» и («ѳиіеиііиловкп» вн ыэн ‘ондоФйоп ѳѳнѳиі
WeBdoj влеоп ввило ѳнodoлo иоле вн човвяиігявнвлоо ‘Biz*
-HBdn) иияоникѳд лѳвьѳиіло *п «HMflodnuBdiz1 HOHdoixtBdPi одѳ
ияИввяэ и ічяияеи члвпАУпо вэлѳьох :Аевім ии^ия он ‘АхА
китічігэ оячігол ѳн олэвь олѳ хил^» :ияисіиіс иояэяоятоіл
-В9 инвял иoнdoялoxилэ илэoпѳdя И090Э0 иіияэнивѳд ѳин
-OEeb'edno ѳолинѳиівне іліиніліопэд '«вяилэвіт и члэол^пА»
члэѳ вяоятоілвд ѳхилэ я и •Iчнodoлэ nojAdtf э *0І «”*HHBd
-endn я вэлo^вiпвdяѳdп ѳн и i4j\ido$ иѳояэ лoIвdѳл ѳн» ‘вdoл
-я.в хвиііоие я вэлo^вdoялэвd ѳн чЁоінло «ічлѳиЬ^н ѳэя» вл
-eon хвхилэ «xi4HeoniiBdj оннѳигеиѳн» я оль ‘иол я олѳэя ѳЬ1
-жѳdп вэлѳвIfявodп «іліеиііилэвіш» лолд ‘«Hido$ иеиііилэвігп»
лийия хвхилэ одѳ я в ‘6 «иічяомтоілвд иияэѳьилэвіш» одѳ
■лѳвяічевн OHiBdn но f и^олпчісАяэ-иолеоп 149 явя вяоятсял
-вд левкой BHHOhiAinoodHK «члэоннѳнеияс» BBHdB ‘олояэник
-ѳд оіинѳнім од *8 иияэяоя^^ э oнчEѳлинявdэ вяояпіоілвд
вAeиdѳлявdвx ‘иияэниігѳд лѳвйяегіѳялХ — ‘«ииееоп одѳ вяло
-иояэ ѳічнявшг и ei4flden — члэонэк 12 Счэону.эѵэдэс1іі0»
•ИЛЭОННВИІ2£л и ИЛЭOЛBIlЯIЧIfПЭBd ИОЯВЭЯ ЛО иояѳісвй
‘0J\ldo$ ИОННѲЯЛЭѲЖОйАх ИОНОВ OHЧIfBЛOИdя Я ВОЛѲВІПОІГПОЯ он
-лэdянoя «iMenodXHHne иічнчісвѳйи» лолд 'L «weHodAHnne иічн
-чквѳйи ‘WIHHOBdHOdn винѳйжввовн вйжвж ввяoѳьилoилdв
—‘иияониігѳд лиdoяoд—‘ииееоп одѳ оофвп nninoiBtfBifgoedn»
•9 «инеиж Xdmi Аионьѳя я ‘оіинѳйжвіговн я —иинѳіги^ло
илoвdлo иіонігоп» я ‘«илоончігѳлввдо иояоѳьилеоп одѳ иѳоя


ге

892 ‘ІЛ и ^8 ‘ПЛ -КЭ si
’(STT—96 ‘d10 ‘S88I ‘£ШЭ ‘I "I ‘ваѳніѳігц у *ц вяэицѳdѳп и кинѳн
-иьоэ) oobj, ииіпоівсіии^» ваояшоідвд нилѳігб* «яядвдэ одѳ ‘downduBH
‘•wq •аѳндѳігц *у 'ц ваоятсндвд oaioahdoai ifBandiBwaoBd hbj, tI
■(«внияшХц вd^нвэяѳIfy
винѳниноэ» ‘«aiaj «иидѳке ѳияэиид») 963 ‘IX и ^93 ІЛ ‘WD) еі

-ѳэ иоивэ я илэоннѳйѳяА иоявэя нѳтшг» эофвп ѲѲ В ‘«Bd0i
-HBdBx одѳіпдо внѳтик» вно оль ‘ігвьѳиіве ѳѳнѳи ѳн мэл но
‘вяоятоідвд ииееоп ѳиевсідоѳояэ Hi4dH0Bd оні/охэояѳсіц
•«члэоннолАжэиогіп» oiAHdAiBdexHif-onndoxoH ‘«4iooHiz'oxed
-ѳн» ѳѳ вяоятоілвд ииееоп Aden хічнявігд ей ионйо ігвіиьэ
иияэниігѳд ‘ѳжин иѳжвяоп I4W явя ‘охь. ‘КОД Я ОЕѲ^ 'ИК
-ічннѳиеиѳн ИіЫіОп чэиігвхэо weingo я вяоятсилвд BHioehdofli
хндэоннѳдоэо хічняонэо 90 винѳйжАэ одѳ :одояэниігѳд яо#
-вігдея иѳиііопгояе ѳн вэхѳвнэвч^о одд •Аяхэни'е'ѳ Аиюнісоп я
HHOtfenndn ЧЛ149
ѳн ино ‘вйолэзю одоле HHxondexHBd
-вх tfBd ігвЯ иияэниігѳд илэончкэлвеЬ' иояэѳьиол^я ионяиѳ
-НѲДЛИ ОНЧІГѲДИНСНКЯЭИ ИѲОЯЭ ИИНѲЖВЛО^П BJI ^вяояпіснівд
^оіѳілі иічннѳяіЬэѳжойЛх иияэниігѳд EHiretfedno эж яв$£

•BHHBHHHonodHJAi одониѳе ‘«oдoяэиѳd
-Аяипе» одѳ ей ігвяѳддчя вяоятопвд «меийидэвки» олн ‘квя
-©dniBiOHOH оннѳіліеиѳн иияэниЕѳд ’SI «огоякэйло огоннэяхо
-эАяэи» ики «wot'KdBH іминтѳня» чддчд лѳжоілі ѳн и «огее^и
оіояиж липпчй1 oHbBdeodn» вйдѳѳя ииееоп иояэѳьидоігох
-нв «BJAido$ ввяэѳьидіэвігп» ‘одояэниігѳд иеэічиг оц •(иинѳУ
-eeeHodn імоннѳяъээжоіМх я вэофвп виниігвн иѳияоігэА шчн
-чігѳівенэо ігвіьиьэ ‘онлэѳяеи явя ‘но ‘ояіэнийѳ оле) кинвж
-detfoo и IЧIЛIdoф оялонні/ѳ ѳoяэѳhинвдdo вяоятопвд ѳялэѳь
-doHi я кѳ^ияЛ ‘ияилѳлэе ионьАвн онниігКоп иѳояэ iHnniiHHdn
ѳічняоноо KKHOPindn ‘иияэниігѳд *н HHHeifeHeHodn одѳ ил
-эоніпАэ иониейи ло идэоииэияве ѳня влеоп OHxodexoBw хит
-HBaHdiBwooBd и винвжdѳ^oэ хи ло вяоятоідвд HHHeifeneH
-odn Аи^оф XHraHBHi4dio ‘яояидд^я хидонк ло ѳинигдо д
•оічлэоннѳьнояве ионнѳяхэ
-ѳжойАх ионивычдоѳн ѳиілоівйвеэо ‘иидоіголнв иoяэѳьѳdд ей
ваоятоілвд Htfonodon «ѳияэѳнилэидЛв оннидои ‘ei4HoiieBd
-90 ОННИЛЭИ» ‘«OFTHtfOXOOHOdn» хѳвяинѳііо иияэниігѳд ѳнвігп
коде я оннѳиц ’еі «вяоятопвд иіѳинвяеийп оісічд оль лоя


££

6929—5

"963 ‘IX -Ю 6i
•(«вниятЛц вйіГн-вэяѳку кинѳниноэ») ggg ‘jx st
'£8 ‘XI zi
•(«ВНИЯПТЛЦ тзайнвэяѳігу ЯИНѲНИЬОЭ»)

60S

IX

91

Г If ВІІИІГЯООЯ ‘хин ВН ЕІ/ВІГД ‘И ‘ИіЬЙѲИГЭ иАдвдэ ‘хитяиьоп
иоішѳп э ічн(ІА но ігиявдэ xвяд0ѳтdип хіяігѳэѳя вн іодѳіпдо
ІЯДОНІГОП ИѲІПОіАЯДЭНѲЖВІГд И Btfox OДOHHѲЯДOѲЖdoД В^ЕКДЕЯ
одояобит и одояодАвд одѳ до иігвяічсіяэ ѳн одоняігвХЬ'ия
-иИни явѳдид и еидэвьоѳн — ‘иияэниігѳд ігвэип — ‘инеиж nd
•ее ввньѳя одѳн Birtf чэвEвdoдвe хвеидоиі и xвgodд вц» ‘коя
-дэѳіпдо и HotfodHdn э вяѳяоеѳъ винвиеэ oдoндэo^вd и одон
-ьиноіл^вя ядэонжоиіеоя я indan ‘іяэнвноээиИ ѳічняѳтАЬ1 одѳіп
-ОІВЬОПГЯЭИ ‘BИHѲІZ,ЖdѲЯX2£ѲHeИЖ ОДОЕДѲЯЭ НОЕОП WE^HBIMOd
ИИЯЭѲЬѲdД ОДОЯЭНИЕѲд вхф1 '(6l WE^HBWOd ИИЯЭѲhѲdД «ІГВЯ
“HHOQEgOdn» OJOdOlOH ХВИНѲ(ІОЯДОХИДЭ XИЯЭѲhИДHOѲdЯBHB
я ‘ниявжdѳй‘ ігіяд ѳнвігп июле я вяоятсядвд июяиннѳядэѳт
-fedn) вяоятоідвд X — и^одя ‘одояэяояЛж А ѳинѳіпоепоя
ѳѳтэіяя ігѳтвн BWEHiHBWod яоі/ия хидѳ ей Hidden edAiBd
-адиіг iioHooXd я ‘одояэникѳд оіинѳнъі од *иѳвѳдвэип еинѳіп
-/’tnOOdHIM ІЯПИД 0I4HEBd чтиіг ОН ‘идэоннѳдоэо eHMOOHHdOXOH
-ОНЯІГВНОИІІВН ѲѲ ѲН ‘ОНЬѲНОЯ ‘HlfBIfOiz'edHO ИНО ИИЕЕОП ИОЖ)
-oXd я HHHOHOWHdn д ’ѳинѳьвне ѳоняоігэХ вичэѳя одояэниіс
-ѳд Blfft ИІГѲМИ ИДЕ MHHWdej, •иияэѳьѳdд и тчяояѳяѳнЬ^э
—BJMsиднвIЛIod вУия XIqндѳdянoм вяй ігвнѳиівн но ‘вниятАц
иѳігѳдиьХ B2£Eиdѳдявdвx 'BHi/ndon одояэѳьиднви^ ѳинѳіс
-ев вяоятоідвд enndnif иояэѳьидоігохиоп я ядоУияЛ іняд нѳж
-ifotf ‘оннѳядэѳдэѳ ‘иияэниігѳд ‘81 «вііМѳэ одѳ чнеиж оіАннѳя
-cdnoo» ‘«ВЯѲЯОІГѲЬ ИНіАВ1 dnPil HHHHedAAHH» ЯВЯ ЙІЁИДНВІЛІ
-od BBifotfodnQ ‘HiOMEeMHBiMod э вдѳоп дѳвямевяэ ѳяоятсядвд
о одояэниігѳд иинвяічевяэіяя ядовъ, ввняонэо ѲЖ ѲЭЯ И
•ZI «•••вхидо
ИИ^ОІГѲІЛІ Otf ‘BИHѲЖBdIЯЯ ИИЕЕОП Otf ИДЬОП И ОН ‘ВЯДЭЯІГОД
-ѳНі Otf ОЯЯІГОД ѳн эжвИ вэтой» «злтеиНиээввя-ойяээп HHHOOXd»
«вяоятоідвд Piioden WIянчIfѳдвяodвьo» tfon одъ ‘Ifв^жdѳяд£
но -д ^gT ѳdAдвdѳдиIГ HonooAd о ѳядвдэ д -ріоиіеиііиээвігя
о вяоятоідвд яввяэ ifSHnndobtfon ontfedOH иияэниігѳд *яояѳя
XIX и ШАХ
до ивиігдя Birntfoxodn oдodoдoя вдo9вd
ввяэѳьdoяд ‘ВДЕОП XBHH0ifeH£HOdn я ииіінѳУнѳд ХІЯНЖОІГОП
-oяидodп OWBdn ЭВНІ/ОП ‘XMHSBd ѲИНВЯОЯДЭѲІП2£ЭОЭ OIfBЖBdдO
вяоятоідвд ві/одѳрі одоннѳядэѳжоіі'хіх иинэнэЬ^цо хіян
-і/охэѳн BitEd одояониігѳд А ѳиьиігвн ‘woEBdgo ишяв^ *9І «ѳд


tS
•618
‘665
•кияэникэд oxAHMdehifoii "96S
’282
•625

‘IX
‘IX
‘IX
‘IX
‘IX

к
w
гг
іг
ог

инвй члилвігпве ѳн чйѳdѳьo сиояо я jow ѳн но ‘инѳиіэйя олоя
-он леон явя :яоятоілвд члвяѳпооя кѳімА илoвdлo винѳйжвіс
-овн и иядопт илooйвd инйо ѳн оц» :иічньилнв weHiHBwod
вн Лкѳжохоп ѳн ‘«Biifdoo и итАй» AweMHBWod чнвй ігвйло
яоятоілвд оль ‘лѳAdилвлoнoя иияониігѳд \z ’й 'л и «ѳлічпо
ЗЛЮНЧЕВЬѲП О ‘ХВЙЖѲЙВН ВОХИтЯІЧдОѲН О ‘HHHBBOdBIiOeBd о
ішаояоіве nriHden ’“олояояояА^ ѳігооп» яоятоілвд ѳйя ‘хв
-илѳіге хѳл я лвьАяе ‘олояониігѳд снинѳниі он ‘ино :олояояоя
-A^ JMoweHiHBHiod э оіиееоп олѳ ѳиtпвнйod ‘ічяилорі лѳвя^я
-іо иияониігѳд вяояттлвд ojojmbo А ‘ііѳноявц '(Аяоятоілвд
иойжАь ильон воиѳтявлоо ‘иядопг иoяяoлявdл иояоѳьилоииі
О ИІЧННВ6ВЯ0 ‘ОЛОЯОЯОЯА^ JMSHXHBlMOd «ИIЧЯOЯѲЯѲHЙѲdO» ‘он
-ьѳноя ‘вoлѳвяѳ]ЛIAeвdйoп wowe^HBnod Йоп чоѳйе) es «инее
-on OJO оофвп ЛОЯ -- ѲИЛOBdЛOOЙBIfO ѲОНІПБВИ •HHJGHBJMOd ѳн
зліѳояоо но иядопг д #ѳхАй KonoonodJ я инеиж лвкд ѳинвМѳе
-оэ oнйodo чнѳьо оігічд ‘олѳ edAiBH on ‘Ляоятснлвд» :опояо
-нипѳд вяопо лѳвновгдо ѳинѳігявіъоопояиах^п олд -гг «ииееоп
олѳ вялоиояо ѳічнявігj и oHHden — чхэонэѵ и чхэоннэігэдэйио
оди ‘nnxH'DWod иияояояАж оячпояо ‘япоопгя ѳж оячігою
яоятоыдзд ол — ‘иияониігѳд пвоип — ‘яояѳя xинйѳdo ѳхАй
я BweHiHBPiod dexnndBx иічнчігѳлиьиігіо ^вігявюоо чхэон
-wjwfix и qzooHHdtfdQdduodH иігод ’«иіояиоовігя» вяоятоіівд
ивяічевн эго7чжо ілсохе 9 и ояояояояЛж edeHBiM вяоятоы.
-вд йолѳиі иічннѳялоѳжойХх ifBifBBioonoHHiodn иияониігѳд
ѳниятАц о хвчіьвло ѳж хѳі я оін ‘чхвяічхиьЛ онжАд
•(вяоятоілвд HHHOdOHlOXHlO ХИЯОѲЬИДОІГОЛНВ
ей indeiMHdn эил^й и ічнвй ишчд ѳѳігвй) 15 «ѳинѳйжвіговн
oiOHiiBdj eoxAHHHHodn ‘ѳоніпвеи — оле : oniHodeeon Азлюяо
-onodj on BHtEHAHBJMod члооніпАо воя внѳьвяхо ѳяоѳчп иоле
д» :пвьѳигве иияониігѳд ‘(«•••иішйѳдоп оівіту иояохявд иѳт
-вь вд лodg иічннѳигвігп и dojBnnjj :чооігит<іѳяэ») 4A0BdA0
ввннѳялояАь ‘ввяшчп влѳпооя Jмodoлoя я ‘хин ей онйо
HAdHAH^g 'вяоятоілвд и]л[винѳdoялoxилo ииеияоѳьилоіголнв
ifBHodndAooiififH яилиdя винѳйжdѳялAѳнeиж Xлooвdя Алд
0- «|ии1пАяиж ‘вэиЛачігоп оічнеиж
іипэ онйии ‘agodj а иийівпэ


романтизму. И как хорош романтизм Батюшкова; в нем
столько определенности и ясности! Элегии его — это яс­
ный вечер, а не темная ночь, вечер, в прозрачных сумер­
ках которого все предметы только принимают на себя ка­
кой-то грустный отпечаток, а не теряют своей формы и не
превращаются в призраки... Сколько души и сердца в стихо­
творении «Последняя весна», и какие стихи!» (далее Белин­
ский полностью цитирует это батюшковское стихотворение,
посвященное теме несчастной любви
«бедного юно­
ши», который прощается с природой, предчувствуя близ­
кую смерть25). Таким образом, по мнению Белинского, да­
же «мечтательный» романтизм приобретает у Батюшкова
строгие, классические и всегда блестящие формы. В этом
плане нельзя не отметить беглую оценку мастерства Ба­
тюшкова, данную Белинским в статье о стихотворениях
Э. Губера: «Почти в то время, как Жуковский начал вно­
сить романтику в содержание русской поэзии, — Батюш­
ков начал возводить ее до художественности в форме» 26.
Здесь творчество Батюшкова охарактеризовано как важная
ступень эстетического развития русского романтизма. В
последний, наиболее яркий и плодотворный период своей
деятельности Белинский включает творчество Батюшкова
в новую историко-литературную концепцию. В этот пери­
од великий критик, прочно вставший на материалистиче­
ские позиции, боровшийся за реализм и народость в искус­
стве, рассматривал развитие русской литературы XVIII—
XIX вв., как постепенное приближение к правде жизни, к
верному изображению действительности. В знаменитой
статье «Взгляд на русскую литературу 1847 года», обосно­
вывая существование «натуральной школы» и указывая
на ее связь с творчеством Гоголя, Белинский писал: «Лите­
ратура наша... постоянно стремилась к самобытности, на­
родности, из риторической стремилась сделаться естествен­
ною, натуральною. Это стремление, ознаменованное замет­
ными и постоянными успехами, и составляет смысл и ду­
шу истории нашей литературы» 27. В эту схему движения
к реализму Белинский включает и Батюшкова, подчерки­
вая «жизненность» его творчества, достаточно далеко ото­
25 XI, 306—307.
26 IX, 381.
27 XI, 89. Подчеркнуто Белинским.
35


шедшего от «риторического» искусства, интересовавшегося
только отвлеченными «идеалами». Белинский писал о рус­
ской литературе начала XIX века: «Озеров, Жуковский и
Батюшков продолжали собою направление, данное нашей
поэзии Ломоносовым. Они были верны идеалу, но этот иде-1
ал становился все менее и менее отвлеченным и риториче­
ским, все больше и больше сближающимся с действитель­
ностью или по крайней мере стремившимся к этому сбли­
жению. В произведениях этих писателей, особенно двух по­
следних, языком поэзии заговорили уже не одни офици­
альные восторги, но и такие страсти, чувства и стремле­
ния, источниками которых были не отвлеченные идеалы,,
но человеческое сердце, человеческая душа» 23. Здесь к пси­
хологической тематике Батюшкова применяется критерий
той жизненной правды, которую прежде всего хотел «от­
крыть» и показать в шедеврах русской литературы созда­
тель реалистической эстетики. Эта оценка, устанавливаю­
щая, что творчество Батюшкова явилось определенны?,!
этапом постепенного формирования реализма в русской ли­
тературе, была подготовлена более ранними статьями Бе­
линского. Уже в статьях о Пушкине он отмечал в лирике
Батюшкова «органическую жизненность» эмоций и правдо­
подобие их динамического изображения: «Чувство, оду*
шевляющее Батюшкова, всегда органически жизненно, и
потому оно не распространяется в словах, не кружится на
одной ноге вокруг самого себя, но движется, растет само из
себя, подобно растению, которое, проглянув из земли сте­
бельком, является пышным цветком, дающим плод» 29.

3.
Мы касались пока понимания Белинским сущности по­
эзии Батюшкова. Однако критик-демократ сосредоточивает
свое внимание не столько на индивидуальных особеннос­
тях творчества Батюшкова, сколько на его месте в истории
русской литературы. Известные слова Белинского «Насто­
ящее есть результат прошедшего и указание на буду­
щее» 30 определяют его метод изучения и оценки творчест­
28 XI, 86 (Курсив наш. — Н. Ф.)
29 XI, 306 («Сочинения Александра Пушкина»),
30 X, 388 («Взгляд на русскую литературу 1846 года»).
36


ва поэта: он рассматривает Батюшкова в тесной связи с
«прошедшим» и «будущим» русского искусства.
Белинский не только находил, что поэзия Батюшкова
обладает высокой художественностью, но и видел в этом
ее прогрессивное значение. По мнению Белинского, Батюш­
ков обогатил и «продвинул» русскую поэзию, так как его
большая эстетическая культура, соединенная с ярким та­
лантом, позволила ему превзойти всех своих предшествен­
ников в строгой красоте художественных форм. Неустанная
работа поэта над формой позволила ему в частности со­
здать изумительный по своей гармонии и пластичности
стих, не имеющий себе равного у более ранних русских по­
этов. Цитируя в статьях о Пушкине антологическую пье­
су Батюшкова, состоящую всего из одной строфы, Белин­
ский замечает: «Такого стиха, как в этой пьеске, не было
до Пушкина ни у одного поэта, кроме Батюшкова; мало
того: можно сказать решительно, что до Пушкина ни один
поэт, кроме Батюшкова, не в состоянии был показать воз­
можности такого русского стиха» 31. Несколько ниже Бе­
линский снова возвращается к этой мысли, восклицая:
«Какого же удивления заслуживает Батюшков, который
первый на Руси создал антологический стих, только разве
по языку, и то весьма немногим, уступающий антологиче­
скому стиху Пушкина? » 32.
Белинский подчеркивает прогрессивное значение твор­
чества Батюшкова и сопоставляет поэта с его предшествен­
никами. Он утверждает, что, хотя Державин обладал го­
раздо более могучим талантом, чем Батюшков, именно по­
следнему удалось разрешить проблему «гармонической
соответственности» идеи с формой: «Батюшков в художест­
венности форм ушел несоразмеримо дальше Державина.
Можно сказать, что художественный элемент впервые вы­
глянул в поэзии Державина, а в поэзии Батюшкова он уже
силился взять перевес над беллетристикой и риторикою» 33.
Жуковский и Батюшков, по мнению Белинского, сделали
шаг вперед не только от классицизма: они «обогнали» и
представителей русской сентиментальной литературы: Ка­
рамзина, Дмитриева и Озерова. Издеваясь над Булгариным,
зі XI, 297.
32 XI, 298. Подчеркнуто Белинским.
33 IX, 381 («Стихотворения Эдуарда Губера»).
37


который в 40-е годы рекламировал себя как ученика Карам­
зина и Дмитриева, Белинский иронически указывал на то,
что «после них были другие учителя: Жуковский, Батюш­
ков, Пушкин, Грибоедов, не говоря уже о явившихся пос­
ле них — Гоголе и Лермонтове» 34. Более того, Белинский
приходит к выводу, что намеченный им карамзинский пе­
риод развития русской литературы, был, по существу, за­
кончен именно появлением Батюшкова и Жуковского,
виднейших представителей русской поэзии начала XIX ве­
ка: «Карамзин... в девятнадцатом веке был сыном осьмнадцатого..., следовательно его влияние было законно толь­
ко разве до появления Жуковского и Батюшкова, начиная
с коих его могущественное влияние только задерживало
успехи нашей словесности» 35.
Белинский видел общую заслугу Жуковского и Батюш­
кова как в успешной «перестройке» стиха и поэтическо­
го языка, так и в особенности в том, что они оба обрати­
лись к внутреннему миру человека, открыв тем самым но­
вую сферу для русской поэзии. Поэтому он постоянно ста­
вил Батюшкова рядом с Жуковским: «Их разлучила жизнь,
но имена их всегда как-то вместе ложатся под перо крити­
ка и историка русской литературы» 36. Та же характеристи­
ка поражает читателя своей блестящей образной формой в
статье о русской литературе 1841 года: «Почти одновре­
менно явились они (Жуковский и Батюшков. — Н. Ф.), как
две яркие звезды, на горизонте нашей литературы, и
дружно совершали по ней свое, полное тихого света, шест­
вие, пока горестная судьба не остановила одну из них на по­
лу-дороге, и не велела другой продолжать уже одинокий
путь по новым и чуждым для нее пространствам, при ос­
лепительном свете вновь взошедшего солнца... (речь идет,
конечно, о Пушкине. — Н. Ф.)» 37.
Однако, по мнению Белинского, Жуковский и Батюш­
ков вместе с тем являли пример яркого контраста. Как мы
видели, Белинский четко разграничил туманный, мечта­
тельный романтизм Жуковского и ясный, земной роман­
тизм Батюшкова. Особенно существенно, что он резко под­
34
Н. Ф.
35
36
37
ЗВ

X, 387 («Воспоминания Фаддея Булгарина»). Курсив наш. —

I, 357 («Литературные мечтания»),
XI, 236 («Сочинения Александра Пушкина»).
VII, 2.


черкивал в поэзии Батюшкова большую близость к дейстствительности: «Направление и дух поэзии его гораздо
определеннее и действительнее направления и духа поэ­
зии Жуковского» 33.
Белинский усматривает в Батюшкове своеобразный син­
тез Жуковского и Державина с их предельно далекими
философско-тематическими устремлениями. «Читая его, —
пишет Белинский о Батюшкове, — вы чувствуете себя на
почве действительности и в сфере действительности. Ка­
жется, как будто в грациозных созданиях Батюшкова русская поэзия хотела явить первый результат своего разви­
тия, примирением действительного, но одностороннего
направления Державина с односторонне-мечтательным на­
правлением Жуковского» 39.
Белинский затронул и периферийную сторону деятель­
ности Жуковского и Батюшкова: их работу в области про­
зы. По его мнению, и здесь оба писателя могут быть поме­
щены рядом. «Как прозаик Батюшков занимает в русской
литературе одно место с Жуковским. Это превосходнейший
стилист», — пишет Белинский 40.
Он находит, что Батюшков и Жуковский значительно
опередили в области прозы своего прямого предшественни­
ка Карамзина: «Жуковский и Батюшков — оба поэты и
оба прозаики; оба они двинули вперед и версификацию и
прозу русскую. Проза их богаче содержанием прозы Ка­
рамзина, а оттого кажется лучше и по форме своей... Уче­
ники победили учителя: проза Жуковского и Батюшкова
единодушно была признана «образцовою», и все силились
подражать ей...» 41. Впрочем, Белинский несколько недооце­
нил прозу Батюшкова, которая была значительно выше
прозы Жуковского и подготовила прозу Пушкина.
Белинский не только определил роль творчества Батюш­
кова, но и протянул от него нити к более поздней русской
поэзии. Он, в частности, указал на то, что за Батюшковым
пошли «толпы» эпигонов, резко снизивших его традицию:
«Крылов родил тьму баснописцев, Озеров — трагиков, Жу­
ковский — балладистов, Батюшков — элегистов, — утверж­
дал Белинский. — Словом, каждый замечательный талант
38
39
40
41

XI, 310 («Сочинения Александра Пушкина»).
VII, 360—361 («Речь о критике», А. Никитенко»).
XI, 320 («Сочинения Александра Пушкина»).
VII, 2 («Русская литература в 1841 году»).
39


заставлял плясать под свою дудку толпы бездарных писа­
телей» 42. Белинский считал, что совсем не легко подра­
жать такому яркому и своеобразному поэту, как Батюш­
ков. Говоря о трудностях, встающих перед «талантиком»
(то есть перед посредственным писателем), который захо­
чет испытать свои силы в каком-либо жанре, он замечал:
«Вздумает ли талантик писать басни, — кто же его станет
читать после Крылова, и в состоянии ли он быть для своего
времени тем, чем для своего времени были Херасков и
Дмитриев? Вздумает ли он, например, попробовать свои
силы в классическо-французской трагедии, — ему непре­
менно нужно для своего времени стать хоть тем, чем для
своего был Озеров. Решиться на борьбу с Батюшковым еще
менее возможно для него» 43. Разбирая лишенные всякой
ценности «Сочинения Константина Масальского», который,
по мнению некоторых критиков, не отступал «от образцов,
представленных нам Карамзиным, Жуковским, Пушки­
ным, Батюшковым», Белинский решительно возражал про­
тив попыток приписать бездарного эпигона в родство к Ба­
тюшкову.
Но центральное место в суждениях Белинского о судь­
бе батюшковской традиции занимает иная, несравненно
более важная проблема. Белинский впервые в истории рус­
ской критики широко поставил и верно разрешил вопрос о
значении творческих достижений Батюшкова для Пушкина.
Здесь он проявил свойственнное ему отсутствие преклоне­
ния перед авторитетами и умение многосторонне рассмат­
ривать творчество писателя. Он отнюдь не считал художе­
ственные завоевания Батюшкова «окончательными». Напро­
тив, ему справедливо казалось, что после появления про­
изведений ряда гениальных русских поэтов они до извест­
ной степени стали вчерашним днем литературы. Выясняя
закономерность угасания жанра стихотворной сатириче­
ской сказки, нашедшей последнее воплощение в «Странствователе и домоседе» Батюшкова, Белинский писал: «С тех
пор уже не было на русском языке ни одной сказки в та­
ком роде. Неужели же Батюшков был последний дарови­
тый поэт на Руси, и после него не было ни одного поэта
42 II, 187 («О русской повести и повестях Гоголя»). Курсив
наш. — Н. Ф.
43 IX, 290 (Курсив наш. — Н. Ф,).
40


с равным ему талантом? Не знаем право -, но после Батюш­
кова был Пушкин, Грибоедов, Лермонтов...»44. И,разумеет­
ся, именно Пушкин, по мысли Белинского, не только унас­
ледовал лучшие достижения Батюшкова, но и отчасти их
«отменил».
Белинский резко подчеркнул большую роль Батюшкова
в подготовке творческой работы Пушкина. Анализируя батюшковскую «Вакханку», он писал: «Это еще не пушкин­
ские стихи; но после них уже надо было ожидать не дру­
гих каких-нибудь, а пушкинских... Так все готово было к
явлению Пушкина, — и, конечно, Батюшков много и много
способствовал тому, что Пушкин явился таким, каким явил­
ся действительно. Одной этой заслуги со стороны Батюш­
кова достаточно, чтоб имя его произносилось в истории
литературы с любовию и уважением» 45. Более того, Белин­
ский поставил Батюшкова в общей перспективе развития
русской поэзии ближе всего к раннему Пушкину; он спра­
ведливо указывал на то, что в лицейской лирике Пушки­
на ярче всего выразилось именно батюшковское влияние.
Белинский устанавливал органическое созвучие «земного»
мироощущения Батюшкова и стихийно-материалистическо­
го понимания жизни юным Пушкиным; это созвучие —
по его мнению — диссонировало с «туманной» романтикой
Жуковского, предельно далекой от реальности. «Как поэ­
зия Батюшкова, поэзия Пушкина вся основана на действи­
тельности»,— утверждал Белинский46. Пушкин, по его
мнению, явился и прямым наследником батюшковского
стиха, доведенного поэтом до замечательного блеска. Ба­
тюшков передал Пушкину «почти готовый стих».
Белинский объяснял связь Пушкина и Батюшкова тем,
что они оба стремились создать отмеченную печатью высо­
кого мастерства, подлинно художественную поэзию. Как
известно, он считал Пушкина первым русским писателем,
сумевшим «дать... поэзию, как искусство, как художест­
во» 47. Но и заслугой Батюшкова, по его мнению, было то,
что он начал вносить в русскую поэзию «художественный
44
45
46
47

ѴІП, 301 («Литературные и журнальные заметки»).
XI, 300 («Сочинения Александра Пушкина»).
VII, 362 («Речь о критике», А. Никитенко»).
XI, 374 («Сочинения Александра Пушкина»).

41


элемент» 48. Это определило преимущественные симпатии
раннего Пушкина к творчеству Батюшкова. «Даже в пье­
сах, написанных под влиянием других поэтов, — писал Бе­
линский о лицейской лирике Пушкина, — заметно в то же
время и влияние Батюшкова: так гармонировала артистиче ­
ская натура молодого Пушкина с артистическою натурою
Батюшкова! Художник инстинктивно узнал художника и
избрал его преимущественным образцом своим»49. Такое
же объяснение находим в другой статье Белинского: сказав
о любви раннего Пушкина к стихам Жуковского, он про­
должает: «Не менее, если еще не более, любил Пушкин
^сладостные стихи Батюшкова: влияние этой любви ярко
заметно на первых произведениях Пушкина. И не могло
быть иначе: Пушкин был по преимуществу артистическая
натура; следовательно, Батюшков
был ему родственнее
всех других русских поэтов» 50.
Однако, по мнению Белинского, было бы странно не за­
метить тот огромный шаг вперед, который сделал Пушкин
от поэзии Батюшкова. Последнему не дано было дойти до
«полной художественности», хотя он к ней и стремился 51.
Говоря об изобразительных средствах Батюшкова, Белин­
ский восклицал: «Но что такое стих Батюшкова, пластика
и виртуозность его поэзии перед стихом, пластикою и виртуозностию поэзии Пушкина» 52.
Критик, в частности, указывал на то, что только Пупг
кин придал русскому стиху абсолютно художественную
форму, чего еще не сделал и не мог сделать Батюшков:
«Создание вполне поэтического и вполне художественного
стиха принадлежало Пушкину» 53. Превосходство Пушкина
над Батюшковым Белинский «мерит» историко-литератур­
ными величинами. Он утверждает, что Пушкин отошел от
Батюшкова столь же далеко, как этот последний от своих
предшественников; так он говорит о Жуковском и Батюш­
кове: «Было время, когда нельзя было не верить, что^под
пером этих двух поэтов стих русский дошел до крайней
43 См., например, слова Белинского о Батюшкове: «В нем пер­
вом из русских поэтов художественный элемент явился преобладаю­
щим элементом» (XI, 296).
49 XI, 343 («Сочинения Александра Пушкина»).
30 VII, 361—362 («Речь о критике», А. Никитенко»).
51 IX, 381 («Стихотворения Эдуарда Губера»).
52 VII, 362 («Речь о критике», А. Никитенко»).
53 XI, 292 («Сочинения Александра Пушкина»).
42


и последней степени совершенства, и между тем, этот стих
относится к стиху Пушкина так же точно, как стих Дмит­
риева и Озерова относился к стиху Жуковского и Батюш­
кова» 54. В другом месте Белинский еще увеличивает ди­
станцию, отделяющую Пушкина от Батюшкова; он конста­
тирует, что «между стихом Пушкина и стихом Батюшкова
больше расстояния, чем между стихом Батюшкова и сти­
хом Державина» 55. Белинский не мог не сказать и о не­
сравненно большем богатстве эмоционального и идейного
содержания поэзии Пушкина по сравнению с творчеством
Батюшкова. Он находит, что стихи Батюшкова «гармони­
руют» только с теми из первых произведений Пушкина, ко­
торые не проникнуты «глубоким чувством» 56. Сравнивая
поэзию Батюшкова и Пушкина во всей совокупности, он
восклицает: «Какая же бесконечная разница в объеме,
глубокости и значении той и другой поэзии!» 57.
Все это привело Белинского к мысли о том, что лирика
Батюшкова как бы растворилась в поэзии Пушкина: ее
«воды» влились в великую реку пушкинского творчества,
которая «приняла.,, в себя» достижения более ранних
русских поэтов, «как свое законное достояние, и возврати­
ла их миру в новом, преображенном виде» 58. «Пушкина
нет в Ломоносове, Державине, Карамзине, Крылове, Жу­
ковском, Батюшкове, Грибоедове, — писал Белинский, —
но они все в Пушкине» 59. Развивая эту мысль, он лишний
раз демонстрировал свою острую диалектику в оценке сме­
няющихся стадий историко-литературного процесса. Он яс­
но сказал о том, что поэзия Пушкина была не только свя­
зана с идейными и художественными тенденциями творче­
ства Батюшкова, но и, по сути дела, отчасти их «отмени­
ла». «Хотя поэзия Пушкина, в смысле исторического раз­
вития, и была, так сказать, результатом поэтических уси­
лий всех прежде него бывших по.этов, от Ломоносова до Жу­
ковского и Батюшкова, — тем не мецее однако ж она была
и их отрицанием» 60.
_
_
54 XI, 375 («Сочинения Александра Пушкина»).
;
55 VII, 33 («Русская литература в 1841 году»).
56 II, 87 («Сочинения в прозе и стихах Константина Батюшкова»).
57 VII, 362 («Речь о критике», А. Никитенко»),
. , ,
58 XI, 331 («Сочинения Александра Пушкина»).^.
59 VI, 281 («Сочинения Александра Пушкина, тт. IX, X и XI»),
Курсив наш. — Н. Ф.
60 X, 319 («Николай Алексеевич Полевой). Курсив наш. — Н. Ф.
43


4.

Эта оценка Белинского ведет нас к Другой стороне его
«критики» Батюшкова. Белинский с обычной смелостью, без
всякой тени преклонения перед признанными корифеями
русской поэзии указал на недостатки творчества Батюшко­
ва. По его убеждению, корни этих недостатков лежали в
переходности той эпохи, когда Батюшков развернул свою
■художественную деятельность. «Он весь заключен во мне­
ниях и понятиях своего времени, — писал Белинский, — а
его время было переходом от карамзинского классицизма
к пушкинскому романтизму» 61. Та же мысль была выска­
зана Белинским еще в «Литературных мечтаниях»: «Сей
последний (Батюшков. — Н. Ф.) решительно стоял на ру­
беже двух веков; поочередно пленялся и гнушался прошед­
шим, не признал и не был признан наступившим» 62 В
том, что Батюшков был «вполне сын своего времени» 63, и
состояла, по убеждению Белинского, решающая причина
его слабостей: «превосходный талант этот был задушен
временем» 64.
Таким образом, Белинский, если пользоваться языком
современного литературоведения, жалел о том, что Батюш­
ков был слишком прочно связан с классицистической поэ­
зией XVIII в. и не дошел до смелого разрыва со «старой
школой», осуществленного русскими романтиками начала
1820-х годов. Между тем Белинский считал, что высокая
«риторическая» линия русской поэзии XVIII века в основ­
ном зависела от иностранных образцов (эту зависимость
впоследствии, по его мнению, блистательно преодолели рус­
ские писатели XIX века). Как известно, Белинский нахо­
дил, что создатели «риторической» лирики классицизма
дали русской литературе «направление книжное, подража­
тельное, и оттого, по-видимому, бесплодное и безжизнен­
ное» 65. Это была ошибка, но она возникла у Белинского
как результат желания подчеркнуть прогрессивность рабо­
ты тех писателей, которые сделали русскую литературу
61 XI, 315 («Сочинения Александра Пушкина»). Белинский, как
известно, считал, что «Карамзин... в девятнадцатом веке был сыном
осьмнадцатого» (см. выше).
62 I, 353.
63 П,86 («Сочинения в прозе и стихах Константина Батюшкова»).
64 XI, 316 («Сочинения Александра Пушкина»).
65 X, 389 («Взгляд на русскую литературу 1846 года»).
44


подлинно народной, в первую очередь, работы Пушкина.
По мнению Белинского, Батюшков еще не сумел вполне
сбросить с себя цепи «риторики» классицизма и был «ско­
ван» «слепым обожанием французской словесности» б6. Бе­
линский находил, что в поэзии Батюшкова отсутствует
«русское содержание» 67 и видел огромное преимущество
Пушкина по сравнению с Батюшковым в том, что его по­
эзия была «по преимуществу русской», что он сумел стать
первым русским национальным поэтом 68.
Белинский был абсолютно прав, подчеркивая, что Ба­
тюшков — в отличие от Пушкина — еще не стал народ­
ным поэтом русской жизни. Однако он напрасно полностью
отказывал творчеству Батюшкова в «русском содержа­
нии» (такое содержание есть хотя бы в знаменитом посла­
нии «Мои пенаты») и несомненно преувеличивал его зави­
симость от зарубежных литератур. Это преувеличение бы­
ло связано с ошибочной мыслью Белинского о подража­
тельности «риторических» произведений русских писателей
XVIII века, которую по его мнению, унаследовал Батюш­
ков, и сам же Белинский отказывался от этого преувели­
чения, утверждая что поэзия Батюшкова являлась органи­
ческой частью русского историко-литературного процесса
и выражала могучие силы «народного духа» (см. об этом
выше).
Вообще же ведущей линией оценки Белинским поэзии
Батюшкова было признание и утверждение ее самобыт­
ности. Об этом свидетельствует характеристика Батюшкова
из статьи Белинского о Баратынском: «Батюшков, как та­
лант сильный и самобытный, был неподражаемым творцом
своей особенной поэзии на Руси» 69. Белинский отмечал так­
же превосходство дарования Батюшкова над рядом иност­
ранных писателей (Парни, Мильвуа). В статьях о Пушкине
Батюшков определялся им как поэт, создавший лирику, пол­
ную особой «страстности», резко отличавшуюся этим сво­
им качеством от произведений французских авторов: «Они
переводил Парни и подражал ему; но в том и другом слу­
чае оставался самим собою» 70.
66
67
68
88
70

II, 87 («Сочинения в прозе и стихах Константина Батюшкова»),
V, 477 («Русская литература в 1840 году»).
VII, 361—362 («Речь о критике», А. Никитенко»),
VII, 470.
XI, 302—303.
45


Белинский считал недостаточным содержание поэзии
Батюшкова и потому, что оно казалось ему лишенным
внутреннего драматизма. По его мнению, Батюшков изби­
рал для своей поэзии более разнообразные предметы, чем
Жуковский, но поэзия последнего была «несравненно бо­
гаче... содержанием» 71. Однако, подчеркивая ограничен­
ность содержания поэзии Батюшкова, особенно по сравне­
нию с более поздними явлениями русской литературы, Бе­
линский в то же время констатирует присутствие в нем
«мысли». Он готов горячо спорить с теми, кто захотел бы
это отрицать. Нападая на похвалы, расточаемые Шевыревым эпигонской поэзии Бенедиктова, Белинский пишет:
«Разбирая стихотворения г. Бенедиктова, г. Шевырев, со
свойственною критическою проницательностью заметил,
что в русской поэзии, до появления г. Бенедиктова, не бы­
ло мысли. Заметьте — не было мысли в поэзии, которой
представителями были Державин, Фонвизин, Крылов, Жу­
ковский, Батюшков, Пушкин и Грибоедов...»72. Эта тирада
несомненно содержит утверждение значительности интел­
лектуальной стороны поэзии Батюшкова.
Наконец, Белинский утверждал, что ограниченность со­
держания привела Батюшкова к недовоплощенности худо­
жественных форм. Поэзия Батюшкова «по недостатку со­
держания» не могла явиться «в художественной замкну­
тости и оконченности» 73. По мнению Белинского, у Батюш­
кова «художественность часто борется с реторикой» 74, а
мораль иногда «губит» поэзию75. «Художественность» Ба­
тюшкова- «не достигла полного своего развития»: «между
превосходнейшими стихами у него встречаются негладкие
и даже непоэтические» 76. «Бросая общий взгляд на поэти­
ческую деятельность Батюшкова, — подводит итог Белинский, — мы видим, что его талант был гораздо выше того,
что сделано им, и что во всех его произведениях есть ка­
кая-то недоконченность, неровность, незрелость. С превос­
ходнейшими стихами мешаются у него иногда стихи ста71 См. XI, 295 и 334 («Сочинения Александра Пушкина»).
72 IX, 405 («Опыт истории русской литературы А. Никитенко»).
Курсив наш. — Н. Ф.
73 VII, 28 («Русская литература в 1841 году»).
74 VII, 36 («Речь о критике», А, Никитенко»).
75 XI, 320 («Сочинения Александра Пушкина»).
76 XI, 334 (там же).
46


рпнной фактуры, лучшие пьесы не всегда выдержаны и не
всегда чужды прозаических и растянутых мест» 77.
Особенно резко обрушивается Белинский на Батюшко­
ва-критика. Он делает это потому, что именно в мыслях
о литературе ясно сказалась «переходность» историко-ли­
тературного положения поэта. К тому же надо учитывать,
что в ходе борьбы за подлинно научную критику Белин­
ский естественно стремился показать слабости не вполне
научного подхода к литературе. Преувеличенный восторг
отмечает Белинский в статье Батюшкова «Ариост и Тасс»,
представляющей, по его мнению, типичный образец «ста­
ринной» критики: «Об идеях, о целом, о веке, в котором
написана поэма, о ее недостатках — ни слова, как будто
бы ничего этого в ней и не бывало!» 78.
Анализируя речь Батюшкова о легкой поэзии, Белин­
ский тоже бросает упрек в отсутствии историзма: «Батюш­
ков ни одним словом не дает чувствовать, что прославляе­
мые им сочинения любимых им писателей принадлежат
известному времени и носят на себе, как необходимый от­
печаток, его недостатки» 79. Белинский объясняет слабости
критических опытов Батюшкова все той же «переход­
ностью» : «Средствами своей натуры он был уже далее сво­
его времени; но мыслию, сознанием он шел за ним, а не
впереди его» 80.
Однако Белинский, в целом несомненно недооценивший
замечательные для своего времени критические опыты Ба­
тюшкова, в которых было много интересных идей, наблю­
дений и концепций, выделяет в его суждениях о литерату­
ре и светлые пятна, говорящие о будущем росте русской
критики. В «Литературных мечтаниях» Белинский так ха­
рактеризует Батюшкова-критика: «Он писал о Жизни и
Впечатлениях Поэта81, где, между детскими мыслями, проискриваются мысли как будто нашего времени, и тогда же
писал о какой-то Легкой Поэзии, как будто бы была поэзия
тяжелая. Не правда ли, что он не принадлежал вполне ни
тому, ни другому веку?» 82.
77 XI, 309 (там же).
78 XI, 315 (там же).
79 XI, 313 (там же).
80 XI, 313 и 315 (там же).
81 Белинский имел в виду статью Батюшкова «Нечто о поэте и
поэзии».
82 I, 353.
47


Отметим еще одну мысль Белинского, связанную с его
трактовкой «переходности» батюшковской поэзии. Белин­
ский считал, что болезнь оборвала деятельность Батюшко­
ва как раз в тот период, когда он мог бы преодолеть огра­
ниченность своего творчества под влиянием общего лите­
ратурного подъема, вызванного появлением Пушкина. «Не­
счастная болезнь, — писал Белинский о Батюшкове в статье
1842 года, — парализовала его талант и деятельность имен­
но перед тем временем, когда на небосклоне русской поэ­
зии взошло ее великое светило, которое не могло бы не
иметь для него сильного и благодетельного влияния. Мы
говорим о Пушкине, поэзия которого была повершением
всех усилий, достижением всех стремлений, плодом и ре­
зультатом всего искусственного развития русской поэ­
зии» 83. Через год Белинский повторил эту идею в статьях
о Пушкине: «Может быть, для Батюшкова настала бы но­
вая пора лучшей и высшей деятельности, если б враждеб­
ная русским музам судьба не отняла его так рано от их
служения...» 84 В другом месте статей о Пушкине Белин­
ский, говоря об этой предполагаемой эпохе «обильнейшей
и высшей деятельности» Батюшкова, восклицал: «Только
тогда узнали бы Русские, какой великий талант имели
они в нем» 85. Таким образом, Белинский находил, что по­
гибший «для литературы и общества во цвете лет и сил
своих» Батюшков накануне катастрофы обладал потенци­
альными возможностями плодотворного творческого раз­
вития: поэт не исчерпал себя, и только тяжелый недуг по­
мешал ему достигнуть новых эстетических вершин.
Этот обзор показывает, что Белинский первый сумел
дать научную оценку Батюшкова, основанную на истори­
ческом подходе к русскому литературному процессу. При
всей своей фактической обоснованности эта оценка не бы­
ла холодной регистрацией достоинств и недостатков. Вос­
хищаясь творчеством Батюшкова и открывая в нем сла­
бости, Белинский демонстрировал художественные дости­
жения русской литературы и вместе с тем вел борьбу за ее
прогрессивное развитие, за ее могучее движение по путям
народности и реализма. И мы вправе считать оценку Ба83 VII, 261 («Речь о критике», А. Никитенко»).
84 XI, 316.
85 XI, 336.

48


тюшкова, данную Белинским, яркой иллюстрацией силы
его передового, революционного, критического метода.
Белинский не написал ни одной большой статьи, специ­
ально посвященной Батюшкову, где были бы поставлены
все проблемы, охватывающие его творчество! Как нам ка­
жется, именно поэтому он только бегло коснулся эволюции
поэзии Батюшкова и того перелома, который произошел в
его мировоззрении после начала Отечественной войны
1812 г. И все же он заметил в ряде произведений Батюш­
кова сочетание стихийно материалистического мироощуще­
ния и мистицизма, хотя и не рассматривал этот факт в свя­
зи с душевным кризисом поэта (этому мешало и отсутствие
научно разработанных материалов биографии Батюшкова).
По мысли Белинского, Батюшков «переходил из край­
ности в крайность: от светлого, поэтического эпикуреизма
к какому-то строгому и прозаическому мистицизму»86. В
статьях о Пушкине Белинский дал великолепную образную
характеристику этого переплетения полярно противополож­
ных идей, утверждая, что в «поэтическом призвании» Ба­
тюшкова «тирская багряница эпикурейца робко прячется
под власяницу сурового аскетика» 87.
Здесь же Белинский так комментировал элегию «К дру­
гу» — одно из тех произведений Батюшкова, в которых наи­
более остро выразился кризис его мировоззрения: «Беспеч­
ный поэт-мечтатель, философ-эпикуреец, жрец любви, неги
и наслаждения, Батюшков не только умел задумываться и
грустить, но знал и диссонансы сомнения, и муки отчая­
ния». Далее, цитируя стихи из элегии «К другу», Белин­
ский указывал, что Батюшков не находил «удовлетворения
в наслаждениях жизни» и носил «в душе страшную пусто­
ту», тоску «своего разочарования»88. Однако проблема
внутреннего развития поэзии Батюшкова не заняла значи­
тельного места в высказываниях Белинского.
5.

Данные Белинским оценки Батюшкова оказали боль­
шое и плодотворное влияние на русских критиков. Это от­
носится уже к поражающей своим художественным блес­
86 VII, 28 («Русская литература в 1841 году»)
87 XI, 309.
88 Там же.
49


ком статье Н. В. Гоголя «В чем же наконец существо рус­
ской поэзии и в чем ее особенность?» (1846). Сравнивая
Батюшкова с Жуковским, Гоголь в духе Белинского гово­
рил о его стихе: «Даже и самый стих, начинавший при­
нимать воздушную неопределенность, исполнился той поч­
ти скульптурной выпуклости, какая видна у древних, и той
звучащей неги, какая слышна у южных поэтов новой Ев­
ропы» 89 (ср. более раннее высказывание Белинского о Ба­
тюшкове: «В стихах его много пластики, много скульптур­
ности, если можно так выразиться. Стих его часто не толь­
ко слышим уху, но видим глазу: хочется ощупать извивы
и складки его мраморной драпировки» 90).
О той же привлекавшей Белинского скульптурности поэ­
зии Батюшкова по сути дела говорил Н. Г. Чернышевский.
Полемизируя с С. П. Шевыревым в «Очерках гоголевского
периода русской литературы», он спрашивал: «Как же
могло случиться, что в стихе Батюшкова оказалось мало
пластичности? Ведь каждому известно, что он в особен­
ности знаменит этим качеством»91. Подчеркивая об­
щеизвестность этого качества, Чернышевский, конечно,
имел в виду статьи Белинского, называвшего Батюшкова
«пластическим». А развивавший концепцию Белинского о
постепенном сближении русской литературы с жизнью,
Н. А. Добролюбов, опять-таки, подобно Белинскому, вклю­
чал в нее и Батюшкова. По мнению Добролюбова, Батюічков любил «действительную жизнь», но, боясь «пустить ее
и ход прямо», стал «изображать жизнь и природу на ма­
нер древних»,и это было «все-таки... лучше, чем выдумы­
вать самим вещи, ни на что не похожие» 92.
Было бы невозможным в рамках небольшой статьи от­
метить все отголоски оценок Белинским Батюшкова. Но
очень важно, что советские литературоведы, изучая Батюш­
кова, в основном шли и идут по путям, указанным Белин­
ским. В советское литературоведение прочно вошли и ста­
89 См. Сочинения Гоголя, изд. 10, т. IV, М., 1889, стр. 180—181.
90 XI, 296 («Сочинения Александра Пушкина»). Подчеркнуто Бе­
линским.
91 Н. Г. Ч ер нышевский Полное собрание сочинений, т. III,
М., 1947, стр. 107.
92 Н. А. Д о б р о л ю б о в. Полное собрание сочинений, т. I, М.—Л.,
1934, стр. 234 («О степени участия народности в развитии русской ли­
тературы»).

50


ли в нем общепризнанными мысли Белинского об огром­
ном влянии Батюшкова на Пушкина, о выдающейся роли,
которую сыграл этот замечательный поэт в истории рус­
ской литературы, о высокой художественности его твор­
чества.
Все большее признание находит в работах советских уче­
ных и мысль Белинского о том, что Батюшков был связан
с романтическим движением93. Уточняя и даже оспаривая
отдельные положения Белинского в его оценках Батюшко­
ва, советские литературоведы в главной линии своих оце­
нок крупного русского поэта продолжают традиции вели­
кого критика, так полно и так глубоко осветившего твор­
чество Батюшкова, несмотря на отсутствие материалов, ко­
торыми теперь в изобилии располагаем мы.

93 См. об этой связи в нашей статье «Батюшков и романтическое
движение» (сб. «Проблемы романтизма», Искусство, М., 1967).


И. В. КОРЕЦКАЯ

КУПРИН и Л. ТОЛСТОЙ

НЕВНИКИ, письма Л. Толстого и мемуары о нем
сохранили множество сочувственных упомина­
ний о Куприне как «самом симпатичном» из мо­
лодых писателей и похвал его произведениям. Особенно нра­
вились Толстому не раз читанный им «прелестный рассказ»
Ailez!» х, «Ночная смена», где «очень ярки и хороши тон
и язык» 2, «В цирке», который он хвалил Чехову3, «Вечер­
ний гость», напомнивший Мопассана тонкой передачей та­
инственного4. Толстой находил «превосходным» «Мирное
житие» 5, отмечал «яркую, правдивую, простую образность
рассказа «Корь» (т. 58, стр. 66), хвалил бытовые сцены в
«Мелюзге» 6. Глубоко волновали великого писателя карти­
ны «Поединка» 7. Решительно отделял Толстой Куприна от
лукаво мудрствующих современных беллетристов, с удов­
летворением отмечал традиционность его манеры, говоря,
что этот «новый писатель пользуется старыми приемами» 5.
Беседуя с И. Е. Репиным о чувстве меры как признаке
подлинного произведения искусства, Толстой привел в при­
1 «Литературное наследство», т. 37/38, М., изд. АН СССР, 1939,
стр. 563.
2 Письмо С. Н. Толстому 3 апреля 1903. Л. Н. Толстой. Поли,
собр. соя., т. 74, стр. 102 (далее том и страница этого издания даются
в тексте).
3 Письмо А. П. Чехова Куприну 22 января 1902. А. П. Чехов.
Поли. собр. соч., т. XIX, М., 1950, стр, 229.
4 «Литературное наследство», т. 37/38, стр. 563.
5 Н. Н. Гусев. Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого (П),
1901—1910. М., изд. АН СССР, 1960, стр. 574.
6 Там же, стр. 678.
7 Д. Маковицкий. Яснополянские записки. «Голос минувше­
го», 1923, № 1—3, стр. 10—15.
8 Там же.
52


мер купринский рассказ: «Достоинство Куприна в том, что
ничего лишнего» 9.
В статьях и очерках о Толстом 1910—20-х годов 10 Куп­
рин не только утверждает величие толстовского всеобъем­
лющего искусства, но и акцентирует в нем творческие идеи,
•близкие собственным. О несомненном воздействии на Купри­
на искусства Толстого критика настойчиво говорит уже с се­
редины 900-х годов. Однако вплоть до последних лет сопо­
ставительное изучение писателей не предпринималось11.
Вместе с тем, оно могло бы быть полезным для уяснения
преемственных связей между двумя поколениями русского
критического реализма. Предлагаемые заметки, не пресле­
дуя этой общей цели, касаются лишь частного вопроса о
воздействии Толстого на формирование некоторых сторон
купринской проблематики и стиля.
В противоположность Г. Успенскому и Лескову, Гарши­
ну, Эртелю, в отличие от Бунина, молодого Л. Андреева,
Куприн остался незатронутым нравственно-философским
учением Толстого. «Толстой, — писал Куприн—... не уста­
вая учил письменно и словесно любви, прощению и смире­
нию. И многих умиляла, подымала, очищала эта кроткая
проповедь. Но бесконечно ценнее, милее и ближе нам Тол­
стой-творец, Толстой-художник, Толстой — величайший из
мастеров прихотливого, непокорного, великолепного рус­
ского слова» І2.
В чем же видел Куприн главное значение Толстого?
«Он показывал нам, слепым и скучным, как прекрасна зем­
9 Н. Б. Нордман-С ев е р о в а. Письма к друзьям. СПб, 1910,
•стр. 79.
і0 «О том, как я видел Толстого на пароходе «Св. Николай»
(1908); «Наше оправдание» (1910); «Открытое письмо А. Шницлеру»
(1914); «Капитаны Тушины» (1920); «Толстой» (1928).
11 В тех немногих страницах, которые посвящены Куприну в бол.ь:шой статье Л. Д. Опульской «Толстой и русские писатели конца
XIX—начала XX вв.» («Литературное наследство», т. 69, кн. 1, стр.
116—118), приведены и кратко объяснены оценки Толстым куприпских произведений, опубликована записка Куприна к Толстому (1903).
Автора статьи интересует отношение Толстого к Куприну больше, чем
толстовское воздействие на Куприна. Тем более, что, как справедливо
указывается, «по складу писательской индивидуальности, наиболее
характерным чертам своего стиля Куприн тяготел больше к Чехову,
чем к Толстому» (там же, стр. 118).
12 Из статьи «Наше оправдание», 1910. А. И. Куприн. Полное
■собр. соч., изд. А. Ф. Маркс, т. VII, Пб, 1912, стр. 158.
53


ля, небо, люди и звери. Он говорил нам, недоверчивым и
скупым, о том, что каждый человек может быть добрым,
сострадательным, интересным и красивым душой» 13.
Симптоматично, что эта оценка Куприным значения Тол­
стого очень близка тем требованиям, которые сам Толстой
ставил перед собой. В 1856 г. Толстой писал Боборыкину,
что «цель художника не в том, чтобы неоспоримо разре­
шить вопрос, а в том, чтобы заставить любить жизнь в
бесчисленных, никогда не истощимых всех ее проявлени­
ях» (т. 61, стр. 100).
И вот именно этот, молодой Толстой, учивший любить
жизнь, певец радости бытия и вечно юной, обновляющейся
и обновляющей человека природы, Толстой-пантеист,
«язычник» определил главное направление писательской
работы Куприна.
Неслучайно любимейшим произведением Куприна бы­
ли «Казаки». Как в свое время рассказ Флобера «Простое
сердце» казался непостижимым чудом словесного искус­
ства молодому Горькому, так потрясла эта повесть Толсто­
го сознание 17-летнего Куприна. Спустя сорок лет, в рома­
не «Юнкера» он расскажет о чтении «Казаков» как о силь­
нейшем впечатлении своей юности. К толстовскому шедевру
Куприн возвращался на протяжении жизни не однаж­
ды. «А я на днях опять (в 100-й раз) перечитал «Казаки»
Толстого — писал он Батюшкову в 1910 году — и нахожу,
что вот она, истинная красота, меткость, величие, юмор,
пафос...» 14. О том же говорил он вскоре после смерти Тол­
стого: «Старик умер, — это тяжело. Но в тот самый мо­
мент... я как раз перечитывал «Казаков» и плакал от уми­
ления и благодарности» 15.
Среди образов повести Куприну особенно нравился
дядя Ерошка, самый вольный человек во всей казачьей воль­
нице, живущий одной жизнью с природой. В нем анархи­
ческое неприятие какой-либо узды, правил, законов собст­
венности, требований религии сочеталось с глубокой чело­
вечностью, широкой любовью к миру и неприязнью к
«фальчи», в чем бы она ни проявлялась. Именно эти черты
толстовского героя, во многом близкие личности Куприна,
13 Там же.
14 Письмо от 8 октября 1910 г. Архив ИРЛИ.
15 Письмо Ф. Д. Батюшкову от 21 ноября 1910. Там же.
54


позволили К. И. Чуковскому назвать одну из своих статей,
посвященных творчеству Куприна — «О дяде Ерошке» 16.
Так же, как Достоевский говорил, что его литературное
поколение вышло из гоголевской «Шинели», Куприн мог
бы сказать, что он с его идеалом «естественного состояния»
как главной творческой проблемой— вышел из толстовских
«Казаков».
Если положительные идеи Куприна шли от раннего
Толстого, то в критике действительности, в осуждении бур­
жуазной цивилизации, собственнической морали, дурмана
милитаризма на него воздействовало наследие Толстого
в целом.
В статье «Лев Толстой как зеркало русской революции»
Ленин указывал, как на одну из важных сторон критиче­
ского реализма Толстого, на «вскрытие всей глубины про­
тиворечий между ростом богатства и завоеваний цивилиза­
ции и ростом нищеты, одичалости и мучений рабочих
масс» 17. Именно это противоречие определяет идею и об­
разно-композиционный строй повести Куприна «Молох».
С одной стороны — народ, согнувшийся под бременем тру­
да, с другой — хозяева жизни с их праздностью, богат­
ством, развратом. Это противоречие становится источником
острых душевных страданий героя купринской повести. Пе­
реживания Боброва, которому «стыдно» перед голодным и
грязным рабочим «за свое тонкое белье и за три тысячи
своего годового жалования» и которому «тяжело и гадко»
перед самим собой, ибо он невольно поддерживает неспра­
ведливый порядок вещей, — близки переживаниям толстов­
ских правдоискателей, от рассказчика «Люцерна» до Нех­
людова в «Воскресении». «Мне сделалось больно, горько и,
главное, стыдно за маленького человека, за толпу, за себя,
как будто бы я просил денег, мне ничего не дали, надо
мною смеялись» («Люцерн»). «Стыдно и гадко, гадко и стыд­
но» — так определяет свое состояние Нехлюдов после встре­
чи в камере суда с Катюшей Масловой.
Та теория жертв прогресса, которую развивает Бобров
в «Молохе», заставляет вспомнить Толстого-публициста. В
статьях 80-х годов Толстой, которого по его признанию еще
с 60-х годов преследовала «мысль о нелепости прогресса».
16 «Свобода в жизнь», 26 ноября, 1906, № 14.
17 В. И. Лени н. Соч., изд. IV, т. 15 стр. 180.
55


прямо говорит, что успехи цивилизации оплачены ценой
рабства, в которое обратил фабрикант рабочего. «Допус­
тим, — писал Толстой, — что действительно, успехи, сде­
ланные в наш век, поразительны, удивительны, необычай­
ны (...) но по особенной несчастной случайности... успехи
эти не улучшили, а скорее ухудшили положение большин­
ства, т. е. рабочего. Если рабочий может вместо ходьбы
проехаться по железной дороге, то за это железная дорога
сожгла его лес, увезла у него из-под носа хлеб и привела
его в состояние, близкое к рабству»...18.
Толстой критиковал буржуазную цивилизацию не толь­
ко за то, что она порабощает человека; он считал самое
направление науки, техники, медицины—ложным, ибо под­
ходил к ней с меркой запросов человека природы или паттриархального крестьянина. «Выдумали — говорил Тол­
стой — торпеды, приборы для акциза, а прялка, ткацкий
станок бабий, соха, цеп, грабли, ушат, журавец — все та­
кие же, как были при Рюрике» (XXV, 357).
Весьма близки к этому рассуждения студента в купринском рассказе «Болото» : «Соха, борона, изба, телега — кто
их выдумал? Никто. Весь народ скопом. Две тысячи лет
тому назад эти предметы были точка в точку в таком же
виде, как и теперь... У народа своя медицина, своя поэзия,
своя житейская мудрость, свой великолепный язык... И хо­
тя все это жалко и скудно в сравнении с броненосцами и
телескопами, но... меня какие-нибудь вилы удивляют и
умиляют несравненно больше» 1Э.
Но начавшийся этой толстовской тирадой, купринский
рассказ завершился концовкой, по сути дела, антитолстов­
ской. Дедовская старина умиляла студента до того, как он
узнал реальную деревню. А побывав у лесника на болоте,
Сердюков воочию видит и ужас деревенской темноты и ужас
непротивления ей, той покорности, с которой терпит кресть­
янин свою долю. Финал рассказа, в котором герой обре­
тает чувство радости жизни только тогда, когда он вырыва­
ется из болота — это аллегорически выраженный протест
против страшной трясины деревенской отсталости.
18 Л. Толстой. Так что же нам делать? (1882—1886). Полное
собр. соч., т. 25, стр. 355.
19 А. Куприн. Соч. в 9 тт., т. Ш, М., 1964, стр. 105—106.
56


Этот купринский рассказ весьма важен для проведения,
так сказать, демаркационной линии между идеалом есте­
ственности у Куприна и Толстого. Ранний Толстой осуждал
цивилизацию ради здоровой и цельной человеческой приро­
ды, Толстой поздний — ради крестьянской патриархаль­
ности. Куприн — вместе с ранним Толстым, за идеал есте­
ственного состояния в его первоначальной и общечеловече­
ской форме. Куприн против Толстого, когда идеал естествен­
ности оборачивается у великого писателя апологией патри­
архальной деревни.
Характерно, что Толстой, не раз перечитывавший Куп­
рина, ни словом не обмолвился об «Олесе», где крестьян­
ство выступает как темная и злобная масса, и отрицательно
отнесся к «Конокрадам»20, в которых деревенский «мир»
враждебен вольнолюбивому герою.
Цель и смысл гуманизма Куприна, как и толстовского
гуманизма, в том, чтобы защитить человеческое существо,
изначально прекрасное, от всего того, что его стесняет,
принижает, уродует, будь то собственнический строй в це­
лом или такие его прявления, как капиталистический за­
вод, иссушающий тело и душу, буржуазный город, разъ­
единяющий людей, казарма и царская школа с их мерт­
вящим укладом. Но Куприн, у писательской колыбели ко­
торого стоял не только Толстой, но и Чехов, включал в чис­
ло своих врагов также и мещанское царство с его сонной
одурью (которого не писал Толстой), и возвеличенную Тол­
стым крестьянскую патриархальность и непротивленство.
Защита естественности и осуждение ложной цивилиза­
ции у Куприна, как и у Толстого, носит всеобъемлющий,
тотальный характер. Она определяет и аспект критики со­
циальных отношений, ибо угнетенный человек — это преж­
де всего естественный человек, придавленный бессмыслен­
ными людскими установлениями — потогонной системой
капитализма (рабочий в «Молохе»), имущественным гне­
том (артист «В цирке»), казарменной каторгой (солдат в
«Ночной смене»). Она окрашивает и воззрения в области
морали (естественность, искренность чувств Ромашова и
и нелепый, бесчеловечный «кодекс чести» царского офицер­
20 Н. Н. Гусев. Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого,
1901—1910, стр. 574.
57


ства). Она, наконец, определяет и понимание искусства и
его роли, в котором Куприн весьма близок Толстому.
Изображая в «Люцерне» бедняка-артиста, который «два­
дцать лет... ходит по горам и долам, утешая людей своим
пением», Толстой возвеличивает именно безыскусственное,
примитивное, глубоко народное, непосредственное творче­
ство, щедро дарящее себя людям. Подобный тип художест­
венного творчества воспет Куприным в «Гамбринусе». Не­
профессиональное, стихийное искусство скрипача Саіпки об­
ладает огромной эмоциональной силой, сближает людей,
делает их лучше, оно, как воздух, нужно народу.
Среди тех сцен «Войны и мира», в которых Наташа рас­
крывается как глубоко поэтический и истинно националь­
ный характер, важна сцена самозабвенной русской пляс­
ки— «неподражаемой, неизучаемой», удалой, страстной и
плавной, которая роднит эту графинюшку со взрастившей
ее русской народной почвой21.
В «Живом трупе» ту вольницу, к которой тянется сти­
хийная душа Федора Протасова, порвавшего с лживым ми­
ром светского общества и семьи, воплощает цыганская пес­
ня Маши. Эту песню, которая «открывает ему небо», цы­
ганка поет «всякий раз по-новому». И Федор говорит, что
если, кто ее «запишет, да в оперу всунет—все изгадит».
Цыганская песнь для Протасова — «это степь, это десятый
век, это не свобода, а воля». Здесь Толстой дал изумитель­
но удачное определение этой нескованной, открытой, как
степь, вольности в ее противопоставлении свободе
как началу осознанному и разумно определяемому. Та­
кое бескрайнее и безграничное понимание вольнос­
ти было весьма близким душе Куприна, как и само пас­
сивно-анархическое стремление к уходу, а не борьбе.
Уходя от скверны окружающего, «выламываясь» из ра­
мок своей социальной среды, Протасов хочет раствориться
в низах общества, тянется к вольным цыганам. Ту же перс­
пективу ухода и бродяжьей вольности рисует перед куприн21 Конечно, всеобъемлющему гению Толстого было ведомо и дру­
гое — изображение великого эмоционального воздействия классиков
искусства. Вспомним хотя бы «Крейцерову сонату». Известно и то,
каким тонким знатоком и интерпретатором мировой музыкальной
классики был Толстой. А певец «Гамбринуса» был бессилен передать
в слове образы сонаты Бетховена, и страницы о них — худшие в «Гра­
натовом браслете».
58


ским Ромашовым и Назанский (в одном из вариантов фи­
нала «Поединка» герой осуществлял подобный уход).
Вместе с тем, Толстой, а вслед за ним и Куприн, раз­
венчивает иллюзии слияния цивилизованного человека с
миром детей природы. В «Казаках» Оленин все время чув­
ствует себя чужеродным телом в станичной среде, которая,
в конце концов, и исторгает его из себя. В «Олесе» сбли­
жение горожанина и дочери природы кончается драмати­
чески: вторжение пришельца коверкает жизнь наивного,
чистого существа. Об обречености всего естественно пре­
красного и цельного в порочном мире Куприн говорит по­
стоянно. Обобщено эта идея гибели естественности выра­
жена в рассказе «Изумруд».
Горький считал интересным сопоставить «Изумруд»
Куприна с толстовским «Холстомером» 22. По-видимому, он
хотел указать на различие трактовки близкого художест­
венного материала.
Посвящая свой рассказ «памяти несравненного пегого
рысака Холстомера», Куприн брал тему, подобную толстов­
ской. Но в отличие от Толстого, он не предследовал целей
прямого обличения собственнического порядка. В «Изумру­
де» сама участь загубленной лошадки говорит о противо­
естественности корыстного, хищнического мира, в котором
неминуемо гибнет все прекрасное и чистое. И Куприн стре­
мится не столько показать это противоестественное, сколь­
ко напомнить о прелести естественного. Автор «Изумруда»
остается здесь в рамках тех задач, которые в свое время
ставил перед писателем молодой Толстой': цель искусства
не в том, чтобы разрешить вопрос, а в том, чтобы «заста­
вить любить жизнь в... никогда не истощимых всех ее про­
явлениях».
В «Холстомере», завершенном Толстым в середине 80-х
годов, позиция идеолога патриархального крестьянина уже
явственно обнажена. В рассказе ощутима известная задан­
ность, тенденциозность, рассудочность. По сравнению с
Холстомером Изумруд менее «очеловечен»; он ближе к лю­
бимой Куприным лошадке Фру-Фру из «Анны Карени­
ной» или к той юной шаловливой кобылке из первой гла­
22 См. письмо к А. Перегудову 4 декабря 1927.
Собрание соч. в 30 тт., т. 30, М., 1955, стр. 50.

М. Горький.
59


вы «Холстомера», за которую Чехов готов был отдать многие страницы Толстого-проповедника.
По поводу своего рассказа «Три смерти» Толстой пи­
сал: «...да чем же дурно «tine brute»? «Une brute» есть сча­
стье и красота, гармония со всем миром, а не такой раз­
лад, как у барыни» 23. Животное — это счастье и красота,—
говорит Толстой; животное — это похвала и в устах Куп­
рина. «Все страдания людей происходят от того, что люди
все больше и больше отдаляются от животных, — утвержда­
ет рассказчик в купринской новелле «Дух века».—Мы
утеряли их натуральную красоту, их грацию, силу и лов­
кость... Человек все извратил, усложнил, перековеркал —
и в природе, и в самом себе» 24.
Идеал «естественного состояния» у Толстого и Куприна
обусловил и ряд сходных черт в концепции человеческого
характера. В основе ее — понимание человека как одного
из многих явлений органического мира и признание того,
что между человеком и другими созданиями природы нет
непроходимой грани. Оленин, лежа в зарослях кавказского
леса, ощущает чувство растворения в окружающем зеленом
царстве, слияния с ним. «Ему ясно представилось, что ду­
мают и жужжат комары. «Сюда, сюда, ребята! Вот кого
можно есть», — жужжат они и облепляют его. И ему ясно
стало, что он нисколько не русский дворянин, член Москов­
ского общества, друг и родня того-то и того-то, а проста
такой же комар или такой же фазан или олень, как те,
которые живут теперь вокруг него» (т. 6, стр. 71).
Эта идея общности человека и других существ приро­
ды, мысль об их кровной связи рождает и определенный
подбор изобразительных средств. Люди похожи на все дру­
гое живое; другие живые существа похожи на человека.
Тропы, метафоры, особенно сравнения постоянно подчер­
кивают эту связь.
В «Казаках» подобные сравнения встречаются на каж­
дом шагу: «Марьяна, как дикая коза, поджав ноги, сидела
на печи», «Лукашка, отойдя тихим шагом от девочки, как
кошка пригнулся и побежал...». В «Войне и мире» Денисов
поскакал, задрав свою мохнатую голову кверху, как птицы,
23 Письмо к А. А. Толстой 1 мая 1858 г. Полное собр. соч., т. 60,
стр. 265—266.
24 А. И. К у п р и н. Полное собр. соч., изд. А. Ф. Маркса, т. VIII,
стр. 181—182.
60


когда они поют»...; дети Ростовы, «как спугнутая стая
птиц», поднялись и пошли. В сцене смерти старого князя
дворяне и крестьяне обступают его тесным кругом, толкут­
ся и толпятся так же, как стадо лошадей, которое окружа­
ет павшего коня. Студент в купринском «Болоте», «не заме­
чая мрачного настроения землемера, засыпает его шутка­
ми и расспросами с таким же веселым, немного неуклю­
жим назойливым добродушием, с каким жизнерадостный
щенок теребит за ухо большого, старого, угрюмого пса». В
«Изумруде» англичанин-жокей «похож на умную сильную
лошадь», а мальчишка-конюх играет с лошадьми, как же­
ребенок-сосунок».
Наряду с «анимализированными» тропами (человек по­
добен животному), идея единства природного мира выра­
жается и в «антропоморфных» сравнениях (животное по­
добно человеку). В «Холстомере» «Лошади сделали вид, что
им все равно». Аналогичное в «Изумруде»: «Делая вид пе­
ред самим собой, что он вовсе не боится, Изумруд повер­
нулся... В «Холстомере»: «Мерин был всегда весел, доб­
родушен и любезен». В «Изумруде» — «Изумруд знал это­
го рысака — злого, самолюбивого и обидчивого» (т. е. жи­
вотному намеренно придаются качества человеческого ха­
рактера). Разумеется подобные тропы можно найти у любо­
го автора. Но они не связаны с проблематикой, не столь
изобильны, употребление их случайно, они являются нам
в ряду многих других. А для прозы Толстого и Куприна
они повсеместны и постоянны, ибо употребление их обус­
ловлено проблематикой.
Неизменное подчеркивание во внешности и поведении
человека некоторых, так сказать, общеприродных и «обще­
животных» признаков — это одно из средств для Толстого
и Куприна напомнить о том телесном начале, которое не
менее важно в человеке, чем начало душевное и духовное.
Исследователи толстовской прозы25 не раз указывали на то,
что в портрете для Толстого важно не только выражение
лица, но и выразительность тела — поза, движение, осан­
ка и т. п. «Я заметил, — думает Холстомер о конюхе, — что
он особенно был бледен и печален; в особенности, в выра­
жении длинной спины его было что-то значительное и вы­
зывающее сострадание». Буквально тот же прием характеК. Дрягин, Л. Поляк, Н. Прянишников, Л. Мышковская и др.
61


ристики находим в купринском «Болоте»: студент идет во­
след землемеру, лица его он не видит, да это и неважно,
ибо «согнутая, узкая, жесткая спина... без слов... говорила
о нелепо проволочившейся жизни». «Сценический» харак­
тер диалогов и монологов, характерный для прозы Толсто­
го, имеет место и у Куприна; жесты, мимика, перемены
поз — важное средство в раскрытии внутреннего состояния
персонажа.
Одной из целей толстовского психологического анализа
было показать то, как борются в человеческой душе есте­
ственные побуждения с искусственными, сковывающими
социальными установлениями. Содержание и динамика
внутреннего развития героя «Поединка» (при всей разно­
масштабности толстовских и купринских персонажей) — те
же. Залогом сопротивляемости личности для Куприна (как
и для Толстого) является то, насколько сильны в ней го­
лоса «живой жизни». Ценность Ромашова для Куприна
в том, что армейская обезличка не заглушила в нем этих
голосов. Подобно тому, как это было у Пьера Безухова, у
Ромашова именно естественность переживаний и чувств яв­
ляется отправной точкой социальных и этических иска­
ний, питает освободительные стремления.
Коллизия прозрения героя, его нравственного воскресе­
ния, многообразно исследованная Толстым в истории иска­
ний Иртеньева, Пьера, Левина, Нехлюдова, развивается в
«Поединке» в духе толстовской традиции. Разрыв героя со
средой происходит в повести Куприна не сразу. До этого
Ромашов проходит фазу подчинения среде (так же, как
проходил ее Иртеньев на страницах «Юности», Оленин в
начале «Казаков», Нехлюдов в период армейской службы
и светской жизни до встречи с Масловой в суде). Как для
Николеньки Иртеньева, делившего поначалу всех людей
на «сотте il faut» и не «comnte il faut», так и в представ­
лениях юного Ромашова мир разделен на две неравные
части: одна — меньшая, т. е. офицерство, которое окружает
ореол доблести, славы, власти; другая — огромное и без­
личное большинство — штатские, «шпаки, штафирки, ряб­
чики».
Но как и для Толстого, для Куприна эта предыстория
героя, его жизнь до начала прозрения не так существен­
на, как сложный и противоречивый процесс высвобождения
сознания из плена предрассудков, когда начиненный пред62


убеждениями, кастовыми суевериями, эгоистическими це­
лями «старый» человек вступает в разлад с «новым», ищу­
щим правду жизни, стремящимся осознать свое место в
ней.
Коллизия «воскресения» давала особый простор для
развертывания обличительных картин: к негодующему сло­
ву автора у Толстого теперь присоединяется и протестую­
щий голос героя, который, «прозрев», обрушивается на не­
справедливый порядок жизни. Особенно четко это видно на
примере «Воскресения». Гневно-осуждающую партию начи­
нает автор, а затем, после сцены суда над Масловой, в нее
включается и голос Нехлюдова, с каждым днем убеждаю­
щегося в порочности и преступности жизни своей и себе по­
добных.
В «Поединке» близка Толстому общая «положительная
динамика» душевной жизни героя, который от эгоистиче­
ских забот о собственной участи идет к братскому сочув­
ствию угнетенным и к осуждению всего бесчеловеческого
порядка вещей. Вместе с тем, Куприн приближается здесь
и к самим формам толстовского исследования диалектики
души. Вспомним, например, размышления Пьера в плену
и мысли Ромашова во время ареста, облеченные в форму
внутреннего монолога, близкого толстовскому не только по
содержанию, эмоциональному тону, но и по словесному
воплощению. Противоречивость психики прозревающего ге­
роя, в душе которого спорят старое и новое, часто вызы­
вает у Толстого диалогический характер внутренней речи.
В форму внутреннего диалога облечены, например, размыш­
ления Нехлюдова о владении землей, рассуждения Позднышева о ревности, раздумья Пьера перед женитьбой на
Элен. Аналогичное значение имеет внутренний диалог в
«Поединке», нередко близкий толстовскому вплоть до инто­
национно-синтаксического строя.
Но если основная коллизия купринской повести и фор­
мы ее выражения восходят к «Войне и миру» и «Воскре­
сению», то самый образ купринского правдоискателя суще­
ственно отличается от толстовского.
Объектом психологического анализа Толстого был, как
правило, человек верхов, представитель светского общества.
Другое дело, что переживания подобного героя, мучитель­
но искавшего правду жизни, «выламывавшегося» из своей
63


среды, становились под пером гениального художника ти­
пическими и общезначимыми.
Но в эпоху «движения самих масс» на рубеже века над
смыслом жизни и ее противоречиями задумывались уже не
только Левины и Нехлюдовы. С приближением историче­
ских перемен все чаще искали правду и размышляли о бу­
дущем сельские врачи Астровы, студенты Васильевы, про­
винциальные армейцы Вершинины и Ромашовы. На эту
подвижную, меняющуюся психику рядового, обычного че­
ловека распространяли достижения толстовского психоло­
гического реализма Чехов и его последователи, в том числе
и Куприн.
Среди персонажей толстовских «Севастопольских рас­
сказов» мелькает фигура некоего штабс-капитана Михай­
лова. Этот застенчивый и мешковатый молодой офицер на­
поминает купринского Ромашова не только внешне. Он меч­
тателен и совершает в своем воображении подвиги доблес­
ти. Как и Ромашова, его воодушевляет любовь к жене со­
служивца по полку, ради которой он стремится к славе.
«Каково будет удивление и радость Наташи, — думал он,
шагая на своих стоптанных сапогах по узенькому переул­
ку, — когда она вдруг прочтет в «Инвалиде» описание то­
го, как я в первый раз влез на пушку и получил Георгия...
А потом опять будет дело и мне, как известному человеку,
поручат полк,... подполковник... — Анну на шею, полков­
ник...». И он был уже генералом,., когда звуки музыки яс­
нее долетели до его слуха, и он очутился на бульваре преж­
ним пехотным штабс-капитаном, ничего не значущим, не­
ловким и робким» (т. 4, стр. 21—22). Сходство мечтательно­
го штабс-капитана с купринским Ромашовым несомненно.
Но у толстовского Михайлова нет того, что составляет глав­
ное в облике Ромашова — поисков правды, духовного про­
буждения — то есть всего того, что еще не было типич­
ным для рядового человека середины XIX века и стало
таковым в начале ХХ-го, в канун первой русской револю­
ции.
Конечные цели правдоискательства героев Куприна и
Толстого также различны. Генеральная чистка души, нача­
тая Нехлюдовым, имела целью нравственное воскресение,
моральное возрождение его личности, то есть самосовершен­
ствование, что было закономерно для Толстого-моралиста с
его утопической идеей социального освобождения через
64


нравственное преображение всех людей. У купринского
правдоискателя преобладают социальные раздумья. Но, стре­
мясь, как и толстовские герои, сблизиться с народом,
разделить его цепи, Ромашов не ждет от Хлебникова той
правды жизни, которую обретает Пьер в общении с Кара­
таевым.
С другой стороны, «естественное» возмущение среднего
человека против оков собственнического уклада и самодер­
жавного государства, мешающих ему гармонично разви­
ваться и свободно жить, доводится Куприным до антитолстовских пределов, до утверждения индивидуалистической
этики, энергично выраженной Назанским. Так линия прав­
доискательства толстовского толка переплетается в «Поедике» с враждебной ей проповедью анархо-индивидуалисти ­
ческих идей.
Отсюда становится понятной та двойственность, с кото­
рой отнесся Толстой к лучшему произведению Куприна.
Поначалу «Поединок», читавшийся вслух в Ясной Поляне
осенью 1905 года, вызвал восторженное отношение Толсто­
го. Он высоко оценил картины армейского быта, знание
солдата и любовь к нему, отмечал психологическую убеди­
тельность фигуры «слабого Ромашова», в которого Куприн
«вложил свои чувства». Отмечал Толстой, как художест­
венную удачу Куприна, и многосторонне обрисованный об­
раз полкового командира, в котором видел «прекрасный
положительный тип», и отталкивающую фигуру Раисы Пе­
терсон, от письма которой, как говорил Толстой, «прямо из­
жога берет» 26. Открытое обличение Куприным паразитиз­
ма и никчемности царской военной касты не могло не ра­
довать Толстого, не раз писавшего, что «нравы военного
сословия — ...праздность, невежество, жестокость, разврат,
пьянство, и несмотря на то — это высшее сословие, почи­
таемое всеми» (т. 11, стр. 211). Толстой плакал над стра­
ницами повести Куприна, изображавшими битье солдат, их
мучения. После чтения первых глав, Толстой говорил д-ру
Маковицкому, что хорошо бы дать в литературе разоблаче­
ние церковников, подобное по силе «Поединку» 27.
И все-таки, дочитав повесть, Толстой назвал «Поеди­
нок» «гадкой книгой, с талантом написанной» 28. Апология
26 «Голос минувшего», 1923, № 3, стр. 10, 12, 14.
27 Там же, стр. 13.
28 Там же, стр. 15.

3—6769

65


индивидуализма, высказанная Назанским, не могла не воз­
мутить проповедника всечеловеческого братства и любви к
ближнему. «Жалкое это рассуждение Назанского, это Ниц­
ше»,— говорил Толстой Д. Маковицкому. «...Издевается
над Юлианом, ходившим за прокаженным, над ближним.
Я не читаю этих гадостей, сделал исключение и не рад» 29.
Не только индивидуалистические мотивы «Поединка»
вызвали резкое осуждение Толстого. «Прямо дурно, сквер­
но»,— говорил он по прочтении купринской легенды «Де­
мир-Кая» (1906), в которой аллегорически утверждается
право на насилие против зла30. Неслучайно немногие отри­
цательные суждения Толстого о Куприне относятся именно
к произведениям эпохи революции 1905—1907 гг., в кото­
рых особенно рельефно сказались идейные искания писа­
теля. «У Куприна никакой идеи нет, он просто офицер»,—
говорил Толстой в 1907 г.31. А в отзыве о рассказе Куп­
рина «Мелюзга» подчеркивал, что сфера автора — быто­
писание, а не идеология: «Рассказ хорош, бал прекрасен,
разговоры, философия учителя — ни к чему» 32.
Восторженные отзывы Толстого о III томе сочинений
Куприна33, зафиксированные в записках П. А. Сергеен­
ко 34, относятся к вошедшим в этот том ранним рассказам.
Впоследствии Толстой вернулся к высокой оценке твор­
чества Куприна. Даже по поводу «Ямы», первую часть ко­
торой он читал в 1909 г. и осуждал за отношение автора к
предмету, Толстой говорил: «Отвратительно... Но любуюсь
его художественным талантом, придумывает каждому ли­
цу характерные черты» 35. Итоговой можно считать оценку,
высказанную в июне 1910 г. в беседе с В. Г. Чертковым:
«Куприн — настоящий художник, громадный талант, под­
нимает вопросы жизни более глубокие, чем у его собрать­
ев» 36.
29 Там же. Подобный отзыв встречаем и в письме к М. Л. Обо­
ленской 15 октября 1905 (т. 76, стр. 43).
30 Н. Н. Гусев. Летопись жизни и творчества Л. II. Толстого,
стр. 574.
31 Там же, стр. 602.
32 Там же, стр. 678.
33 После получения этого тома Толстой послал Куприну свой
портрет с автографом (Е. М. А с п и з. Из воспоминаний о Куприне..
Отдел рукописей Гос. б-ки СССР им. В. И. Ленина).
34 «Литературное наследство», т. 37—38, стр. 563.
35 Н. Н. Гусев. Летопись жизни и творчества Толстого, стр. 686.
36 «Литературное наследство», т. 37—38, стр. 536.
66


Куприн на протяжении пути не однажды обращался к
образам Толстого и к его личности. Первым таким обраще­
нием была ранняя рецензия на постановку «Власти тьмы»
в Киевском театре Соловцова37, в которой Куприн сравни­
вал пьесу Толстого с созданиями Шекспира.
О всеобъемлющем значении творчества Толстого, пере­
шагнувшем рамки только русской культуры, напоминал
Куприн в открытом письме к Артуру ПІницлеру (1914). Вы­
ступая против недооценки толстовского наследия, Куприн
писал: «Вы знаете Толстого последних лет—философа и
моралиста; но если бы Вы попробовали прочитать повесть
его «Казаки» или «Война и мир», или «Хаджи Мурат»,
«Власть тьмы», или «Хозяин и работник», или «Поликуш­
ку»,— то Вы убедились бы, что вся теперешняя немецкая
литература не стоит только одного толстовского художе­
ственного штриха («прозрачный стук копыт», «желобок на
спине у сытого мерина»). Вы убедились бы, что этот вели­
кий старик умел говорить и о смерти, и о жизни, и о на­
слаждении, и о детстве, и о старости такими словами, ко­
торые понятны и взрослым и детям, и грамотным, и негра­
мотным, потому, что именно он владел этим священным
искусством слова, которое объединяет людей гораздо боль­
ше, чем дредноуты, беспроволочный телеграф и блинди­
рованные автомобили»38. К столетию со дня рождения Тол­
стого, к 1928 году, Куприн опубликовал на чужбине не­
сколько заметок о Толстом. В них он писал, что понимание
Толстого приходит к человеку с годами, так же, как растет
в нем на протяжении жизни понимание прекрасного.
Лучшим из того, что Куприн написал о Толстом, явля­
ется мемуарный очерк о единственной встрече с писателем
в 1902 г. в Крыму («О том, как я видел Толстого на паро­
ходе «Св. Николай»). Очерк был опубликован в дни 80-летия
Толстого в 1908 г. Он примечателен тем, что Куприн пи­
шет здесь портрет Толстого в манере самого Толстого, дает
его фигуру в разных ракурсах, подчеркивает изменчивость
его внешнего облика и многообразие его личности.
Очерк заканчивается характерной для Куприна нотой:
величие Толстого он дает почувствовать через отношение
37 А. Куприн. Загадочный смех. «Киевское слово», 17 декабря
1895 г.
38 «Русское слово», 23 сентября 1914 г.
3*

67


обычного, рядового человека, которого имя Толстого напол­
няет радостной гордостью, «ибо это имя было как будто
какое-то магическое слово, одинаково понятное на всех дол­
готах и широтах земного шара».
О покоряющем и возвышающем воздействии искусства
Толстого на души простых людей Куприн написал одно из
лучших своих произведений — рассказ «Анафема» (1913).
Здесь под обаяние толстовского творчества подпадает даже
тот протодьякон, которому надлежит с амвона подвергнутъ
Толстого церковному проклятию. Но накануне отец Олим­
пий прочел «прелестную повесть о том, как на Кавказе жи­
ли солдаты, казаки, чеченцы, как убивали друг друга, пи­
ли вино, женились и охотились на зверей». Повесть пле­
нила стихийную протодьяконову душу. И во время службы,
сквозь мрачные формулы церковных проклятий, в его ду­
ше настойчиво звучат слова дяди Ерошки, полные любви к
миру и к людям: «Все бог сделал на радость человеку»...
И, напрягая мощь своего громадного голоса, отец Олимпий
вместо анафемы возглашает «многая лета земной нашей
радости, украшению и цвету жизни... болярину Льву..» А
потом уходит из церкви, чтобы больше никогда в нее не
вернуться.
Исполненный восхищения перед Толстым и подлинно­
го мастерства, этот рассказ явился лучшим венком Купри­
на его любимому писателю.
Ставить рядом разномасштабные фигуры Куприна и
Толстого дает право не только сочувственный интерес ве­
ликого художника к своему младшему современнику. Воз­
действие Толстого, испытанное Куприным на протяжении
всего пути, имело существенное значение для формирова­
ния положительного идеала автора «Олеси» и «Изумруда»,
направления и форм его критики действительности, станов­
ления особенностей его стиля. Вместе с тем, данное сопо­
ставление помогает конкретизировать вопрос о творческом
восприятии Толстого-художника на следующем этапе раз­
вития русского критического реализма.


А. В. ХРАБРОВЕЦВИИ

„ПЕНЗЕНСКАЯ КРОВЬ^

(А. И. Куприн и Пензенский край)

РАССКАЗЕ Куприна «Храбрые беглецы» глав­
ное лицо — десятилетний мальчик Нельгин.
Ему опостылела жизнь в московском сирот­
ском пансионе и он затевает побег на родину, в город Наровчат Пензенской губернии, который казался ему «бога­
тым людным городом, вроде Москвы, но несколько краси­
вее, а вокруг шумели дремучие леса, расстилались непро­
ходимые болота, текли широкие и быстрые реки» Ч
Куприн поправляет своего героя: «Это ничего не зна­
чило, что город Наровчат, где всегда происходило действие
и откуда Нельгин был увезен трехлетним ребенком, стоит,
забытый богом и людьми, ежегодно выгорая, среди плоской
безводной и пыльной равнины, и что старшие братья, глав­
ные действующие лица великолепных историй, поумирали,
не дожив двухлетнего возраста, задолго до рождения рас­
сказчика, и что отец его служил скромным письмоводите­
лем у мирового посредника, и что от бабушкиных велико­
лепных имений, деревни Щербаковки и села Зубова, про­
игранных и прокученных буйными предками, остались
всего лишь три спорных, кем-то самовольно запаханных де­
сятины» (V, 409—410).
Здесь многое фактически верно, соответствует докумен­
там и фактам биографии писателя и его предков.
В Наровчате хранится метрическая книга Покровского
собора за 1870 г. В разделе «О родившихся» есть запись
1 Собрание сочинений А. И. Куприна в 6 томах, М., 1957—1958,
т. V, стр. 410. В дальнейшем ссылки на это издание даются в тексте,
первая цифра обозначает том, вторая — страницу.
69


о том, что 26 августа у коллежского регистратора Ивана
Ивановича Куприна и законной жены его Любови Алексе­
евны родился сын Александр. Восприемниками были по­
мощник провизора Николай Иванович Кельмар и девица
из дворян Любовь Александровна Захарова. Таинство кре­
щения совершал протоиерей Андрей Рамзайцев.
О разорении «буйных предков» Куприна сохранилось
следующее любопытное свидетельство, встретившееся мне
в газете «Пензенские губернские ведомости» за 1866 г.,
.№ 19 от 11 мая:
«От Наровчатского уездного суда объявляется, что по
определению сего суда, состоявшемуся 23 марта сего года,
назначен в продажу деревянный дом с разным строением,
усадебным местом и плодовитым садом, состоящий Наров­
чатского уезда в селе Зубове, принадлежащий отставному
.юнкеру Аркадию Алексееву Колунчакову, за неплатеж
им разным лицам денег...».
«Родовую деревнюшку» Зубово Куприн упоминает не
только в «Храбрых беглецах», но и в автобиографическом
романе «Юнкера» (VI, 329); «отставной юнкер Аркадий
Алексеев Колунчаков»—родной дядя Куприна, брат его
матери Любови Алексеевны, урожденной Колунчаковой.
В романе «Юнкера» мать писателя говорит о нем: «Дя­
дюшка твой, а мой брат, совсем не почтенный Аркадий
Алексеевич был самый отчаянный татарин и самый
страстный лошадник во всей Пензенской и Тамбовской гу­
берниях... успел наш прекрасный прапрадедовский конный
завод разорить дотла своими кутежами всякими и фокуса­
ми» (VI, 333—334).
Куприн, не получивший никакого наследства, вечно
нуждавшийся, любил иронизировать, вспоминая богатства
предков; «мои пензенские земли не дают мне никакого до­
хода»,— писал он издательству, напоминая о гонораре
(письмо С. П. Боголюбову, 1906 г., Рукописный отдел Ин-та
рус. лит-ры (Пушкинский дом) АН СССР); в рассказе
«Впотьмах» говорится: «...Круковский уверял, что у него
в Пензенской губернии есть огромное имение, куда он на
будущий год собирается уехать, потому что «нельзя же по­
лагаться на подлеца управляющего», но это доброе наме­
рение так и оставалось всегда: невыполненным». (I, 61).
По-видимому, после младенческих лет, проведенных в
Наровчате, Куприну не удалось побывать там; об этом гово70


рит характеристика Наровчата в «Храбрых беглецах»: Наровчат отнюдь не стоит «среди плоской безводной и пыль­
ной равнины», как написал Куприн; там есть и река, и
лес; рассказ «Царев гость из Наровчата» также не содер­
жит реальных черт города.
Что касается Пензы, то в очерке «Фараоново племя»
Куприн пишет, что ему доводилось слышать цыган «лет два­
дцать пять тому назад в Пензе...2; очерк напечатан в
1911 г., следовательно, это посещение Куприным Пензы
относится к середине 1880-х годов. Возможно, он бывал в
Пензе и раньше — сохранился конверт от письма матери
Куприна, писавшей из Пензы в июне 1880 г.3; сестра Куп­
рина— Софья Ивановна — около 1880 г. давала в Пензе
уроки музыки (письмо С. Н. Араповой ко мне от октября
1948 г.; хранится в ГБ Л).
В «Юнкерах», где Куприн вывел себя под фамилией
Александрова, говорится: «Александрову почему-то вспо­
минается давнишняя родная Пенза. Направо и налево де­
ревянные дома об одном, реже о двух окошках. Кое-где в
окнах слабые цветные огоньки, что горят перед иконами.
Лают собаки». (VI, 270).
Недалеко от Пензы Куприн жил в 1901 г. в деревне Пановка Колышлейского района (тогда Сердобского уезда Са­
ратовской губернии); в это же время он был и в Пензе.
Пребывание Куприна в Пановке связано с его друже­
скими отношениями с семьей Владимировых; отношения
эти отразились в романе «Юнкера» и в рассказе «Леночка».
В «Юнкерах» упоминается семья Владимировых (VI,
318) и в частности «Сонечка Владимирова, в которую он
столько же раз влюблялся, сколько и разлюблял ее»
(VI, 283). Истории этой детской любви посвящена «Леноч­
ка» — один из лучших рассказов Куприна. Сонечка Вла­
димирова названа здесь Леночкой Юрловой, но имена ее
матери Александры Милиевны, брата Аркаши и сестры
Олечки. Куприн оставил подлинными (IV, 404).
Родственница Владимировых—Наталья Милиевна Анич­
кова, живущая в Москве, любезно предоставила мне семей­
ные документы и фотографии.
2 Собр. соч. 1912 г., т. VII, с. 164.
3 Отдел рукописей Гос. б-ки СССР им. В. И. Ленина.
71


Глава семьи — Николай Владимирович Владимиров —
был землевладельцем деревни Жмакино в Сердобском уез­
де; Куприн упоминает это название в «Леночке». Настоя­
щая фамилия Владимирова была Каракозов, он — старший
брат казненного Дмитрия Владимировича Каракозова,
стрелявшего в Александра II 4 апреля 1866 г. Среди доку­
ментов имеется удостоверение Н. В. Владимирова о том,
что «на основании высочайше утвержденного мнения Госу­
дарственного Совета 28 ноября 1866 г. ему повелено име­
новаться по фамилии Владимировым, а не Каракозовым».
Н. В. Владимиров был женат на Александре Милиевне
Аничковой, у них были сын Аркадий, ровесник и това­
рищ Куприна-кадета (родился в 1870 г„ сохранилась его
фотография в мундире кадета), дочери Софья (родилась в
1871 г.) и Ольга (родилась в 1875 г.). Сохранилась фотогра­
фия 14-летней Сони Владимировой—такой, какой она опи­
сана в «Леночке»
Софья Николаевна Владимирова вышла замуж за вла­
дельца соседней со Жмакиным деревни Пановка — П. П.
Арапова; летом 1901 г. у них гостил Куприн; на одном
из писем к Л. И. Елпатьевской Куприн указал свой адрес:
«Сердобск Саратовской губернии в деревню Пановку Петру
Петровичу Арапову для Саши Куприна». В этом письме
Куприн писал:
«Завтра какой-то староста что ли едет в Пензу, и вот я
ночью пишу Вам, потому что он утром повезет это письмо.
Я здесь совсем освоился и ко мне привыкли. Прислуга зо­
вет меня Александрой Ивановичем, а фамилию мою пере­
делали в Купленный: такая уж горькая участь моей фами­
лии; даже самые близкие люди и те зовут меня не Купрйн,
как следовало бы, а Куприн, как не следует.
Утром я хожу до солнца на рыбную ловлю. Узкая ре­
чонка вся в кудрявых ветлах. Купальня с длинными мост­
ками, идущими от берега, отразилась кувырком в воде
резко и весело. Ловятся окуни, ерши, подлещики и плотва.
Окунь рыба самая благородная: берет червя нахрапом в
один момент и так его заглатывает, что едва-едва выта­
щишь крючок изо рта.
Люди, у которых я живу, — хорошие люди, славные и
простые, хлебосольные и набожные. Веруют в Иоанна
Кронштадтского, перед обедом крестятся и убеждены, что
тараканы к счастью. Видел кое-кого из здешних помещи72


ков. Народ все бородатый, крепкого сложения, столбовые,
либералы умеренного пошиба и страстные охотники. И по­
па одного видел. Хороший тип: из бедных и бессеребренников. Ряса под мышками заплатана, очевидно, попадьей,
и пользуется любовью и, что особенно редко, уважением
крестьян. Я с ним сейчас же разговорился на счет духов­
ных предметов и вовлек его в приятное изумление. Конеч­
но, больше всего о графе Льве Николаевиче господине
Толстом» 4.
С. Н. Владимирова-Арапова в письме ко мне от октября
1948 г. из Пятигорска (она умерла в 1953 г., 82 лет) вспо­
минала, что Куприн приехал в Пановку из Ялты от Чехо­
ва, давал ее детям целовать портрет Чехова, говоря, что это
«очень хороший дядя», ездил с ней и ее мужем по сосе­
дям-помещикам и в Пензу.
В произведениях Куприна разбросано много упомина­
ний о пензенских местах и людях. Рассказ «На покое» на­
чинается с сообщения о смерти в «наровчатской городской
больнице» (III, 36); в «Тапере» упомянуты «соседипо наровчатскому или инсарскому имению (II, 468); в «Поединке»
приведена пословица «Наровчат, одни колышки торчат», а о
герое этой повести говорится: «Подпоручик Ромашов—наш,
пензенский!.. Из Наровчата!.. Земляк!..» (III, 376).
Исторический рассказ «Царев гость из Наровчата» не
имеет реальной основы — Александр I в Наровчате не был,
но сходный случай был в Пензенской губернии с Никола­
ем I: он сломал под Чембаром ключицу и две недели ле­
чился в Чембаре. Куприну захотелось перенести этот эпи­
зод в родной город; при этом он пользовался рассказами
своей матери, к которой часто обращался с просьбой: «Ма­
маша, расскажите что-нибудь про Наровчат!» (сообщение
жены писателя М. К. Куприной-Иорданской).
В рассказе «Дочь великого Барнума» описан любитель
цирка — пензенский помещик Хохряков, или Хохликов,
как его называли циркачи. Страстным любителем цирка
был и сам Куприн. Рассказ «Дочь великого Барнума» он
закончил словами: «Что поделаешь? И во мне, как в Хохликове Иване, течет пензенская кровь» (V, 688).
4 Рукописный отдел Ин-та рус. лит-ры (Пушкинский дом) АН
СССР; ср. публикацию Э. Ротштейна в газете «Сталинское знамя»,
Пенза, 1944, 8 апреля.


И. В. ГУРА

О РОМАНТИЧЕСКИХ ТЕНДЕНЦИЯХ
РАССКАЗОВ А. И. КУПРИНА ПЕРИОДА
ПЕРВОЙ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

ВОРЧЕСТВО А. И. Куприна в годы первой русской революции отличается социальной остро­
той, оно связано с общественным подъемом, ко­
торый переживала вся страна.
Куприн принимал революцию, безоговорочно стоял на
ее стороне, осуждал реакционные действия правительства,
сочувствовал «борьбе угнетенных классов за освобождение
от гнета», по словам Воровского. Эстетическая позиция
Куприна этих лет, как никогда, была близка к горьковской.
Но в понимании движущих сил и целей революции Куприн
был во многом ограничен. Как правильно пишет Ф. Куле­
шов, Куприн в эпоху 1905—1907 гг. был в лагере «беспар­
тийно-революционной демократии» (Ленин) со всеми выте­
кающими отсюда противоречиями. Тема революции про­
шла через ряд произведений Куприна, написанных непо­
средственно в период революционных боев народа с само­
державием, отозвалась в более поздних вещах.
Это были годы творческой зрелости Куприна, годы
создания таких реалистических шедевров, как «Река жиз­
ни», «Штабс-капитан Рыбников», «Гамбринус». Однако, не
только реалистический метод помогал писателю осмысли­
вать социальные события и выражать свою позицию в них.
Как Горький и многие другие писатели в период револю­
ционного подъема, Куприн обращается в это время к ро­
мантическим приемам.
Сама эпоха диктовала романтическое восприятие жиз­
ни, что не исключало и трезвого, реалистического начала
74


в творчестве Куприна, Горького и других писателей тех
лет.
Создание романтических образов имело у Куприна и у
Горького много общего, хотя, может быть, Куприн не так
отчетливо, как Горький, представлял себе, какое значение
для общественного сознания они могут иметь. Он восполь­
зовался романтическими приемами в силу недостаточного
знания людей революции и неясного понимания ее сущ­
ности и движущих сил. И хотя Горький в 90-е годы тоже
видел пути революции еще довольно смутно, он считал не­
обходимым разбудить в современниках жажду подвига,
героические чувства и поэтому создавал романтические ха­
рактеры мужественных, сильных духом, свободолюбивых
людей, которые звали к борьбе. Использование фольклор­
ных мотивов, связь романтических образов с реальной
жизнью, прозрачная символика придавали этим произве­
дениям Горького огромную агитационную силу. Горький
обратился к романтизму потому, что чувствовал недоста­
точность метода критического реализма, а позднее события
революции привели пролетарского писателя уже к каче­
ственно новому методу в романе «Мать» и в пьесе «Враги».
Главные настроения, владевшие Куприным в годы ре­
волюции, сводились, вероятно, к следующему: возмуще­
ние политическим произволом и сочувствие его жертвам,
ненависть к пошлости и мещанству и, наконец, желание
перемен, которое не принимало каких-либо конкретных
очертаний. Не колеблясь и не отступая, Куприн стоял на
стороне демократических сил, что и проявилось в его про­
изведениях 1905—1907 гг. Правда, революция не принесла
Куприну нового художественного видения народа, как, на­
пример, Серафимовичу: ни одного образа борца, непосред­
ственного участника революции, Куприну создать не уда­
лось.
Больше того, следует сказать, что сами революционные
настроения и революционные события прошли стороной в
ряде художественных произведений писателя («Река жиз­
ни», «Обида», «Гамбринус»), став главным содержанием
лишь очерка «События в Севастополе» и некоторых аллего­
рических произведений.
А между тем Куприн имел непосредственный контакт с
участниками революции. Например, помогал укрыться от
преследования очаковским матросам. Это был мимолетный,
75


но весьма показательный для революционных симпатий
Куприна эпизод.
И все-таки психология людей, поднявшихся на борьбу
против самодержавия за свою свободу, была плохо знако­
ма и мало понятна Куприну. Всегда требовательный к се­
бе, особенно в такой ответственной теме, писатель, видимо,
не считал возможным рисовать человека революции, исхо­
дя из внешних и беглых впечатлений. Этот человек не был
ему органически близок.
Революцию Куприн воспринимал, как глубокую встря­
ску всего общества, вплоть до самых низких его слоев. Эту
мысль он определенно высказал значительно позже, в
1912 г., отвечая на анкету «Биржевых ведомостей» по по­
воду массовых самоубийств в стране: «События 1905 года
если не количеством внешних проявлений, то по внутрен­
ним переживаниям произвели у нас более глубокую
встряску, чем подобные события где-либо в другом госу­
дарстве. Даже вся мелкая серая обывательщина почувство­
вала какие-то новые веяния, потрясенная последовавшими
событиями, всколыхнулась и забродила тем брожением,
которое, оторвав ее от обыденной будничной спячки, и сей­
час еще не совсем заглохло... Почтово-телеграфная заба­
стовка, забастовка этих безответных и загнанных существ,
показала тогда, насколько в глубь народа проникли эти
события, когда даже такие забитые представители его
подняли свои головы, твердо отстаивая свои права»
Безусловно, эта мысль владела писателем и раньше.
Она нашла свое художественное воплощение в рассказе
«Гамбринус» в образе Сашки.
Внимательно присматриваясь к большинству произведе­
ний Куприна революционных лет, нельзя не заметить, что
романтическая приподнятость присуща не только леген­
дарным или аллегорическим произведениям. Она проникла
и в реалистические рассказы, обнаружив повышенную эмо­
циональность восприятия и изображения жизни писателем
в период революции. Нельзя сказать, что романтические
приемы раньше были чужды Куприну. Но теперь они за­
играли новыми красками, получили иное назначение, стали
созвучны социальным мотивам эпохи.
1 Биржевые ведомости, 1912, 26 апреля, № 12906, с. 6.
76


Рассказы романтического типа в пределах избранного
периода удобнее рассматривать не в хронологической по­
следовательности их появления; в печати, а в порядке на­
копления и усиления значительности социальных мыслей и
образов.
Исходя из этого мы должны будем прежде всего оста­
новиться на «Легенде» (1906).
История гордого князя, замуровавшего в неприступном
замке изменницу-жену и себя вместе с ней, напоминает
классические романтические сюжеты, например, восточные
поэмы Байрона. Кто этот князь? Каково его прошлое? Что
породило неистовую жестокость его характера? Как закон­
чилась его жизнь? Ничего не прояснено, на все наброшен
покров таинственности. Таинственность и демонический ге­
рой, а также особый строй речи, близкий к сказочной ин­
тонации, составляют главный интерес рассказа, вернее соз­
дают определенное настроение: мечтательное, романтиче­
ское. Оно резко контрастирует с сюжетным обрамлением
рассказа и каким-то образом снижается и заключительной
репликой мецената: «Немного, но жалостно», и вульгар­
ным видом автора импровизации. В отличие от романти­
ческих произведений Горького, построенных подобным же
образом, Куприн нарушает гармонию между рассказчиком
и всей обстановкой, в которой происходит действие, с одной
стороны и самой романтической легендой — с другой.
Содержание вступительной части и заключение застав­
ляют предположить, что к образам самой легенды автор
относится не иронически, наоборот, в невыгодном свете изо­
бражен хозяин дома, который только притворяется «оза­
ренным восторгом творчества». На самом деле он безда­
рен и выглядит паяцем.
Столкновение романтической мечты с пошлостью здесь,
однако, не имеет какого-либо революционного смысла, как
у Горького.
То же можно сказать и о сказке «Счастье» (1906), по­
строенной как цепь ответов разных людей на вопрос царя:
«В чем счастье?» Тиран, не довольствуясь ни одним из от­
ветов, убивает всех поэтов и мудрецов своей страны, но
один из них, истинный мудрец, утверждающий, что сча­
стье — в прелести человеческой мысли, спокойно встречает
слова царя о предстоящей ему казни, потому что «мысль
бессмертна». Аналогичное утверждение уже содержалось
77


в «Поединке» — одним из «гордых призваний» человека
Ромашов считал науку. Куприн верит, что человеческая
мысль принесет счастье и в будущем («Тост»). Радость ре­
волюционной борьбы, счастье победы над врагами свобод­
ного человека отступили перед могуществом мысли, не про­
звучали так, как несколько раньше — в рассказе «Тост»
или позднее — в притче «Искусство». Но ведь и Горький
прославлял в своей поэме «Человек» прежде всего Мысль—
«бесстрашную», «бессмертную». Мысль, «подругу Чело­
века».
Романтические рассказы Горького тоже не всегда пря­
мо ставили проблему революционного действия. «Макар
Чудра», «Девушка и смерть», «Хан и его сын» воспевали
решительную свободолюбивую человеческую личность, про­
тивопоставленную насилию, смерти, мелким человеческим
страстям, рабству. И это само по себе уже звучало как про­
тест против пошлости, подневольного существования, уни­
жения человека. В этом смысле революционная идея при­
сутствует и в купринской сказке. Гордый, независимый
мудрец, презирающий смерть, противопоставлен бессильно­
му в своем деспотизме царю, так же, как противопоставлен
он и всем предшествующим жертвам тирана, хотя его и
нельзя назвать борцом, его действия не направлены к осво­
бождению человека. Свою личную свободу он носит в се­
бе — сила мысли дает ему все радости жизни.
Более конкретным и современным социальным содер­
жанием наполнена «восточная легенда» «Демир-Кая»
(1906), не случайно В. Воровский говорил об «активном от­
ношении к политическим вопросам», которое выражено в
этом рассказе Куприна.
Конец 1906 г., когда создавался рассказ, был уже вре­
менем отступления революции и кровавого разгула ре­
акции, временем доносов, преследований и убийств. Воз­
мущение черносотенным террором Куприн выразил в ряде
своих произведений. «Демир-Кая» занимает среди них зна­
чительное место.
Романтичность рассказа Воровский определил как
расплывчатую художественную форму». Но думается, что
это не совсем точно. По своей форме «Демир-Кая» напо­
минает лучшие образцы романтических произведений Горь­
кого.
78


Спокойное и ленивое море, туман, окутавший фелюгу,
безжизненно повисшие мокрые паруса, странно молчали­
вая ночь — такова обстановка, в которой старый капитан
Сеид-Аблы «важным, глубоким голосом рассказывает древ­
нюю историю». Если мы привыкли в образах бурного моря
искать аналогию с подъемом революции, то почему бы не
предположить, что эта туманная ночь ассоциируется с ее
исходом? И сама история, рассказанная Сеидом-Аблы, име­
ет прямое отношение к этому печальному времени. Иноска­
зание, аллегория легенды возвращает читателей на вполне
реальную почву: предателям революции не должно быть
пощады и прощения, казнь предателя — священное дело,
за которое отпускаются грехи даже закоренелому убийце.
Куприн считал, что легенда должна заключать в себе
«душевное поучение» и годиться «для медленного, склад­
ного устного пересказа». Оба эти качества присутствуют в
«Демир-Кая». Поучительна история расскаявшегося раз­
бойника, загубившего девяносто девять жизней и заслу­
жившего прощение аллаха. И рассказана она плавно, не­
торопливо, раздумчиво. В легенде создан романтический
образ сильного человека, имя которого в переводе значит
«железная скала». У него «орлиные глаза», «могучий
стан», «гордая разбойничья кровь. Сила характера ДемирКая— в том, как встречает он смерть, как, узнав о воле ал­
лаха, долгих двадцать лет искупает грехи, смирив свою
гордость, и терпеливо восходит по лестнице добродетели и
раскаяния.
Подзаголовком «восточная легенда» Куприн подчерки­
вает мысль о близости его повествования к народному ис­
точнику. Поэтому и рассказчик—«старый, грязный и бо­
сой» Сеид-Аблы. Хотя он громко именуется капитаном, на­
родная сущность его не подлежит сомнению.
Однако, и здесь еще нет идеи освободительной борьбы
героя — только борьба с самим собой, со своей преступной
натурой, раскаяние и смирение, хотя и продиктованное
благородными побуждениями, выраженными как воля ал­
лаха.
Идея разоблачения предательства и осуждения черно­
сотенного террора раскрыта и в рассказах «Убийца», «Река
жизни», «Обида», «Бред», «Гамбринус». Они тоже романти­
чески окрашены в большей или меньшей степени. И хотя,
как справедливо отмечают исследователи, в рассказах
79


«Убийца» (1906) и «Бред» (1907) писатель выдвигает идею
нравственного самонаказания убийц, снижая в какой-то
мере социальный смысл своих разоблачений, эти рассказы
имели большое значение, они звучали приговором реакцио­
нерам. Убеждение Куприна в неизбежности кары было
прочным. Первый рассказ написан в начале 1906 г., вто­
рой—год спустя. Несмотря на этот перерыв, идея возмез­
дия за убийство выражена в «Бреде» с неменьшей силой,
чем в «Убийце».
Оба рассказа, по словам И. В. Корецкой, представляют
собой «как бы гражданственную лирику в прозе»2, они
окрашены повышенной эмоциональностью, прозаическое
повествование в них тяготеет к ритмизации (особенно —
«Бред».) Вместе с тем углубление в психологию анормаль­
ного типа сближает эти рассказы с прозой Л. Андреева.
И если говорить о их романтической окрашенности, то это
романтика ужаса, кошмара, раскрывающая глубокие и
страшные тайники человеческой души.
Романтическая зыбкость, неопределенность пронизыва­
ет весь рассказ «Бред»: цель карательной экспедиции, в
которой участвует рота капитана Маркова, не названа;
время действия неизвестно (31 декабря, канун какого-то го­
да, но после русско-японской войны). Место действия опи­
сано неопределенно, но это не Россия: «Какая-то станция
со странным, не по-русски звучащим названием», «полу­
разрушенная баронская ферма», спальня, в которой поме­
стился Марков, отобрана у «местного пастора». Сама же
беседа Маркова с пленным стариком, вызванным силой его
бредовой фантазии, охватывает мировые пространства и
различные исторические эпохи — от завоеваний персов,
македонян и римлян (и даже от библейских времен — от
убийства Каином Авеля) и до последних фактов русской
военной истории.
Так переплетается причудливая фантазия героя с же­
стокой правдой истории.
«Убийца» значительно ближе к современным событиям
и адрес обвинений писателя значительно определеннее. Об
этом говорит вступление к исповеди главного лица. Рас­
сказ начинается словами: «Говорили о теперешних собы2 Примечания к VI тому собр. соч. А. И. Куприна
1964 г., с. 480.
80

в

9 томах,


тлях: о казнях и расстрелах, о заживо сожженных, об
обесчещенных женщинах, об убитых стариках и детях, о
нежных свободолюбивых душах, навсегда обезображенных,
затоптанных в грязь мерзостью произвола и насилия.
Хозяин дома сказал: —Как изменился масштаб жизни—
страшно подумать! Давно ли? — лет пять тому назад — все
русское общество волновалось и ужасалось по поводу ка­
кого-нибудь одиночного случая насилия. Городовые избили
в кутузке чиновника, земский начальник арестовал про­
езжего студента за непочтение. А теперь! Там расстреля­
на целая толпа без предупреждения; там казнили по ошиб­
ке одного однофамильца вместо другого; там стреляют лю­
дей просто так себе, от нечего делать, чтобы разрядить за­
ряд; там хватают и секут нагайками молодого человека,
секут без всякого повода, для дарового развлечения солда­
там и офицерам».
Этот трезвый, разумный голос, объективно оцениваю­
щий обстановку, факты насилия и террора в России, вы­
ражает мысли автора о современности, о теперешних собы­
тиях». Сбивающийся, прерывистый, взволнованный рассказ
человека, страдающего от совершенного им когда-то убий­
ства кошки, от овладевшего им кровавого тумана, влече­
ния убивать, противоречит этой трезвой оценке. Как пред­
сказание свыше неизбежного возмездия убийцам звучат
слова: «И они будут просыпаться в ужасе, будут дрожать,
увидев свое отражение в зеркале, будут плакать и бого­
хульствовать и будут завидовать тем, чью жизнь еще рань­
ше, еще в цвете лет, прекратила мстительная рука. Но
дьявол, выпивший их души, никогда не оставит их. И да­
же в предсмертной агонии их глаза будут видеть пролитую
ими кровь». Мы сознательно приводим начало и конец рас­
сказа. Они тесно связаны между собой. Конец является
словно ответом на поставленный в начале рассказа вопрос,
а вся проблема из плана реального и современного пере­
ключается в мистический с одной стороны и отодвигается
в неопределенное будущее — с другой.
В этом сочетании реалистического и романтического
сказывается неумение Куприна мыслить политически, ви­
деть перспективу революции, может быть временно и тер­
пящей поражение. Таким образом, спасение видится Ку­
прину либо в силе человеческой мысли, либо в наказании
свыше, либо в искусстве («Гамбринус»).
4—6769

81


Отвращение писателя к разгулу реакции с особенной
силой проявилось в рассказе «Обида». Современная крити­
ка затушевывала остро-социальный смысл этого рассказа,
снижала его художественное значение. Так, например, жур­
нал «Весы» относил этот рассказ к «разряду газетных
фельетонов», лишал талант Куприна самостоятельности и
утверждал, что Куприн — это «актер, который исполняет
роли Горького, Чехова, Андреева и Тургенева» 3. В данном
случае автор считает Куприна исполнителем роли Горько­
го. В издевательском тоне высказывал ту же мысль не­
сколько раньше и журнал «Русский вестник» в разделе:
«Журнальное и литературное обозрение». Н. М. Соколов,
выступавший под псевдонимом Н. Скиф, утверждал, что
Куприн — свой человек в трактирах, что он вращался сре­
ди воров и убийц и усвоил «кафешантанную мораль»;
«будь вором, шулером, мошенником и негодяем, но не уча­
ствуй в еврейских погромах, иди на баррикады и будешь
в раю» 4. Это утверждение свидетельствует не столько о
примитивности мышления обозревателя, сколько о его тен­
денциозности и реакционности. Мораль Куприна и Горько­
го он называет «моралью идейного горохового шута», упре­
кает Куприна за то, что он не пошел на баррикады.
Иначе отнесся к «Обиде» В. Воровский: «весь рассказ
проникнут боевым настроением 1905 года с характерным
для этого времени ростом чувства человеческого достоин­
ства, уважением к общественному мнению, нравственным
оздоровлением всей атмосферы, которое дала революция.
Автор ни словом не заикается об оценке происходящего, а
между тем его симпатии всем ясны», — так писал Воров­
ский в 1910 г. в сборнике «Из истории новейшей русской
литературы5.
В рассказе созданы яркие романтизированные образы
отщепенцев — профессиональных воров «с их своеобразной
этикой» (Воровский). Куприн облагораживает уголовных
преступников, желая усилить контраст между вором («че­
стным вором» по выражению одного из них) и погромщи­
ком, подлым наемным убийцей.
3 А. Курсинский. Библиография. Весы, 1907, сентябрь, № 9,
с. 64—66.
4 Русский вестник, 1906, декабрь, т. 306, СПБ, с. 585.
5 Цитир. по книге: «В. Воровский. Литерат. критич. статьи.
ГИХЛ, 1948, с. 123.
82


Особенно колоритен предводитель воровской «делега­
ции». Это рослый, самоуверенный франт в щегольской сюр­
тучной паре цвета морского песка, в отличном белье — ро­
зовом с белыми полосками; с пунцовой розой в петлич­
ке...», «на носу темно-синее пенсне, на руках палевыецерчатки, в левой руке черная с серебром трость, в правой —
голубой носовой платок». Он держится свободно, щеголяет
своим остроумием и красноречием, говорит умно, логично и
красиво и невольно приковывает к себе какое-то даже ува­
жительное внимание юристов. Сила этого необычного чело­
века проявляется во власти над своими товарищами, кото­
рые «обладали большим житейским опытом, развязностью,
задором и каким-то скрытым подозрительным лукавством».
Они далеко не так умны и красноречивы, и одеты не так
изысканно, хотя и живописно. Все они — мастера своего
дела и гордятся этим. Яша — «смуглый юноша в синей
шелковой рубахе и лакированных сапогах, похожий на цы­
гана», с искусством фокусника выкрадывает часы у одного
из адвокатов, и только многозначительное напоминание
«джентльмена в песочном костюме» заставляет его со вздо­
хом вернуть часы владельцу.
Само воровство представлено в рассказе в облагорожен­
ном виде — «наше искусство, хотя и не пользуется просве­
щенным покровительством высокопоставленных особ, но
оно все-таки искусство», и даже оправдано Куприным
сравнением его с практикой капиталистического накопле­
ния, которая является не более, не менее, как узаконен­
ным грабежом. Мысль эта опять-таки высказана оратором
в песочном костюме. Исходя из афоризма Прудона —
«Собственность — это воровство», он приводит в пример
буржуазного хищника, который скопил миллион и оста­
вил его своему сыну-паразиту. «Миллион рублей — это в
потенциале миллион рабочих дней, а стало быть, — право
ни с того, ни с сего на труд, пот, кровь и жизнь страшной
уймы людей... Отчего же не согласиться с тем положением,
что наша профессия является до известной степени как бы
поправкой к чрезмерному накоплению ценностей в одних
руках, служит протестом против всех тягостей, мерзостей,
произвола, насилия, пренебрежения к человеческой лич­
ности, против всех этих уродств, порожденных буржуазно­
капиталистическим строем современного общества?».
4*

83


В рассказе выражена также оптимистическая уверен­
ность в том, что социальная революция уничтожит буржу­
азные отношения и собственность исчезнет.
Пренебрегающий собственностью, обличающий мещан­
ство и пошлость, с подлинной страстью разоблачающий по­
лицейский произвол, погромщиков и всю реакцию, этот
странный человек, возглавляющий воровскую корпорацию,
вырастает в яркий романтический образ и несет в себе
большую критическую силу. Смелость разоблачений поли­
цейского произвола заставляла самого Куприна сомневать­
ся в возможности появления в печати рассказа в такой
редакции, о чем он писал Батюшкову. Но рассказу удалось
каким-то образом проскочить цензуру, он был напечатан в
сентябре 1906 г. в газете «Страна». Не случайно реакцион­
ный «Русский вестник» с такой яростью обрушился на рас­
сказ «Обида», упрекая Куприна в зависимости от Горь­
кого.
В рассказе, как видно, романтические приемы разнятся
от таких вещей, как «Легенда», «Счастье», «Демир-Кая».
События и образы этого рассказа приближены к современ­
ности и в основе своей реальны. Романтический колорит
призван лишь несколько приподнять их над обыденной
действенностью, придать ей более яркие краски. Но эле­
менты аллегории, иносказания вводятся в повествование
в виде сказки о прожорливом пауке. Герой рассказа прибе­
гает к этому иносказанию сознательно, чтобы сделать бо­
лее наглядной свою мысль — полиция и погромщики это
«кулак, управляемый подлым умом».
И все-таки аллегория — один из основных художествен­
ных приемов в творчестве Куприна революционной поры.
Это особенно наглядно проявилось в таких произведениях,
где писатель утверждает нечто положительное, пытается
заглянуть в будущее, провозглашает свои идеалы. К ним от­
носятся «Сны» (декабрь 1905 г.), «Тост» (январь 1906 г.) и
«Искусство» (ноябрь 1906 г.).
В обобщенно-фантастических образах «Снов» Куприн
выразил свой ужас перед кровавой расправой царизма с
революционерами. Вся родина, «прекрасная, удивительная»
ассоциируется у Куприна, как и у Блока, с возлюбленной
женщиной, только в кошмарном сне она видится ему «обес­
чещенной, изуродованной, окровавленной, поруганной и об­
манутой». Зарева пожаров, потоки крови, горы трупов,
84


озверелые шайки, с хохотом разбивающие головы детей о
камни мостовой, огромный палач, одетый в красное, — та­
ковы гротеские образы-символы этого рассказа. Контраст­
ной к картине ужасного настоящего является видение пре­
красного будущего — «там, где была кровь, вырастут пре­
красные цветы, из которых мы сплетем венки на могилы
мучеников. Тогда вчерашний раб скажет: «Нет больше
рабства». И господин скажет: «Нет в мире господина, кро­
ме человека!»
В конце рассказа провозглашается вечная слава тем,
кто «будит от кровавых снов». Куприн верит, что ужасы
исчезают вместе со снами, небо светлеет. «Товарищи! Идет
день свободы!» — восклицает писатель.
Кошмарные видения этого рассказа, настойчивое обра­
щение к кроваво-красным краскам невольно приводят на
память «Красный смех» Л. Андреева: «багровый свет»,
«красное платье» Палача, «кровавая комната», «густая
красная тьма, насыщенная испарениями крови», «зарево
пожаров», «кровавый сон», «красная мгла», «окровавлен­
ный мир», «огненная и кровавая заря». Но оптимистиче­
ская настроенность купринского рассказа совершенно про­
тивоположна философии безысходности и отчаяния, прони­
зывающей «Красный смех» Л. Андреева, и ставит рассказ
в один ряд с лучшими романтическими произведениями
Горького, например, с его поэмой «Человек», кстати близ­
кой к «Снам» и по своей форме.
Несколько иначе строится рассказ «Тост». В романти­
ческую мечту о счастливом будущем привносятся конкрет­
ные черты. Мечты Куприна о будущем сродни утопиче­
ским построениям Уэллса. Союз мысли, технического про­
гресса и социального равенства, по мысли Куприна, явля­
ется прочным фундаментом блаженства человека через ты­
сячу лет.
Гордые, смелые и свободные люди будущего соедини­
лись в одну семью. Они научились использовать «магнит­
ную силу Земли», залили светом города, заставили эле­
ктрическую энергию работать на предприятиях, изобрели
нечто подобное телевидению. Люди, разделенные расстоя­
нием в двадцать тысяч верст, видят друг друга на экранах
и переговариваются. Мрамор и стекло, экзотические расте­
ния, искусственный солнечный свет, изобилие продуктов,
«сильные красивые люди, с радостными лицами, в легких
85


сверкающих одеждах» — таким изображает Куприн жизнь
людей будущего. В страстной речи оратора, взволнованной
и торжественной, опять-таки присутствуют идеи Горького,
выраженные им и в пьесе «На дне» и в поэме «Человек»:
«Слава единственному богу на Земле — человеку! Возда­
дим хвалу всем радостям его тела и воздадим торжествен­
ное, великое поклонение его бессмертному уму!», «Труд
наш — это наслаждение!», и т. п.
Люди будущего сознают, что своим счастьем они обя­
заны «героям с пламенными душами», которые пожертво­
вали собой «за свободную жизнь грядущего человечества».
Между этими эпохами—«кровавая река», «мост из чело­
веческих трупов».
Патетика рассказа, вера в прекрасного человека-творца
и созидателя, прославление радости борьбы, выраженной
порывом женщины («А все-таки... Как бы я хотела жить в
то время... с ними... с ними»..,), свидетельствуют о прогрес­
сивно-романтических настроениях Куприна, хотя в самом
понимании сущности революционной борьбы и общества бу­
дущего много уязвимых мест — изображение общества бу­
дущего как «всемирного анархического союза свободных
людей», непонимание истоков героизма революционных
борцов («как они рождались в тот подлый, боязливый
век,—я не могу понять этого!») и идея жертвенности. Все
это дало повод Воровскому справедливо говорить о идеали­
стической точке зрения Куприна, считавшего, что главной
силой революции являются одиночки, не понявшие массо­
вого характера революционной борьбы.
Но искать каких-то пессимистических утверждений в
рассказе Куприна, как это делал в свое время П. Берков,
думается, нет оснований. Жизнь людей будущего пред­
ставляется писателю не унылой и однообразной, а яркой и
значительной. Желание женщины вернуться в прошлое
продиктовано не стремлением убежать от скучного настоя­
щего, а восторгом и преклонением перед революционным
подвигом.
Слабости политического зрения Куприна заставляли
его обращаться к романтическому раскрытию темы
революции. Прав был Воровский, утверждавший, что
взгляд Куприна на происходящие события — чисто эстети­
ческий. Это с наибольшей силой проявилось в притче
«Искусство», где писателю удалось найти решение пробле­
.86


мы борьбы за свободу в лаконичном и емком художествен­
ном образе раба, разрывающего оковы страшным усилием
мышц всего тела.
Своей притчей Куприн отвечает на вопрос о том, как
согласовать искусство с революцией. Но образ лишен исто­
рической конкретности, он слишком обобщен, символичен,
как и другие образы, в которых писатель пытался запечат­
леть героику современной действительности и трагедию рас­
правы реакционных сил с борцами революции.
Безусловно, творческие приемы Куприна революцион­
ных лет не исчерпываются романтизмом. Куприн выступа­
ет в эти годы и как реалист-бытописатель, психолог, он
включает в свою палитру и сатирические краски. Но ро­
мантическая интонация преобладает в тех произведениях,
которые непосредственно связаны с событиями революции.
Положительной является глубоко сочувственная позиция
Куприна по отношению к революционной борьбе русского
народа, что выразилось в повышенной эмоциональности
и красочности этих произведений, а также оптимистиче­
ская устремленность их в будущее.
Романтические образы Куприна имеют много общего с
романтическими произведениями Горького 90-х и начала
900-х годов. Для Горького, как и для Куприна, романтизм
был одной из форм проявления политической активности,
общественной позиции художника в боевые годы первых
революционных столкновений русского народа с самодер­
жавием.


В. Н. АФАНАСЬЕВ

А. И. КУПРИН И КИЕВСКАЯ
ПЕЧАТЬ 90-х ГОДОВ

(Заметки)

1970 году исполняется сто лет со дня рождения
выдающегося русского писателя начала XX ве­
ка — Александра Ивановича Куприна. К этой
знаменательной дате наше советское литературоведение
подходит со значительными достижениями в области изу­
чения как жизни, так и творчества автора «Поединка».
Достаточно сказать, что начиная с 1956 года изда­
ны четыре монографии, посвященные Куприну — П. Н.
Беркова, А. А. Волкова, Ф. И. Кулешова и автора этих
строк, что двумя изданиями вышли в свет воспоминания
первой жены писателя М. К. Куприной-Иорданской, кото­
рые как бы открыли дорогу к читателям и другим мемуар­
ным книгам — «Встречам с А. И. Куприным» Н. С. Верж­
бицкого, «Рассказам о Куприне» Б. М. Киселева.
Над книгой воспоминаний об отце работает в настоящее
время К. А. Куприна и опубликованные в печати отрывки
из нее свидетельствуют о том, что этот труд будет ценным
вкладом в изучение жизни писателя. Я не говорю уже об
отдельных статьях о Куприне таких выдающихся мастеров
слова, как Л. В. Никулин, К. Г. Паустовский, К. И. Чуков­
ский, а также о многочисленных исследованиях, посвящен­
ных творчеству писателя и напечатанных в «Ученых за­
писках» вузов нашей страны и в других научных сборни­
ках.
Если прибавить к сказанному, что за последнее десяти­
летие общим тиражом в 950 тысяч, то есть почти в мил­
лион экземпляров вышли в свет два тщательно проком88


монтированные собрания сочинений писателя в шести и
девяти томах, то станет ясным, насколько основатель­
но изучено в нашей стране творчество Куприна.
Но именно в силу этой изученности, в силу того, что
многие положения, добытые первоначально исследователя­
ми жизни и творчества писателя и никем с тех пор не оспа­
ривавшиеся, прочно вошли в научный и читательский оби­
ход, а между тем нуждаются в отдельных, часто довольно
существенных уточнениях, необходимы дальнейшие розыскания, связанные с творчеством Куприна, с отдельными
этапами его биографии. Такие розыскания, несомненно,
внесут много нового в понимание той роли, которую сыграл
в русской литературе XX века выдающийся писатель-де­
мократ.
Едва ли будет большим преувеличением сказать, что
самый ранний этап профессиональной писательской дея­
тельности Куприна, связанный с работой в киевских газе­
тах, в наибольшей мере нуждается в дополнительном об­
следовании. Тот факт, что далеко не все относящиеся к дан­
ному периоду произведения писателя выявлены до сих пор
исследователями, и то обстоятельство, что не установлено
в ряде случаев место первого появления в печати тех или
иных рассказов или очерков Куприна (например, отдель­
ных зарисовок из цикла «Киевские типы»), побуждает
снова и снова обратиться к киевской печати тех лет.
Только сплошной просмотр всех выходивших в Киеве в
годы пребывания Куприна изданий поможет найти отдель­
ные затерявшиеся произведения писателя, установить точ­
ное время появления в печати других произведений. В ре­
зультате «киевский период» предстанет перед нами как еще
более значительный и творчески насыщенный, чем каза­
лось до сих пор, этап литературной деятельности Куприна.
Чтобы не быть голословным, поделюсь некоторыми
своими наблюдениями и находками, связанными именно с
«киевским периодом» в творчестве писателя.
Прежде всего должен заметить, что известный каждому
почитателю Куприна его рассказ «На глухарей», порази­
тельный по тонкости и глубине ощущения природы, отно­
симый всеми до одного исследователями, а также женой
писателя М. К. Куприной-Иорданской к 1906 г., в действи­
тельности написан семью годами раньше и появился впер­
вые именно в киевских газетах.
89


Но сначала предоставлю слово одному из самых серь­
езных комментаторов творчества Куприна И. В. Корецкой,
а также М. К. Куприной-Иорданской и Ф. И. Кулешову.
И. В. Корецкая: «Рассказ был написан в Крыму
осенью 1906 года и предназначался для первой книги
«Современного мира» (письмо М. К. Куприной Ф. Д. Ба­
тюшкову 23 сентября 1906 г. ИРЛИ)1.
М. К. Куприна-Иорданская: «Здесь (В Алуште — В. А.)
Куприн написал рассказ «На глухарей», который хотел
выслать в керченскую газету... Но сел за этот рассказ он
не сразу: в Алуште находился поэт Рославлев — здоровен­
ный верзила, пьяница и хулиган. Разъединить их было не­
возможно» 2.
Ф. И. Кулешов: «В сущности единственным закончен­
ным в Алуште прозаическим произведением Куприна явил­
ся рассказ «На глухарей». В нем отложились переживания
и наблюдения писателя периода его скитаний по Полесью,
дополненные свежими охотничьими впечатлениями весны
и лета 1906 года, когда он целыми днями бродил с ружьем
в окрестностях Даниловского» 3.
Каждый из трех цитируемых авторов для доказатель­
ства своих положений использует различные подробности,
но все сходятся в одном: рассказ написан в 1906 году в
Алуште. Между тем, стоит обратиться к газете «Киевля­
нин» за 1899 г., и в номерах 215 и 216 от 6 и 7 августа без
труда обнаружится рассказ «На глухарей», снабженный
подзаголовком «очерк» и полной подписью Куприна.
Текст этой первой публикации ничем, абсолютно ни
одной запятой не отличается от позднейших перепечаток,
и, следовательно, нельзя считать, что в Алуште Куприн за­
нимался хотя бы даже доработкой написанного ранее.
Именно потому, что рассказ уже появлялся в периодике,
писатель поместил его сразу в одном из томов собрания со­
чинений, минуя журнал или газету.
Рассказ этот — признанный шедевр Куприна и совер­
шенно прав уже цитированный Ф. И. Кулешов, считая его
1 А. И. Куприн. Собр. соч. в девяти томах, т. 4. Произведения
1905—1907. М., изд-во «Правда», 1964, стр. 491.
2М. К. Куприна-Иорданская. Годы молодости. «Ху­
дожественная литература», М. 1966, стр. 278.
3 Ф. И. К у л е ш о в. Творческий путь А. И. Куприна. Минск, 1963,
стр. 338.
90


«одним из лучших охотничьих рассказов в русской литера­
туре, своим лиризмом и живописной яркостью очень близ­
ким к тургеневским очеркам и рассказам» 4.
Тем более знаменателен тот факт,. что написано это
произведение еще в «киевский период» творчества Купри­
на. Появившееся в печати меньше чем через год после
«Олеси» и за полтора года до другого рассказа, возникшего
на основе полесских наблюдений писателя •— «Серебряный
волк», оно вместе с ними образует особый «полесский
цикл» в творчестве Куприна.
Излишне доказывать, что и датировка произведения, и
вместо его в собрании сочинений должны быть изменены.
В непосредственной близости с «Олесей», а не среди про­
изведений 1906 г., куда он попал совершенно необоснован­
но, должен теперь печататься рассказ «На глухарей».
Я привел один из примеров того, как внимательный
просмотр киевской периодики конца 90-х годов позволил
установить точное время написания и опубликования од­
ного из лучших рассказов Куприна. Но киевские газеты
тех лет дают неоценимый материал и для выяснения от­
дельных мотивов купринского творчества, причем даже в
тех случаях, когда речь идет о мотивах, заключенных в
более поздних произведениях писателя, созданных нередко
через много лет после его пребывания в Киеве. Назову
один небольшой, но, с моей точки зрения, показательный
пример. Речь идет об использовании Куприным уже в кон­
це 900-х годов одного из многочисленных фактов уголовной
хроники, отраженных в киевских газетах рубежа нового
XX века.
Сам этот факт так описан анонимным репортером «Ки­
евской газеты»: «Вскрытие трупа Акулины Кербышевой.
19-го августа, в 2 часа дня, на Байковом православном
кладбище, по распоряжению судебной власти, была раско­
пана могила и вынут из земли труп умершей осенью прош­
лого года жены служившего при сыскной части киевской
полиции Евгения Кербышева — Акулины. За несколько ме­
сяцев до смерти покойная, имея уже около 70 лет от роду,
вышла замуж за сравнительно молодого человека, 35 л.
После ее смерти у мужа ее оказалось нотариальное заве­
щание, по которому все состояние покойной, состоящее из
4 Цитир. соч., стр. 338.
91


дома, усадебной земли в новом строении и нескольких ты­
сяч рублей, переходило к ее мужу, за исключением не­
скольких тысяч, предназначенных для раздела между бли­
жайшими родственниками умершей и на благотворитель­
ные учреждения. Сумма всего наследства определялась
приблизительно около 30 000 р. Смерть старухи Кербышевой вызвала разные толки между соседями, а ее завеща­
ние — недоумение родных и в результате всего явилось
судебное дознание и следствие. Евгений Кербышев несколь­
ко дней тому назад по распоряжению судебного следовате­
ля арестован и отправлен в киевскую тюрьму» 5.
А теперь обратимся к повести Куприна «Яма», к самым
первым ее страницам, где описывается «общество», собрав­
шееся у владелицы публичного дома Эммы Эдуардовны:
«Наконец, пятое лицо — местный околоточный надзиратель
Кербеш. Это атлетический человек; он лысоват, у него ры­
жая борода веером, ярко-синие сонные глаза и тонкий, слег­
ка хриплый, приятный голос. Всем известно, что он рань­
ше служил по сыскной части и был грозою жуликов бла­
годаря своей страшной физической силе и жестокости при
допросах.
У него на совести несколько темных дел. Весь город
знает, что два года тому назад он женился на богатой се­
мидесятилетней старухе, а в прошлом году задушил ее; од­
нако ему как-то удалось замять это дело...» 6.
Как видим, Куприн довольно полно и точно использует
материалы уголовной хроники. Он лишь слегка усекает
фамилию «героя» этой хроники (Кербеш вместо Кербышева)7, сохраняя его профессию («служил по сыскной ча­
сти») и без всяких обиняков раскрывая суть совершенного
им преступления — убийства богатой семидесятилетней
старухи, на которой он женился из-за денег. Даже указа­
ние писателя «однако ему как-то удалось замять это дело»,
косвенно подтверждается киевскими газетами: ни в одной
5 «Киевская газета» 25 августа 1900 г. № 253. Тот же факт го­
раздо более пространно и с большим количеством подробностей изложен
в другой газете, издававшейся в Киеве. См. «Киевлянин» от 24 ав­
густа № 234.
6 А. И. Куприн. Собр. соч. в девяти томах, т. 6. М. Изд. «Прав­
да», 1964, стр. 11.
7 Впрочем, не исключена возможность, что в повести Кербеш —
просто кличка Кербышева.
92


из них после приведенной выше заметки мы ни слова не
найдем о дальнейшей судьбе «дела Кербышева».
Так даже проходная, эпизодическая фигура из повести
«Яма», весьма важная, впрочем, для понимания характера
узаконенной, регламентированной проституции в царской
России (ведь Кербеш—«начальство», околоточный надзи­
ратель) возникла на основе материала хорошо известной
Куприну киевской уголовной хроники. А сколько таких
материалов использовано им в той же «Яме» и в других
произведениях? На это может дать ответ лишь тщательный
просмотр газет Киева 90-х — самого начала 900-х годов.
Не следует забывать, что с 1894 г. по 1900 г. включи­
тельно, то есть в течение шести лет, Куприн не только жил
(с перерывами) в Киеве, но и активно сотрудничал во всех
киевских газетах того времени: «Киевское слово», «Жизнь
и искусство», «Киевлянин». Как интересно было бы попро­
бовать разыскать архивы этих изданий! Ведь в них, если
они сохранились, должны были запечатлеться такие све­
дения и данные о литературной работе Куприна, которые,
естественно, не могли проникнуть на страницы печати.
Эта мысль привела меня несколько лет назад в столи­
цу Украины, в Центральный Государственный историче­
ский архив УССР. Поиски в этом крупнейшем хранилище
документов дали небезынтересные результаты. Архивов га­
зет «Киевское слово» и «Жизнь и искусство», правда, об­
наружить не удалось, они, по-видимому, утрачены навсег­
да, но архив «Киевлянина» сохранился в очень хорошем
состоянии. В этом архиве среди прочих материалов имеет­
ся весьма объемистый фолиант с официальным названием
«Книга с ведомостями о выдаче жалования и гонорара
сотрудникам газеты «Киевлянин»8. Охватывая период с
1890 г. по 1903 г., то есть, вмещая все годы пребывания
Куприна в Киеве, данная книга содержит записи всех го­
норарных выдач писателю и почти в каждом случае — его
собственноручную подпись. Эти записи, точные, как все
денежные, бухгалтерские материалы, позволяют выяснить
целый ряд обстоятельств, связанных с сотрудничеством
Куприна в «Киевлянине», и, как увидим дальше, устано­
вить даже принадлежность ему некоторых, подписанных
8 Центральный Государственный исторический архив УССР, фонд
286/31 с, on. 1, ед. хр. 43.
93


псевдонимом или появившихся вовсе без подписи, материа­
лов.
Записи, о которых идет речь, имеют одну любопытную
особенность. В них содержится фамилия автора, получен­
ная им сумма, номер, где напечатано его произведение,
жанр этого произведения («рассказ», «фельетон»), общее
количество строк, но отсутствуют названия произведений.
Это вынуждает в каждом отдельном случае, «соотносить»
бухгалтерские записи с соответствующими номерами газет,
чтобы узнать, о каком произведении идет речь.
Первым произведением Куприна, напечатанным в «Ки­
евлянине» (в № 39 от 8 февраля 1895 г.), был рассказ
«Смерть Цезаря» (впоследствии названный автором «В зве­
ринце»), последним — очерк «Новороссийский элеватор»,
появившийся в № 324 от 22 ноября 1900 г. За все эти пять
с лишним, почти шесть лет, построчная плата Куприну, как
это видно из записей, растет очень медленно. Произведения,
напечатанные в 1895 г. (уже упомянутый рассказ «Смерть
Цезаря», рассказы «Картина», «Страшная минута», очерк
«Киевское училище для слепых»), — оплачиваются из рас­
чета по 3 копейки за строчку, и лишь в мае следующего,
1896 года построчный гонорар (за рассказ «Пережитая
слава», впоследствии—«Полубог») увеличивается на пол­
копейки.
Перелом в денежных отношениях редакции «Киевляни­
на» с Куприным наступает с появлением на страницах га­
зеты «Олеси». За это произведение писатель трижды полу­
чает сравнительно крупные авансы (20, 10 и 40 рублей), а
все печатающиеся после этого его рассказы («На глуха­
рей», «Осенние цветы»), как и очерки («Бактериологиче­
ский институт», «Путевые картинки», «Новороссийский
элеватор»), оплачиваются уже из расчета 5 копеек за
строчку.
Записи в бухгалтерской книге издательства газеты «Ки­
евлянин» помогают установить факты отдельных отлучек
Куприна из Киева и местопребывание его в таких случаях.
Так, например, гонорар за рассказ «Пережитая слава»
10 мая 1896 года высылается ему в «почтовую контору Де­
бальцево Екатеринославской губернии», то есть в' те места,
где, собирая материалы для своих «производственных»
очерков, он одновременно обогащался впечатлениями, на
основе которых в этом же в 1896 году возник «Молох».
94


Наконец, как уже говорилось об этом, бухгалтерские
записи дают возможность доказать принадлежность
Куприну некоторых материалов, печатавшихся на страни­
цах «Киевлянина». В том же мае 1896 г., в № 123 от 4-го
числа появляется в этой газете анонимная корреспонден­
ция Куприна из Волынцева Екатеринославской губернии,
где описывается «дерзкое по замыслу и чуть-чуть было не
удавшееся покушение неизвестных злоумышленников
украсть денежную несгораемую кассу из конторы РусскоБельгийского металлургического общества». В конце кор­
респонденции», написанной обычным репортерским языком,
Куприн, однако, не удерживается от столь характерного
для него, как автора «Киевских типов», иронического
замечания по адресу предполагаемых «злоумышленни­
ков» — местных шахтеров. Он характеризует их как «людей
вообще отчаянных и дерзких, перед которыми киевские
«босяки» кажутся джентльменами» 9.
Еще раньше этого, в № 343 «Киевлянина» за 1895 г.
от 12 декабря, печатается рассказ «Тайна», подписанный
Н. Егоровым. Так как по этому номеру в бухгалтерской
книге выписан гонорар за «фельетон» (так иногда имену­
ются в книге рассказы) А. Куприну, а других материалов
подобного рода в номере нет, то остается со всей неопровер­
жимостью считать этот рассказ принадлежащим Куприну,
тем более, что подпись «Н. Егоров» ни до этого, ни после
на страницах газеты не появлялась.
Прочитав рассказ, мы можем понять, почему Куприн
подписал его псевдонимом и никогда впоследствии не пере­
печатывал. Рассказ еще очень слаб в художественном от­
ношении, хотя и обладает целым рядом характерных особен­
ностей, присущих ранней купринской прозе. Содержание
его сводится к тому, что некая женщина исповедуется дру­
гой в том, что была влюблена в чахоточного поэта, но в ре­
шающий момент отвергла его, так как он показался ей фи­
зически противен. Многое в построении этого рассказа на­
поминает такие ранние купринские произведения как «Ча­
ры», «Нарцисс», и сам он кажется в известной мере как бы
своеобразным эскизом к первому из них. Подпись «Н. Его­
ров» — новый, до сих пор не известный псевдоним раннего
Куприна.
9 «Киевлянин», 4 мая 1896 года, № 123.
95


Возвращаясь к вопросу о материалах киевской периодиче­
ской печати 90-х годов, не могу не упомянуть о таком обяза­
тельном разделе каждой газеты, как объявления. Броские, за­
частую обширные рекламные тексты «Киевского слова» и
«Киевлянина» интересны тем, что нередко содержат имена
героев не только ранних, но и более поздних произведений
Куприна. Стоит привести одно из объявлений киевского цир­
ка Альберта Сура, чтобы убедиться в сказанном: «Выход ук­
ротит. т-11е Зениды со своими дрес. львами и тиграми. Вы­
ход г.г. Альберта, Рудольфа и д[еви]ц Марты и Ольги Сур
и др. Анонс:... В субботу, 9 дек., большое галла-представ. в
бенефис грациозной наездницы д[еви]цы Ольги Сур».
Читая это объявление, убеждаешься, что персонажи рас­
сказа Куприна «Ольга Сур» — названные им по именам
члены циркового семейства Сур, как и действующее лицо
более ранних купринских рассказов — «В клетке зверя» и
«Люция» —укротительница т-11е Зенида, не выдуманы пи­
сателем. Даже определение Куприна: «Ольга — грациозная
наездница» перекликается с текстом газетного объявления:
«...в бенефис грациозной наездницы девицы Ольги Сур».
А другое объявление: «Завтра бенефис Рудольфа Сур, ко­
торый в этот веч. войд. вместе с т-11е Зенидой в клетку со
львами» напоминает ситуацию рассказа «Люция».
На этом я заканчиваю свои заметки о «киевском» пе­
риоде в творчестве Куприна. Не исчерпав всего имеющего­
ся в моем распоряжении материала, я ставил своей целью
заново привлечь внимание исследователей к одному из са­
мых интересных и насыщенных этапов купринской лите­
ратурной биографии. Новое обращение к изучению этого
этапа, как стремился я показать, поможет внести ряд уточ­
нений и дополнений в сложившиеся представления о ран­
нем Куприне и о некоторых более поздних произведениях
писателя.


В. В АНАГАС, Д. СТРАУКАЙТЕ

ВИНЦАС ПЕТАРИС

ИНЦАС Петарис, или доктор Петтер, как его зва­
ли устюжане, принадлежит к тому поколению
литовских писателей, которое сложилось в усло­
виях литовского национального движения, возникшего в
конце XIX в. Большую часть своей жизни В. Петарис про­
вел вдали от родины. В Устюжне ему было суждено про­
жить последние годы своей жизни, здесь покоится его прах.
В Устюжне писатель был вдохновлен на творчество: напи­
сал все то, что составляет его литературное наследие. Одна­
ко в своих сочинениях В. Петарис не оторвался от жизни
и забот литовского народа, принимал активное участие в
его национальной борьбе против царизма.
Жизненный путь В. Петариса был характерным - для
многих литовских интеллигентов той поры. Происходил он
из Западной Литвы, которая во второй половине XIX в. по­
родила большую часть литовской интеллигенции. В то вре­
мя в экономическом отношении это был самый сильный и
просвещенный край Литвы, где крепостное право было от­
менено уже в начале XIX в. Стремление к науке даже сре­
ди мало состоятельных крестьян здесь было делом обыч­
ным. К такой небогатой крестьянской среде принадлежали
и родители В. Петариса.
Винцас Петарис родился 9 октября 1850 г. в деревне
Жюряй-Гудяляй Вилкавишского уезда. Все семеро детей
посещали начальную школу, и лишь самому младшему—
Винцасу удалось получить высшее образование. Этому во
многом содействовал и старший брат Казне — одаренный
рассказчик и способный к наукам человек, всегда и во
всем заступавшийся за младшего брата.
5—6769

97


В. Петарис по окончании Вилкавишской начальной
школы и Сувалкской гимназии, за отличную учебу получив
«литовскую» стипендию, поступил в Московский универси­
тет. В 1875 г. он окончил физико-математический факуль­
тет и поступил на медицинский. Как стипендиат В. Пета­
рис должен был работать по назначению. Ему были пред­
ложены два места: одно где-то в Сибири, другое — Демьянск (Новгородская губ.). В 1879 г. В. Петарис приезжает в
Демьянск и начинает работу уездного врача.
В годы учебы в гимназии и в университете В. Петарис
принимал активное участие в общественной жизни школы
и в национальном движении.
В. Петарис был верующим человеком, но это не меша­
ло ему насмехаться над духовенством, перед неискушен­
ным сельским людом он раскрывал различные пороки пред­
ставителей церкви. За это он был проклят с амвона, что
очень огорчило его мать. А когда в Демьянске Винцас взял
в жены то ли русскую, то ли польскую девушку — Марию
Николаевну Коссович, его связи с родными на некоторое
время порываются. Это было большим горем как для Винцаса, так и для его родных. Позднее, когда молодые Пета­
рисы навестили Литву, родителей, родные места и знако­
мых, все были очарованы молодой невесткой, полюбили ее>
особенно брат Казне и его сын.
В Демьянске у В. Петариса родилось трое детей, а пер­
спектив на их обучение почти никаких не было. В. Пета­
рис прилагает все усилия, чтобы уехать в Литву, но вместо'
Литвы удалось лишь добиться места уездного врача в Ус­
тюжне, куда он и приехал в 1884 г. Здесь родилось еще
двое детей, образование которых стоило много забот, денег
и усердия, тем более, что в Устюжне тоже негде было
учиться.
У В. Петариса было горячее желание научить детей ли­
товскому языку, но няни из Литвы в такую даль отказа­
лись ехать, а все усилия перевестись в Литву не увенча­
лись успехом. «Из года в год я вращаюсь вокруг родины
как птица, и с каждым годом это вращение все суживает­
ся», — писал он своим друзьям.
Так, далеко от своей родины — в Устюжне — В. Пета­
рис провел последние годы жизни, стал одним из лучших
литовских беллетристов конца XIX в. и умер 3 октября
1902 г. Похоронен в Устюжне на Казанском кладбище.
98


Винцас Петарис.

В. Петарис соединил в себе творческий дух и богатую
фантазию, научные познания и художественную натуру.
Об этом свидетельствует разнообразие его интересов и спо­
собностей, проявленных в различных областях деятельно­
сти. Несмотря на неимоверно трудную работу уездного вра­
ча, В. Петарис не довольствовался лишь исполнением сво­
их прямых обязанностей и не ограничивался кругом дел
медика-профессионала. Он следил за новейшей литерату­
рой в области медицины, сам искал более эффективных
средств лечения (даже изобрел какое-то лекарство от рака,
5*

99


секрет которого никому не раскрыл). В. Петарис интересо­
вался и многими другими отраслями наук.
Свободное от врачебной практики время он использо­
вал для любимых дел — играл на скрипке, занимался рисо­
ванием (некоторые его картины исторического содержания
были опубликованы в печати), изучал историю Литвы —
в 1883 г. написал статью «Северные рубежи нашего наро­
да и нашего княжества в прошлом», позднее на историче­
скую тему написал единственную свою пьесу «Битва у
Грюнвальда» (опубл, в 1906) и роман «Альгимантас».
По своему мировоззрению В. Петарис близок идеологии
либеральной буржуазии, на которую опиралось литовское
национальное движение. Как и другие идеологи и участни­
ки этого движения, В. Петарис ратовал за идею националь­
ного самоопределения и независимости литовского народа,
восхищался родным языком, прославлял феодальное прош­
лое Литвы, где по его мнению существовала всеобщая гар­
мония.
Такой романтический взгляд на прошлое Литвы был
характерен для многих литовских интеллигентов той поры.
С другой стороны, В. Петарис стоял на позициях буржуаз­
ного позитивизма, который вообще был характерен для
идеологии молодой, еще формировавшейся буржуазии.
В. Петарис выдвигал значение просвещения, необходи­
мость научных знаний, призывал своих соотечественников
заниматься различными ремеслами, торговлей, промыш­
ленностью, т. е. содействовал развитию национальной бур­
жуазии. Социальным идеалом для него была , просвещен­
ная, культурная и зажиточная крестьянская семья. На та­
ких идейных началах по существу зиждется и все творче­
ство В. Петариса.
Литературное творчество не было основным занятием
В. Петариса. Но, несмотря на отсутствие гуманитарной
подготовки, В. Петарис взялся за перо, осознавая большие
общественные задачи национального движения. Испробо­
вать перо писателя или публициста приходилось многим
литовским интеллигентам того времени. В. Петарис из
числа этих интеллигентов выделился тем, что у него ока­
зался прирожденный талант писателя.
Писать В. Петарис начал в конце XIX в., будучи уезд­
ным врачом в Устюжне.
100


В июне 1889 г. в Устюжну прибыл ссыльный литовский
поэт и критик ксендз А. Дамбраускас-Якштас и в тот же
день случайно познакомился с В. Петарисом. Врач помог
земляку найти подходящую квартиру и пригласил его к се­
бе на чай. Якштас часто по вечерам просиживал у В. Пе­
тариса. Беседовали они на различные темы. Якштас заме­
тил, что В. Петарис очень живо и образно рассказывает
о своем крае, о различных событиях, случившихся в Сувалкской губернии, о своих предках и родных и предложил
В. Петарису обо всем этом написать. Теперь уже по вече­
рам они обсуждали рукописи.
Вступив таким образом на путь писателя, В. Петарис не
сошел с него до конца своей жизни. Так как литовская
письменность в то время находилась под запретом, В. Пе­
тарис свои сочинения подписывал различными псевдони­
мами и публиковал за границей — в Германии и Америке
в литовской печати, которая нелегально распространялась
в Литве.
Чтобы не навлечь на В. Петариса подозрения со сторо­
ны царских властей, Якштас его сочинения переписывал
своей рукой и отсылал в редакции из отдаленных от Устюжны мест — из Ярославля, Рыбинска и т. п. Когда в
мае 1894 г. Якштас, отбыв ссылку, вернулся в Литву, эту
процедуру приходилось проделывать самому В. Петарису.
Иногда свои произведения в редакции он посылал сам, но
чаще всего адресовал их Якштасу, чтобы тот их направ­
лял, куда следует. Печатался он как в клерикальной, так
и в прогрессивной печати, опубликовав таким образом
большое число своих произведений. Отдельными книгами,
кроме нескольких брошюр и книжечек, произведения В. Пе­
тариса были изданы уже после смерти писателя.
Литературное наследие В. Петариса довольно многооб­
разно и многосторонне. Он написал несколько рассказов и
повестей, цикл очерков мемуарного характера, немало
публицистических и научно-популярных статей, истори­
ческую пьесу «Битва у Грюнвальда» и исторический
роман «Альгимантас», стилизовал литовские народные
сказки, испробовал свои силы в поэзии.
Тема рассказов и повестей В. Петариса — сельская
жизнь Литвы во второй половине XIX в. Наибольшее вни­
мание писатель обращал на зажиточных крестьян, т. е. на.
101


ту общественную прослойку, в которой он видел осуще­
ствление своих позитивных идеалов.
В рассказах, которых в наследии В. Петариса насчиты­
вается более десяти («Сельский суд», «Винцас Занавикас»
и др.), изображается сельский быт и его пороки: пьянство,
зависть, междуусобие и т. п. Эти пороки особенно были ха­
рактерны для зажиточных слоев крестьянства, однако со­
циальных корней этих пороков писатель не раскрыл. Он
считал, что во всем виноваты отдельные люди, а не су­
ществующий строй. Так в рассказе «Кривые побеги» он об­
рушивался на тех, кто, не умея вести хозяйство, разоряют­
ся, призывал к более прогрессивным способам земледелия.
В рассказах «Два товарища еврея», «Иршкус» и др., а так­
же в статье «Несколько слов о наших больших делах» он
пропагандировал торговлю, призывал литовцев бороться со
своими конкурентами в этой области — евреями. Наилуч­
шим рассказом, наиболее ярко раскрывавшим глубокие со­
циальные противоречия в деревне, является «Горе хороше­
му человеку, но и плохому не всегда счастье выпадает»
(1898).
К лучшим его повестям относится «Онуте Кейдошисов»
(1899), где широко воспроизведена жизнь литовцев в
конце XIX в. В образах главных героев раскрыто формиро­
вание литовской интеллигенции и ее чаяния. Интеллиген­
ты— выходцы из зажиточной среды — жили интересами
буржуазии, заботились о их практических делах, стреми­
лись к просвещению всех литовцев, т. к. просвещение, воз­
можность использования передовых научных знаний в
сельском хозяйстве ведут к зажиточному, благополучному
быту. Образ главного героя Винцаса во многом автобиогра­
фичен. Идеальным героем показана Онуте, сознательная и
просвещенная деревенская девушка. Она выходит замуж за
образованного зажиточного крестьянина. Такая просве­
щенная, умеющая вести хозяйство и применить в нем на­
учные знания крестьянская семья — социальный идеал
В. Петариса, который он пропагандировал во многих своих
произведениях.
Несмотря на общественный характер выдвигаемых во­
просов, В. Петарис не берется за решение более острых со­
циальных проблем. В его произведениях главными явля­
ются бытовые и психологические моменты. И вообще пи­
сателю не удалось затронуть сущности социальных явле102


ний: его персонажи, посредством которых выражаются те
или иные идеи, нередко довольно схематичны — одни из
них воплощают идеалы автора, другие — силы, противо­
стоящие осуществлению этих идеалов. В таких случаях
нередкими являются нравоучительные, дидактические тен­
денции, которых не избежали многие литовские писатели
того времени.
Писатель стремился к улучшению существовавшей об­
щественной структуры, не касаясь ее основ, поэтому соци­
альная критика в его произведениях очень незначительна.
Чаще всего он изображает и порицает моральные пороки
крестьян. Подобной дидактики значительно меньше в кни­
ге мемуарных очерков «Из моих воспоминаний».
В очерках, основой которых являются автобиографиче­
ские эпизоды, изображается литовская деревня второй по­
ловины XIX в. и различные события, увиденные или услы­
шанные автором. Здесь имеется множество исторических и
географических фактов, описаний сельского быта, обычаев,
культуры, этнографических деталей, наряду с этим дана
целая галерея живых типов и характеров, почерпнутых из
родной писателю среды.
Книга В. Петариса «Из моих воспоминаний» является
одним из первых произведений мемуарно-очеркового ха­
рактера в литовской литературе и отличается высоким ху­
дожественным уровнем: образными диалогами, богатым,
индивидуализированным языком персонажей, точной, мет­
кой, лаконичной характеристикой героев, юмором.
Самым ценным и значительным произведением В. Пета­
риса является исторический роман «Альгимантас», напи­
санный в последние годы жизни писателя и опубликован­
ный уже после его смерти. Этим романом В. Петарис стре­
мился дать отпор тем писателям других народов (особенно
польским), которые при изображении прошлого Литвы чер­
ными красками рисовали литовский народ. Этот роман яв­
ляется как бы полемическим произведением, направлен­
ным в первую очередь против некоторых исторических ро­
манов известного польского писателя Г. Сенкевича, хотя
в области создания исторического романа В. Петарис как
раз учился у Г. Сенкевича.
В романе «Альгимантас» В. Петарис изображает дале­
кое прошлое литовского народа — XIII в., когда шла борь­
ба за объединение литовских княжеств в одно государ­
103


ство. Писатель превозносит древнюю Литву и литовцев,
изображая их благородным и культурным народом, а
почти все представители других народностей наделены от­
рицательными чертами. Таким образом, В. Петарис пытал­
ся подчинить исторические факты актуальным задачам
национальной борьбы, однако, будучи на позициях бур­
жуазной идеологии, не избежал националистических тен­
денций. Картину исторической Литвы писатель нарисовал
идиллическими красками, не раскрыл каких-либо суще­
ственных социальных противоречий среди самих литовцев.
Древняя Литва ему казалась краем гармонических патри­
архальных отношений. Кроме того, роману недостает не
только исторической объективности, но и исторического
колорита вообще.
Подобно историческим романам XIX в. других стран,
«Альгимантас» отличается сложной интригой и обилием
приключенческих элементов, поэтому читается с большим
интересом. Это первый историко-приключенческий роман
в литовской литературе.
Если по своим главным тенденциям — идеализации
прошлого Литвы — роман принадлежит к романтическому
направлению, то по описанию быта, по изображению ха­
рактеров и различных деталей роман явно реалистичен.
Здесь, как и вообще во всем своем творчестве, В. Петарисидеолог значительно отстает от В. Петариса-художника.
Художественная проза и особенно последнее произведе­
ние «Альгимантас» свидетельствуют, что у В. Петариса не­
сомненный талант прозаика, и в других условиях он мог
бы стать значительной силой литовской литературы. Он
не описывал, как обычно делали многие литовские прозаи­
ки той поры, а изображал. Он умел мастерски построить
интригу, точно, лаконично охарактеризовать своих персо­
нажей, красочно воспроизвести пейзаж и бытовые сцены.
Язык большинства произведений В. Петариса может слу­
жить примером литературного литовского языка.
В художественном отношении особенно интересным яв­
ляется созданное по мотивам народных сказок произведе­
ние «Жизнь и смерть лисы», опубликованное в 1904 г.
(т. е. после смерти писателя). Здесь не только глав­
ные герои — хитрая обманщица лиса и доверчивый не­
удачник волк, но и все остальные герои нарисованы осо­
бенно образно, живо и индивидуализированно. Они обоб­
104


щают не только повадки определенных зверей, но и типич­
ные черты характера людей.
Тесное общение писателя с народом, с литовскими кре­
стьянами, собирание фольклора — все это оказало плодо­
творное влияние на художественный уровень его произве­
дений.
Творчество В. Петариса по существу отражало идеоло­
гию и стремления молодой, еще формирующейся литов­
ской буржуазии, но нередко писатель становится выше
этой идеологии, в своих произведениях реалистическими
образами выразив критику существовавшего социального
и политического строя. Главными идейными тенденциями
этих произведений В. Петарис близок литовской романти­
ческой литературе, а правдивостью изображения действи­
тельности, реалистическими картинами он примыкал к ре­
ализму, который в конце XIX в. стал занимать ведущие
позиции в литовской литературе.
В. Петарис был одним из наиболее выдающихся литов­
ских беллетристов XIX в. Он внес большой вклад в разви­
тие литовской прозы. В этом развитии писателю во многих
случаях принадлежит роль пионера и зачинателя. Он напи­
сал первый литовский исторический, и вообще первый ли­
товский роман, во многом содействовал жанровому обога­
щению литовской литературы, развитию литературного
языка и стиля.
В своих повестях, рассказах и мемуарных очерках
В. Петарис нарисовал широкую, разнообразную картину со­
циально-культурной жизни Литвы конца XIX в. Правиль­
но наметив и выявив главные идейные тенденции той по­
ры, В. Петарис сыграл позитивную роль в поднятии созна­
ния литовского народа и его стремления к более светлой,
более справедливой жизни. А историческим романом
«Альгимантас» писатель отозвался на самые актуальные
потребности литовского народа, которые выдвинуло нацио­
нально-освободительное движение на рубеже XIX и XX ве­
ков. Таково главное значение литературного наследия
В. Петариса.
Литовцам В. Петарис дорог и как светлая личность, как
человек. Универсальность и широта духовных интересов де­
лают его одной из колоритных личностей в истории литов­
ской литературы и культуры, своеобразным воплощением
человеческого дарования и проникновенного ума. Наряду
105


с этим, он является образцом гуманистической преданности
обществу, людям. Всю свою жизнь он отдал служению лю­
дям — и как врач, ежедневно боровшийся со смертью, и как
писатель, обогащавший и облагораживавший духовный мир
людей.


БИБЛИОТЕКИ
ИМ. БАТЮШКОВЫХ

ВОСПОМИНАНИЯ.
ПУБЛИКАЦИИ


Е. И. БАТЮШКОВА

О ФЕДОРЕ ДМИТРИЕВИЧЕ
БАТЮШКОВЕ

ЕДОР Дмитриевич Батюшков (1857—1920 гг.)—
историк литературы и критик, внучатый пле­
мянник известного русского поэта К. Н. Ба­
тюшкова. Имя его не забыто, оно часто встречается в лите­
ратуроведческих работах, связанных с именами А. Купри­
на, В. Короленко, М. Горького и многих других писателей
конца XIX начала XX в.в. Продолжаются публикации его
исследований.
Однако о самом Федоре Дмитриевиче почти ничего не
написано. Как член его семьи, его племянница и приемная
дочь, я хотела бы рассказать о Федоре Дмитриевиче, одном
из передовых и обаятельнейших людей своей эпохи L
По своему служебному положению, по роду своей обще­
ственной деятельности Федор Дмитриевич сталкивался с
обширным кругом замечательных людей: это были акаде­
мики А. Н. Веселовский, А. Н. Бекетов, профессора
Ф. И. Щербатский, Н. А. Котляревский, С. Ф. Ольденбург,
артисты Ф. И. Шаляпин, Л. В. Собинов, М. Г. Савина, пи­
сатели Л. Толстой, А. П. Чехов, М. Горький, В. Г. Коро­
ленко, А. И. Куприн, художник И. Е. Репин и многие дру­
гие.
Федор Дмитриевич был не только остроумным и при­
ятным собеседником, но добрым и отзывчивым человеком.
Под влиянием обаяния его личности деловые отношения
часто превращались в дружеские, иногда на всю жизнь.
1 Приношу глубокую благодарность Ксении Дмитриевне Мурато­
вой и Александру Вениаминовичу Храбровицкому, помогавшим мне
в работе над воспоминаниями о Ф. Д. Батюшкове — Е. Н. Батюшкова.
109


Свою профессию ученого, ‘определившую его дальнейший
жизненный путь, Федор Дмитриевич выбрал не сразу. Он
был разносторонне одаренным, талантливым человеком. В
дневниках его, которые он вел в молодые годы2, отражены
мотивы, руководившие выбором профессии. «Яс детства
любил живопись, — пишет он в 1876—1879 гг., — как уве­
ряют, способности были, но бросил рисовать для этого глав­
ного... Я любил музыку, но не занимался ею, чтобы не
отвлечься, любил я поэзию — но боялся и ей отдаться... В
разум я верил и ему хотел остальным пожертвовать. И вот
избрал науку!»
Сперва Федор Дмитриевич зачислился на физико-мате­
матический факультет Петербургского университета, затем
уже на гуманитарный. В 1880 г. окончил университет, в
котором с 1885 по 1898 г. был приват-доцентом. Препода­
вал также на Высших женских («Бестужевских») курсах.
Редактировал русский отдел журнала «Космополис» в
1897—1898 гг. С 1902 по 1906 г. был редактором либераль­
ного журнала «Мир божий». Ф. Д. Батюшков — автор «Кри­
тических очерков и заметок», книги «В. Г. Короленко как
человек и писатель» и многих других научных работ.
В послеоктябрьский период он был редактором и ком­
ментатором издательства «Всемирнаялитература», инициа­
тором и руководителем которого был М. Горький, работал
в Государственной публичной библиотеке им. СалтыковаЩедрина.
Я помню Федора Дмитриевича Батюшкова по детским
и юношеским впечатлениям. Естественно, что позднее я ста­
ралась расширить и обогатить их. Я читала его опублико­
ванные и неопубликованные письма, работала в его архи­
ве, пытаясь уяснить себе, что же связывало Федора Дмит­
риевича Батюшкова, как человека и литератора, с такими
разными людьми, как Горький, Чехов, Короленко, Куп­
рин.
Мне хотелось бы отметить одну особенность характера
Федора Дмитриевича, его принцип, неуклонно проводимый
в жизнь: он всегда старался остаться в тени и поддержать
талант другого, причем сделать это незаметно, с боль­
шим тактом. Так было, например, с М. Горьким, тогда
2 Рукописный отдел Ин-та рус. литературы (Пушкинский
АН СССР, ф. 20, ед. хр. 15766/ХСУІ б. 1.
110

дом)


еще молодым писателем, находившимся в заключе­
нии, когда Федор Дмитриевич начал переговоры о при­
влечении Горького к сотрудничеству в редактируемом им
журнале «Космополис» 3. Знакомство с Горьким, состоявшее­
ся, по-видимому, уже после длительной переписки, про­
должалось до конца жизни. Ф. Д. Батюшков высоко ценил
талант Горького, не раз выступал с его оценкой в печати.
Горький, в свою очередь, ценил Федора Дмитриевича как
критика. Так, 20 октября 1898 г. он пишет Ф. Д. Батюш­
кову в связи с посланным им в «Космополис» очерком
«Фантазия» («Читатель»): «Хотел бы я услышать Ваше
мнение о моем языке. Мне он кажется здесь — грубым,
там — бледным, и всегда недостаточно простым, даже вы­
чурным. В частности, — что бы Вы сказали о языке «Фан­
тазии» ? 4.
В другом месте М. Горький просит Федора Дмитриеви­
ча: «Вы говорили, что собираетесь писать обо мне — если
напишете, пришлите, прошу» 5. «Вы не профессионал, если
я имею верное представление о Вас. Я буду очень рад и
очень благодарен — если Вы мне дадите прочитать то, что
написали, хотя с большим удовольствием я услышал бы
это из Ваших уст живым словом»...6.
Федор Дмитриевич, будучи редактором журнала «Кос­
мополис», проявлял много забот об иллюстрациях к про­
изведениям Горького, Чехова, Короленко. И. Е. Репин охот­
но шел ему навстречу и создавал прекрасные живописные
воплощения созданных писателями образов.
М. Горький писал Федору Дмитриевичу (начало
1900 г.): «Дорогой Федор Дмитриевич! Вы поистине доста­
вили мне огромное удовольствие, прислав дивную картину
Репина. Нравится она мне и всем здесь — чрезвычайно!
Как это живо написано, как он верно понял Зазубрину,
старика и всех. Хорошо!..» 1.
Отмечу еще одну сторону отношений Ф. Д. Батюшкова
и М. Горького. Очень нуждаясь, М. Горький писал Федо­
ру Дмитриевичу 12 августа 1898 года: «Многоуважаемый
3
кий.
4
5
6
7

Через В. Д. Протопопова, В. Поссе и Е. П. Пешкову. М. Горь­
Материалы и исследования, т. II, Л., 1936, с. 255.
М. Горький. Собр. соч. в 30 томах, т. 28, с. 38.
Там же, с. 31.
Там же, с. 32.
Там же, с. 115.
111


Федор Дмитриевич! В конце сентября я предложу Вам рас­
сказ в 1,5—2 листа. Благодарю за доброе ко мне отноше­
ние... Последнее время я выбился из колеи и плохо пони­
маю, как живу... Слушайте — дайте мне аванс за лист? А
то я сейчас принужден работать в одной из местных газет,
что мне до крайности противно. А денег у меня — ни гро­
ша. Выручайте, и я... Ваш покорный слуга. Впрочем, счи­
таю нужным заявить, что дадите вы денег или нет, — рас­
сказ я, все равно, пришлю Вам. С почтением А. Пешков» 8.
20 сентября 1898 г. Горький благодарит Ф. Д. Батюш­
кова за присланные ему деньги, которые дали ему «месяц
свободы».
Надо отметить, что М. Горький неоднократно получал
ссуды из Литературного фонда, которого Федор Дмитрие­
вич был председателем, секретарем и казначеем одно вре­
мя. Но Горький не любил бессрочных ссуд. Он предпочи­
тал получать срочные и всегда вовремя их возвращал. А в
1905 г. из своих заработков он пожертвовал Литературно­
му фонду по кассе «Знание» крупную сумму в 500 руб­
лей 9.
Очень высоко ценил Федор Дмитриевич творчество
А. П. Чехова, уже известного и признанного писателя. Он
писал: «Чехов оказался не только выдающимся художни­
ком, которому суждено было занять одно из первых месі
на грани гениальности, но и новатором на протяжении
почти всего времени своей литературной деятельности. Он
закрепил, отчасти создал у нас тип короткого рассказа, до­
ведя эту форму до наивозможного совершенства» 10.
Деловая переписка Ф. Д. Батюшкова с А. П. Чеховым
также вскоре приобрела более интимный характер.
15 февраля 1898 г. Федор Дмитриевич писал А. П. Че­
хову : «Мне неизменно нравится и Ваш новый очерк и глубо­
ко грустное, щемящее настроение его, но буду ожидать, что
по возвращении на родину, — напитавшись солнцем и жи­
вительной энергией его лучей, Вы дадите нам бодрое, воз­
буждающее дух к жизни и деятельности произведение. Ведь
надо жить, Антон Павлович, надо справляться с грустны­
ми думами о том, что было возможно вчера, сегодня уже
8 Там ясе, с. 30.
9 М. Горький. Материалы и исследования, т. II, Л., 1936, с. 263.
10 История русской литературы XIX в., т. IV, под ред. Д. Н. Ов­
сянико-Куликовского, М. «Мир», 1910, с. 187—215.
112


не воскресимо. Вот Вы помогли нам пережить это настрое­
ние — помогите перейти и к другому: что все же есть
смысл в жизни. — Однако — простите, что Вам пишу не поредакторски »...
В приписке Федор Дмитриевич добавляет: «с нетер­
пением жду напечатания Вашего очерка, объявленного в
«Жизни». Слышал о нем заранее. По-прежнему влечет меня
к интересам современной действительности, — хотя время
переживаем неблагодарное... Продолжаю читать на Жен­
ских Курсах и порой опять ухожу интересами в «седую
старину» западно-европейской жизни, но старина не разоб­
щает меня с задачами современной эпохи. Только не зна­
ешь — откуда «чаять движения воды». Окрыляйте надеж­
ды и поддержите своим творчеством бодрости мысли» и.
В другом письме, от 12 января 1900 г. Ф. Д. Батюшков
сообщал Антону Павловичу о том, что Репин сделал иллю­
страции к «Мужикам» Чехова.
В юбилейный год 50-летия Советской власти в Ленин­
граде были расклеены афиши, объявления, приказы от 1917
года. На Невском, около Государственной Публичной биб­
лиотеки им. Салтыкова-Щедрина, наклеена афиша о вечере
памяти Короленко, где первое слово принадлежит Федору
Дмитриевичу Батюшкову.
В книге «В. Г. Короленко как человек и писатель» сам
Федор Дмитриевич вспоминает: «Я познакомился с Вла­
димиром Галактионовичем через год по его приезде в Пе­
тербург (очевидно, осенью 1897 г.) на почве чисто лите­
ратурных отношений. Первым поводом послужило обраще­
ние к нему, как и ко многим другим писателям, сотрудни­
чать в русском отделе «Космополис», который я в ту пору
редактировал. Несмотря на предупреждение, что Королен­
ко теперь ничего не пишет, что обращаться к нему беспо­
лезно, я все-таки сделал эту попытку, и Короленко, расспро­
сив о цели и характере издания, ответил не только согла­
сием, но и обещанием вскоре дать статью» 12.
Дочь Короленко писала: «...Прекрасные черты Федора
Дмитриевича вызывали симпатии отца к нему. И когда,
11 Рукописный отдел Гос. биб'-ки СССР им. В. И. Ленина, ф. 36,
ед. х. 31.
12 Ф. Д. Батюшков. В. Г. Короленко как человек и писатель. —
В кн.: «В. Г. Короленко в воспоминаниях современников». Л., Госполитиздат, 1962, с. 278.
€—6769

113


многие годы спустя, Федор Дмитриевич сам стал отходитьот отца, — последний был очень огорчен и часто писал ему
первый, желая удержать бывшую дружбу» І3. Но в моно­
графии о Короленко Федор Дмитриевич разъяснял, чта
охлаждения не было, просто появилось «расстояние» меж­
ду друзьями, т. к. Короленко жили в Полтаве, а Ф. Д. Ба­
тюшков в Петербурге.
В Петербургский же период дружеские отношения со­
хранялись неизменно и были очень близкими, домашни­
ми. В приписке к письму от 29/ІХ-1899 г. Ф. Д. Батюшкой
писал В. Г. Короленко: «Кстати: во вторник у меня rendez­
vous Гревса и Анненского (если он не забыл) в видах «цен­
тральности» квартиры. Также хотел прийти «новый» ака­
демик» Ольденбург и П. И. Вейнберг. Соберутся к 1/2 6.
Того и другого я обещал накормить при невзыскательных
требованиях. Прошу принять к сведению, что Ваш прибор'
всегда накрыт за моим столом, когда бы мне не случилось
обедать дома» 14.
Привожу последнее письмо Владимира Галактионовича
от 17 апреля 1920 года к Федору Дмитриевичу: «Дорогой
Федор Дмитриевич! Пользуюсь случаем: от нас едут в Мо­
скву, — а уже оттуда перешлют Вам это письмо. Так всетаки дойдет и вернее и скорее. Очень нас всех интересует
вопрос, как Вам живется? Слышали, что плохо, да это и
само собою ясно; кто теперь в Петербурге живет хорошо?
Но нам писали, правда вскользь, что Вы сильно поседели...
Все шлем Вам душевный привет и ждем от Вас отклики..
Будьте, по-возможности, здоровы. Привет тем из Ваших,
кто теперь с Вами и кто нас помнит. Обнимаю Вас от
души. Ваш Вл. Короленко» 15.
Это письмо уже не застало Федора Дмитриевича в жи­
вых, как и посылка с продуктами, посланная из Полтавы.
Зная любовь Федора Дмитриевича к детям, Короленко про­
сил переслать ее нам в Устюжну.
Из молодых писателей особенно привлекал Ф. Д. Ба­
тюшкова талант А. И. Куприна.
13 Н. В. Короленко-Ляхович. Воспоминания, отрывки, на­
броски.—Рукописный отдел Гос. биб-ки СССР им. Ленина.
14 Рукописный отдел Гос. библиотеки СССР им. Ленина, ф. 135/11,
карт. 18, ед. хр. 54.
15 ЦГАЛИ, ф. 81, on. 1, ед. хр. 4.
114


Ф. Д. Батюшков.

Еще на первом курсе университета Федор Дмитриевич
сделал попытку жениться. Он часто бывал в семье ректора
университета А. Н. Бекетова и полюбил его младшую дочь
Александру, просил ее руки, но получил отказ, мотиви­
рованный тем, что оба молоды, а у Федора Дмитриевича
еще нет и профессии и обеспеченности в жизни. Впослед­
ствии Александра Бекетова вышла замуж за А. Л. Блока
и стала матерью крупнейшего поэта.
Позже Ф. Д. Батюшков обратил внимание на старшую
сестру своей первой любви — Екатерину, поэтессу и пере­
водчицу. Помня свой первый неудачный шаг, Федор Дмит­
риевич был обеспокоен своим материальным положением.
6*

115


Он пишет к Екатерине Бекетовой (дневник с. 32): «И вот
мне страшно говорить Вам, что в будущем у меня устроен­
ного ничего нет. Что я зову Вас на неизвестность, на труд­
ный путь». И далее (на стр. 33): «Высказавшись, я буду
ждать, хоть целый год, сколько надо, но согласитесь ли вы
ждать, или, по крайней мере, позволить ждать?» 16.
Через два года, когда Екатерина предпочла Федору
Дмитриевичу другого, в его дневнике появилась следующая
запись: «В день Вашей свадьбы я искренне пожелал Вам
всякого благополучия» 17.
Федор Дмитриевич остался холостым. Личная жизнь у
него так и не сложилась. Мы, трое маленьких детей его
брата, Николая Дмитриевича, стали семьею Ф. Д. Батюшкова.
Однажды утром автомобиль привез нас в квартиру Федора Дмитриевича на Рыночной, 4 (теперь Гангутская ули­
ца). В дверях квартиры нас встретил довольно высокий че­
ловек, светлый, почти блондин, с доброй улыбкой, очень по­
хожий на моего отца. Это был Ф. Д. Батюшков. Конечно,
мы сразу же стеснили Федора Дмитриевича. Он отдал нам
спальню и гостиную, а сам остался в кабинете. Свободной
оставалась одна столовая, а ведь у Ф. Д. Батюшкова быва­
ла масса людей. Особенно часто мы встречались с А. И. Куп­
риным и его семьей — Елизаветой Морицовной и малень­
кой Ксенией.
Елизавета Морицовна, красивая, милая и добрая жен­
щина, вечно появлялась с неожиданными и остроумными
подарками. Однажды моему маленькому брату она при­
везла спичечную коробку, из которой выскакивал мышо­
нок вместо спички. Другой раз это была опрокинутая чер­
нильница с вытекающей из нее металлической кляксой.
Мы, дети, тотчас положили ее на бумаги на письменном
столе в кабинете Федора Дмитриевича, куда вход нам был
строго запрещен, и с замиранием сердца ждали его воз­
вращения. Федор Дмитриевич сделал нам строгое внуше­
ние за самовольное появление в его кабинете, а затем
объяснил, какие важные бумаги мы у него погубили. Мы
с грустными лицами просили извинения и разрешения са­
мим навести порядок. Получив согласие, мы стряхнули
16 Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский:
дом) АН СССР, ф. 20, ед. хр. 15768/ХСѴІ 6. I.
17 Там же.
116


кляксу, и Федор Дмитриевич, сделав изумленный вид, ве­
село смеялся с нами.
Часто бывали мы в этот период у Куприных в Гатчи­
не. Я навсегда запомнила обилие подснежников, которые мы
там собирали. Во время Великой Отечественной войны я
служила в армии. Случилось так, что в 1944 г. я оказалась
вновь в Гатчине, которую не видела с детства. Когда стаял
снег, я пошла посмотреть, есть ли еще подснежники из мо­
их далеких воспоминаний. Их было еще больше, чем в дет­
стве, а дача Куприна была сожжена.
В 1913 г. мы уехали в Даниловское, добирались сперва
по Волге и ее притоку — Мологе. Молога была судоходна
только весной. Капитан то и дело требовал проверить глу­
бину.
В Устюжне мы остановились в гостинице. На непокры­
том, некрашенном столе нам подали на огромной сковоро­
де яичницу с черным хлебом и луком, глиняный кувшин
с малюсенькими солеными рыжиками и горшок с молоком.
Навсегда запомнилась эта первая деревенская трапеза.
Из Устюжны в Даниловское мы ехали по такой дороге,
что колеса поминутно увязали в глубочайшей грязи. Пер­
вое, что мы увидели, подъезжая к Даниловскому, — это
была высокая желтая, с зеленым куполом колокольня ста­
рой церкви, которая далеко господствовала над местностью.
Как часто я слушала потом ее задушевный «вечерний
звон»! Обогнув кладбище и «страшный» обрыв, который я
постоянно потом представляла себе, читая «Обрыв» Гонча­
рова, мы проехали мимо густых зарослей высокой сирени,
росшей вдоль забора, и въехали в скрипучие, еле живые
ворота. И тут нас встретила сцена из «Завирайки» Купри­
на. Большая собачья свора разных жучек и патрашек бро­
силась к нам с визгом и лаем, радостно виляя хвостами
и мешая лошадям. Подъехали к ветхому крыльцу, такому
ветхому, что бабушка тотчас его закрыла и открывала толь­
ко по особым случаям.
Мы вошли в старый дом, где жил когда-то поэт Кон­
стантин Николаевич Батюшков, и его суровый дед, и отец
его, сумевший промотать 92 тысячи, так что Даниловское
по царскому указу было продано за долги.
Федор Дмитриевич был восхищен тогдашним Данилов­
ским и в одном из писем упоминал, что парк в нём был
разбит по типу Версаля.
1 17


В письме к брату Юрию Дмитриевичу он так описывает
нашу жизнь в Даниловском (26 сентября 1914 г.): «ДетяхМ
в деревне живется недурно, они не скучают и набираются
впечатлений природы и трудовой жизни — вокруг. Я ка­
жется тебе уже писал, что фрейлин отпустил и взял рус­
скую девушку, окончившую гимназию, с дипломом домаш­
ней учительницы — и пока она вполне удовлетворяет тре­
бованиям 18. Есть у детей и товарищи, и масса зверей, ко­
торые ведь тоже друзья детства. Ездил я на прошлой не­
деле в Устюжну, где пробыл 8 дней, все время в работе:
меня обыкновенно выбирают председателем подготовитель­
ной и редакционной комиссий, так что заседать приходится
и утром, и днем, и вечером, иногда до 1 часа ночи и с 9 ча­
сов утра писать резолюции. Дела не очень сложные, но
много личных трений, которые приходится улаживать.
Я люблю заседания с отчетами агрономов, — ибо тут
многому учишься. Будь хоть небольшие средства, можно
бы много подвинуть хозяйство, а всякое строительство жиз­
ни меня завлекает» 19.
Нам действительно хорошо было в Даниловском. Ча­
сто приезжал Федор Дмитриевич, мой отец и дяди — Юрий
и Василий Дмитриевичи. Каждый приезд был событивхМ,
радостным праздником. Зимой это были елки, на которые
по традиции собирались окрестные жители. Дом оживлял­
ся, были танцы, подарки и непременно всем они подходи­
ли, были по вкусу подобраны. Были масленицы, с огром­
ными овсяными деревенскими блинами, за которыми спе­
циально посылали в деревню. Моя бабушка была удиви­
тельная хозяйка, дом стал полной чашей, полной варений,
солений, настоек. Со всем домом и хозяйством она справ­
лялась одна с помощью одной только девушки (которая
уже в пожилом возрасте пришла встретиться со мною во
время открытия музея в Даниловском в 1960 г.).
Невольно вспоминаю опять рассказ Куприна «Завирайка». А. И. Куприн пишет в нем, как он буквально голодал
в этом же старом доме только потому, что крестьяне ни
за какие деньги не хотели входить в него из-за легенды о
«мертвой ноге», которая, якобы, ходит по дому. Куприн
18 Это была Кафтанникова (Проскурякова) Екатерина Васильевна.
Она и сейчас живет в Устюжне.
19 Рукоп. отдел Института русск. лит. АН СССР (Пушкинский
дом), ф. 20, ед. хр. 15742/ХСѴП, б. I.
118


даже собирался «похоронить» эту «ногу». На самом же
деле это была не «нога», а прекрасно сделанный протез.
Протез этот принадлежал Н. И. Кривцову (его дочь София
Николаевна была женой Помпея Николаевича)20.
Приезжая в Даниловское, Федор Дмитриевич всегда при­
возил из Петербурга что-нибудь интересное. Однажды он
привез «Сон Макара» Короленко. Нас позвали в гостиную,
находившуюся рядом с библиотекой (где теперь музей.) На
большом диване с прямой спинкой и откидными столика­
ми по бокам, покрытом полосатым, белым и розовым реп­
сом, мы уютно расположились у высокой белой теплой из­
разцовой печи. Дядя Федя повесил на ней большой лист
иллюстраций к этому рассказу работы Е. М. Бем21 и стал
20 Н. И. Кривцов был ранен во время войны 1812 года и лежал
в Москве в госпитале среди французских офицеров. Там его увидел
Колленкур, который был раньше французским посланником в Петер­
бурге и встречал Н. И. Кривцова в «свете». Он доложил Наполеону о
Кривцове. Наполеон вызвал его к себе, дважды Кривцов отказывался
явиться, на третий раз ему напомнили, что он военнопленный. Наполе­
он рассчитывал через кого-нибудь из русских офицеров начать пере­
говоры с Александром I о почетном мире, но Кривцов был настроен
слишком патриотично и для этой цели ему не подошел.
Однако при отступлении французов из Москвы Н. И, Кривцов не­
ожиданно проявил инициативу по спасению лежавших с ним в госпи­
тале пленных французов, за что был награжден и русским и француз­
ским императорами (получил орден Почетного легиона и перстень,
усыпанный бриллиантами, с портретом Людовика XVIII).
В последнем сражении с французами под Кульмом французские
ядром ему оторвало ногу. По выздоровлении он перешел на дипло­
матическую службу и был направлен в Англию.
В Лондоне Кривцову сделали два протеза, один он носил сам, а
второй подарил инвалидному дому в Париже («Вестник Европы», 1887,
ж. VIII, 12798. «Пушкин и Кривцов», т. 6. №11—12 по неизданным ма­
териалам В. Гаевский, стр. 454—463).
21 По поводу иллюстраций «Сна Макара» произошел курьезный ин­
цидент. Иллюстратор — известная художница Е. М. Бем не угодила
цензуре своими рисунками.
В письме к В. Г. Короленко от 29ДХ-1899 г. Ф. Д. Батюшков пи­
шет: «...В цензуре фьяско! Комитет уперся в необходимость передать в
духовную цензуру (подчеркнуто Ф. Д.). Е. М. Бем — сама поехала объ­
ясняться и, представьте, ей поставили в упрек, что средний ангел
будто изображает Христа, а вообще де ангелов не пропускают, разве
что без крыльев!.. Так было постановлено и при иллюстрации сказок
Андерсена: крылышки пообрезали! Приходится ждать возвращения
Победоносцева, так как в нем центр тяжести — духовной цензуры.
О крыльях смешно, но в общем не только досадно, но прямо унизитель­
но, гадко... Искренне Вам преданный Ф. Батюшков. (Рукописный отдел
Гос. библиотеки СССР им. В. И. Ленина, ф. 135/П, карт. 18, ед. хр. 54).
119


'.читать нам «Сон Макара». Увы, мы восприняли его как
интересную сказку, и конечно, не поняли настоящего
смысла.
В другой приезд Ф. Д. Батюшков решил совершить с
нами путешествие к Трусовым, у которых часто бывал и
Куприн. Жили они где-то за Никифоровым. Пошли мы пеш­
ком. Дядя Федя в русской рубашке, вышитой ему когда-то
Марией Карловной Куприной, мы с сестрой, обе в белых
платьях, и маленький братец Алеша — все трое босиком,
ботинки и туфли несли по-деревенски в руках. Прогулка
была чудесная, но пришли мы поздно, к вечеру; дом мне
показался каким-то пустым, не обставленным (Куприн пи­
сал, что имение Трусовых было много раз заложено и пе­
резаложено). Хозяйка — пожилая, приветливая женщина
встретила нас очень любезно и гостеприимно.
Дядя Федя любил, приезжая в чудесные Даниловские
леса, ходить на охоту. Он брал с собою Алешу и легавую
собаку Дианку. Ее, говорят, подарил ему Куприн. Собака
была очень умная. Дядя Вася, большой шутник, сажал ее
за обедом за стол, повязывал салфетку, ей подавали та­
релку и она, к нашему восторгу, очень прилично ела. Они
приносили с охоты полные ягдташи бекасов, вальдшнепов
и куликов. Тех самых куликов, о которых Куприн писал,
что только в Устюжне он видел такие огромные экземпля­
ры их, с длинными ногами и клювами. Приносили и уток,
и тетерок.
Еще забавного песика прислал в Даниловское Куприн
на излечение. Звали его Фипс-Фипсик. Это был фокстерьер,
белый с черными ушками и обрубленным хвостиком.
Он был из цирка Чинизелли, сломал себе лапку, не мог
больше работать в цирке, но чудно прижился в собачей
своре.
Мы очень любили пикники с дядей Федей. Откуда-то
собиралась уйма народу, появлялась телега с продуктами,
поставцами и погребцами. Ехали на речку Ижину, маль­
чишки ловили раков, тут же их варили, пекли в кострах
картошку и яйца. Роскошнее такой пищи я не встречала
в жизни. Пикники дядя Федя любил устраивать и до нас.
Они были, конечно, и веселее и интереснее, когда в Дани­
ловском жил Куприн. Собиралась большая компания и,
по рассказам Марии Карловны Куприной, прогулки дли­
лись часто далеко за полночь. Об одном таком пикнике

120


дядя Федя написал стихотворение, часть которого я слыша­
ла еще в детстве и запомнила. Пикник происходил в «Свис­
тунах», в имении, принадлежавшем Вере Уаровне Сипягиной-Лилиенфельд. Это была известная в свое время пиа­
нистка. В Устюжне она жила уроками музыки. Мы тоже
брали у нее уроки.
Вот отрывок из этого стихотворения, который я нашла
в архивах Пушкинского дома:
За лесочком — на горушке,
В мирно-сонных Свистунах,
Собрались мы на опушке
Печь картофель на кострах.
Время мчалось незаметно,
Покорил нас всех старик
И сам Куприн искрометный,
Призадумавшись, поник...
Не забыть нам той сонаты
В наших мирных «Свистунах»,
Как пришли к Вам в час заката
С пикника мы на лужках...23

О Вере Уаровне Сипягиной-Лилиенфельд Федор Дмит­
риевич сообщал в одном из своих писем к брату Юрию:
«...Видел в Устюжне Веру Уаровну и потом заехал к ней.
Расскажи Наташе (жене Ю. Д.), что Вера Уаровна прояви­
ла себя настоящей артисткой: у нее сгорело в сарае
все сено. Кормить скот нечем. Средства у нее скудные. Но
на мой вопрос, как она отнеслась и что думает теперь де­
лать, Вера Уаровна рассказала, что сарай загорелся, ког­
да она только что прочла о разгроме Реймского Собора и
решила: что такое все наше село и дворы, и коровы — перед
гибелью мирового сокровища! И вечером она сыграла из
«Гибели богов» пожар Валгалы, который все время звучал
в ее ушах под впечатлением вандализма немцев. А от по­
жара сарая чуть не сгорела вся усадьба. Хорошо, что дождь
шел и ветер дул в направлении поля...» 24.
22
23
ф. 20,
24

Бетховен.
Рукоп. отд. Ин-та рус. лит-ры (Пушкинский дом) АН СССР,
ед. хр. 15774/ХСѴЦ б. I.
Там же, ф. 20, ед. хр. 15742/ХСѴП, б. I.
121


Ф. Д. Батюшков писал в дневнике: «Доверие к людям
необходимо, даже если бы и пришлось за него поплатить­
ся. Я ни разу не помню, чтобы был кем-либо вполне
обманут, хотя часто бывал обманываем. Я бы сказал,
что как относишься к людям, так и к Вам отнесутся, ес­
ли бы это не звучало прописным парадоксом, однако,
парадоксом, в котором большая доля правды, больше чем
..думают» 25.
Известно, что и к зависимым от него людям и служа­
щим Федор Дмитриевич также был очень добр. Управляю­
щий Даниловским, Иван Александрович Арапов, бывший
боцман и друг писателя Новикова-Прибоя, служил у
Ф. Д. Батюшкова и жил в Даниловском, находясь под над­
зором полиции.
Еще одно письмо Ф. Д. Батюшкова, адресованное В. Г. Ко­
роленко от 5/VII 1905 года из Устюжны: «Дорогой
Владимир Галактионович! Спасибо за письмецо, которое
догнало меня и в тот медвежий угол — и повеяло теплом
с юга в наших северных захолустьях. Живу я тут один с
родителями и никого не дозовусь из обещавших приехать.
Впрочем, старикам тут нравится: усадьба красивая, дом
теплый и просторный, большой сад, бывают солнечные дни
и только вечера и ночи холодные... Ну, а затем видим и
обратную сторону: приехал ко мне в усадьбу урядник,
вытребовал одного парня, работавшего с другими в саду,
сказал, что по делу к становому, а потом обнаружилось,
что был какой-то донос, произведены обыски в двух или
трех деревнях, и бог знает, какая история разыгралась.
Впрочем, к счастью, как раз затем приехал знакомый при­
сяжный поверенный из Устюжны и обещал ко вторнику
разузнать обстоятельства дела и выступить защитником
парня, погрешившего лишь в том, что читал вслух в избе
родственников на празднике подобранную им на дороге ка­
кую-то брошюру...» 26.
Трудно теперь сказать, верил ли Федор Дмитриевич в
то, что брошюра была найдена случайно, или считал, что
так удобнее писать.
25 Там же, ед. хр. 15697/XCV161.
26 Рукописный отдел Гос. б-ки СССР им. В. И. Ленина, ф. 135/П,
карт. 18, ед. хр. 63.
122


Ф. Д. Батюшкова ценили и любили крестьяне, жители
окрестных сел и деревень. Помню, что в детстве я слыша­
ла разговоры о том, что Федор Дмитриевич очень внима­
телен к нуждам крестьян и на многие нарушения с их
стороны смотрит «сквозь пальцы». В одном из его писем
я нашла его собственный рассказ о том, как им был раз­
решен один конфликт, совместно с крестьянами, по поводу
вырубки в «Высоком». Федор Дмитриевич писал: «Если я
поведу дело судом, — и подам на них жалобу, то их при­
влекут к уголовной ответственности. Но можно столковать­
ся и миролюбиво: вырубка леса остается их проступком,
но я не желаю ничуть их обидеть, и если окажется, что у
них не хватает надельной земли, как они утверждают, то,
хотя я и не обязан теперь давать им прирезки, я не отказы­
ваюсь удовлетворять их. Теперь—остается только дождать­
ся землемера, который наведет план всей земли. Увидим,
сколько есть, чего не хватает, кому сколько дать и разбе­
ремся полюбовно».
Об его отношении к крестьянам Куприн писал: «Его
очень любили простые люди. Соседние с его бездоходным
имением, в Устюженском уезде мужики из Трестенки, Бо­
родино, Высотино и Никифорово, конечно, поделили между
собой его землю. Но все как один решили: «Усадьбу Федо­
ру Дмитриевичу оставить, старых лип не рубить, яблок не
красть и, спаси господи, не трогать книг» 27. Пишет об этом
и сам Батюшков в письме к В. Г. Короленко от 7 августа
1918 г.: «Ездил я в Новгородскую губернию, к своим при­
емным детям (от Николая Дмитриевича), и попал в комму­
нисты, или «камунисты», как у нас их называют.
Дело в том, что в усадьбу вселили пять семейств кресть­
ян, которые разделили остатки земли и инвентаря, боль­
шинство разобрали соседние деревни, и на мое прошение
еще весной «Земельный Комитет» милостиво разрешил мо­
им детям жить в усадьбе.
«Мы вас наравне с коммунистами считаем, сказали мне
члены комитета, и если бы Вы приехали раньше, то поде­
лили бы поровну» 28.
27 Общее дело. Париж, 1921, № 200, 31 января.
28 Рукописный отдел Гос. биб-ки СССР им. В. И. Ленина, ф. 135/II,
карт. 18, ед. хр. 63.
123


В свой последний приезд к нам в Устюжну дядя Федя
чувствовал себя плохо. Он был нездоров, лежал на диване,
покрытый пледом. С едой было неважно. Мы, дети, забо­
тами Федора Дмитриевича и бабушки ничего не чувство­
вали и не понимали, но ему было плохо. Вера Уаровна при­
несла ему смоквы из любимой северной ягоды морошки.
Они долго говорили, и лица у них были грустные. Уехал
Федор Дмитриевич совсем больной и больше я его не ви­
дела.
17 марта 1920 года он скончался. Похоронили его в
.Александро-Невской лавре.


Ф. Д. БАТЮШКОВ

СТИХИЙНЫЙ ТАЛАНТ

(А. И. Куприн)

ИЖЕ мы публикуем воспоминания о А. И. Куп­
рине профессора Федора Дмитриевича Батюш­
кова (1857—1920)
.
*
В них использованы не только впечатления, вынесен­
ные автором из почти двадцатилетнего общения с писате­
лем, но и письма Куприна за 1902—1916 годы, в которых
Куприн делился с Батюшковым всеми сколько-нибудь при­
мечательными событиями своей жизни.
Перед нами подлинно литературные воспоминания, в
которых показан сложный процесс формирования личнос­
ти писателя, его методы изучения жизни, источники его сю­
жетов и прототипы персонажей, существенные свойства его
индивидуальности.
Это выгодно отличает работу Батюшкова от некоторых
воспоминаний о Куприне, заполненных описаниями преи­
мущественно богемных происшествий в его жизни, не име­
ющих ценности для изучения литературного наследства
этого большого писателя.
Умно отобранные факты биографии Куприна автор пе­
ремежает литературно-критическими замечаниями о его
творчестве. Однако, правильные и меткие суждения
здесь нередко соседствуют с ошибочными и противоречи­
выми.
•»
Эклектична, например, развиваемая Батюшковым кон­
цепция «стихийности» таланта Куприна. Критик неудачно
пытается примирить два взаимоисключающие положения:
* Настоящее предисловие и примечания принадлежат известному
исследователю творчества А. И. Куприна Э. М. Ротштейну. Печатается
посмертно, с некоторыми сокращениями.
125


характеристику Куприна как безыдейного созерцателя жиз­
ни, якобы не ставившего перед собой в творчестве «ника­
ких определенных целей», с признанием того, что в его пи­
сательской работе «художественная мысль руководила фак­
тами», то есть, что Куприн не был писателем-фотографом и
«не просто описывал то, что видел».
Антинаучна и попытка Батюшкова объяснить «двойст­
венность» натуры Куприна только «наследственными» чер­
тами.
Либеральная половинчатость политических взглядов
критика очень ощутима в его бездоказательном утвержде­
нии, будто в «Поединке», рассказе «Как я был актером» и
других обличительных произведениях Куприн допускал
«огульность обвинений» и несправедливо «бросал вызов це­
лым категориям лиц».
Но все эти ошибки не умаляют значимости большого
и достоверного фактического материала для биографии
Куприна, содержащегося в публикуемой нами работе.
Воспоминания Ф. Д. Батюшкова, ни разу не появляв­
шиеся в печати, публикуются с небольшими сокращения­
ми по рукописи, хранящейся в Институте русской литера­
туры Академии наук СССР (Пушкинском Доме) в Ленин­
граде (Ф. 20, ед. хр. 15.780/ХСѴП б. 2, лл. 185—219).
Воспоминания Ф. Д. Батюшкова «Стихийный талант» на­
писаны в 1918—1919 гг. и составляют одну из глав его не­
опубликованной книги воспоминаний «Около талантов».

Э. Ротштейн.

В противоположность Горькому, к[ото]рый, как мы ви­
дели, почти с самого начала своей деятельности в роли
писателя-самоучки твердо решил, что писатель должен
быть «пророком», должен чему-то учить людей, думать об
общем благе, проводить в жизнь идеи, — совсем в другом
направлении развивалось поколение его сверстников, при­
мыкавших, так же как примкнул и Горький, к школе Че­
хова. Один из самых талантливых представителей этого
поколения — А. И. Куприн, крупный художник, но ис­
ключительно только художник... Он, так же как и Горь­
кий, во многом самоучка, хотя получил известный образо­
вательный ценз: прошел кадетский корпус и военное учи126


лище, даже намеревался поступить в Военную Академию
и выдержл экзамен, но по случайному обстоятельству не
был принят! *.
Мы знаем из его воспоминаний о годах, проведенных в
корпусе, как ничтожен был образовательный материал, по­
лучаемый воспитанниками при прохождении курса Ч Много
ли к этому прибавило военное училище? Много ли вынес
данных по общему образованию молодой офицер, готовясь
по официальной программе к экзамену в Академию? А че­
му научила его жизнь в полку, это достаточно ярко обри­
совано автором в военных очерках и в «Поединке». Рас­
ставшись с мундиром, Куприн прошел через однородные
мытарства с теми, к[ото]рые испытал Горький, охвачен­
ный страстью «бродяжить». Только в Куприне не было это­
го «романтического» влечения, характерного для Горько­
го; взамен того, он с большим любопытством относился ко
всякому званию и состоянию, готов был все на себе испы­
тать. Жизнь научила его многому, и с чрезвычайной легко­
стью менял он профессии, познавая людей в разных поло­
жениях, через к[ото]рые он сам проходил.
В рассказе «Запечатанные младенцы» автобиографи­
ческого характера Куприн сообщает: «Куда только не со­
вала меня судьба. Я был последовательно — офицером, зем­
лемером, грузчиком арбузов, подносчиком кирпичей, про­
давцом в Москве, на Мясницкой, в одной технической кон­
торе, тех принадлежностей домашнего обихода, которые
очень необходимы, но о которых вслух не принято гово­
рить. Был лесным объездчиком, нагружал и выгружал ме­
бель во время осеннего и весеннего дачных сезонов, ездил
передовым в цирке, занимался гнусным актерским ремес­
лом, но никогда я не представлял себе, что придется быть
еще и псаломщиком».
* Проживая в Киеве, Куприн имел столкновение с полицией и,
между прочим, однажды встретив при переправе через Днепр какогото полицейского чина, к[ото]рый приставал с двусмысленными пред­
ложениями к молодой девушке, или женщине, столкнул его в воду.
Драгомиров (командующий войсками киевского округа — Э. Р.) счел,
что такому «беспокойному» офицеру рискованно числиться слушате­
лем Военной Академии, и написал начальнику Академии, что приня­
тие Куприна, хотя бы и выдержавшего экзамены в высшее военное
заведение, нежелательно. Этот отказ сильно повлиял на Куприна, ко­
торый решил тогда расстаться совсем с военной службой. (Прим, ав­
тора. — Э. Р.).
127


Однако и в этой должности ему пришлось побывать, а
как это случилось — рассказано в очерке2. Только вместо
православного священника в нем выставлен ксендз.
Параллельно занятиям в столь разнообразных должнос­
тях, к к[ото]рым можно прибавить еще некоторые, не вошед­
шие в этот список, — например, был помощником] данти­
ста, служащим на металлургическом заводе, разводил та­
бак, готовился к пострижению в монахи и т. д. * — Куп­
рин постепенно втягивался в литературную работу. Он вы­
ступил в печати еще будучи в военном училище (в 1889 го­
ду), но начальство не поощряло такого рода выступлений
и когда узнало о литературном дебюте юнкера, то посади­
ло его под арест3. Очутившись на воле, Куприн опять стал
обращаться в редакции газет и почти не знал отказа. За­
нимался он репортажем, писал очерки, фельетоны в прозе
и в стихах, «сочинял» заграничные корреспонденции, сидя
на месте; писал небольшие рассказы, сочинял ребусы, ша­
рады, даже покушался на «научные» статьи4. Первую свою
большую повесть «Молох» он представил в редакцию «Рус­
ского богатства» в начале 90-х годов5 и с тех пор решил
окончательно посвятить себя литературе. Ему было в ту по­
ру 26—27 лет.
О Куприне заговорили в литературных кругах как о но­
вом даровании с большими задатками. Вскоре он поселил­
ся в Петербурге, поступил секретарем редакции «Журнала
для всех» у В. С. Миролюбова6. В 1902 году он женился
на приемной дочери А. А. Давыдовой, издательницы жур­
нала «Мир божий», чем обусловлена была его близость к
редакции этого журнала, к[ото]рого я стал ответственным
редактором после смерти В. П. Острогорского и Александ­
ры Аркадьевны в том же 1902 году7. Но через два года
Куприн уже чуть было не порвал с журналом. Случилось
это при следующих обстоятельствах.
А. И. Куприн передал мне несколько страниц начатой
им, как он говорил, большой повести. Заглавие ее — «По­
единок». Разумеется, я мог только порадоваться этому на­
чалу, но вскоре листки с началом повести исчезли из ре­
дакционного шкафа, а Куприн укатил в Крым. Узнаю от
* Добавляю сведения по автобиографической записке Куприна, за­
готовленной им по просьбе его английского переводчика, А. Е. Harrison,
майора королевской артиллерии. (Прим, автора — Э. Р.).

128


других, что Ал[ексан]др Иванович] собирается продать
свою повесть товариществу «Знание» 8 На мой запрос, по­
чему такая немилость к журналу, Куприн мне ответил из
Крыма, что им руководят два мотива: во-п[ервы]х, опасе­
ние, что в подцензурном журнале будут сделаны значи­
тельные урезки цензором; во-вторых, желание предстать
перед публикой без посреднической фирмы журнала и без
«родственного благословения». Пусть его судят самого по се­
бе, ибо — «эта повесть для меня составляет мой главный
девятый вал, мой последний экзамен, (1904 г„ август)» 9.
«Экзамен» по сущности уже сдан был раньше. Такие
очерки, как «В цирке», «Дознание», «Ночная смена», «Бо­
лото» и т. д., быть может, даже превосходили качеством вы­
полнения «Поединок». Правда, имя Куприна приобрело ши­
рокую популярность только по выходе «Поединка», но не
могу не указать, что некоторая торопливость, выказанная
издателем, принесла ущерб самой повести. По замыслу
Куприна, как он мне сообщал, окончание должно было
быть иным, в связи с особым значением, которое он при­
давал двум главным героям повести — Ромашову и Назанскому. Оба они — это разные стороны его я или два его я,
между которыми неоднократно чувствовался разлад. Назанский — позднейший я, выработанный жизнью, но и над­
ломленный ею; он воспринял идеи Ницше10, он убежден­
ный индивидуалист, гордый человек, бросающий вызов за
все, перенесенное им в жизни. Ромашов мягче, нежнее;
он податлив и слабоволен, но в то же время человечнее.
И вот надлежало показать возможность синтеза двух на­
чал. Назанский ведь не только ницшеанец, но и алкого­
лик; по замыслу автора, он кончал сумасшествием, и его
безумие рисовалось Куприну страшным бредом поразитель­
ной силы. Между тем Ромашов, только раненый, а не уби­
тый на дуэли, после долгой болезни выздоравливал физи­
чески и морально. И после перенесенного кризиса для не­
го наступала новая жизнь, причем он окончательно поры­
вал с прошлым, со средой и условиями, при которых жил
раньше. И к этому окончанию повести должно было при­
мкнуть другое произведение, объединенное с первым лишь
общностью героя, т. е. главным действующим лицом оста­
вался бы Ромашов, но уже в другой роли, участник других
событий. Это был бы в своем роде новый Фауст второй час­
ти, переживший свой первый роман с Гретхен п.
129


Случайно оборванная повесть сообщением о смерти Ро­
машова (Куприн не мог дать себе отчета, как он согласил­
ся на это формальное окончание) долго мучила автора,
к[ото]рый из-за этого не приступал к обработке второй час­
ти: ему надо было придумать новую генеалогию своего ге­
роя, и он затруднялся это сделать. Предположительно вто­
рая часть была озаглавлена «Нищие». Она так до сих пор
осталась только в конспекте12.
Как бы то ни было, шумная известность, выпавшая на
долю автора после выхода в свет «Поединка», — чему, ко­
нечно, способствовали внешние обстоятельства, в связи с
нашими поражениями в русско-японской войне, — обусло­
вила то, что имя Куприна сразу стало очень популярным.
«Сам» Л. Н. Толстой отозвался очень одобрительно об его
таланте 13, и к молодому автору стали поступать запросы
со всех сторон: все газеты и журналы,издательства «Сбор­
ников» и «Альманахов» хотели заручиться его сотрудни­
чеством. Он едва успевал отзываться на все предложения
и оправдывать коварно выдаваемые ему авансы.
Куприн не сбился с настоящего, серьезного отношения
к словесному творчеству. Он был по натуре слишком доб­
росовестным художником и слишком благоговел перед ка­
чествами русского языка и образцами, завещанными наши­
ми великими писателями, чтобы не внимать указаниям сво­
ей художественной совести. Но он стал разбрасываться, рас­
ходовал свои силы на множество мелочей. В перемежку да­
вал и более значительные произведения, как например
«Река жизни» — мастерский очерк, с трудом отрываясь от
очередной работы. Запас впечатлений у него был огром­
ный. Воображение никогда не останавливалось, и по части
изобретательности в придумывании сюжетов характерен
один его рассказ, в к[ото]ром он выставил провинциального
писателя — «торгующего сюжетами». Значение Куприна вы­
растало именно вследствие того, что он не был простым
наблюдателем жизни, а сам прошел через всевоможные
положения и профессии. Он не искал их — нужда принево­
ливала. Но он с какой-то жадностью впитывал в себя впе­
чатления жизни и почти бессознательно, стихийно на­
учился их воспроизводить в ярких, красочных, с соблюде­
нием художественной экономии и в то же время рельефно
очерченных образах.
130


На Куприне особенно было любопытно наблюдать, как
его захватывал какой-нибудь сюжет, первоначально иногда
по чисто внешним, случайным впечатлениям; затем в нем
происходил какой-то внутренний процесс, в к[ото]ром он
сам не отдавал себе отчета; штрих за штрихом обрисовы­
вался образ, к[ото]рый постепенно обобщался, приобретал
смысл и значение и, к[а]к всякий художественный образ,
в конце концов получал и так называемое] «идейное содер­
жание», но идеи приходили в конце, независимо от воли ав­
тора и нередко наперекор его ожиданиям.
Когда он пускался в рассуждения и обобщения, то у
него это выходило гораздо хуже. Он терял способность
различения и огульно подводил под одну категорию раз­
нородные явления. Так, и в «Поединке» есть длинноты и
ненужные рассуждения, к[ото]рые, главным образом, и да­
ли повод к некоторым конфликтам с представителями
военной среды. Однажды Куприн получил даже от одного
из них вызов на дуэль, причем печатно, через газету. Вы­
зов был подписан неким г. Илл. Кривенко. Куприн ответил
тоже печатно: «Совершенно напрасно г. Кривенко поку­
шался поставить меня в смешное положение... Я уже пи­
сал в газете «Око» о том, что вызовы на дуэль через га­
зету граничат с жалобой в полицию... Заранее предвижу,
что г. Илл. Кривенко объяснит [мой отказ драться с ним]
трусостью. Мне это все равно. — А. Куприн».
Недоразумения происходили у него и с актерской сре­
дой все по той же причине: обобщать, не «индивидуализи­
руя каждый случай», как метко выразился Чехов, очень
осторожный в своих обобщениях. В очерках Куприна «Как
я был актером» его конкретные образы ярки и типичны.
Однако, не довольствуясь этой «типичностью», к[ото]рая
уже есть обобщение, он бросил вызов целой категории лиц,
занимающихся профессией актера, и возбудил протесты І4.
Ему пришлось печатно отвечать и объяснять, что он разли­
чает «актеров» и «артистов»; осуждая первых, он благо­
говеет перед вторыми и т. п. Выход был найден, но все
же огульность обвинений вредила достаточной самой по
себе выразительности образов.
Талант Куприна весь, так сказать, в подсознательной
работе, которая приводит к тому, что из разных штрихов
и черточек, подмеченных в действительности, получается
художественный образ, одновременно живой и типический.
131


Он вносит субъективную нотку лишь в тех случаях, когда
описывает положения, через к[ото]рые сам прошел. В дру­
гих случаях, напротив, он поражает именно полной объек­
тивностью изображения, умея делать его вполне убедитель­
ным, раскрывая с исчерпывающей полнотой внутренний
мир, ощущения и переживания данного лица, с бесстраст­
ностью хирурга при самой сложной операции. И в этом
он — последователь Чехова, к[ото]рый настаивал на необ­
ходимости совершенного самообладания художника. Са­
мые разнообразные психические состояния анализируются
Куприным, который обладает удивительным даром вжи­
ваться в чужую психику; он владеет человеком, кто бы
ни был изображаемый им тип: цирковой атлет, акробатка,
шулер, представитель воровской организации, интеллигент,
контрабандист, мелкий чиновник, обыватель-доносчик, ко­
нокрад, японский шпион, студент, царь Соломон, рыбак,
охотник, кучер, социал-демократ и т. д. и т. д. И женщины
различных категорий — из слоев высшей буржуазии до по­
следних «падших созданий» — вся эта пестрая вереница об­
разов и лиц проходит перед вами в такой обрисовке внеш­
них и внутренних очертаний, что вы воспринимаете их как
данные вашего сознаия, словно вы их сами видели, узнали,
поняли, разгадали...
Широкий захват разнообразнейших выявлений личнос­
тей во всей пестроте житейского калейдоскопа уже состав­
ляет сам по себе одну из главных заслуг творчества Куп­
рина. Он знает досконально и такие бытовые условия,
к[ото]рые представляются нам как бы экзотическими, так
как они чужды интеллигентным слоям общества; он слов­
но завел большой невод и выкинул нам сразу на берег
обильный улов: смотрите, тут собраны все образцы тварей,
наполняющих течение реки жизни, тут есть и крупные и
мельчайшие роды и виды человеческой породы, расцве­
ченной по-разному, в зависимости от условий среды и про­
фессии. Разбирайтесь в них сами, оценивайте, квалифици­
руйте: мое дело было показать вам их, ибо живя рядом с
ними, вы о многих из них мало или даже ничего не знаете.
И действительно, для того, чтобы знать и понять чело­
веческую жизнь во всем разнообразии существования са­
мых различных житейских особей, произведения Куприна
дают богатейший материал, и своеобразная биография ав­
тора, пережившего ряд метаморфоз, сообщает особый ин­
132


терес и его личности, поскольку она уясняет значение
созданных им образов.
Я не пишу здесь критического очерка о произведениях
Куприна. Я только устанавливаю некоторую связь между
свойствами человека таким, каким я его узнал за много
лет знакомства с его творчеством. Это может представить
интерес лишь с точки зрения анализа процессов творчест­
ва, ибо знание человека дополняет и проясняет то, что им
создано и как это создано. Остается, конечно, скрытой сама
работа созидания: видны только некоторые приемы, им­
пульс, общие основания работы.
Например, вышеуказанное раздвоение двух ликов сво­
его я, отразившееся с разными свойствами в образах Рома­
шова и Назанского, нельзя не связать с двойственностью
наследственных черт в самом авторе, на которую он неод­
нократно и сам указывал: его мать была урожденная книж­
ка Кулунчакова, из старинного, хотя и захудалого рода, а
отец—«разночинец», мелкий чиновник, отнюдь не «поро­
дистый», не «родовитый» и, кажется, склонный к тому же
злоупотреблению возбудительными напитками, к к[ото]рому по преданию еще от Владимира склонны были русские
люди и в старину: «Не можем без того быти». А. И. Куп­
рин ощущал в себе это двойное наследство в разных на­
правлениях и сам делал из этого выводы о разных, порой
даже — вполне противоречивых свойствах своего характе­
ра. Ромашов — от матери, Назанский — от отца.
Мужское поколение не выживало в их семье; он был
младшим из сыновей, каким-то чудом остался жив и оси­
ротел в раннем детстве15. Ребенком перевезла его мать в
Москву, где ей удалось устроиться во Вдовьем доме, оста­
вив мальчика при себе 16. О самых ранних детских впечат­
лениях А. И. коротко и не без горечи отзывался: «у меня
не было детства». Затем наступили годы учения в учебных
заведениях, о к[ото]рых он сам рассказал 17.
«Не было детства» — это метко и выразительно. Лич­
ность ребенка, которого терпели только по снисхождению
в казенном учреждении, где детям не полагалось жить, ко­
торый проводил долгие часы в молчании и изолирован­
ности, к[ото]рый не знал именно детских радостей, товари­
щей и друзей детства, пусть даже прихотей и баловства,
какие выпадают на долю детям в более благоприятных
133


условиях жизни, — была до известной степени подавлена *).
Ласки матери служили некоторым противовесом суровой
обстановке жизни, но все-таки жизнь почти вся сосредото­
чивалась в усиленной деятельности воображения и в необ­
ходимости сдерживать всякий непосредственный порыв.
Развитие воображения осталось выдающейся чертой и
в позднейшем возрасте, а подавленное в раннем детстве
проявление своей личности впоследствии вылилось в обрат­
ное чувство — в желание наивозможно полно развить и
утвердить свое я. Поддержанное новыми течениями инди­
видуализма, это стремление со временем приняло очень
резкую форму. А. И. писал: «мое я требует полного расши­
рения всего богатства моих чувств и мыслей, хотя бы са­
мых порочных, жестоких и совершенно не принятых в об­
ществе». Это в отметку за долгую подавленность. Но
предел и корректив этого слишком антисоциального требо­
вания был в другом чувстве, сильнейшем, чем этот безза­
стенчивый эгоизм человека, мнящего себя вполне свобод­
ным, — в любви.
«Любовь, — писал Куприн в частном письме, — это са­
мое яркое и наиболее понятное воспроизведение моего я.
Не в силе, не в совести, не в уме, не в таланте, не в голосе,
не в красках, не в походке, не в творчестве выражается
индивидуальность. Но в любви. Ибо вся вышеприведен­
ная бутафория только и служит, что оперением любви. Все
в ней и все для нее. Человек, погибший для любви, поги­
бает для всего, кроме уважения потомства» 18. Последнее
замечание немного лукаво выражено, ибо на чем же бу­
дет опираться уважение потомства к «погибшему челове­
ку», но все-таки культ любви остается; и только им сдер­
живается и направляется культ своего я, которое, оказы­
вается, находит свое самое полное выражение лишь в
любви.
Куприн научился рано следить за другими, вникать в
чужие положения, угадывать, что думают и чувствуют
другие. Это пригодилось в будущем. Он умеет не только
выслушивать и слушать, но порой производить настоящие
опыты над людьми, чтобы узнать доподлинно, что они ис­
пытывают в том или другом положении.
* История побега (Прим, автора. — Э. Р.).
134


Я помню случай, когда ему запал в голову сюжет
«Штабс-капитана Рыбникова». В каком-то ресторанчике
встретился ему военный человек с типом лица не то кал­
мыцкого, не то, вообще, восточного уклада, с маленькими
черными глазами и выдающимися скулами. Представилось
ему, что этот человек японец и что носит он русский мун­
дир неспроста. Не знаю, как Куприн с ним познакомился,
но в течение нескольких дней он от него не отставал, ездил
к нему и с ним вместе по разным местам, потом стал уве­
рять, что он напал на подлинного японского шпиона. Ка­
жется, он и себя в этом уверил. И вот получился превосход­
ный очерк «Штабс-капитан Рыбников», к[ото]рый так за­
хватывает читателя кажущейся подлинностью пережива­
ний японского шпиона на русской службе. Куприн и сам
пережил эту повесть раньше, чем написать ее. «Идея» яви­
лась в конце; началось со случайной встречи и случайного
впечатления. Возможно, что «натура» подобралась, когда
что-то смутно уже носилось в уме, скорее предчувствова­
лось, чем сознавалось, а творчество все же пробилось впол­
не стихийно 19.
Мне вспоминается другой случай. Куприн очень любит
-зверей — собак, лошадей. Его занимала «психология» жи­
вотных. Однажды в деревне, в Новгородский] губ[ернии] *,
возвращались мы из какой-то поездки к соседям верхами.
Подъезжая к усадьбе, я заметил потраву: чья-то лошадь
забралась в овес. Я спешился, чтобы прогнать лошадь, но
Ал[ексан]др Иванович] подхватил ее за челку и привел в
дом. Сел на нее верхом, заставил подняться по ступеням
балкона и, как капризный ребенок, настоял, чтобы ее оста­
вили ночевать в доме, и привязал около своей кровати. «Я
хочу знать, когда и как лошадь спит, — говорил он, — хо­
чу с ней побыть». На другой день повторилась такая же
история, но приведена была другая лошадь. Ал[ексан]др
Ив[анович] за ней ухаживал, кормил, поил и решился пре­
кратить свои опыты лишь тогда, когда его спальня пропи­
талась запахом конюшни.
В эту пору он задумал рассказ «Изумруд», и нельзя не
признать, что «психология» лошади им представлена в
высшей мере правдоподобно. Конечно, едва ли присут­
* А. И. Куприн с семьей не раз гостил у меня в имении (Данилов­
ском, — Э. Р.), близ г. Устюжны Новгородской] губ[ернии] (При меч.
автора).
135


ствие лошади в его комнате что-нибудь ему дало для рас­
крытия «внутренней жизни лошади», но ощущение ее бли­
зости как-то настраивало его в нужном для творчества на­
правлении.
Собаки не меньше занимали его, чем лошади. Он серь­
езно изучал характер и свойства разных пород собак и вы­
думывал на их счет целые истории.Особенно полюбилась
ему откуда-то приставшая собака из породы гончих, кото­
рую он окрестил Сэмом, в честь одного из героев «Пикквикского клуба» — любимой книги Куприна20. Вместе с Сэмом
его сопровождали на охоту еще две собачонки, и Ал[ексан]др
Ив[анович[ сочинил рассказ «Три собаки, женщина и огнен­
ный человек», уморительно передавая «чувствования» со­
бак при выстрелах, их отношение к его жене, к[ото]рая со­
провождала его на охоте, и разные игры собак по возвра­
щении под впечатлением охоты21.
Позже он привез с собой двух гончих из Гатчины и
усердно гонял зайцев, совершенно выздоравливая после
недели-другой скитаний на охоте с утра до вечера. Но за­
правским охотником он не был, и когда съезжались к не­
му местные охотники из интеллигентов, привлеченные в
особенности его рассказом об охоте «На глухарей», то не­
сколько разочаровались, называя его простым «аматером» *).
И, действительно, не сама охота интересовала Куприна, а
ощущения во время охоты, полет птиц, бег зверей, пере­
живания охотников. Ходил он и на медведя, но зверь вы­
шел на другого охотника, и Куприн жалел, что ему не уда­
лось испытать самому ощущение встречи с медведицей, ко­
торую сразила чужая пуля22.
Сюжет «Суламифи» тоже подвернулся ему случайно.
Сельский священник принес старинную библию. Куприн
стал ею зачитываться. Тут подошел и субъективный мотив:
он недавно перед тем разъехался с первой женой и соби­
рался вновь вступить в брак. И если раньше, после первой
женитьбы, он любил себя ставить в положение Пушкина,
перед к[ото]рым он как-то особенно благоговел (Пушкин и
Толстой — его литературные кумиры), то теперь его страст­
но захватил облик царя Соломона. Ему все нужно было
о нем узнать: и историю, и легенды, все апокрифы о Соло­
моне, исследования в этой области, бывшие в ту пору ре­
* любителем (франц.).
136


лигиозные культуры и т. д. Словом, в течение нескольких
месяцев он только и бредил Соломоном и Суламифью. Пе­
ресказать по-своему «песню песней» и придать реальный
смысл тому, что толкуется иносказательно, стало у него ду­
шевной потребностью. Образы неотвязчиво стояли в его
воображении.
Однажды зимой, на Рождестве, в ту деревню, куда
уединился Куприн с женой23, чтобы избавиться от питер­
ской толчеи и чрезмерного числа знакомых, к[ото]рые его
осаждали, приехал я на несколько дней. Побывали мы на
елке, устроенной по соседству в одном селе для школьни­
ков, по почину местного нотариуса, попечителя школы24.
Вокруг елки дети составили хор, а затем исполняли басни
в лицах, под руководством учителя. Я раньше вернулся
домой, а Александр Иванович собирался еще заехать к док­
тору. Часа в два ночи он стучится в дверь и входит взвол­
нованный:
— Слышал, слышал, как пели?
— Что такое? Где? — я ничего не мог понять.
— Как дети пели «Стрекозу и муравья»... Какая же­
стокость, какое злорадство... Чему их учат...
Александр Иванович пошел к жене, разбудил ее и стал
рассказывать о впечатлении, к[ото]рое на него произвело
исполнение хора. «Так поди же попляши. — Так поди же
попляши»... — он отсюда стал выводить целую философию
о «мещанстве», о «нищих» и т. д. Через несколько месяцев по­
явился его рассказ на эту тему («Попрыгунья-стрекоза»)25.
Почти все произведения Куприна могут быть приведе­
ны к реальным случаям, заимствованным из действитель­
ной жизни. Но он не просто описывал то, что видел: внеш­
нее впечатление давало толчок к работе мысли; затем уже
художественная мысль руководила фактами. Эти факты
подбирались, причем над данным лицом производились
опыты. Куприн вообще производил эксперименты над
людьми, задаваясь вопросом, что получится, если заставить
человека проделать то-то или то-то, если огорошить его ка­
кой-нибудь неожиданной выходкой, сказать что-нибудь не
только неприятное, но и обидное: как он на это реагирует?
И в своих разъездах и при встречах, где бы то ни было,
в пути, в ресторанах, в собраниях, в частных домах, Куп­
рин постоянно испытывал своих часто случайных собесед­
ников; не раз выходили отсюда острые конфликты, кото137


рые потом с трудом улаживались. Он сам не мог объяснить,
почему он это делает, но невольно, стихийно это приводило
к всестороннему изучению человека и типов людских. По­
этому, когда задуманный образ окончательно складывался
в уме, Куприн доподлинно знал, что он должен думать и
чувствовать в том или другом случае, как выражаться.
Обращение с людьми у Куприна походило на спорт, и
он был доволен, когда достигал искомых эффектов. Часто
угадывал он инстинктивно лицемерие и вскрывал подлин­
ную сущность человека неожиданной выходкой. Помню,
однажды приехал в усадьбу, где жил Куприн, один поч­
тенный «общественный деятель», по происхождению из
крестьян соседнего села, но разбогатевший, славившийся
благотворительностью и деятельностью в качестве глас­
ного в земстве26. Ал[ексан]др Иванович] сперва радушно
угощал его за завтраком, а потом неожиданно стал бранить
всех благотворителей, ханжей, церковных старост, попечи­
телей приютов и т. п. Я думал, что гость обидится и с пол­
ным основанием поэтому старался переменить разговор и
напомнил о тех должностях, к[ото]рые занимал наш собе­
седник. Куприн замолчал, но заявил, что от своих слов не
отказывается. Гость уехал, словно сконфуженный.
Через несколько дней случилось мне быть в уездном го­
роде, где я опять встретил нашего гостя. Он отозвал меня
в сторону, предложил даже зайти в переулок и затем, ос­
мотревшись кругом, сказал: «Я ведь только для виду дол­
жен был возразить Ал[ексан]дру Ивановичу], потому, как
я сам церковный староста и попечитель школы; а так мне
все равно, и никаких предрассудков религиозных у меня
нет; веселый и живой человек г. Куприн, умен и занятно
разговаривает; скажите ему, что я очень прошу его за­
ехать ко мне в усадьбу; там свободно можно о чем хочешь
выражаться; только при других, особенно здесь, в городе,
неловко». По части лицемерия Куприн сразу попал в точ­
ку. Позже он выставил этот персонаж в одном из своих
очерков и даже сохранил за ним внешнюю черту сход­
ства — мясистый язык, к[ото]рым он как-то особенно при­
чмокивал 27. Но «благотворитель» сделал вид, что он себя
не признал, только с тех пор перестал задавать какие-либо
вопросы о Куприне.
Бывало, что Куприн и срывался, высказывая неоснова­
тельные предположения; но и это ему служило на пользу,

138


ибо, зря заподозрив человека, он потом убеждался в его
качествах и уже совершенно по-иному к нему относился.
В нем была, — и это уже независимо от деятельности и об­
лика художника, — какая-то трещина *, что-то наболевшее,
давнее, накопившееся в результате превратностей в жиз­
ни, вследствие чего он не раз относился с предубеждени­
ем к людям; но к его болезненным приступам раздражи­
тельности умели относиться, как к капризам большого ре­
бенка и близко его знавшие, и даже часто почти незнакомые,
которых он случайно задевал, так как чувствовалось что-то
больное, если и обидное для других, то столь же, если не
больше, мучительное для обидчика. Поэтому в большинстве
случаев все «недоразумения» улаживались.
Заигрывание или «игра» с людьми вязалась с общей
склонностью Куприна к игре, к азарту, к спорту. Из него
никогда не вышел бы профессиональный игрок, так как его
не привлекал выигрыш сам по себе — занимала лишь про­
цедура игры. Да и в самом общем смысле игра, чем бы
то ни было и как бы то ни было. Тут что-то было поистине
ребяческое. Он придумывал себе развлечения, например, ка­
тать колесо, чтобы оно прошло через брошенный на пол
гривенник; мог возиться часами с велосипедом, разбирая
и опять налаживая его; и мир детской души особенно его
привлекал со стороны свойства детей играть и все обра­
щать в игру. И даже во время самого большого напряже­
ния над работой он устраивал себе что-нибудь такое, чтр
могло бы его внешне подзадорить. Например, садясь писать,
он просил своего свояка, у которого была машинка для
стуканья, тотчас перестукивать написанное: свояк поме­
щался во флигеле, Александр Иванович жил в централь­
ном доме усадьбы; призывался какой-нибудь мальчуган,
* Как ни старался Куприн юмористически представить свои мы­
тарства в поисках заработка, меняя разные профессии, не пристав,
очевидно, ни к одной из них, он признавался, что порой ег.:у прихо­
дилось очень круто. Шуткой отзывался его рассказ, что однажды, вме­
сто гонорара, ему дали сладкий пирог, с предложением продать, кому
хочет; но случалось и в буквальном смысле голодать. Доходил он до
полного отчаяния и даже покушался на самоубийство: выпил как-го
залпом склянку опиума. Выручил крепкий организм; Ал[ексан]др
Ив[анович] рассказывал, что он проспал после этого двое суток бес­
пробудно, а когда проснулся, то снова захотелось жить и он пошел на
поиски за работой, к[ото]рую в тот же день ему посчастливилось най­
ти. (Примечание автора).
139


который должен был бегать из дома во флигель и обратно,
докладывал Куприну — что быстрее идет: писание или пе­
реписка. И это соревнование продолжалось часами, не ос­
лабляя, а как-то, наоборот, повышая темп художественного
творчества. Потом он устроил самодельный телефон между
обоими домами и тешился им, как ребенок. Не раз вспо­
миналась шиллеровская теория об искусстве, как игре, так
как Куприн и как художник был во многом «игрун», не
ставящий себе никаких определенных целей в творчестве,
а создававший потому, что ему самому было занятно посмот­
реть, что из этого выйдет: игра воображения на основании
данных действительности.
Впечатления он набирал отовсюду и, заговаривая с каж­
дым, чтобы его «развертеть», он умел оставить надолго о
себе воспоминание в случайном собеседнике. Годами спус­
тя после его пребывания в деревне, о нем усиленно расспра­
шивали — ямщик, возивший его два-три раза, церковный
сторож, водивший его на голубятню, лесник, с которым он
ходил на охоту, работник, с которым он мастерил какуюнибудь машину и т. д. и т. д. Иногда его фантазия раз­
горалась для самых удивительных проектов. Например, я
получил однажды от него письмо из Гурзуфа, где он жил
с женой, с предложением присоединиться к их поездке вер­
хом по Военно-Грузинской и Военно-Осетинской дороге:
«Едем в Грузию, Сванетию, в аулы. Ночуем, где бог пошлет.
Едим барашка-марашка, пьем вино-мино, поем Мравол..., за­
водим кунаков, объединяем Кавказ с Россией... потом все
это отразится в моем рассказе». И в заключение: «жизнь
так коротка, что надо ее сделать красивой для себя без вре­
да для других» 29. Для него такая поездка была бы «красо­
той», потому что он жадно любил природу, неожиданнос­
ти, встречи неведомых людей, верховую езду, скитанья без
определенной цели, ощущение свободы ради нее самой и
возможность все впечатления бытия претворять в художе­
ственные образы чудным русским языком, в преклонении
перед которым он вторил Тургеневу.
Излишне добавлять, что эта фантастическая поездка, в
возможность которой он серьезно верил, не состоялась и
вместо Кавказа Куприн с женой вновь приехал к нам на
север, в Новгородскую губ[ернию]28.
Северную природу он тоже любил — березки, елочки,
лужайки и холмы, поля, леса и даже болота, густо порос140


шие кустарником, вдоль какой-нибудь извивающейся реч­
ки, которая временами совсем пропадает под густо навис­
шим на нее кустарником. Верстах в восьми от усадьбы, где
жил Куприн, был лес, остаток прежнего дремучего бора, ко­
торый ему особенно приглянулся: «Вчера побывал я на Вы­
соком (название местности), — писал мне Александр Ива­
нович. — Там чудесно. Миллиарды ландышей. Огромные
кулики *, каких я никогда в жизни не видал: они даже
парят в воздухе, держа крылья неподвижно несколько се­
кунд. Говорят, есть там рябчики, тетерева, бекасы и утки.
Я с лесником Иваном уже подружился» 29. В одну из своих
поездок на Высокое Куприн заблудился, увяз в болоте, на­
силу выбрался. Захватила- его гроза. Он уверял, что видел
воочию «черную молнию», которую у нас так называют,
вероятно, по контрасту той линии, к[ото]рая получается
за отблеском молнии и которая кажется черной извили­
ной. Под этим заглавием «Черная молния» появился и рас­
сказ Куприна.
Пребывание в Новгородской губ[ернии] зимой, в глухом
«медвежьем углу», далеко от железной дороги, ближайшая
станция к[ото]рой была в 120 верстах, воскресило в памяти
Куприна сюжет, к[ото!рый он тут же обработал, сливая
прежние впечатления на Волыни с новыми, однородными,
в северной губернии. Это жуткий, глубоко волнующий рас­
сказ о двух «интеллигентах» — сельском учителе и фельд­
шере, словно затерянных в безнадежности одинокой жиз­
ни, среди бесконечных снегов зимой и буйных весенних раз­
ливов, обращающих плоскую болотистую местность в еще
более непроходимую глушь. Во время разлива реки Пры
оба они погибают («Мелюзга»).
В этом рассказе, между прочим, приведены и характер­
ные рассуждения фельдшера Смирнова о «мужике». Дело
в том, что меня очень интересовал вопрос — отразятся ли
в творчестве Куприна его наблюдения в русской деревне,
частое и близкое общение с народом? Ведь живал он в
деревне подолгу, приезжал и летом и зимой, несколько лет
подряд, присматривался и прислушивался к житью-бытью
крестьян, ездил к ним на «праздники», видал их за рабо­
той, вел длительные разговоры с отдельными крестьянами
и даже читал им свои произведения. Полоса народничества
♦Кроншнепы (Примеч. автора).
141


литературе, конечно, у нас отошла, и прошло время, ког­
да еще повторяли слова Глеба Успенского молодому Коро­
ленко: «Смотрите на мужика. Все-таки надо... смотреть на
мужика». Да как же русскому писателю и не «смотретьна
мужика» при громадности его значения в жизни и строе по
преимуществу народа-хлебопашца?... Неужели, думалось,
Куприн, так мастерски полно очертивший жизнь, быт, ха­
рактер и типы рыбаков в Балаклаве («Листригоны»), не
использует своих наблюдений в русской деревне?... Но «му­
жики» так-таки не вдохновили Куприна30. Есть у него бо­
лее ранний рассказ, правда, из наблюдений не в Велико­
россии, а на юго-западных окраинах, на границе Волыни и
Подолии, страшный в своей простоте рассказ о самосуде
крестьян над конокрадом («Конокрады»). ...Только этой
картиной самосуда, великолепно выписанной, реагировал
Куприн на жизнь деревни. Отдельные типы крестьян не при­
влекли его внимания. Да и к чему их выводить на фоне
общинного безобразия «всем миром»?..
Куприна тянуло больше в город, к типам маленьких
интеллигентов и обывателей в городской обстановке жизни.
Он впоследствии описал в общей синтетической картине
свои наблюдения над жизнью в уездном городке, где про­
живал временно и куда наезжал из деревни, не пощадив
красок при изображении ее отрицательных сторон31.
Но изобличения у Куприна не являются в результате
сопоставления каких-либо общих идей с фактами жизни.
Они прямо вытекают из воссозданного. В области отвлечен­
ных рассуждений автор себя чувствует не в своем элемен­
те. «Когда говорят об общем благе, о мировой душе, об идее
справедливости и т. п„ — как-то пошутил Куприн в од­
ном частном письме,— я чувствую себя так же, как прошло­
годний клоп, пролезший между двумя досками».
Его влекло только к воспроизведению жизни; лишь си­
лой таланта, почти безотчетно он так умеет выставить эту
жизнь, что картины, как будто беспритязательные, дают по­
вод к самым различным мыслям и рассуждениям на ос­
новании представленного. О произведениях Куприна мож­
но очень много написать «по поводу» и почти нечего ска­
зать о том, как это написано, кроме оценки мастерства
кисти. Он из тех писателей, на к[ото]рых достаточно ука­
зать: читайте его, это подлинное искусство; оно всякому
понятно без комментариев.
б

142


Почти безупречный в небольших по объему очерках,
цельных и законченных, Куприн все-таки тяготел к боль­
шим замыслам в форме романа. Он искал общей характе­
ристики целой категории лиц, целого класса, сказали бы
мы, если бы его излюбленными персонажами не являлись
люди, стоящие вне классов общества, les declasses, как го­
ворят французы. К этой категории относятся и проститут­
ки, в состав которых попадают девушки и женщины из раз­
личных слоев общества, а затем профессия налагает на них
свое клеймо, и они оказываются вне общества. Куприн рас­
сматривает их как «работниц» известной профессии, как
образующих особую категорию «профессионалок», терпи­
мых и даже официально признаваемых в каждой стране, и
только — не без лицемерия со стороны представителей бур­
жуазии — о них не принято говорить в обществе. Подход к
сюжету был оригинальный; в этом деле «аморализм» ав­
тора ему очень помог; быт мастерски подмечен, но длинноты,
особенно во второй части, ослабляют впечатление и не без ис­
кусственности развивается фабула романа или повести, всетаки — скорее повести32. Для работы над этим произведе­
нием Куприн переехал в Житомир, сохранив место дейст­
вия, согласно первоначальному замыслу, в Киеве. Дости­
галась при этом переезде близость и все же некоторое от­
даление от места действия. Было постоянное общение с
Киевом, была однородность населения, и все-таки это не бы­
ло в самом Киеве, так что воображению — большой прос­
тор. Но проверка по «натуре» была под рукой.
Мне случилось навестить Куприна в то время, когда он
жил в Житомире. И здесь, как почти во всех местах, где
он жил, было у него немало приключений. Вообще, внеш­
ний образ жизни Куприна легко было бы свести к серии
анекдотов. Приведу два-три примера из бесконечного чис­
ла различных «приключений» анекдотического характера,
к[ото]рыми могла бы быть переполнена его биография.
Возвращался как-то Куприн из Петербурга в Ригу, где
поместился (в 1910 году) в одном санатории, из к[ото]рого
получил временный «отпуск». Проводив Александра Ива­
новича на вокзал, я телеграфировал его жене в Ригу, что­
бы она встретила мужа. На другой день получаю неожи­
данно телеграмму из Пскова: Куприн, оказывается, заст­
рял в этом городе. Как выяснилось потом, его в пути заин­
тересовал какой-то субъект — «не то сыщик, не то желез­
143


нодорожный вор», el Куприну непременно хотелось его «раз­
вернуть». Он стал усердно угощать его, выходя на станции,
и в конце-концов в Пскове, по-видимому, введенный в за­
блуждение своим компаньоном, перепутал поезда и вер­
нулся в Лугу. Компаньон исчез, а Куприну хватило только
мелочи, чтобы доехать до Пскова, где волей-неволей приш­
лось застрять без багажа, без билета, без денег... Набрал, по­
шарив в разных карманах, только на две телеграммы, но на­
до было ждать, чтобы на них отозвались. Уныло провел
он ночь на вокзале, однако обдумал «сюжет» и на следую­
щее утро отправился в редакцию местной газеты. Пока
члены редакции понемногу собирались, он успел набросать
очерк («В трамвае»), сдал в печать — и вот уже были день­
ги на дорогу33. Выручил и один писатель, оказавшийся в
Пскове34, а затем, когда он добрался дня через три до Ри­
ги, то написал мне, что жена его пришла в ужас: «приехал
в таком диком виде, в чьей-то чужой собачьей шапке, что
Лиза (Елиз[авета] Мор[ицевна] — жена Куприна), увидев
меня, первым делом повела в парикмахерскую и остригла,
как пуделя, бывшего в бегах...» 35.
В другой раз он ехал пароходом по Мологе из Устюж­
ны до Рыбинска. Подобралась пестрая компания из лесо­
промышленников, актеров и разных неизвестных личнос­
тей. Из Рыбинска Куприн должен был ехать по жел[езной]
дорГоге] на Петербург, но опять-таки застрял на пути: оказа­
лось, что на пароходе затеяли крупную игру в карты, и
Куприн, почуяв в одном из игравших шулера, захотел его
«изучить». В результате он проиграл все наличные деньги
и в Рыбинске даже не мог переехать с пристани на вокзал.
Пошел закладывать часы, но выручил случайно встречен­
ный им знакомый устюжанин36. Куприн из всяких таких
случайных встреч — на пароходе, в вагоне и т. д. — подби­
рал черты задуманного им типа профессионального шуле­
ра и известно, с каким мастерством он обрисовал его в
рассказе «Ученик». Этот образ — синтез ряда наблюдений
в разных местах, при разных обстоятельствах, и дался он
автору не без передряг, в ущерб нередко личным интересам
«упорядоченной жизни», но Куприн не смущался никаки­
ми приключениями и интересам творчества подчинял все
житейские соображения. И делал он это не по преднамерен­
ному расчету, а так, по воле стихии, без всякой задней мыс­
ли, обращая жизнь в арену наблюдений и метаясь из сторо144


ны в сторону, как лист по ветру: «et je m’envais on vert mauVais — qui m’emporte — De ca, de la, — pareila la Fenille morte.
(Кстати сказать, это стихотворение Верлена производило на
Куприна совсем особое впечатление, и он только досадовал,
что оно из числа «непереводимых»).
В Житомире Куприн подвергся домашнему аресту на
несколько недель после происшествия в театре, куда онпривел с собой в ложу свою собаку-пуделя с кличкой «Негодяй».
Кличка эта давала не раз повод к недоразумениям и при
приеме посетителей дома, и легко себе представить, какое
впечатление в театре произвел неожиданный окрик: «За­
молчи, Негодяй!», когда собака принималась лаять. А Куп­
рину было смешно глядеть на взбаламученную неожидан­
ностью публику, и он ждал, что из этого произойдет. Пуб­
лика стала смеяться, но блюстители порядка, конечно, со­
ставили протокол, за которым последовала и «кара». Два
городовых были приставлены к Куприну под арестом для
наблюдений36. Ал[ексан]др Иванович] очень быстро их
«приручил», разумеется, сперва усердным угощением, за­
тем он стал усиленно расхваливать прелести своего сада.
Дело было летом, и Куприн так заманчиво хвалил преиму­
щества густой зелени в саду во время зноя по сравнению
с духотой в комнатах, соблазн кустов крыжовника и смо­
родины, негу мягкой травы, на к[ото]рой так приятно по­
валяться после сытного обеда «с приложением», что горо­
довые поддались на удочку, обвороженные лаской хозяина
и соблазном dolce far niente *. И как только Куприну уда­
лось уложить в саду своих стражников, он мигом переска­
кивал через забор и возвращался только к ужину. Устано­
вилось взаимное соглашение и никакой тяготы «ареста»
Куприну не пришлось испытывать. Это были шалости, по­
рой чудачества, в общем — игра, но игра, которая все вер­
телась вокруг одной задачи: вывести людей из обычного
состояния, заставить их так или иначе проявить свои скры­
тые свойства, озадачив какой-нибудь неожиданностью, под­
чинить своей воле, когда это было возможно, для разных
экспериментов, а порой и просто для своего удобства. Он
окружал себя разными типами, по преимуществу из лиц,
причастных к газетной работе, привлекаемых его репута­
* приятного безделья (итал.).
7—6769

145


цией выдающегося писателя, но и искренно ему предан­
ных, готовых на всевозможные услуги, ибо в глубине его
натуры было и много благородства.
Были в его жизни «анекдоты» и грустные, связанные о
тяжелыми испытаниями, но большинство — просто забав­
ных, веселых «анекдотов», в к[ото]рых повинны были все1
в[ыше] указанные его свойства. Куприн создавал себе особую
артистическую атмосферу типа «богемы», и если при этомбывало немало минусов для него самого и для его близких,,
то художник улавливал и многое ценное для работы. В нем
была какая-то особая жажда ко всякого рода эмоциям в
жизни; было желание по возможности все изведать, кста­
ти, даже и на аэроплане полетать, и водолазом спуститься
на дно морское...37. Почему? Зачем? Да так себе, чтобы
просто узнать ощущения летчиков и водолазов, чтобы ум­
ножить количество своих впечатлений, чтобы жить не толь­
ко, как принято выражаться «всеми фибрами души» в пред­
положении, что у души есть какие-то фибры, но и всеми
мускульными, физическими и физиологическими ощуще­
ниями, развить в себе наивысшую зрячесть и восприимчи­
вость, обо всем судить по опыту личному или произведен­
ному над другими, но так, чтобы все стороны я человека
стали доступными наблюдению и очевидными для других.
Не раз казалось при встречах с Куприным, что чело­
век очень уступает качествам и достоинствам художника,
что личность ниже таланта!., что писатель едва покрывает
дефекты рассуждений, несостоятельность которых не мог
победить даже сильный, природный ум автора, но творче­
ство есть производное и качеств таланта и свойств челове­
ка. Ошибки и заблуждения — это этапы, через которые,
б[ыть] м[ожет], необходимо пройти, чтобы понять их зна­
чение, — et critis sicut Deus scientes bonwn et malum. А ког­
да в конце концов образы, созревшие в душе художника, в
мастерской обработке вырисовывались из-под его пера, то
все предшествовавшее казалось лишь подготовительной сту­
пенью к этим созданиям искусства. Возвращаясь в жизнь,
из которой они отвлечены, эти художественные образы в
восприятии их другими в свою очередь влияют на жизнь,
приближая нас к тому времени, когда красота станет обще­
признанной владычицей мира. Не скоро* это наступит, но
нужно верить, что это время придет, ибо верно, что владе­
ем мы ею в душе своей.
146


ПРИМЕЧАНИЯ
1 См. очерки А. И. Куприна «На переломе (Кадеты)».
2 «Запечатанные младенцы».
3 Юнкер Куприн был посажен в карцер за опубликование в жур­
нале «Русский сатирический листок» (1889, № 48) рассказа «Послед­
ний дебют». (См. «Первенец», «Юнкера», гл. 14 и очерк «Типограф­
ская краска» в журнале «Молодой колхозник», 1957, № 9).
4 Речь идет о ранних работах Куприна, печатавшихся с 1894 г.
в газетах «Киевское слово», «Жизнь и искусство», «Киевлянин», «Во­
лынь» (Житомир), «Донская речь» и «Приазовский край» (Ростов-на-Дону), «Одесские новости» и др.
5 «Молох» (ж. «Русское богатство», 1896, № 12) был не первой,
а второй повестью Куприна. Первая его повесть — «Впотьмах» напеча­
тана в «Русском богатстве» в 1893 г. (№№ 6, 7) в бытность автора
офицером.
6 «Журнал для всех» — литературный и научно-популярный еже­
месячник. Миролюбов Виктор Сергеевич (1860—1939) — редактор-из­
датель этого журнала, в прошлом оперный певец, оставивший сцену
по болезни.
7 Давыдова Александра Аркадьевна (ум. 1902) — жена знамени­
того виолончелиста, директора Петербургской консерватории, Давыдо­
ва К. Ю. (1838—1889), издававшая с 1892 г. в Петербурге ежемесяч­
ный литературный, научный и политический журнал леволиберально­
го направления — «Мир божий». Куприна-Давыдова Мария Карловна
(1881—1966) — приемная дочь А. А. Давыдовой; с апреля 1902 г.—
издательница журнала. Острогорский Виктор Петрович (1840—1902) —
известный педагог, официальный редактор «Мира божьего», прини­
мавший в руководстве журналом лишь номинальное участие. Ф. Д.
Батюшков начал редактировать журнал в апреле 1902 г.
8 Товарищество «Знание» — петербургское книгоиздательство,
возглавляемое М. Горьким.
9 Цитата из письма А. И. Куприна к Ф. Д. Батюшкову от 25 ав­
густа 1904 г. (Рукописный отдел института русской литературы (Пуш­
кинский Дом) АН СССР, ф. 20, ед. хр. 15.125 ХС б I). «Поединок» был
опубликован в 6 книге сборников «Знание» за 1905 г. с посвящением
М. Горькому.
10 Ницше Фридрих (1844—1900) — немецкий философ-идеалист,
утверждавший право «избранных» личностей («сверхчеловеков») на
неограниченное господство над народными массами («Так говорил За­
ратустра», «По ту сторону добра и зла»),
11 «Фауст»—драматическая поэма В. Гёте (1749—1832).
12 См. книгу М. Куприной-Иорданской «Годы молодости», М., «Со­
ветский писатель», 1960, стр. 205—207; 215, 226—227.
13 Первый одобрительный отзыв Л. Н. Толстого о Куприне отно­
сится к рассказу «В цирке» (1902). Читая «Поединок» (1905), Л. Н.
Толстой хвалил многие картины военного быта, но в заключение ска­
зал: «Нецельно написано, много лишнего...» (Д. П. Маковецкий,
«1905—1906 гг. в Ясной Поляне», ж. «Голос минувшего», 1923, № 3).
14 В статье «За что?» артист рыбинского театра С. М. Бородин пи­
сал, что рассказом «Как я был актером» Куприн «нанес незаслужен­
ную пощечину современному актерству» (ж. «Театр и искусство», 1907,
7*

147


№ 6). Артисты владикавказского театра печатно протестовали против
упоминаний в «Поединке» профессии актера (гл. 17) в одном ряду с
палачами, жандармами и тюремщиками («Открытое письмо Куприну»,
газ. «Русь», 1907, № 3). Из позднейших изданий «Поединка» это упо­
минание было исключено.
15 Отец А. И. Куприна, Иван Иванович Куприн (1839—1871) —
умер в возрасте 32 лет; старшие братья. Иннокентий и Борис, — в
младенческом возрасте (первый в 1866 г., второй в 1869 г.).
16 Московский Вдовий дом описан Куприным в рассказе «Святая
ложь».
17 См. автобиографические очерки «Храбрые беглецы» и «На пе­
реломе (Кадеты)».
18 Цитаты из недатированного письма А. И. Куприна к Ф. Д. Ба­
тюшкову (лето 1906) (Рукописный отдел Института русской литературы
(Пушкинский дом) АН СССР, ф. 20, ед. хр. 15125 ХС б. I).
19 См. книгу М. Куприной-Иорданской «Годы молодости», стр222—225.
20 Диккенс Чарльз «Посмертные записки Пикквикского клуба»(1837).
21 В апреле 1910 г. Куприн писал редактору московской газеты
«Русское слово» о намерении прислать ему рассказ «Огненный чело­
век». Однако, в газете рассказ не появился. Текст его остается неиз­
вестным (Отд. рукописей Государственной библиотеки СССР имени
В. И. Ленина).
22 См. рассказ «Медведи» (А. Куприн. Собр. соч., т. X, «Москов­
ское книгоиздательство», 1913 и ж. «Север», 1913, № 1).
23 Имение Ф. Д. Батюшкова — Даниловское Новгородской губер­
нии (ныне Вологодская область).
24 Елка в земской школе села Никифоровское (неподалеку от име­
ния Ф. Д. Батюшкова) была устроена в декабре 1909 г. Попечитель
школы — Ф. И. Раевский, нотариус из г. Устюжны (ум. 1926).
25 Рассказ «Попрыгунья-стрекоза» появился в газете «Русское
слово» 25 декабря 1910 г. (№ 298).
28 Ф. И. Раевский (см. примеч. 24).
27 «Попрыгунья-стрекоза» (см. примеч. 25).
28 Цитаты из письма А. И. Куприна к Ф. Д. Батюшкову от 14 мая
1907 г. В первой цитате — неточность. В письме сказано: «потом тебе
самому будет курьезно читать, как вся эта поездка отразилась у меня
в рассказе» (Рукописный отдел Института русской литературы (Пуш­
кинский дом) АН СССР, ф. 20, ед. хр. 15.125 ХС б. I).
29 Цитата из письма А. И. Куприна к Ф. Д. Батюшкову от 18 мая
1906 г. (там же).
30 15 августа 1906 г. Ф. Д. Батюшков писал В. Г. Короленко из име­
ния Даниловское: «Куприн не так интересуется народом, как Вы су­
мели бы к нему подойти. У него мысль работает в другом направле­
нии...»
(Рукописный
отдел Государственной библиотеки СССР
им. В. И. Ленина, ф. 135ДІ, карт. 18, ед. хр. 54).
31 Имеется в виду рассказ «Черная молния», в котором Куприн ис­
пользовал свои наблюдения над бытом чиновничества и интеллигенции
города Устюжны Новгородской губернии (ныне Вологодская область)В Устюжну он часто приезжал из имения Ф. Д. Батюшкова в 1906—
1911 гг.
148


32 Повесть «Яма».
33 Рассказ «В трамвае» (был напечатан в газете «Псковская
жизнь» 21 января 1910 г. (№ 249); вторично, в измененной редак­
ции — в московской газете «Утро России» 4 апреля 1910 г. (№ 114).
См. Собр. соч., т. 7, «Московское книгоиздательство», 1911; Поли. собр.
соч., т. 6, СПб, А. Ф. Маркс, 1912.
34 Муйжель Виктор Васильевич (1880—1924), живший в окрестнос­
тях Пскова — Печорах.
35 Цитата из письма А. И. Куприна к Ф. Д. Батюшкову от 28 ав­
густа 1910 г. Рукописный отдел Института русской литературы (Пуш­
кинский дом) АН СССР, ф. 20, ед. хр. 15.125 ХС 61.
35 Происшествие в житомирском театре описано Куприным в рас­
сказе «Чужой петух» (ж. «Огонек», 1960, № 36, стр. 20), а домаш­
ний арест — в неопубликованных письмах к Ф. Д. Батюшкову и жур­
налисту В. А. Регинину, посланных из Житомира летом 1909 г.
(ИРЛИ). Однако в письмах Куприн связывает арест не с происшест­
вием в театре, а с судебным делом, возбужденным против него в
1905 г. командующим Черноморским флотом Чухниным по поводу
корреспонденции о восстании матросов на крейсере «Очаков» (См.:
А. Куприн. Собр. соч., т. 6. М. ГИХЛ, 1958, стр. 575). По этому делу
петербургский окружной суд 22 апреля 1908 г. приговорил Куприна
к денежному штрафу или аресту на десять дней (газ. «Волынь», 1909,
№ 246).
37 На аэроплане Куприн летал осенью 1910 г. в Одессе с летчи­
ком-борцом И. М. Заикиным и в 1915—1916 гг. с военными пилота­
ми гатчинской авиационной школы (см. «Мой полет» — Собр. соч., т. 6,
стр. 624; «Люди-птицы» — ж. «Советский воин», 1958, № 12). С во­
долазным делом он ознакомился в Одессе 28 октября 1909 г. (См.:
Э. Ротштейн. Материалы к биографии А. И. Куприна. В книге:
А. И. Куприн. Забытые и несобранные произведения, Пенза, 1950,
стр. 303).


П. П. Ш ЕРМАКОВ

ПИСЬМА А. И. КУПРИНА
К И. А. ЛЕВИНСОНУ

(1928—1934 гг.)

ЭМИГРАЦИИ, особенно в 20-е и начале 30-х го­
дов, А. И. Куприн вел активную писательскую
и редакторскую работу. Он писал статьи, рецен­
зии, отзывы и рукописи, переписывался с зарубежными
русскими писателями и литераторами. Однако в той части
его архива, который привез в 1937 году из Парижа сам
писатель, а также в той части, которую сохранила его дочь
К. А. Куприна, по понятным причинам, остались лишь раз­
розненные письма Куприна. Копии своих писем он не де­
лал, и, естественно, в своей массе они остались за границей
и ныне рассеяны по разным странам и городам Европы и
Америки, возможно, частично пропали. Собирать их труд­
но, и пополнение их часто зависит от случайных поступле­
ний.
Не так давно Рукописный отдел Института русской ли­
тературы (Пушкинский дом) Академии наук СССР обога­
тился ценным пополнением. В один из последних приез­
дов в СССР давний корреспондент Куприна И. А. Левин­
сон передал в дар Институту 16 писем к нему А. И. Куп­
рина.
А. И. Левинсон преподает русский язык в Атланте,
штат Джоржия, США. Он родился в России и еще до ре­
волюции поселился в Америке. С детских лет Левинсон
увлекался произведениями Куприна. В 1927 году впервые
написал ему в Париж. Куприн ответил (первое его письмо,
по-видимому, утеряно). В 1928 году, направляясь в Совет­
ский Союз, Левинсон навестил Куприна в Париже. С тех
150


пор между ними завязалась дружба и деятельная пере­
писка. Вторая их встреча состоялась в 1935 году. «Как-то,—
вспоминал Левинсон, — сидя у него в рабочем кабинете, ко­
торый служил ему и спальней и столовой, он попросил ме­
ня узнать, к кому обратиться, чтобы получить разреше­
ние вернуться в Россию. Это было в 1935 году, когда я был
у писателя по дороге в Ленинград» ’.
Свидетельство Левинсона очень ценно. Оказывается,
мысль о возвращении на Родину у Куприна была давно на­
зревшим намерением. Не случайно еще в 1920 году Куприн
писал И. Е. Репину из Хельсинки: «Есть три дороги — Бер­
лин, Париж, Прага. На столбе, под именами городов что-то
написано. Но я русский малограмотный витязь, плохо раз­
бираю, кручу головой и чешу в затылке. А главное, мысль
одна: «домой-ба» 2. В 1920 году мысль о возвращении на
родину была желанной, но по многим причинам невыпол­
нимой, или почти невыполнимой3. Теперь, в 1935году, про­
ся «узнать», к кому обратиться, чтобы получить разреше­
ние», Куприн делает первую попытку к ее осуществлению.
Писатель ищет выход из того психологически и материаль­
но тяжелого положения, в каком он тогда находился. Это
было закономерным для Куприна, писателя-демократа. О
том, какими были годы эмиграции, мы и узнаем по
его письмам к Левинсону, к сожалению, обрывающимся
1934 годом.
Письма Куприна к Левинсону раскрывают трагедию пи­
сателя, горячо любившего Родину, русский народ и рус­
скую землю, крепко связанного с ними своим творчеством,
который в силу рокового шага, совершенного в 1919 году,
вынужден был жить вдали от России, в чужом и враждеб­
ном ей окружении. Убийственны характеристики Куприна
парижской эмиграции. Горька и тяжела материальная за­
висимость писателя от вкусов и требований буржуазных
издателей. «Если бы Вы знали, — пишет Куприн в середине
1928 года, — какой это тяжелый труд, какое унижение, ка­
1 И. А. Левинсон. Мои встречи с А. И. Куприным, газ. «Новая
заря», Нью-Йорк, 5 октября 1960 г.
2 «Ленинградский альманах», 1958, № 14, стр. 202.
3 О попытке Куприна возвратиться на родину в 1922 году см. в кн.
Ник. Вержбицкого. «Встречи с А. И. Куприным». Пензенское
книжное изд., 1961, стр. 146—147.
151


кая горечь писать ради насущного хлеба, ради пары шта­
нов, пачки папирос».
Особенно ухудшилось положение Куприна и русской
эмиграции в Париже с началом мирового экономического
кризиса. Куприн неоднократно задумывается о причинах
кризиса. Его беспокоит резкое падение нравов в капита­
листических странах, неустойчивость положения простого
человека за рубежом. Иногда ему кажется, что на спра­
ведливый путь развития общество выведет исключительная
личность, как он пишет, «вождь», человек «с железной во­
лей, с нежным сердцем, с широким гениальным умом». Это
еще оставшееся от дореволюционного времени заблужде­
ние свидетельствует о политической наивности Куприна.
Иногда он думает, что спасение произойдет в результате
возврата к матриархату. Это тоже давнишняя его ошибка.
Не на них надо обращать внимание, когда читаешь письма
Куприна к И. А. Левинсону.
Их суть в другом — в беспощадном и неприкрытом
осознании своей беспомощности в буржуазном мире, по­
трясенном противоречиями, в понимании своей ничтожнос­
ти и, может быть, ненужности в современном обществе.
«Но куда же труднее, — пишет Куприн во второй полови­
не 1932 года, — существовать теперь нам, беззаботным стре­
козам, мечтательным служителям изящных искусств,
всегда туго понимавшим силу и значение денег! Вот за на­
ше прошлое ротозейство мы теперь и наказаны крепкой роз­
гой по заднице». «Но я не ропщу, — повторяет он позднее,—
повеселились во всю жизнь и баста. Жаль одного — в цирк
пойти не на что».
Еще сильнее, чем настоящее, тревожило Куприна бу­
дущее. Ему была ясна близость и неизбежность новой вой­
ны, возможно, самой страшной и разрушительной из всех,
какие были. «Право, — пишет он в том же 1932 году, —
мне теперь весь мир кажется обволоченным какой-то пус­
той пеленой всеобщего эгоизма, злодейства, аморальности
и зверского себялюбия; в этой черной атмосфере мы скоро
задохнемся. А перспективы войны, с нарушением всех за­
поведей, заветов культуры и цивилизации?»
Но каким бы мрачным ни рисовалось Куприну буду­
щее, каким бы психологически и материально тяжелым ни
было его положение эмигранта, письма Куприна к «Левин­
сону не производят угнетающего впечатления. В них нет
152


чувства отчаяния, а есть, хотя и скрытая, звучащая при­
глушенно, тем не менее настойчивая надежда на лучшее.
Они пронизаны «маленьким даром скромного юмора» и
оттого кажется, что писатель как бы со стороны смотрит
на свои мытарства, со стороны оценивает себя и свое неза­
видное положение. В них звучит тоска по Родине и мысль,
что где-то, хотя далеко и недоступно, все же есть родная
земля и родной народ, с которым, несмотря на трагиче­
ские жизненные обстоятельства, Куприн в душе не поры­
вал во все годы эмиграции. Лучшим подтверждением этого
является то, что вскоре, в 1937 году, писатель возвращает­
ся на Родину.
В письмах Куприна к Левинсону необходимо обратить
внимание еще на одно — на страстную защиту им реалис­
тического искусства. Идеалам русской и мировой класси­
ческой литературы писатель был всегда верен и не изменял
им до конца своей жизни. «Теперь, — пишет он, например,
в письме 1928 года, — и писателя и читателя потянуло на
сумбур, на словесные завитушки, на пустопорожнюю шу­
миху. Простота творчества пропадает. Да она и трудна:
для владения ей нужен (талант), хотя бы и небольшой, но
чистопробный, от Бога. Так и футуристы или даже кубис­
ты затолкали Рембрандта и Репина в сорный угол, а сами,
никогда не учившись ничему, ненавидя труд, презирая лю­
бовь к бесконечно щедрой натуре, поражают (epater) ба­
ранье стадо снобов наглой мазней. Черт с ними!»
Пять писем Куприна к И. А. Левинсону были опубли­
кованы в 1960 году в «Литературной газете» (№ 147/4272,
13 декабря)4. Остальные одиннадцать появляются в печати
впервые. Однако публикация «Литературной газеты» имеет
ряд недостатков; неверно прочтены отдельные слова, есть
купюры, письма слишком приблизительно датированы5.
4 По нашей нумерации 1, 2, 7, 9 и 10 письма.
5 Публикация писем Куприна к Левинсону в «Литературной газе­
те» предпослана заметка Г. Мишкевича. Автор ее все 16 писем Купри­
на относит к 1930—1934 гг. В публикации «Литературной газеты», в
силу слишком общей датировки писем, нарушена их последователь­
ность. Так первым было напечатано письмо, относящееся ко второй
половине 1928 года, последним же идет письмо, которое мы датируем
серединой февраля 1929 года. Остальные три письма падают на нача­
ло 1931 года — первую половину 1932 годов. Неточность датировки
привела и к неточности в характеристике общественно-политической
позиции Куприна в начале 30-х годов. Цитируя высказывание Купри153


Главный же их недостаток заключается в том, что, будучи
вырваны из общего контекста переписки Куприна, его
письма тем самым потеряли свое подлинное звучание.
Письма Куприна к Левинсону не датированы. Уточне­
ние времени их написания обосновывается в примечаниях.
Письма публикуются по подлинникам, хранящимся в ру­
кописном отделе Института русской литературы (Пушкия«кий дом) Академии наук СССР (Pl, оп. 12).
Письма А. И. Куприна к Левинсону — один из немногих
документов, характеризующих бытовые, психологические
и жизненные условия пребывания Куприна в эмиграции,
его литературную и общественно-политическую позиции в
последние годы перед возвращением на Родину.
1

.1928, вторая половина

Милый Иосиф Адольфович,
Получил я Ваше живое, теплое письмо и с удовольст­
вием вспомнил нашу встречу и первое короткое знакомст­
во1. Очень обрадовался, найдя в Вас верного и вниматель­
ного читателя. Их у меня становится с каждым, годом все
меньше и меньше, и не потому, что я ослабел или выдохся,
а потому что теперь и писателя и читателя потянуло на
сумбур, на словесные завитушки, на пустопорожнюю шу­
миху. Простота творчества пропадает. Да она и трудна;
для в ладения ей нужен [талант}, хотя бы и небольшой, но
Чистопробный, от Бога. Так и футуристы или тоже кубис­
ты затолкали Рембрандта и Репина в сорный угол, а сами,
никогда не учившись ничему, ненавидя труд, презирая
любовь к изучению бесконечно щедрой натуры, поражают
(epater) баранье стадо снобов наглой мазней. Черт с ними!
на о перспективе будущей войны, Г. Мишкевич считает, что писатель
выразил в ней тревогу «за развязывание мировой войны гитлеровской
кликой» (цитата взята Г. Мишкевичем из неопубликованного «Литера­
турной газетой» письма Куприна). Однако, это не совсем так. Письмо
Куприна, которое цитирует Г. Мишкевич, как удалось установить, от­
носится к 1932 году' (после 6 мая). Приход Гитлера к власти, как из­
вестно, произошел в январе 1933 года. Куприн имел в виду не фа-шистскую Германию, а’политику правящих кругов главных государств
(Европы, так сказать, общеевропейскую подготовку к войне.
ІЯ


Когда я читал о Вашей библиотеке, мне захотелось при­
слать Вам еще два моих томика, изданных в Париже: «Но­
вые повести» и «Храбрые беглецы». Если у Вас их нет, то
не покупайте. Я пришлю Вам с надписью. Но не сейчас.
Сейчас дела мои рогожные: даже своих сочинений купить
не могу, не по карману. Но это временно. Верно, что когданибудь приплывут ко мне корабли с шелковыми паруса­
ми, с грузом золота... В Холивуде застряли уже давно два
мои сценария2. Ах, если бы Вы знали, какой это тяжкий
труд, какое унижение, какая горечь писать ради насущного
хлеба, ради пары штанов, пачки папирос, И так каждый день,
почти уже 35 лет. И что же в результате того, что мое
имя известно каждому грамотному человеку. 18 моих то­
мов, мне не принадлежащих, гатчинский деревянный до­
мик в 4 комнаты, принадлежащий большевикам, и юби­
лейные золотые часы, обладающие низменным пороком ле­
жать по годам в ломбардах. Вот и все. Правда, иногда лас­
ковый привет читателя умилит, обрадует, поддержит мо­
рально, да без него и страшно было бы житъ, думая, что,
вот, возвел ты многоэтажную постройку, работу всей жиз­
ни — а она никому не нужна. И плохой советчик в одино­
кие минуты бедность.
Однако — баста! Вы подумаете, пожалуй, что я обра­
довался случаю поплакать в сочувственный жилет. Нет,
это только мгновенный приступ уныния, блажь нервов. Не
обращайте внимания. Живите полной жизнью и радуйтесь
ею. Желаю Вам здоровья, удач, спокойствия духа.

Ваш сердечно А. КУПРИН.
1 bis В

Montmorency Paris XVI.
2

[1929, середина февраля]. 1 bis В

Montmorency Paris XVI.

Дорогой г. Левинсон!
Простите, что долго молчал, но если бы Вы видели те
глыбы, пирамиды, горы бумаг, которые затопили все мои
столы! .Тут и стихи, и проза, и театральные пьесы, и сцена­
рии, и романы в 600 страниц, писанных рукой и, притом,
155


куриным почерком. И все их надо не только прочитать, но
и протолкнутъ в печать, но и озаботиться пересылкой го­
норара, ибо для автора его сочинения — последний жиз­
ненный козырь: при неудаче он грозит окончитъ жизнь
самоубийством. Когда, спрашивается, буду я заниматься
этими залежами (как бы я ни был добросовестен), если я
в день не успеваю написать и трети того, что мне в обргз
необходимо для жизни. А анонимные, безымянные, учи­
тельные, просительные, ругательные письма? А благотво­
рительные вечера? А статейки о филантропических обш^ствах! А заседания по поводу выеденного ореха? А преди­
словия и рецензии для новых книжек, о которых молят со
слезами?
И нет дня, чтобы не были с утра до вечера заняты ли­
бо хлопотами о carte d’indentite, либо спешным взносом на­
логов: налогов прямых, косых, дополнительных, пооконных, потрубных, посемейных, подоходных, прожиточных,
'квартирных, беженских, эмигрантских, потом за все четы­
ре румба, за то, что вы брали ванну чаще, чем раз в год,
и за количество штанов и подштанников... Руки делаются
свинцовыми и перо выпадает из рук.
Право, я понимаю того англичанина, который повесил­
ся, оставив записку: «Вся жизнь заключается в том, что
утром надеваешь сапоги, а вечером снимаешь их, и так
без конца. Скучно».
Вы меня не поймете, дорогой мой. Вы моложе, нервы
у Вас крепче, Вы знаете, любите и цените порядок в жиз­
ни. А вот я думаю ежедневно: на кой черт я сделался пи­
сателем, ведь я мог бы бытъ недурным садоводом или ры­
баком... Да и закулисная писательская жизнь, скажу Вам
по секрету, большое дерьмо.
Простите за желчное письмо. У нас уже 48-ой день
стоят холода самые полярные. За то, чтобы поглядеть на
каменный уголъ взымают 40 сентимов; подержатъ в ру­
ке — франк, а лизнутъ — франк 50 сент[имов}.
Крепко жму Вашу руку. Ваш, никогда Вас не забываю­
щий, Вам преданный, но совершенно обалдевший,
А. КУПРИН.

156


3

[1929, ноябрь—декабрь]
Dear Sir, дорогой г. Левинсон,

Пишу Вам наудачу, ибо в моей записной книжке Ваш
дом обозначен № 189, а в Вашей открытке № 191, хотя
оба на одной и той же улице Mitchell. По № 189-му я уже
писал Вам письма и они доходили. Вуду думать, что Вы
за это время успели переехать!
Я долго не писал Вам, потому что осень провел на юге
Прованса, у моря, в рыбачьей хижине, где заплатил 50
франков за полтора месяца. Зато и условия были хуже
робинзоновых... А потом прихворнул в Париже. А потом
искал особу, которая смогла бы мне перевести Вашу ста­
тью. И нашел одну даму, владеющую английским языком.
Потом она эту статью потеряла, потом нашла ее и, вот, на­
конец-то перевела мне вслух.
Она написана крепко, мужественно и очень занима­
тельно. Она показывает зоркость и смелость автора и, если
о чем жалеешь, то это только о том, что слишком коротка
и эскизна. Хотелось бы поглубже окунуться в этот уродли­
вый мир кокаина, денатурата и виттовой пляски. А как же
проституция? Подобную статью, если бы Вы сами переве­
ли ее на русский, можно было бы напечатать в здешних
газетах. Я всегда радуюсь Вашим письмам, но не серди­
тесь на меня за опоздания в ответах. Это не от лени, не от
небрежности, а по нелепым условиям дурацкой и тяжелой
эмигрантской жизни. Ах, кабы я смог научиться говоритъ
по-английски! Да нет: фонетические способности уже поте­
ряли прежнюю гибкость.

Крепко жму Вашу руку. Сердечно Ваш
А. КУПРИН.
4
[1930, апрель—май!
Дорогой г. Левинсон,

Спасибо за Ваше милое внимание: тем более, что оно
оказалось изумительно, колдовски кстати. Но, ведь, вот в
чем дело: жалуясь на судьбу, которая, порою, становится
157


ко мне спиной, я вовсе не имел в виду Вас растрогать. Это
было просто бессознательное стремление поплакать пись­
менно в жилет доброго и крепкого друга, без всякого зло­
го умысла.
Надо сказать, в тот период, когда шли наши письма в
противуположных направлениях по полуокружности зем­
ного шара, судьба и мне послала несколько радостей.
После отвратительной то зверски холодной, то противно
мокрой и бурной зимы пришла весна самая удивительная
за 10 лет в Париже. Весна совсем русская, тугая, упорная,
затяжная, медлительная. Каждый день приводил с собою
новое яркое чудо. Вдруг зацвела, еще не выпустив ни лис­
тика зелени, огромная дикая слива, вся в белых цветах,
охапками, точно вся занесенная снегом. А на другой день
[каштаны} убрались, как люстры, прямыми белыми и ро­
зовыми свечками. А дальше боярышник (кротегус), жел­
тая акация, белая акация (о! Одесса, Большой фонтан и
Александровский парк!). Потом бузина и за нею рябина, со
своими странными запахами: нежными издали; против­
ными вблизи. Завтра-послезавтра ждем зацветет липа. Как
прелестно она запахнет. А кроме того в этом году ужас­
но много полевых, лесных и оранжерейных цветов. Они
очень дешевы, и сердце радуется, когда видишь на улице
пестрые букеты.
И как всегда весною любуюсь и грущу: неужели по­
следняя моя весна? Ну, что же? Неизбежно — неизбежно.
Ни плакатъ, ни сопротивляться, ни труситъ не будем, хо­
тя, конечно, не отказался бы сладко погруститъ, и еще од­
ну весну, еще самую последнюю. Ах! великолепная штуч­
ка жизнь.
Крепко жму Вашу руку.

Ваш А. КУПРИН.
5
[1930, первая половина].

Милый и дорогой Monsieur loseph,
Простите меня, всегда теряю все отчества. Что скажу?
В общем мало приятного. Вот стукнуло с лишком сорок лет,
как я не выпускаю из рук перо. От всякого публичного
158


чествования я категорически отказался и даже [о] юби­
лее никому не сознался. Но какая-то эстонская газетка
нырнула в Брокгауз и Эф\р]он, сделала вычисление и вы­
дала меня с головою. И, вот, я уже произведен в глубокие
■старики, и с горя начал питъ иод, и уже женщины не дарят
мне дружеских улыбок. Самое огорчительное то, что и ви­
но меня бросило. Как расскажешь в письме всю унизитель­
ную тяжесть этих мелочей и яростный, но бесполезный
бунт против старости.
Вам хорошо! Вы пишете всегда на открытках. Больше
пяти строк на них не напишешь. Это и коротко, и легко,
и не надо трудиться над стилем. Сами Вы пишете: «Соску­
чился по Вашим письмам». Да и я по Вашим соскучился,
но открытки меня не раззадоривают, «не забирючивают».
Русский Париж нечто вроде Коломны или вернее Крыжополя, а французского не знаю из-за незнания языка. Вы
же в вашей фантастической Атланте питаетесь огромной
массой впечатлений. Негры, мулаты, креолы, индейцы, паль­
мы, ковбои, льяносы, пампасы и ковбои, ночные серенады,
простодушные янки, блистательная красота женщин, но,
надеюсь, не сухой режим. Вот уж гнуснейшая несправедли­
вость и вреднейшая глупость.
Прошу Вас, пришлите мне из Атланты какой-нибудь
малюсенький цветочек, или два-три местных цветочных семячек. Я дома, в Гатчине, был отличным садовником. Про­
стите за корявое письмо. Иод вообще туманит мозг.
Ваш Александр КУПРИН.

6
[1930, конец (?)].

Милый, дорогой, добрый Иосиф Адольфович!

У меня есть только письмо, присланное мне Вашим при­
ятелем американцем. Пересылаю Вам его. Из него видно,
что заехать ко мне он не удосужился, но послал мне пору­
ченный ему Вами пакет. Однако — увы! — пакета этого я
до сих пор так и не получил, и это обстоятельство являет­
ся для меня загадкой, ибо почта в Париже весьма аккурат­
на, а американцы — люди деловые и чрезвычайно точные.
159


Я все-таки очень радуюсь, что получил главное: милое до­
казательство того, что Вы меня еще помните и обо мне
кое-когда думаете. Ах! беда моя в том, что никак не могу
научиться говоритъ, читать и писать по-английски.
Сердечно Ваш А. КУПРИН.

Адрес — тот же.

7
[1931, январь].
Милый и дорогой мой Ж. Левинсон (увы, утерял Ваше
отчество; простите).

Вы очень тронули меня Вашим рождественским подар­
ком. Благодарю от всего сердца. Но не сердитесь на то, что
я скажу: не надо бы этого больше делать? Ведъ обое мы с
Вами — как говорят французы — одинаково «бедные, бед­
ные черти», только Вы в строе доллара, а я в тоне франка.
Однако, мне приятнее всего то, что наши отношения, на­
чавшиеся так легко, светло и непринужденно у меня в ка­
бинетике, за стаканом плохого белого вина, держатся до сих
пор так ладно и дружно. Это — главное. Не правда ли?
С величайшим интересом прочитал я то, что Вы писали о
современных нравах и о сексуальном вопросе в U.S.A Стран­
но: я почему-то предполагал Атланту каким-то провинци­
альным городишком, вроде Устюжны или Череповца, где
нравы и бытие еще патриархальны и чисты. Мне казалось,
что разного сорта и оттенков лютеранская религия, повсю­
ду лицемерная и ханжеская, сдерживает, хотя бы для
внешности, порочные влечения? Да, я знаю, как распоя­
сываются американские женщины и мужчины в Париже;
в Париже, в этом городе с прекрасными буржуазными нра­
вами, но в то же время в городе, где на каждую развратную
потребность есть всегда предложения. Достаточно сказать,
что публичные девки и профессиональные танцоры-альфон­
сы чувствуют страх и брезгливость перед тем, на что способ­
ны, без малейшей тени стыда, американские и английские
мужчины и женщины. Но и то мне странно, что англо-саксы иногда вдруг способны и на широко гуманные жертвы.
Или это тоже лицемерная игра?
160


Простите. Пишу небрежно и несвязно. Грипп у меня,
как у верблюда или першерона! Ах, этот парижский кли­
мат, состоящий из всех недостатков как континентального,
так и приморского положения. Здесь бывает в день до де­
сяти разных погод и времен года. Приду в себя — напишу
еще одно письмо.
Ваш искренно Вас любящий
А. КУПРИН.
Р. S. С новым годом. Желаю здоровья, остальное при­
ложится.
8
[1931, март — апрель. Париж]

Простите мой глубокоуважаемый и дорогой Joseph
А[долъфович}, что пишу Вам с обычным — увы! — запозда­
нием. Причина — омерзительная французская зима. Сна­
чала провертел меня насквозь дьявольский ишиас, потом,
измучил сорокаградусный грипп, потом привязалась нерв­
ная экзема. Этот 1931-й год — сущее проклятие!
Получил я Ваш рождественский подарок — удивитель­
ные подтяжки. Ну, и красота же! Вуду носитъ только по
великим праздникам. Помилуйте!!! К этим веселым вели­
колепным подтяжкам невольно в pendant напрашивается
яркая шелковая пижама, а пижама уже настойчиво тре­
бует гарсонъерки; а раз гарсонъерка, то за нею логически
неизбежна «приходимая милая крошка», как Лесков назы­
вал быстролетных подруг. Но крошка первым долгом за­
кричит: «Давай лимузин» и т. д. Словом, я поставлен в
пиковое положение.
Писал уже я Вам о том, что прошло сорокалетие моей
литературной работы. Я всячески старался его скрытъ, за­
маскировать. Ничего из моих предосторожностей не вышло.
Репортеры разыскали мою наготу и обнажили ее, и я вдруг
[оказался} стариком: ведь писательскую-то карьеру во вслком случае не начинают с 10-ти или 15-ти лет. И вот мне
уже на улице не улыбается, хотя бы по ошибке, ни одна
проходящая дама, ибо для всех открыт мой секрет.
До свидания, мой милый и добрый друг. Желаю здо­
ровья и побольше бодрых веселых дней.
Ваш сердечно
А. КУПРИН.
161


9

[1931, первая половина].
Дорогой мой друг Жозеф Левинсон,

С большим светлым радостным чувством получил я
Ваш милый подарок — цветочные семена. Предполагаю,
что это — один из сортов, или одна из разновидностей «ге­
оргина»? Но тут же ставлю вопросительный — как види­
те — знак. Хорошо было бы, если бы Вы объяснили мне,
что это за цветок? Однолетний он, или многолетний? Как
его приготовлять к посадке? Когда сажать? Как ухажи­
вать? От чего беречь и т. д. И что значит в переводе «gail­
lardia». На пакетике есть какое-то английское объяснение,
но увы! Я в англ\ийском\ языке как гусеница в авиации.
Но как чудесно Вы угадали мой вкус! Я у себя, в Гат­
чине, разводил личным трудом на грядках, всевозможные
цветы: левкои, душистый горошек, резеду, табак, ночницу
капскую и т. д.
Жму крепко, крепко Вашу руку. Спасибо. Ваш весь.
А. КУПРИН.
10
[1931, вторая половина — 1932, начало].

Дорогой мой и присно любимый Иосиф Абрамович,
Вот вы сетуете на меня, что я не часто пишу Вам, но
1) Вам легко писать. Вы пишете (хитрец) на открытках,
где 75% бумаги занято картинкой, 2) Писание очень ред­
ко бывало Вашей профессией, а я пишу ежедневно и чрез­
вычайно обильно уже сорок третий год и подчас один вид
пера, бумаги, чернил, перьев и прочих письменных принад­
лежностей возбуждает во мне нечто вроде морской болез­
ни. Словом, упрек в малом писании я бы скорее мог поста­
витъ, чем Вы. Я не знаю, как Вы переносите теперешний
денежный кризис. Париж от него стонет и кряхтит. Рас­
четливые др>узъя наши французы, ужасаясь дороговизны
угля, электричества и газа, живут целыми семьями в од­
162


ной общей комнате, а остальные четыре запирают на ключ.
Они уже совсем перестали давать в кредит и прежние дол­
ги взыскивают со свирепым упорством. Многие же удира­
ют в глухие провинции, к своим родственникам. Там де­
шевле. Хорошо себя чувствуют лишь парикмахеры, зубные
врачи, сапожники и булочники: у них всегда руки полны
работы. Все, все дорожает. Зато писательский труд деше­
веет не по дням, а по часам. Издатели беспощадно снижа­
ют наши гонорары, публика же не покупает книг и совсем
перестает читать.
У меня, правда, есть и другая профессия, во сто крат
благороднейшая, чем ставитъ черные мушки на белом и
чистом фоне. Это — садовничество, огородничество и плодо­
водство. Но я их знаю только как любитель. Место шефа
мне не дадут, да и я не решился бы его взятъ. А копать
землю и склоняться в три погибели я уже не способен:
стар...
Впрочем, и французы теперь бросают свои цветники, ро­
зариумы, паркеты и т. д. Баста, как сказал, садясь в тюрь­
му, незабвенный банкир Устрик.
По здравому размышлению я вот что предложу Вам,
мой сердечный друг. Пришлите мне два доллара. Это бу­
дет 50 франков. Их я целиком поставлю в тотализатор на
выигрыш 1-го места. Но поставлю на кобылу и именно
поставлю в день, когда на скаковой дорожке будет самая
густая грязь. Мало кто знает, что молодые жеребцы ужа­
саются комьев грязи, а кобылы терпят их спокойно. Эту
тайну мне открыл профессионал русский известный наезд­
ник Колька Черкасов, теперь ездящий в Париже. Эту при­
мету я уже использовал неоднократно и всегда был успех.
Выигрыш разделю точно между мной и Вами и половину
пришлю Вам. Вот до чего доехали!
Мысленно крепко жму Вашу руку.
Преданный Вам

А. КУПРИН.
1 bis, ВгЬ Montmorency, Paris, 16eme .

163


11

[1932, конец января — начало февраля].
Милый Иосиф Адольфович!
Поздравляю Вас с новым годом. Здоровья! Остальное
все приложится. Мы здесь, в Париже, праздновали и рож­
дество и новый год по всем стилям: по юлианскому, по
григоръянскому и по «вздумьему», вернее сказать — на Ан­
тона и на Онуфрия. Однако нигде я в этот год не видел
живой елочки; ни на базарах, ни в домах. Это все вина
денежной crise, или «кризы», как говорят наши французы
из Тамбова.
Кто знает, где причина современной разладихи и не­
разберихи? Никто не знает. Мир оглупел, обаранился и
стал труслив. Его пастухи — вялые недоучки.
Три доллара получил. Средний из них съеден. Два
крайних лежат под спудом, в ожидании тюйо (подсказа).
Этот сукин кот Черкасов выпросил сначала мою книжку
«Елань» (кстати: есть ли она у Вас?), где ему отведено
несколько страниц. Потом уведомил меня, что зимние бе­
га только в начале, предсказать что-нибудь теперь еще
трудно. А там и замолчал и молчит три месяца, «трясця
его матери». Ничего. Я жду. И буду ждать до осенних пер­
вых скачек.
Я все болел в последнее время, а когда пишу, то через
час устаю, как продольный пильщик, душой и телом.
Обнимаю Вас крепко. Желаю счастья.
А. КУПРИН.
12

[1932, после 6 мая].
Мой и дорогой и милый Иосиф Адольфович!

Усердно прошу прощения за мое длинное и, во истину,
свинское молчание. Черт бы побрал этот всемирный кри­
зис и да будет проклят этот злобный идиот Гуркулов,
убивший кроткого старика президента Думера, да кста­
ти этих извергов, укравших и убивших младенца Линдбер164


га. Право, мне теперь весь мир кажется обволоченным ка­
кой-то густой пеленой всеобщего эгоизма, злодейства, амо­
ральности и зверского себялюбия; в этой черной атмосфере
мы скоро задохнемся. А перспективы будущей войны, с нару­
шением всех заповедей, заветов культуры и цивилизации? До
чего доходит безработица и кто понимает ее причины? И
нет ни одного на свете вождя, человека с железной волей,
с нежным сердцем, с широким гениальным умом! Мы же
все истрепались, изнервничались и оглупели. Не сужде­
ны ли спасти мир женщины, матриархат? Ведь женщины
в течение сотен веков экономизировали свои силы в то
время, когда мы вырастали из обезьяны в люди, устраива­
ли общины, создавали культуру, воевали, изобретали и
строили дома и религии,
создали науки, и т. д. и т. д.
Женщины здоровее нас, свежее и крепче.
Посылаю Вам, вместе с моим дружественным
объяти­
ем., мою книжку «Новые повести», едва нашел. Книга вся
разошлась, а другую книгу «Звезда Соломона» так и не
могу отыскать, хотя ищу как собака перепелку. Най­
ду — непременно пришлю. С повестями делайте, что хоти­
те. Если переведете и напечатаете — барыш пополам. Не
обидно? У нас в журналах построчная плата уменьшена
наполовину. Ну, не сукины ли дети, эти издатели?

Жму крепко руку.
Р, S. Покидаем нашу квартиру, где мы с Вами позна­
комились за бокалом белого вина. Слишком стала дорога
по теперешнему бюджету. Но адрес все прежний: Ibis Вь
Montmorency, Paris, 16m\
Весь Ваш
А. КУПРИН.
13

[1932, середина].

Дорогой Иосиф Адольфович,
Благодарю Вас за подарки. Жаль, что мне не 40, а 60
.лет. А то бы черт возьми, наделал бы я множество побед
над парижанками!
Зеленый галстук у меня реквизировала дочь моя Ксе.ния, киновед етта (правда, начинающая). Она сказала: «Для
165


твоего возраста, папа, и для солидного положения такой
цвет галстуха слишком легкомысленный» и присвоила се­
бе. Не знаю, права ли она была? Думаю — да, тем более,
что у меня осталось еще много, в чем можно пощеголять.
Спасибо.
Теперь о книжке «Новые повести и рассказы»... Я ду­
маю, что большинство рассказов в ней очень подходящее
для американцев. В них есть добро и легкое веселье. Прав­
да, книгу рассказов не купят, если рядом лежит толстый
роман. Но по отдельности почти все рассказы можно на­
печатать в повременных изданиях, как мне кажется. Ду­
маю, что Вам хорошо было бы сговориться со специалис­
том, рассказав ему приблизительно тему, скелет рассказов.
От всей моей семьи передаю Вам приветы. Я же креп­
ко-крепко пожимаю Вашу руку.
А. КУПРИН.
1 bis Bd Montmorency, Paris, 16.
14

[1933, января 1].
Дорогой Иосиф Адольфович!
Сердечная благодарность Вам за Ваши милые подар­
ки. Они пришли как раз под английский «Кристмесс» а
мы уже десятый год, как встречаем этот праздник в од­
ном и том же доме, где его хозяйка — истинная, закоре­
нелая ирландка, мистрис Дэлли2. Встреча бывает строго
традиционная: с омелой, с плум-пуддингом, с пением (я
пел дикую песню «Миссисипи ривер стембот билл»). И все
гости не могли вдоволь налюбоваться моей свежестью и
солидной красотою. Это сделали мой мягкий белый пласт­
рон и строго красивый галстух. Кстати: такие рубашки и
галстухи — теперь последний крик мужской моды в Пари­
же. Вопрос: следит ли Атланта за Парижем или дает ему
тон? Не примите эти слова за шутку, но все-таки: как вы
поспеваете за модой? Ведъ такая дальность расстояния!
Пошлины я заплатил — 31 франк. Это такая сумма при
нашем кризисном положении, что на нее нельзя позавтра­
кать в самом жалком трактире. Но от чего я пришел в су­
дорожный восторг — это перчатки. Они клондайкского про166


исхождения, в такие перчатки кутал руки Джек Лондон,
а раньше герои Брет-Гардта. Они — прелесть. Я никогда с
ними не расстанусь: и потому, что они душеньки, и пото­
му, что у меня всю зиму холодеют руки, и потому, что они
воистину красивы, и от того, что это Ваш подарок.
Карточку прилагаю. На ней изображен ветхий старик.
Увы! Я теперь еще старше.
Вам всегдашний и преданный друг.
А. КУПРИН.

А очень бы хорошо было бы получитъ мне Вашу фо­
тографию.

15
[1933, вторая половина].
Уважаемый и милый Иосиф Адольфович,

Всегда аккуратный в переписке, особенно с Вами, я се­
годня наверстываю невольный грех долгого-предолгого мол­
чания. Ведъ, конечно, Вы сами, как и я, как и весь зем­
ной шар — корчимся, морщимся и чертыхаемся от этого
идиотски свирепого и злодейски беспощадного кризиса всех
валют и денежных знаков. Этот самум еще могут выдер­
жатъ стальные нервы, упорные души и опытные умы опыт­
ных королей биржи (хотя и они, время от времени, кря­
кают, разоряются в пух и прах и пускают пули в лоб). Но
куда же труднее существовать теперь нам, беззаботным
стрекозам, мечтательным служителям изящных искусств,
всегда туго понимавшим силу и значение денег! Вот за на­
ше прошлое ротозейство мы теперь и наказаны крепкой
розгой по заднице. В самом деле, и смешно и позорно очу­
титься в таком положении: хочу написать письмо доро­
гому в Атланту, но нелепый закон приказывает наклеитъ
на правый угол конверта три марки по 50-ти сантимов каж­
дую. Вот тут и приходит в голову жалкая меркантильная
мысль о том, что можно купитъ на эти полтора франка.
Во-первых, можно купитъ десяток папирос «Bleu сарогаіе» а закуривать можно от прохожих или можно вы1 ошибочно; надо caporal.
167


питъ два раза по стакану кислого красного вина, а сдачу в
60 сантимов употребитъ на спички. Ей богу, такая расчет­
ливая жизъ, что порою мне кажется, что я живу в стран­
но-приемном доме, в богадельне или у соседа на полу.
Но сегодня кое-как успел вытянутъ из мизерного (в на­
ши дни) гонорара малую толику и с новым удовольствием
и со старой неизменной дружбой жму крепко Вашу руку
и желаю спокойствия, удачи и здоровья. От души Вам пре­
данный.
А. КУПРИН.

Мой новый адрес: 20)22 rue louvenet, Paris (XVI).
16

[1934, июля 20 — август].
Дорогой мой, милый друг Иосиф Левинсон,

С самого начала этого письма моего прошу простить
меня за то, что утерял Ваше отчество. Но за эти тяжелые,
сумрачные, неудачливые годы мы только тем и занима­
лись, что перебирались с квартиры на квартиру, с кварта­
ла в квартал, с округа в округ. Ну, скажу Вам — и велик же
Париж и разнообразен до помрачения ума! Все старались
вместо дешевого жилища найти еще более дешевое. Не
мудрено, что в этих исканиях и пересадках растеряли ку­
чи нужного и ненужного хлама, в том числе и адресный
указателъ.
В жилет Вам плакатъ не стану, не уважаю и не люб­
лю этого занятия. К тому же добрый бог дал мне малень­
кий дар скромного юмора. Когда меня спрашивают: как
поживаете? — я отвечаю: слава богу, плохо. А если при­
вяжется какой-нибудь окаянный плакса, нытик и скуч­
ный мизантроп со своими доводами, я спокойно его уте­
шаю: — Вспомните, мой унылый друг, великое изречение
философа Аристотеля: — «Всякому своя сопля солона».
Мы живем теперь вот где: 12, rue Edmond Roger, Pa­
ris 15. У жены небольшая библиотека, на малые доходы с
которой мы и живем кое-как. Пишу я мало и с трудом. Вы­
пустил книгу «Юнкера», где проходят моя юность, Москва,
первые любовишки, военное училище и т. д.1. Издатель без
168


моего разрешения назначил цену на книжку несообразно
великую: почти в сорок франков, и она идет туго, несмот­
ря на хорошие отзывы. Другая книга «Жанета, — принцес­
са четырех улиц» кое-как идет2, но издатель армянин (пэтііго sunt ocerba et odiosa)3, уловив минуту, когда нас грыз­
ла тяжкая нужда, купил у меня все права за такую низ­
кую цену, что и на папиросы не хватило. Но я не ропщу,
повеселились во всю жизнь и баста. Жалъ одного — в цирк
пойти не на что.
Благодарю за присылку георгинов. Мне их было негде
культивировать, я их отдал в половинную долю одному зна­
комому садовнику-французу. Он обещал ими заняться,
восторженно хвалил сорт, и вот этой осенью будем ждать
результатов.
А Вам рекомендую верить Рузвельту. Это мужик креп­
кий и скоро вывезет доллар на переднее крепкое место \
Подождите. Скоро постараюсь урвать у моих грабителей
одну из моих книг и прислать Вам.
Сердечно и душевно

Ваш А. КУПРИН.
Р. S. Простите, пишу без очков, отсюда такие криву­
ли. А. К.
ПРИМЕЧАНИЯ

К письму 1
Датируется по содержанию. Профессиональная журналистская и
писательская деятельность А. И. Куприна началась, как известно, в
1894 году. Куприн пишет о «почти 35 годах» писательской работы и
упоминает о встрече с И. А. Левинсоном, которая состоялась, как
уже говорилось, летом 1928 года, что позволяет датировать письмо
второй половиной того же 1928 года.
1 Имеются в виду «Новые повести и рассказы» (Париж, издатель­
ство т-ва Карбасникова, 1927). «Храбрые беглецы» изданы в Париже
также в 1927 году.
2 Возможно, сценарии «Рахиль» и «Моя звезда».

К письму 2
Датируется по содержанию. Одной из самых холодных и продол­
жительных зим во Франции в конце 20-х — начале 30-х годов была
зима 1929 года (средние температуры: в декабре 1928 года — норма,
январе 1929 года — ниже нормы — 3°, феврале 1929 года — ниже нор­
мы — 5°, марте 1929 года — норма).
169


К письму 3
Датируется по содержанию. На юге Прованса Куприн жил осенью
1929 года. В Париж он вернулся, очевидно, в конце октября и уже
3 ноября 1929 года в парижской эмигрантской газете «Возрождение»
печатается его рассказ «Мыс Гурон», передающий впечатления Купри­
на о Провансе.

К письму 4
Датируется по содержанию. Куприн пишет: «весна самая удиви­
тельная за 10 лет в Париже». Как известно, в Париж Куприн при­
ехал в июне 1920 года. Акации и липы цветут в районе Парижа в
конце апреля — начале мая.

К письму 5
Датируется по содержанию. 40-летие литературной деятельности
Куприна исполнилось в декабре 1929 года и праздновалось в начале
1930 года (впервые Куприн выступил в печати в декабрьском номере
журнала «Русский сатирический листок» за 1889 год).

К письму 6
Датируется по содержанию. В последующих письмах № 7 и № 8
речь идет о «рождественском подарке», полученном Куприным с ока­
зией через знакомого И. А. Левинсона, приезжавшего в Париж.

К письму 7
Датируется по содержанию. В письме упоминается о «рождествен­
ском подарке», который Куприн получил в декабре 1930 года.

К письму 8
Датируется по содержанию. В письме прямо говорится о 1931 го­
де, точнее о начале весны, о чем свидетельствует фраза об «омерзи­
тельной зиме», как причине задержки в переписке, и упоминание о
праздновании 40-летия литературной деятельности Куприна. Если пред­
положить, что 1931 год назван как год прошедший, то вряд ли Куп­
рин писал о своем 40-летии через два года после юбилея.

К письму 9
Датируется по содержанию письма № 5, посланном весной 1930
года, в котором Куприн просил прислать цветочные семена. Вероятно,,
посылка с семенами прибыла зимой 1931 с тем, чтобы они могли.
70


быть высажены весной. Косвенно об' этом же свидетельствует и то,
что, благодаря за посылку, Куприн повторяет о своем увлечении цве­
товодством в Гатчине, забыв, что он уже писал об этом раньше.

К письму 10
Датируется по содержанию. На бульваре Монморанси в Париже
Куприн жил с 1920 по май—июнь 1932 года (см. письмо № 12). Ми­
ровой кризис охватил Францию позднее, чем остальные страны, при­
мерно, со второй половины 1931 года.
1 Отчество ошибочно: надо Адольфович.

К письму 11
Датируется по содержанию. В письме говорится, что Куприн уже
получил деньги для игры в тотализатор, о которых он просил И. А. Ле­
винсона в предыдущем письме (№ 10). Судя по тому, что с начала
зимних скачек прошло, как пишет Куприн «три месяца», и в то же
время Куприн поздравляет И. А. Левинсона с новым годом, можно ду­
мать, что письмо написано в конце января — начале февраля 1932
года.
1 Речь идет о книге рассказов Куприна «Елань», Белград, 1929.

К письму 12
Датируется по содержанию. Президент Франции Думер был убит
русским эмигрантом-белогвардейцем Горгуловым 6 мая 1932 года (у
Куприна фамилия неточна).
1 Думер Поль (1857—1932) — французский политический деятель,
был неоднократно министром в правительстве Франции, генерал-губер­
натором Индо-Китая, председателем палаты депутатов и сената. Из­
бран президентом в мае 1931 года.
2 Линдберг — американский летчик, совершивший перелет из Аме­
рики в Европу.
3 «Звезда Соломона», рассказы Гельсингфорс, «Библион», 1920.
О книге «Новые рассказы и повести» см. примечание к письму № 1.
4 Перевод рассказов и повестей Куприна И. А. Левинсоном на ан­
глийский язык был осуществлен частично (рассказ «Скрипка Пага­
нини»).

К письму 13
Датируется по содержанию. Книгу «Новые повести и рассказы»
Куприн послал И. А. Левинсону в мае 1932 года.

К письму 14
Датируется по содержанию. В письме говорится о фотографии
Куприна, посланной И. А. Левинсону с надписью «Милому другу
171


Иосифу Адольфовичу Левинсону любящий его А. Куприн. 1933 1-го ян­
варя. Париж».
1 Кристмесс (англ. Christmas) рождество.
2 По свидетельству дочери писателя К. А. Куприной, рождество
Куприны встречали в Париже обычно у их друга Богусловского, жена­
того на ирландке.

К письму 15
Датируется по содержанию. На улице Жувене в Париже Куприн
жил примерно с середины 1933 года.

К письму 16
Датируется по содержанию. Разрешение на открытие русской биб­
лиотеки на его последней парижской квартире на улице Эдмона Ро­
же, 12 было получено Куприным 20 июля 1934 года.
1 Роман «Юнкера» был издан впервые в Париже, изд-во «Воз­
рождение», 1933.
2 «Жанетта» (Принцесса четырех улиц)», Роман и др. рассказы,
Париж, Изд. Imp. de Neverre, 1934.
3 Nomino sunt aserba et odiosa (лат) — имена неприятные и нена­
вистные.
4 Куприн, по-видимому, имеет в виду «новый курс» и программу
«оздоровления» американской экономики, проводимые Ф. Рузвельтом
в 1933—1934 гг. с целью противодействия мировому кризису.


К. Н. БАТЮШКОВ И А. И. КУПРИН
В МЕСТНОЙ ПЕЧАТИ

(Библиография)
К. Н. БАТЮШКОВ
Батюшков К. Н. Стихотворения. Вступительная статья Г. С. Черемина. Вологда, Облиздат, 1951, 276 с.
Сорокин П. [О погребении поэта К. Н. Батюшкова] — «Вологодские
Губернские Ведомости», 1855, № 29, часть неофициальная, с. 249—
250.
Константин Николаевич Батюшков. (Характер его произведений.
Несколько биографических о нем подробностей) — «Вологодские Гу­
бернские Ведомости», 1855, № 33, часть неофициальная, с. 280—283.
Берг Э. Еще заметки о К. Н. Батюшкове и его произведениях. —
«Вологодские Губернские Ведомости», 1855, № 40.
Гревениц П. Несколько заметок о К. Н. Батюшкове — «Вологод­
ские Губернские Ведомости», 1855, № 42, часть неофициальная, с.
353—356; окончание—№ 43, часть неофициальная, с. 361—363.
Д-р Н. Вакуловский. Памяти К. Н. Батюшкова. — «Вологодские Гу­
бернские Ведомости», 1887, № 25, часть неофициальная.
Хроника. Празднование 100-летия со дня рождения К. Н. Батюш­
кова. — «Вологодские Губернские Ведомости». 1887, № 50, часть не­
официальная.
Тузов В. И. Памяти поэта-вологжанина К. Н. Батюшкова. По по­
воду чествования годовщины со дня рождения поэта в 1897 г. в Во­
логде. — «Вологодские Губернские Ведомости», 1892, № 5, 6, 7 и от­
дельно: Вологда, 1892.
Дилакторский П. Батюшков К. Н.— В кн.; Дилакторский П. Во­
логжане-писатели (Оттиски из «Вологодских Губернских Ведомостей»
1898 и 1899 гг.), с. 12—13.
Сотников А. К. Н. Батюшков. — В кн.: Сотников А. Очерки о
писателях-вологжанах. Вологда, Изд. Вологод. обл. ин-та усовершен­
ствования учителей, 1947, с. 7—24, с портр.
Сотников А. Г. Батюшков. Вологда, Обл. изд-во, 1951, 84 с. (На­
ши выдающиеся земляки).
Гура И. В. К. Н. Батюшков (1787—1855). — Вкн.: Гура В. В. Рус­
ские писатели в Вологодской области. Вологда, Обл. изд-во, 1961,
с. 18—42.
173


Неверов Н. К. Н. Батюшков (к 100-летию со дня смерти) — «Впе­
ред», 1955, 17 июля, с. 2.
Константин Николаевич Батюшков. 1855—1955. [Статьи!: Ши­
тов В. Чем дорог он нам. — Соколова М. Поэт-земляк. — Выставки,
вечера, беседы... и др. — «Красный Север», 1955, 20 июля, с. 3.
Илюшин А. Последнее стихотворение. Поиски, находки. — «Крас­
ный Север», 1965, 14 мая, с. 3.
Колесников П. Из истории рода Батюшковых.—«Вперед» (Устюжна), 1966, 22 октября, с. 3.
Ратников Ю. По дороге к Пушкину. — «Красный Север», 1967,
14 июля, с. 3.
О К. Н. Батюшкове (Заметки литературоведа).
А. И. КУПРИН
Гура В. В. А. И. Куприн (1870—1938) — В кн.: Гура В. В. Рус­
ские писатели в Вологодской области. Вологда, Обл. изд-во, 1951,
с. 128—134.
Аспиз Е. М. С А. И. Куприным в Даниловском (Воспоминания).
В кн.: «Литературная Вологда», 1959, № 5, с. 180—191.
Неверов Н. Интересные документы.— «Красный Север», 1959, 4 сен­
тября, с. 4.
Воспоминания устюжан, лично знавших А. И. Куприна.
Вержбицкий Н. А. И. Куприн и Ф. Д. Батюшков. — «Вперед» (Устюжна), 1961, № 88, 22 июля, с. 3—4.
Письма А. И. Куприна к Ф. Д. Батюшкову из Даниловского (Вступ­
ление И. Гура. Публикации писем). — «Север». Литературно-художест­
венный сб. Вологодского отд. Союза писателей РСФСР, 1963, с. 152—
158.
Шарнин П. Здесь бывал А. И. Куприн. — «Красный Север», 1963,
28 июля, с. 4.
Об усадьбе Батюшковых в Даниловском и произведениях, напи­
санных там Куприным.
Гура И. В. Путь А. И. Куприна к реалистическому мастерству
(1893—1896). — В сб.: Межвузовская конференция по итогам научноисследовательской работы за 1963 год. Программа и тезисы докла­
дов (Вологодский гос. пединститут, Череповецкий гос. пединститут),
Вологда, 1964, с. 158—159.
Гура И, В. Повесть А. И. Куприна «Поединок» (К вопросу о мас­
терстве писателя). — В кн.: Вопросы жанра и стиля. Под редакцией
В. В. Гура. Вологда, 1967, с. 84—116. (Ученые записки Вологодского
пединститута, т. 31).

Народный музей Батюшковых и А. И. Куприна
в селе Даниловском Устюженского района

Неверов Н. Куприн в Даниловском. Воспоминания заслуженной
учительницы школы РСФСР О. П. Мстиславской. — «Красный Север»,
1958, 8 августа, с. 3.
174


Здесь писалась «Суламифь». — «Красный Север», 1959, 11 сентяб­
ря, с. 4.
Письмо Ф. Д. Батюшкова П. И. Вейнбергу с сообщением о том,
что Куприн «доканчивает одну повесть о Соломоне».
Неверов Н. Письма А. И. Куприна. — «Красный Север», 1959,
20 июня, с. 4.
О письмах А. И. Куприна В. В. Голованову, поступивших в Устюженский краеведческий музей.
Неверов Н. Будет новый музей. — «Красный Север», 1960,
7 мая, с. 4.
Неверов Н. Фотокопии писем А. И. Куприна.«Красный Север»,
1960, 5 июня, с. 4.
Сообщение о 29 фотокопиях писем А. И. Куприна к Ф. Д. Ба­
тюшкову, полученных музеем.
Бобров А. и Неверов Н. Рождение народного музея. К 90-летию
со дня рождения А. И. Куприна. — «Красный Север», 1960, 7 сентяб­
ря, с. 4.
Бобров А. Народный музей в Даниловском. Вологда, Кн. изд-во,
1963, 16 с. с илл.
Бобров А. Интересные находки.— «Красный Север», 1963, 6 фев­
раля, с. 4.
Письма Куприна к Арапову И., портсигар, подаренный Купри­
ным, и др. ценные вещи, поступившие в народный музей в Данилов­
ское.
Народному музею — пять лет. [Статьи]: Бобров А*. Друг пи­
сателя (об Арапове). — Письма А. И. Куприна в Даниловское. —
«Вперед» (Устюжна), 1965, 2 сентября, с .3.
Письма А. И. Куприна в Даниловское. — «Красный Север», 1965,
17 сентября, с. 4.
Публикация текстов пяти писем И. А. Арапову, хранящихся в
музее.
Бобров А. Даниловский народный. — «Вперед» (Устюжна), 1966»
24 марта, с. 3.
Бобров А. Дары музею. — «Красный Север». 1967, 25 января, с. 4.
Бобров А. После научной конференции. — «Вперед» (Устюжна),
1967, 28 января, с. 3.
Г. М. Карасева.
Гл. библиограф Вологодской
областной библиотеки
им. И. В. Бабушкина.


СОДЕРЖАНИЕ
Статьи и сообщения

Бобров А. В. Народный литературный музей в Дани­
ловском ........................................ ,..............................
Колесников П. А. К истории рода Батюшковых . .
14
•Фридман Н. В. К. Н. Батюшков в оценке В. Г. Бе­
линского . .................................................. ..... .
29
КорецкаяИ. В. Куприн и Л. Толстой
52
Храбровицкий А. В. «Пензенская кровь» (А. И. Куп­
рин и Пензенский край).............................................
69
Гура И. В. О романтических тенденциях рассказов
А. И. Куприна периода первой русской революции . . 74
Афанасьев В. Н., А. И. Куприн и киевская печать 90-х
годов (заметки).............................
88
В а н а г а с В., Страукайте Д. Винцас Петарис . .
97
Воспоминания. Публикации
Батюшкова Е. Н. О Федоре Дмитриевиче Батюшкове 109
Батюшков Ф. Д. Стихийный талант (А. И. Куприн) . 125
ПІ и р м а к о в П. П. Письма А. И. Куприна к И. А. Ле­
винсону ..............................................
150
К. Н. Батюшков и А. И. Куприн в местной печати (Биб­
лиография) ............................................................................ 173

К. Н. Батюшков, Ф. Д. Батюшков,
А. И. Куприн

ГЕ00186.
Сдано в набор 22. 12. 1967 г. Подписано к печати 21. 3. 1968 г.
Формат 60х84[1в. Бум. л. 5,5.
Печ. л. 11.
Тираж 2500.
Заказ 6769,
Цена 75 коп.

Областная типография, Вологда, ул. Калинина, 3.