И . ъ А Л К А
ПЕРВЫМИ
ВТОРОЙ
I HD




ИЗДАТЕЛЬСТВО «ФЕДЕРАЦИЯ»
МОСКВА
1931
Mama M".rati.ioeuv Улпа
Обмжка A. II. PaOuufeea
7.я
типография Моеобполигр.
«ИСКРА РЕВОЛЮЦИИ*
Москва, Филипповский, 13.
Уполн. Главлит № В—1054
ФОСП 540. Тир. 10.000 экз.
3. Т. 410.
Ст Ат В6 125 X П6 мм 8 п. л.
П Е Р В Ы Й — П А Р И Ж 18 8 1
Стояла майская ночь. Во влажном воздухе ник-
ли озябшие травы, цветы, и журчали чистые проз-
рачные ручейки. От кустов веяло прохладой, над
травой стлался холодный туман. Рассвет медлил.
Шульц, егерь 68-го прусского егерского баталь-
i на, стоял на часах не более чем в 300 шагах
вправо от цитадели Р. под Парижем... Он давно
уже стоял на посту и продрог. Изредка, разме-
ренно, твердыми шагами прохаживался взад и
вперед. Он был рад своему одиночеству. Он не
хотел никого видеть. Серые глаза его горели теп-
лым блеском и были окаймлены темными круга-
ми. Во рту было сухо и чувствовалась горечь.
Правая рука, сжатая в кулак, лежала на прикладе.
Он ничего не замечал. Он страдал. Страдал силь-
но, жестоко, до боли, от сознания, что он —
Франц Шульц, социалист, сознательный рабочий,
стоит вот тут, на пороге революционного Пари-
жа, с оружием в руках, как «чужеземец-завоева-
тель», тогда как этот Париж борется не на жизнь,
а на смерть... Впрочем, того Парижа уже нет... но
еще вчера ночью, еще сегодня... Теперь вместо
3
него город, залитый кровью и об’ятый ужасом.
Париж, справляющий тризну по разгромленным
«мечтателям».
Нервная дрожь пробежала по телу Шульца.
Горящие дома окрашивали багровым светом
предутреннее небо. Изредка ветерок доносил за-
пах гари и дыма. Перед ним внизу простирались
кусты, несколько поодаль широкая канава, де-
ревья, разлившаяся Сена... Влажные луга, плаку-
чие ивы, дороги, окопы... За ними Париж, гигант,
покрытый чешуей крыш.
На повороте Шульц на мгновенье остановился.
Темнота давила ему грудь. Тщетно искал он гла-
зами какой-нибудь светлой точки. Смотрел в сто-
рону Парижа. Кровь глухими ударами распирала
ему сердце. Все существо охватывало душившее
его возбуждение. Он чувствовал, что изнемогает.
Зарево от догорающих домов алело еще над
Парижем, но залпы уже затихали. Шульц безна-
дежно махнул рукой, изливая в этом жесте всю
свою горечь, беспомощность и тупую боль. Гор-
ло сжалось, слезы жгли глаза. Теперь, в эти бес-
конечно печальные минуты полного одиночества,
Шульц ясно понял, что после падения последней
баррикады он снова стал ничем, погибающим че-
ловеком, рядовым егерем, часовым—и только...
Сердце Шульца сжалось, губы задрожали. Тыся-
чи мыслей толпились у него в мозгу, и все они
сводились к одному': «Всему конец».
4
Внезапно вспомнились последние слова Ланге,
которые он сказал ему перед выходом на пост:
—• Коммуна пала; в 11 часов вечера взята пос-
ледняя баррикада... Расстреливают... Наши про-
пустили версальцев с северной стороны...
— «Наши», — задумчиво произнес Шульц.—
Какой наивный этот Ланге!
Шульц весь дрожал. Глядя на озаренное пожа-
ром небо, он чувствовал, как им все больше и
больше овладевает тоска, стремление итти туда,
в Париж.... покинуть пост, победоносную прус-
скую армию, Ланге и остальных.
«Поздно!»
— Зачем Ланге сказал это? Хотя... все-таки хо-
рошо, что он сказал. Они условились сообщать
друг другу все, что узнают нового.
Шульц вспомнил их последнюю встречу... Все
были там, т.-е. почти все. Вспомнил — и горечь
опять нахлынула на него. «Малодушные»,—мыс-
ленно усмехнулся он.
Он так им и сказал. Сказал, что они малодуш-
ные. Сказал, что ждать нечего, что революция у
них под носом. Пусть они теперь покажут, что
могут приносить жертвы... Говорил о том, что он
знает дорогу в Париж и что надо только захо-
теть— и в с'дну прекрасную ночь все они... Его
прервали. Улыбались. Крауле, артиллерист, даже
обиделся. Он говорил, что откуда-то свыше, яко-
5
бы из Лондона, получено распоряжение... <Э, че-
го там, из Лондона! Что знают английские това-
рищи! Вот они здесь, они могут здесь лучше,
правильнее оценить положение, и тот, кто дей-
ствительно революционер,—тому место на барри-
кадах... При чем здесь Лондон?»
Затем заговорил Вольф. У него выпуклый лоб,
большая, выдающаяся вперед нижняя челюсть.
Он говорил умно, кратко. Шульц любит, когда
говорят кратко. Вольф говорил так:
— Шульц прав. Революция здесь, у нас под но-
сом. Революции грозит опасность. Против Пари-
жа готовится всеобщее наступление, — а наша
задача... Парижане знают о нас и надеются... сле-
довательно, помощь должна быть не такой, ка-
кую представляет себе Шульц. Парижу нужна
внутренняя солидарность.
Шульц понял это. Но только на мгновенье. В
следующий момент он опять видел себя на барри-
кадах. В Париже... он, Франц Шульц, прусский
егерь... Да здравствует Интернационал!
Рассвет медлил. Шульц нервно, как зверь ib кле-
тке, обходил положенное пространство. Двад-
цать шагов вперед, двадцать шагов назад.
Строения форта, аллея, дорога, дальше — за-
росшая кустами насыпь, в стороне небольшое бо-
лотце, которое оставила разлившаяся Сена после
того, как в марте стаяли снега,
б
— Нет, оьон не правы... то-ссть теперь не правы,
в этом суть, — бормотал Шульц и, топая нотами,
стряхивал со своих сапог капли росы.
Ни одну мысль он не мог додумать до конца.
Его возбужденная фантазия громоздила крова-
вые картины. И в ту минуту Шульц во всем об-
винял этих Ланге.
«Ведь меня оскорбили на последнем собрании...
Но это не важно»...—«Собственно говоря, Ланге
был тогда прав, то-есть...»
Шульц опять предлагал пробраться в Париж,
бросить прусскую армию, пойти туда, на барри-
кады. Вот настоящий Интернационал! Шульц не
верил в то, чтобы прусская армия, поняв значе-
ние революции, отказалась ее пода|впять. Нет,
прусская армия будет воевать, когда до нее дой-
дет очередь. Шульц чувствовал, что даже его
держит своими немилосердными колючими ког-
тями дисциплина—даже его.
Шульц остановился, прислушивался, изредка
вздрагивая. В такие моменты он вспоминал, что
он — часовой, что скоро его сменят, что он пой-
дет в душное караульное помещение, очутится
среди солдат, в обществе своих неповоротливых
товарищей-егерей. Он уже не будет больше нае-
дине со своими мыслями.
Последние дни он не мог смотреть на людей.
Он ненавидел, избегал их. Страдал за них, за их
темноту. Ему хотелось крикнуть им: «Пойдемте
7
со мной... Париж зовет... Да здравствует комму-
низм! Да здравствует Интернационал!..» Но он
знал, что они лишь удивленно посмотрели бы на
него —• эти солдаты, сыны в поте лица трудящих-
ся отцов и матерей.
Шульц смотрел в сторону Парижа.
«...Согласно предписанию, часовой обязан, не
останавливаясь, ходить на скюем посту». Шульц
вдруг заметил, что он стоит на одном месте, и
лишь его мысли бешенд перебегают от одного
предмета к другому.
Он огляделся и снова стал медленно прохажи-
ваться вдоль аллеи. Шагнул раз, другой, втянул
шею в твердый воротник. Высвободившаяся мед-
ная петелька холодом, как стекающая капля во-
ды, защекотала под подбородком.
В ночи со стороны Парижа слышался треск зал-
псв.
... Это было в мае 1871 года.
Пушки уже давно замолкли. Трескотня ружей
еще доносилась некоторое время, но потом и она
затихла. С юга послышался треск залпов. И так
весь день. К вечеру стихло.
И стали приходить вести: «нет пощады. Тыся-
чи людей гибнут под залпами версальцев. В пе-
реулках Монмартра грязь красна от крови и ка-
налы окрашивают в алый цвет воды Сены».
8
Хоть бы одна пушка прогрохотала! Была бы
хоть какая-нибудь надежда. Л так — только ко-
роткие залпы. Выстрелы, вопли... и нет ответа.
И стоять тут, с ружьем на плече, ходить по мо-
крой траве... ночью, на определенном месте, раз-
меренным шагом, будто ничего не случилось!
Мак-Магон заявил парижским рабочим, что он
будет неумолим. Галифе обещал солдатам крови.
Тьер издал в Версале приказ: «Очистить Париж
и восстановить порядок!»
Версальская чернь вошла в Красный Париж и
восстанавливает «порядок». Прусская армия не
гступает в Париж. Прусская армия победила и
ищет контрибуцию побежденного. Но против ком-
муны она не идет. Это «внутренние дела» Фран-
ции. Пусть Версаль сперва подавит «бунт», а по-
том — уплатит.
Победоносная прусская армия тесным коль-
цом обложила Париж... Всрсальцы восстанавли-
вают в городе порядок.
Шульц все это хорошо знал. Те несколько че-
ловек, с которыми он поддерживал тесную связь,
артиллерист Крауле, капрал Ланге и Вольф были
социалистами-интернационалистами и с сочувст-
венным вниманием следили за парижскими собы-
тиями.
V
Они получали известия и от других военных
частей — и, по их словам, в штабах тоже были
товарищи, которые все время на-чеку. Но воен-
ное начальство тоже не бездействовало. Солдаты,
оказывается, имели много секретных сведений
о событиях дня. Они собирались кучками и об
суждали события. Шульц был активным членом
группы. В этом молодце гигантского роста горело
пламя юношеской стремительности. Товарищи
считали его слишком горячим, Шульц же осуж-
дал их от всей души за то, что они не настоящие
революционеры, что они меготовы жертвовать
всем.
68-м егерским батальоном командовал капитан
фон-Дерлиц, перешедший в начале войны в егеря
из кирасир и во многих отношениях оставшийся
настоящим кавалеристом, но егеря, участвовав-
шие вместе с ним в боях, научились любить это-
го рыжеватого, рослого, угловатого и несколько
неотесанного офицера.
В общем, фон-Дерлиц был недалеким, резким,
высокомерным человеком, высокомерным, как
всякий прусский юнкер, но он знал свое дело и
превосходно командовал батальоном.
Шульц служил в батальоне фон-Дерлица и вме-
сте с ним дрался в течение всей кампании. Фон-
Дерлиц знал своих солдат. Иногда он дружески
перекидывался с ними одним-двумя словами.
10
Ребята,—говаривал фон-Дерлиц, приказывая
что иибудь.
Фон-Дерлиц знал Шульца, считал его хорошим
солдатом и, хотя слыхал о том, что Шульц социа-
лист, но никак не хотел этому верить. В его моз-
гу сложились два определенных представления о
социалистах: это или опустившийся учитель в за-
саленном фраке, красном галстуке, с густой вскло-
коченной бородой, усталый, бледный, длинново-
лосый, или же грязный, серый, глядящий испод-
лобья бродяга, который, если1 не считать его-
длинного языка, вообще, ни на что не пригодный
человек. Шульц не походил ни на того ни на дру-
гого. Это был рослый парень, отличный солдат,
прекрасный стрелок, первый в походе и, вообще,
во всех отношениях настоящий вояка.
Пу как такой молодец может быть социалистом?
Фон-Дерлиц, вообще, считал бы личным для
себя оскорблением, если бы его солдат думал о
чем-нибудь другом, кроме того, какая честь и
счастье принадлежать к прусской армии. К тому
же и сам Шульц был одно время совершенно
другим. Его тоже увлек победоносный поход, и
он с радостью воевал против Наполеона 111.
Он побывал у Пауэна, на Сионских холмах, в
боях под Мецом и у Седана.
Когда победоносная армия церемониальным
маршем проходила на параде перед Фридрихом-
11
Карлом, Шульц едва мог удержаться, чтобы вме-
сте с ними не закричать: «hocht hoch! hoch!»
Но он сжал зубы. Маршировал. Смотрел вперед
и не кричал «hoch!»
Когда же мартовские дни принесли весть о
Коммуне, это весеннее восстание сразу отрезвило
Шульца. Верховное командование в своих сек-
ретных приказах предписывало командирам бое-
вых частей быть настороже и следить за своими
подчиненными.
Фон-Дерлиц в первую минуту даже и не думал
о том, что у него в батальоне может оказаться
неблагонадежный, но, чтобы удостовериться, при-
гласил к себе фельдфебеля.
— Кузманек, есть у нас в батальоне какой-ни-
будь такой «сицилист»?—полушутливо спросил он.
Поляк фельдфебель наморщил лоб:
— Не могу сказать, ваше благородие. Только
на-днях рядовой егерь Шульц чеерсчур усердно
об’яснял егерям в первой роте, что такое комму-
на.
После получасовой беседы Кузманек ушел от
фон-Дерлица в глубокой задумчивости.
Шульц был революционер, полный глубокой
веры и пламенного воодушевления. Он был столя-
ром и в поисках работы по своей специальности
об’ездил всю Европу. Ремесло свое он изучил в
Хемнице и работал в крупных мастерских. Он об’-
12
ездил северную Италию, побывал в Швейцарии,
во Франции, оттуда переехал в Англию и провел
полгода в Лондоне. Отсюда он был призван на
родину, на (военную службу.
Во время своих скитаний он встречался с людь-
ми, наталкивался на идеи, находившие живейший
отклик в его пробуждающемся сознании. Он чи-
тал, слушал лекции. Так он слушал и читал Пру-
дона, знал манифест Маркса и Энгельса. Все это
создавало для него, невидимому, ясную, ню все
же полную всяких смутных чувствований жизнь—
он называл себя сознательным революционным
пролетарием. В Лондоне он узнал значение рабочих
организаций, с фанатизмом пропагандировал ло-
зунг: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»
На зимних квартирах солдаты часто спорили.
Самым ярым спорщиком всегда был Шульц.
Узнав о бегстве Наполеона, Шульц воскликнул:
«Все коронованные кровопийцы должны после-
довать его примеру».
Наступила немая тишина и, вероятно, дело кон-
чилось бы для Шульца очень скверно, если бы ка-
прал Ланге не начал рассказывать какой-то длин-
ный, весьма наперченный анекдот, над которым
компания хохотала в течение получаса. Позднее
пришла весть, что Париж в руках вооруженного
народа. Шульц поправил принесшего это изве-
стие: «Не народа, дружок, а пролетарита» — с
13
ударением сказал он, потрясая своим большим ку-
лаком.	Г	* 
Фельдфебель Кузманек только насмешливо ки-
вал головой. «Да, да — рвань», — говорил он и
хохотал, при чем физиономия его раздувалась и
краснела—остальные следовали его примеру и
среди громорого хохота повторяли: «пролета-
риат». Ланге всегда предостерегал Шульца, но
тому было все patBHo, когда представлялся
удобный случай, Шульц так же мало задумывался
над своими словами. Солдаты его очень любили,
они не принимали всерьез его бунтарские замашки.
Шульц был самым высоким солдатом во всем
батальоне и, когда хотел, то делал чуть ли не по-
дул орааршинные шаги. Он был добродушный,
простой парень. Зная его вспыльчивый характер,
товарищи любили во время споров поддразнивать
его. С другой стороны, Вольф и Ланге были на-
стороже и постоянно одергивали Шульца.
Но события не прошли бесследно для победо-
носной армии. То в той, то в другой части вспы-
хивали политические споры. Отдельные проклама-
ции коммунаров попадали в руки солдат.
68-ой батальон расположился в деревне Эспер,
на юг от Сомона. Снег уже стаял. Равнина н скло-
ны холмов зазеленели.
Погода установилась, и крестьяне стали выез-
жать в поле; жизнь начинала пробуждать волю к
14
труду. В солдатах —ро-слых крестьянских немец-
ких парнях, заговорил инстинкт.
—• Хорошо итти по жирному полю за плугом,
под пенис жаворонков, когда с пашни подымает-
ся теплый пар, когда воздух мягок и упруг, как
грудь девушки...
С тоской смотрели солдаты вслед крестьянам,
выходившим на полевые работы, и невольно взды-
хали по родному дому. По вечерам собирались
кучками и пели песни.
Но стоянка в деревне душила Шульца. Жить в
городе—это еще куда ни шло... Но тут, в де-
ревне... Ходили слухи, что двинутся дальше. Куда?
И, подавляя вздох, Шульц думал: *-А что, если к
Парижу?»
В солнечный апрельский полдень солдаты без
дела слонялись по улицам деревни. Ходили груп-
пами, громко, сочно смеялись. Яркий солнечный
свет щекотал, возбуждая нервы.
Бездомная собака, поджав хвост, пробиралась
к середине улицы. Один из егерей кинул в нее
камнем. Собака на минут}' остановилась, потом
в испуге бросилась вперед, но другой камень упал
перед самой ее мордой. Она ш вернулась и опро-
метью кинулась назад. Солдаты увлеклись, они
кричали, захлебывались от смеха. На другой сто-
роне улицы стояла кучка деревенских девушек.
Те хихикали. В это время кто-то попал собаке
15
камнем в бок, она болезненно взвизгнула и опять
переменила направление.
Шульц стоял на крыльце, разговаривая с хозяи-
ном. Он коверкал французскую речь, помогая се-
бе руками. Он энергично жестикулировал, с го-
ловой уйдя в разговор. Говорили.о том, правы ли
парижане или нет, и хотят ли версальцы добра
народу. Коммуна прогонит бездельников-марки-
зов, положит конец финансовому господству бан-
киров...
Хозяин — низкий, подслеповатый, зар сший ще
тиной, длинноусый крестьянин, неопределенно
мычал и хитро то поддакивал Шульцу, то выра-
жал сомнение. Он удивлялся «пруссаку», защи-
щающему Коммуну', и, осторожно оглядываясь,
сказал: «Прекрасно, прекрасно, господин солдат,
но Коммуна хочет воевать, что будет тогда?»—и
следил то за выражением лица Шульца, то за сол-
датами... В этот миг Шульц заметил мечущуюся
по улице собаку.
Одна нога у нее была в крови, на спине зияла
большая рана. Жалкой, но бесконечно близкой
показалась Шульцу эта бездомная тварь, и глу-
боко в сердце Шульца шевельнулось сочувствие.
Шульц почувствовал, что этот гонимый зверь
с поджатым хвостом точно так же чужд всем, как
и он, Шульц... И взгляд его затуманился.
Хозяин счел этот момент как нельзя более удоб-
ным, чтобы ретироваться: пробормотал какое-то
16
извинение и скрылся в глубине двора. Солдаты
увлеклись травлей. Они заигрывали с девушка-
ми. Собаку трепал безумный ужас: она искала
спасения, камни градом сыпались на нее, пре-
граждая дорогу. Шульц в отчаянии смотрел на
представлявшееся его глазам зрелище, на эту же-
стокую игру и переживал весь ужас и всю без-
выходность положения собаки. Он обратился к
солдатам, стоявшим поближе к нему, но слова
его вызвали только смех.
Все обернулись к нему; собаке тем временем
удалось улизнуть. Заговорил Кузманек, который
тоже стоял в группе и, покручивая усы, смотрел
в сторону' девушек. <А тебе что, или эта собака
тоже пролетарий? ГТ глядите-ка на этого проле-
тария!» раздался громовой хохот.
Шульц побледнел. Хотелось сказать фельдфебе-
лю что-нибудь резкое, что-нибудь глубоко обид-
ное, но в охваченном гневом мозгу были только
обрывки мыслей.
В этот момент с другого конца деревни резко и
прерывисто зазвучал рожок: сбор. Солдаты пере-
глянулись. Федьфебель усмехнулся и сказал:
— Сбор, ребята. Собирайте пожитки. Будет
поход и немалый...
Солдаты единым духом рассыпались по домам.
Фон-Дерлиц проезжал верхом перед выстроен-
ным шеренгами батальоном. Он добродушно ру-
2 Первый второй третий
17
тался, похлопывая по шее лошадь, танцевавшую
па месте.
Шульц, как всегда, стоял на правом фланге.
Его разбирало любопытство. Что будет? Солдаты
говорили разное.
Тишина... В воротах дв' ров стояли кучками
крестьяне, глазевшие на солдат. Фон-Дерлиц ко-
мандовал. Он оглядел шеренги, затем резко, отры-
висто, острыми, как бы обкусанными словами
сказал:
— Солдаты! Мы пойдем дальше. Нас ждет но-
вая задача. Важная задача. Мы ее выполним
Это—’Приказ короля. Мы идем теперь к Парижу..
Сердце Шульца забилось. Радость охватила
его. Но он не слушал дальше. Солдаты горлани-
ли: hoch hoch! Раздалась команда, и батальон
двинулся а путь. Шульц шел в первом ряду. Шел
легким, размеренным шагом. К Парижу...
Села, через которые они проходили, Шульца не
интересовали. Позади оставались зеленеющие
кусты, перелески, живописные мосты, широко
раскинувшиеся, убегающие вдаль поля. Шульц
вспоминал о своем перизом пребывании в Париже.
«Париж — очаг революции:», — произнес он, но не
почувствовал всей теплоты этих ело®.
Что делает теперь Теодор Дюрибан? О, как го-
рячо цеплялся он за идеи революции! Что теперь
с ним? Наверное, дерется на баррикадах...
Все желания, вся тоска, томившие Шульца, все

рвалось к Парижу. Это било словно колеблемое
порывами дикого ветра пламя лучины. Всю доро-
гу он был весел, ничто не раздражало его. Теперь
он не жалел, что он солдат, прусский егерь. Эти
дни прошли перед ним, как один сплошной, по-
бедный праздник.
К Парижу!
Таял апрельский снег, падавший вместе с дож-
дем. Солдаты ругались. Они ругали позднюю
весну, но все же были в хорошем настроении. От-
ряд проходил по деревням. Возникали веселые
инциденты с застрявшими обозными повозками,
которые приходилось вытаскивать из глубоких
рытвин в размякшей глине. Во главе отряда вер-
хом ехал фон-Дерлиц с ротным командиром. Рот-
ный, барон Пик, был небольшого роста, черно-
усый лейтенант. Солдаты любили этого офицера
за то, что он всегда жил вместе с ними и ругался,
как простой фельдфебель. Он был сдержанный
поляк, мечтательно задумывавшийся над кружкой
с французским вином о прелестях морозной поль-
ской зимы. Фон-Дерлиц любил лейтенанта, хотя
и считал его недалеким малым. Он по-тсварище-
ски, но несколько свысока разговаривал с ним, и,
когда барон изредка выражал несогласие с его
мнением, Дерлиц заявлял: «Что вы, лейтенант, от-
куда вам это знать?» Шульц часто слышал их
разговоры. В походах до его слуха неоднократно
19
доносились отдельные фразы. Про себя он назы-
вал фон-Дерлица «гнусной мордобойной маши-
ной», а лейтенанта «бездонной бочкой». И, хотя
он вместе с ними сделал всю кампанию, считал их
чужими, врагами. Теперь он несколько критически
разглядывал офицеров и невольно прислушивал-
ся к их пустым разговорам. Когда солдаты затя-
нули песню, Шульц подтянулся и стал шагать так
энергично, что левый фланг, не поспевал за ним
сперва пыхтел, потом стал ругаться и, наконец,
отстал. Задние ряды ругали Шульца на чем свет
стоит, он же, не обращая на это внимания, шел
и шел.
Шел к Парижу...
По мере того как приближались к Парижу, воз-
буждение Шульца росло осе сильнее. Когда на
склонах дальних холмов, в искрящемся тумане
развернулся город, все в Шульце сразу осело.
Он опечалился и вечером долго говорил с Лан-
ге, который не менее его был наэлектризован
близостью Парижа. Батальон находился в преде-
лах расположения блокирующей армии и с трудом
передвигался в водовороте снующих во все сто-
роны военных обозов. Все время приходили раз-
ные известия. Селения становились все гуще и
гуще. Егеря поддразнивали обозную «кавале-
рию». Иной раз чуть не доходило до драки. Сре-
ди зеленых холмов стали все чаще попадаться
20
прелестные кокетливые виллы. Наконец прибыли
в деревню Д., и батальон расквартировался в по-
луразрушенной усадьбе. В тот же вечер Шульц
встретился с Крауле, который был здесь еще с
первого дня блокады Парижа. Крауле был артил-
леристом, его батарея стояла в этой деревне. Оба
очень обрадовались друг другу. Крауле поинтере-
совался, нет ли в батальоне единомышленников.
Шульц познакомился с Крауле, когда они вме-
сте, в одно время, поступили подмастерьями в
одну мастерскую и там (вместе читали и вместе же
пропагандировали идеи социализма. Шульц в тот
же вечер познакомил Крауле с Лянге и Вольфом.
Крауле сообщил весьма интересные и вполне ис-
черпывающие сведения о событиях последнего
месяца. Он рассказал, что через посредство одной
хуторянки, носившей в Париж молоко, завязал
сношения с одним из членов Центральной комис-
сии, и тот время от времени оповещает его о про-
исходящем, иногда посылает ему газеты и воз-
звания. Крауле говорил, что дело обстоит далеко
не так, как бы следовало. В Центральной комис-
сии нет единства, и во многих важных принципи-
альных вопросах она действует недостаточно ре-
шительно. Защита Парижа плоха.
Шульц слушал Крауле. В душе его зарождалось
болезненп е разочарование. Крауле говорил сдав-
ленным голосом; видно было, что ему и самому
больно.
.4
— Ведь здесь, в войсках, может найтись деся-
ток-другой сознательных пролетариев. Париж-
ский товарищ просил вести пропаганду в армии.
Это трудно. Прусская армия смотрит на Коммуну,
как на продолжателя войны. Командиры держат-
ся настороже. В 70-ой батарее нашли массу воз-
званий на немецком языке. Прислугу сменили.
Военный суд безжалостен. Всюду разнюхивают,
ищут. В каждом приказе есть какая-нибудь угро-
за. Но все-таки то там, то здесь находят воззва-
ния, да и потом сам Париж...
Когда друзья расстались, Шульц пошел прямо
но дороге. В одном месте он чуть было не нале-
тел на часового. Часовой заворчал, но Шульц не
обратил на него никакого внимания.
«Значит, это — Париж. Значит, Париж такой?»
Он был подавлен, опечален, озлоблен. Он обви-
нял людей. Придя и растянувшись на своей койке,
он засмеялся: «Глупцы, малодушные, они не по-
нимают Парижа!»
Батальон передвинулся ближе к форту Р. На-
чиная с этого вечера, он должен был нести окку-
пационную службу. Приближалась середина мая.
Париж гудел, как пчелиный улей. Странные слу-
хи ходили среди солдат. Париж не хочет' воевать.
Париж только не желает короля, Париж хочет
быть свободной республикой, свободной комму-
ной, хочет вольного труда. А в приказах прус-
22
ской армии Париж называли мятежным городом,
городом бунтовщиков.
Фон-Дерлиц обратился к солдатам с речью,
в которой, между прочим, сказал:
— Французы вполне заслужили свой позор;
с ни не могут справиться со своей чернью и так
долго канителятся с горстью бунтовщиков.
«Горсть бунтовщиков», — подумал Шульц, за-
крыв глаза, и ему представились парижские ма-
стерские, фабрики, многие тысячи рабочих...
Когда Шульца в первый раз отвели на пост, он
долго смотрел в сторону Парижа. Среди деревьев
виднелись разбросанные кое-где высокие строе-
ния и по-весеннему сверкающие крыши домов.
На куполе одного из здании гордо реяло красное
знамя.
Эти дни принести дурные (йести. В Париже была
попытка контрреволюционного выступления. На
улицах происходили демонстрации против Ком-
муны; в рядах национальной гвардии царила не-
уверенность.
В узком, длинном караульном помещении каж-
дый был чем-нибудь занят. Кузманек спорил со
старшим егерем Штейнером. Шульц чистил ружье
и прислушивался к спору. Речь шла о том, что на-
циональная гвардия—.скопище черни, так как без
офицеров нет армии. И, вообще, выборные офи-
церы— это не командиры, а бабы. Шульц, прн-
23
слушиваясь, следил за тем, как егеря все глубже
и глубже втягиваются в возбужденные споры и как
Штейнер чувствует, но не может выразить, по-
чему не годятся старые офицеры в новой армии.
Старший егерь хотел доказать, что важен не офи-
цер, а важно, чтобы солдат сознавал, за чти он
воюет. Штейнер из кожи лез, желая как можно
пол1нее высказать это, но заикался, мямлил, и у
него ничего не выходило. Кузманек следил за
каждым его словом, а затем, вдруг, выпучив глаза,
строго спросил: «Это что еще за бунтовщические
разговоры? Стало быть, когда тебе прикажут
стрелять в родного отца, ты что сделаешь? Либо
есть дисциплина, либо нет». Все притихли. Стар-
ший егерь, краснолицый, белокурый гигант Штей-
нер, замолчал. Светло-голубыми глазами он обвел
товарищей, затем долго упорно смотрел в землю.
Вокруг спорщиков сидели солдаты. Одни хихи-
кали, другие серьезно смотрели перед собой. Это
были старые, привыкшие друг к другу егеря и
унтер-офицеры, вышедшие из их же среды. Они
вместе начали службу. Коренастый, лысый, без-
усый и безбровый Киппих взвизгнул и, полуобер-
нувшись, фальцетом прокричал, делая смешную
рожу: <Что правда — то правда, я еще могу пред-
ставить себе солдат без офицера, но без фельд-
фебеля никак». Все посмотрели на Кузманека.
В углу засмеялись. Шульц не принимал участия в
разговоре. У него было слишком тяжело на серд-
24
це, чтобы его могла развлечь вспышка непринуж-
денной веселости солдат. Он думал о Париже.
— Стало быть, дела плохи. Разногласия. Если
бы я был там...
И всю силу своего подавленного гнева он обра-
тил на неуклюжее ружье, начищая его до блеска.
Резервная рота была размещена в верхнем эта-
же длинного казенного здания. Импрсвизирован-
иые нары и длинные, на скорую руку сколоченные
столы были окружены солдатами. Шульц лежал на
койке. Лежал навзничь, растянувшись, и смотрел
на . потемневшие балки потолка. Только бы на
один день выйти за линию часовых, перескочить
через ров, обогнуть то болотце, а там, через до-
щатые заборы, изгороди, сады, через невысокий
под’ем, в город... Потом... Но ведь это же невоз-
можно!
Что делают лондонцы? А немецкие рабочие, не-
ужели немецкие рабочие молчат?
В это время слуха Шульца коснулось слово:
коммуна. Он оборвал свою мысль и стал прислу-
шиваться. Кузманек восседал в конце стола. Возле
него стоял егерь Штейнер. Солдаты в беспорядке
сидели на лавках. Шульц обернулся в ту сторону.
Говорил Кузманек.
— Ведь это так просто,— сказал он в пояснение
чего-то.— Прежде всего, они хотят разграбить
казну’, чтобы государство не могло платить кон-
25
трнбуцин, а когда с этим покончат то те, кто
набьет себе карманы, улизнут, а рвань рванью и
останется.
— Ну, ну,— сказал Штейнер,— во-первых, куда
им бежать? К нам? Мы их изловим. Да они, как
видно, не особенно-то собираются бежать.
Кузманек не обратил внимания на слова Штей-
нера:
— Говорят, что в расположении 9-го полка пой-
мали двух «товарищей». У них были заграничные
паспорта и у каждого по мешку золота. Они хо-
тели подкупить часового, чтобы тот их пропустил.
— Ложь! — громко произнес Шульц.
Наступила тишина. Каждый ждан, что вот-вот
разразится скандал, но Кузманек ограничился
улыбкой:
— Защищает своего брата,— насмешливо про-
говорил он.
Шульц сел на койку и почти печально, но с без-
граничным спокойствием посмотрел в упор па
Кузманека.
— Эх, если бы мне дали этот мешок денег
даже если бы полмешка дали! Эх, ребята, уж
угостил бы я вас!— взвизгнул лысый Киппнх. —
Немало телят зажарили бы! Помните под Ме-
цом...— и он стал рассказывать о каком-то дав-
нишнем приключении.
Шульц вышел из помещения, спустился по лест-
нице и, миновав грязный двор, пошел в сад. Солть
26
це мягко грело, воздух был пропитан влажным
запахом свежей земли. Фруктовые деревья в саду
стояли белые ст цветов. Шульц удивился царив-
шей в природе тишине; его поражало, как может
быть такой покой в то время, когда люди так ис-
ступленно, так безжалостно бсрются.
Он зашел под деревья, глубоко вдохнул в себя
воздух. Его возбуждения не могла ослабить даже
эта тишина. В этот миг Шульц ясно почувствовал,
что дни солдатского безделья слагаются из исто-
рических минут. Он был один и неуверенными ша-
гами направился под мягкой тенью деревьев в глу-
бину сада. Вдруг он услышал за собой шаги.
Обернулся. Это был старший егерь Штейнер.
Унтер-офицер представлял собой сплошное сму-
щение. Наконец, он, как бы через силу, произнес:
— Слушай, Франц, нс пойми меня неправильно!
У меня к тебе просьба. Я знаю, что ты—социалист
и что ты знаешь, как и что. Я хочу тебя попро-
сить, чтобы ты мне раэ'яснил, — он замялся,—
знаешь, этот гнусный поляк всегда поднимает
этот вопрос.
В мозгу у Шульца принеслись слова Крауле:
будь осторожен. Но, заглянув и честные глаза
Штейнера и в его почти просящее лицо, он понял,
что Штейнера бояться нечего. Он спросил:
— Что ж ты хочешь знать?
Штейнер об’яснил, что когда он был на земля-
ных работах — до войны он работал где-то на по-
27
стройке железной дороги —там был один социа-
лист, он иногда ораторствовал, но тогда Штейнер
был еще молод, он не ходил на собрания. А теперь
война и революция — эти последние события про-
будили в нем интерес, и на некоторые вопросы, на
самые простые вопросы он и сам сумел найти от-
вет.
Они присели на выпавшую нз забора доску.
Штейнер опустил голову на руку. Шульц оживился
и заговорил. Продуманные, но ни перед кем не
высказанные мысли...
— Но скажи, друг, — перебил Штейнер, — по-
чему вон те (он указал пальцем через плечо в сто-
рону Парижа) не могут столковаться? Почему они
тянут в разные стороны? Спорят, говорят речи, но
не делают дела? Они хотят завоевать весь мир, а
сами между собой...
Шульц опять почувствовал беспокойную грусть.
Он хотел найти какое-нибудь сильное, уверенное,
успокаивающее слово. Не отговорку, не обвине-
ние, а причину, и не мог...
Шульц молчал.
С улицы доносились звуки послеобеденного
сбора. Оба егеря вскочили на ноги и быстрым ша-
гом, чуть не бегом бросились по направлению к
казарме.
Однажды ночью Шульц проснулся от сильной
канонады. Солдаты повскакали с коек и вышли.
28
Сначала шла только ружейная перестрелка, затем
заговорили и пушки. На другое утро пришел
Крауле и сообщил, что версальцы начали наступ-
ление и газеты полны угроз. Наступающие ли-
куют. Национальная гвардия не защищает города
с должной энергией и шаг за шагом отступает.
Часть Парижа уже в руках версальцев...
Бой разгорался, и всю ночь и почти весь день
грохотали пушки. Крауле рассказывал, что в од-
ном месте из осаждающей армии был выведен
прусский полк и версальцы неожиданно прорва-
лись через эту брешь. В Париже горят целые квар-
талы. Крауле обещал время от времени сообщать
о положении. Но больше он не приходил.
В этот день в приказе по батальон)' солдаты
прочли, что без разрешения никто не должен по-
кидать расположения батальона и с 6 часов вече-
ра каждый должен находиться в помещении.
Шульцу казалось, что его запирают. Ходили вся-
кие слухи. Солдаты собирались кучками. Один го-
ворил, что версальцы решили истребить всех ре-
волюционеров. На это другой заметил: «Ну, тогда,
по крайней мере, заключим мир и пойдем по до-
мам».
— Ты заключишь мир, ты, дурень!—-пробормо-
тал молчаливый Бернгард, «великан» из 3-го
взвода.
Лаше принес новые вести. Обозный унтер-офи-
цер говорил, что в окрестностях опять разраста-
29
ется восстание, что крестьянство не доставляет
продовольствия и Версаль. У Шульца вновь вспых-
нула надежда.
Так продолжалось три дня. Каждый орудийный
выстрел впивался острым ножом в его сердце,
каждое радостное известие облегчало его. Эти три
дня вконец истрепали его нервы. Днем солдаты
сидели перед казармой и молчали или обсуждали
положение, гадали насчет калибра пушек и даль-
ности боя. Ждали исхода сражения.
На третий день после обеда Ланге вызвал Шуль-
ца в сад. Там ждали Крауле и Вольф. Крауле был
бледен и возбужден; он говорил, задыхаясь, и ча-
сто спрашивал, нет ли поблизости офицеров.
Он рассказал, что старуха-молочница больше
не бывает в городе: с тех лор как начался бой,
она не может попасть туда. Тот член Централь-
ной комиссии, с которым Крауле поддерживал
сношения, пенал в плен и был на месте расстре-
лян. В него всадили пятнадцать пуль. Сегодня ве-
чером будет окончательный бой — сегодня все
решится. Все это знают. Версальцы неожиданно
получили большое подкрепление, национальная
гвардия потеряла голову—нет единения.
— Но борьба еще не окончена, — нервно пре-
рвал Шульц. Ему не хотелось верить, что дело
обстоит так плохо. Ланге засыпал Крауле вопро-
сами; он говорил нервно, возбужденно. Затем
Крауле неожиданно попрощался, (выпрыгнул че-
30
рез дыру в заборе и скрылся за поворотом до-
роги.
На обратном пути Шульц со злобой сказал
Ланге:
— Этот Крауле— никчемный болтун. Разве это
революционное сознание? Откуда он знает, что
всему конец?
Настроение Ланге тоже упало. Он шел, погру-
женный в мысли, но теперь изумленно и вместе с
тем любовно взглянул на гордого непреклонного
Шульца. Он был тронут и мягко сказал:
— Оставь, Франц! К чему это?
От этих слов Ланге и от его голоса Шульцу
стало больнее, чем если бы его обругали. Он по-
нял, что все тщетно. Париж погибал в предсмерт-
ной агонии.
Капрал Вирт выкликнул Шульца на утреннюю
смену. Кузманек проверил ружья и патроны.
Шульц даже радовался этому назначению. По
крайней мере он будет ближе к Парижу, будет
чем-нибудь занят. Бездействие угнетало его. Слу-
шать разговоры егерей, ждать, ждать, надеяться
и разочаровываться. Встреча с Крауле грызла его.
Он презирал Ланге, самого себя, все это раздра-
жало, все дергало нервы, портило на1строение. Он
казался себе несчастным. Слушал, когда читали
приказ, но мысли его были где-то далеко. Он рано
пошел спать и, сам того не ожидая, почти сейчас
31
Же Заснул Мертвым сном, как засыпают изнурен-
ные больные.
Во сне видел, что он на баррикаде, на широкой
большой улице, кругом дымятся развалины до-
мов, трещат выстрелы. Он заряжает и стреляет.
Версальцы подвигаются вперед. То здесь, то там
появляется лицо, кэпи версальца... Он стреляет.
Как он их ненавидит!.. Ведь это те самые негодяи,
которые трусливо отступали в течение всей кам-
пании. Это гнусная чернь, разбитая армия! Подле-
цы!.. Он стреляет. Ждет, кто-нибудь упадет... Но
нет. Пуля останавливается в воздухе. Он опять
стреляет... Пуля останавливается на некотором
расстоянии от первой. Стреляет и заряжает сно-
ва. Так же! Он стреляет до изнеможения; на лбу
у него выступает холодный пот. Солдаты в си-
них кэпи с дикими выкриками неуклонно прибли-
жаются... Вот кто-то выбивает из его рук ружье...
Ведут его... — Как странно, —• думает он, — его
ведут под конвоем — «эти» — но как же это так,
с какой стати он подчиняется... и сразу им овла-
девает бесконечная горечь. Он взглядывает на не-
бо, по которому сплошными полосами бегут ту-
чи. Становится ясно, что все они умрут, и от это-
го на душе становится веселее. Вдруг он, посколь-
знувшись на выпуклом камне мостовой и почему-
то обратившись к товарищу, как-то спокойно,
даже весело, шепчет ему; «Вообразите, товарищ,
теперь мы умрем, умрем». Он ожидает, что това-
32
рищ улыбнется и скажет что-нибудь теплое, ус-
покаивающее, что-нибудь необычайно хорошее.
Но тот не отвечает и лишь немного погодя бор-
мочет: «Убирайтесь вы к чорту со своими пред-
сказаниями».
Шульц глубоко обижается. Слова товарища
особенно оскорбляют его, потому что в это мгно-
венье он узнает в говорившем Дюрибана... — Зна-
чит и он, — думает Шульц, — значит, он ренегат.
Тут картина меняется.
Они выходят на поле, и там их выстраивают
у какого-то забора. Местами забор густо зарос
мхом. В стене над забором окошко, и н нем бле-
стящие стекла. Шульц думает, что при расстреле
пулями разобьются стекла, ио в это мгновенье
позади его грохочет выстрел, мороз пробегает
по его коже, он хочет прыгнуть и... просыпается.
В казарме никого не было. Через окна прони-
кал холодный воздух. Свет прыгал по потолку.
Шульц встал и осмотрелся. Комната была пуста,
и стекла в окнах почти все разбиты. В это мгно-
венье раздался неимоверный грохот, и оставшие-
ся еще в окнах стекла со звоном посыпались на
пол. Шульц в испуге накинул на плечи шинель,
соскочил с койки и с дико бьющимся сердцем сбе-
жал с лестницы. Внезапные вспышки разрывали
на клочки полненное небо, орудийные залпы со-
трясали землю и воздух. Шульц дрожал, как в ли-
хорадке. Ночной кошмар не кончился.
3 Первый второй третий	«	23
На дворе был весь батальон. Солдаты СТОЯЛИ
кучками и, чтобы лучше слышать друг друга, го-
ворили резким шопотом. Все смотрели в сторо-
ну Парижа. Взрывы повторялись, и с каждым
взрывом загорались новые дома. Небо над горя-
щими домами пылало. За.тпы то смолкали, то
возобновлялись, и Шульцу казалось, будто вол-
нуется огненное море. Вдруг послышался вопль,
словно тысячи глоток, словно тысячи и тысячи
людей кричали в паническом ужасе, в паническом
бегстве... Шульц смотрел на далекие пожары, на
зловещее небо, прислушивался к треску выстре-
лов, к постепенно замолкающему эху тяжелых
взрывов, к разговорам солдат.
— Конец, — говорили солдаты. Взрывают по-
роховые склады,— конец.— И в их голосе не было
насмешки, а скорее какое-то невольное преклоне-
ние перед чем-то неудавшимся, мало понятным,
но все же великим. Силы покинули Шульца. Он
крадучись пробрался обратно в помещение. По-
стоял немного перед койкой, затем, бросившись
на постель, долго, беззвучно рыдал.
Рано утром рота выстроилась на смену караула.
Была непривычная тишина в рядах, но все шло
гладко. Даже Кузманек позабыл о своей постоян-
ной привычке поддразнивать солдат, — а об этом
он почти никогда не забывал. Прежде, чем тро-
нуться в путь, выслушали приказ. Ночью было по-
34
лучеНо распоряжение выставить караул более гу-
стою цепью и удвоить часовых; поэтому карауль-
ный участок роты уменьшается вдвое против
прежнего, и караул выставляется влево от форта.
Шульц слушал приказ и думал: «К чему эта из-
лишняя осторожность? Ведь всему конец... Умни-
чают господа офицеры...» Но вдруг что-то заста-
вило его прислушаться. Ротный писарь монотонно
читал приказ:
— Часовые должны исполнять свои обязанно-
сти с удвоенным (винманием и прислушиваться к
каждому подозрительному шороху. Ночью не-
однократно имели место нападения на часовых
прусской армии, а на участке, занятом Х-ом пол-
ком, были тяжело ранены двое часовых. Поэтому,
часовому разрешается после однократного оклика
пускать в ход оружие, не ожидая выяснения при-
чины подозрительных явлений. По тревожному
выстрелу весь караул в полном составе должен
немедленно явиться на место тревоги.
«Что за чорт», — подумал Шульц. *
Раздалась команда.
Шульц машинально маршировал и шел тпереди
солдат. В прохладной аллее, тянувшейся от фор-
та, канонада была слышна еще лучше.
В напоминавшем катакомбы, придавленном тя-
желыми сводами помещении каземата Шульц по-
ставил ружье в станок и заметил его. Он — № 3.
Четыре раза надо было ему выходить на пост.
8»
35
Первую смену • выводил фельдфебель. Ружья
все время были заряжены. У солдат было припод-
нятое настроение. Близость боя проникала в кровь,
вызывала возбуждение, заставляя напряженно
биться сердце. Шульц двигался, как тень. Кажд> е
громкое слово вызывало в нем боль.
После'обеда Ланге отозвал его в сторону. Лан-
ге был бледен, в его глазах светилась лихорадоч-
ная усталость.
Он говорил быстро:
— Смотри, брат, офицеры все время проверяют
посты, но если наткнешься на беглеца из Парижа,
то пропусти... понимаешь?
— Понимаю, — отвечал Шульц. Как же я
узнаю беглеца? А что если офицер или версалец?
Ланге задумался. Она нервно закусил губу:
— Это правда... это трудно... Но... знаешь что?
Когда будешь кричать «стой! кто идет?» — по-
тише добавь:—камэрад, и если беглец услышит,
то подойдет: смотри только ночью берегись. Днем
и так увидишь. Только ночью... смотри, не нат-
кнись па офицера. Много народу бежит?
— Немного, но бывает. У Крауле батарейцы
уже говорили с такими беглецами. Часовой за-
держал, а наш отпустил их, не выдали.
— Что они говорят?
— Ужас... их убивают сотнями. Самый крс не-
жадный— это какой-то Галифе.—Ланге оборвал
речь: — Ну, я пошел.
Шульц вскинул глаза и, хватаясь за последнюю
надежду, обратился к Ланге:
— Скажи, Ланге, неужели в самом деле, в самом
деле всему конец?
— Как конец?—спросил Ланге.
— В Париже... — простонал Шульц.
—. Да, друг. В Париже покуда ©сему конец. Па-
риж пал, и теперь победители справляют тризну.
Но нс будь ребенком. Париж, только Париж. А где
же весь мировой пролетариат, англичане, наши?
Разве идею можно убить?
Ланге умолк. Наступила тишина. Странно: два
немецких егеря стояли у парижского форта. На
них были королевские мундиры, а под ними го-
рело глубокое человеческое чувство свободы.
Сердце Шульца согрелось, просветлело от слов
товарища. Они распрощались. Ланге исчез за
стеной, Шульц глядел ему вслед. И великую бла-
годарность чувствовал он в этот момент к Ланге,
чувствовал, что Ланге — настоящий, убежденный
революционер и прекрасный товарищ.
Шульца вывел на пост фельдфебель. Беря
ружье, Шульц еще раз подумал: «Разве идею
можно убить?» — и с облегчением вздохнул. По-
ка часовой сдавал пост, о<б‘яоняя ему, что надо
делать, и указывая .подлежащие охране строения
и места, Шульц думал совсем о другом. Он очнул-
ся только, когда фельдфебель опросил:
37
— Ну, понял?
— Так точно, — отчеканил Шульц, сознавая
только, как хорошо остаться одному, никого не
видеть. Он вспомнил, что говорил предыдущий
часовой, пробормотал про себя пароль, чтобы не
забыть его, и опять подумал: «Как он говорил...»
Под медопеки.м фортом версальцы стреляли в
часового... Сугубое внимание и — «часовой имеет
право передвигаться в обе стороны на расстояние
25 шагов...» По ту сторону рва слева стояли фран-
цузы. «Задерживать всякого, переходящего сто-
рожевую линию и, в случае подозрительных яв-
лений, немедленно прибегать к оружию. Стрелять
в кусты».
Но к чему вся' эта церемония? Вздор! Кто мо-
жет притти из Парижа? Здесь только крестьяне
пасут коз. To-есть... ведь слева стоят французы...
да, но это же версальцы. Шульц вздрогнул, начал
ходить взад-вперед. Солнце взбиралось вверх по
небосклону. Шульц считал шаги: раз, два, три —
восемнадцать, — он повернулся. Яркая зеленая
трава была вытоптана.
«Словом, слева версальцы... палачи...» Шульц
осмотрел затвор ружья. Внимательно огляделся
вокруг и потом долго смотрел в левую сторону.
Шло время. В эти часы над Парижем царила
абсолютная тишина.
Шульц стоял на небольшой полянке. Кругом
кусты, а спереди, со стороны Парижа, глубокий
да
широкий ров. Слева — разрушенная стена, за нею
опять кусты, замшелые камни, дальше заборы,
а там недалеко и Париж... Шульц хорошо заме-
тил все. Он все внедрял в свою память, как и по-
лагается честному часовому.
К смене вышли и офицеры. Они прошли вдоль
всей сторожевой линии. Фон-Дерлиц, ротный ко-
мандир и какой-то чужой штабной офицер в под-
зорную трубу смотрели в сторону Парижа, тихо
разговаривая. В это время снова возобновились
залпы, которые, — это было уже ясно для всяко-
го, — свидетельствовали о расправе, чинимой по-
бедителями. Шульц невольно подошел поближе
к офицерам и ему удалось кое-что расслышать из
их беседы. Упоминали о каком-то Галифе — это
имя уже было знакомо Шульцу — офицеры назы-
вали цифры — можно было понять, что речь идет
о числе расстрелянных. Штабной офицер стэком
сбивал верхушки высоких стеблей травы. Видно
было, что он нервничает и что происходящее вы-
зывает в нем неприятное чувство. После одного из
залпов фон-Дерлиц обратился к штабному офи-
церу с каким-то вопросом. Тот громко ответил,
и ответ его был слышен далеко.
— Палачи, — произнес он и, отняв от глаз под-
зорную трубу, повернулся к Парижу спиной.
Солдаты ходили, опустив головы. В эти минуты
каждый думал, что ТО. что теперь происходит в
39
Париже — не война, а борьба, борьба за цели, не
имеющие ничего общего с целями иоходов коро-
левской армии.
Когда Шульцу надо было в третий раз выйти
на пост, его вел капрал Вирт, с которым они вме-
сте начали военную службу и вместе провоевали
всю победоносную кампанию. Вирт был ремеслен-
ник, предприимчивый, самостоятельный человек,
относившийся с недоверием, со злобой и с неже-
ланием понять всякую более или менее глубокую
идею.
Ночь была совершенно темная. Было сыро и
свежо. Когда перевалило за полночь, луна скры-
лась. Капрал разводил Шульца и вместе с ним
пошел по линии часовых. Шульцу хотелось спать,
он дрожал от пронизывавшей сырости. Одолевала
зевота. Он машинально шел за капралом. Тот
сменял посты один за другим. Повторялись паро-
ли, и сменные часовые, громко стуча сапогами и
поглядывая на форт, шли* за капралом. При цере-
монии не было произнесено ни одного лишнего
слова. Это придавало поздней ночной службе
торжественный характер. Когда Шульц принял
пост, он внимательно осмотрелся, стараясь вос-
становить в своей памяти знакомую картину.
Кусты, стена, ров, изгородь.
Шульц остался одни и машинально зашагал по
знакомой вытоптанной тропинке. Тр;иьа стала еще
40
влажнее. В_некоторых местах каблуки сапог вли-
пали в грязь; это заставляло несколько изменять
направление. Он стал ходить ио траве. Время шло.
Минуты тянулись медленно, мучительно, словно
часы. Шульц взглянул на небо. Далеко, далеко,
среди облаков, неуверенно поблескивала одино-
, кая звездочка. Шульца охватила непреодолимая
грусть.,
Он понял, что все свободное, ясное, человече-
ское слишком далеко от него и Парижа.
Вдруг он пришел в себя. Внезапно, совершенно
неожиданно его слуха коснулся какой-то шорох.
Сразу с н даже не разобрал, в чем дело. Не понял,
остановился, затаил дыхание. Стал ждать.
— Кто-то ходит в кустах, — решил он. — Лга.
Теперь вода заглушает шаги. Даже не один... не-
сколько, слышно дыхание нескольких человек,
шопот. Вот треснула сухая ветка.
Сердце Шульца сжалось. В груди затрепетал
какой-то тяжелый мешок. Шульц всеми силами
удерживал дыхание; ему казалось, что грудь его
еог-вот лопнет. Теперь неопределенный шум стал
еше яснее, и Шульц решил, что виновник этого
шума подходит ближе и ближе. Вот он вылез из
рва — вот уже добрался до кустов. Вот вышел на
эту сторону. Чтобы не задохнуться, Шульц глу-
боко втянул в себя воздух.
— Стой, кто идет? -закричал он, но голос
прозвучал так хрипло, что он сам удивился.
В мозгу промелькнуло: «Боюсь я, что ли?> Эта
мысль взбесила его, и он снова, но на этот раз
уже злобно и твердо, выкрикнул:
— Стой! кто идет?
< Балуют господа офицеры. Ну, погоди, — поду-
мал он, — уж я тебе задам. Не верят мне, контро
пируют».
Эхо замерло, но никто не откликался.
— Кто там? — опять крикнул Шульц, но теперь
уже совершенно спокойно.
— Пароль...
Что-то опять зашевелилось, и Шульц будто бы
даже услыхал шопот, разговор. Шульц терял са-
мообладание, рука его потянулась к затвору
ружья. Он чувствовал, что изнемогает. Вдруг ему
пришло в голову: «А вдруг это беглец из Пари-
жа?» Но он никак не мог на этом сосредоточить-
ся. Он видел только опасность. «Французский
патруль — убийцы, только они могут быть», и он
не мог отделаться от этой мысли.
— Два шага вперед! — крикнул он в темноту'.
Что-то захлюпало в воде, затем все смолкло. Се-
кунды казались часами, а Шульц все ждал. Он
сделал два шага вперед, хотел сказать что-то твер-
дое, решительное, но слова вылились в совер-
шенно другое:
— Кто ты? Отвечай. Человек... камарад.. това-
рищ, — мягко добавил он и ждал.
— Товарищ! — снова выкрикнул он, выкрикнул
не грубым, солдатским, а каким-то просящим го-
42
лосом. Подумал: «Может быть, это бездомная
собака». Было тихо, только лихорадочное воз-
буждение вздымало грудь. Вдруг он ясно понял:
«Проверяют подлые, хотят поймать меня»... сде-
лал еще два шага вперед, схватил ружье и крик-
нул.
— Выходи! пароль!., раз, два...
В кустах послышался сухой треск, будто кто-то
взводит затвор.
«Версальцы застрелят», — подумал Шульц.
Он вскинул ружье к плечу и выстрелил в ту
сторону, откуда донеси лея шорох.
—• К дьяволу... — он быстро опустил ружье и
сменил патрон. За выстрелом последовал резкий
вскрик, затем из кустов выпрыгнула темная фи-
гура и, пробежав несколько шагов по поляне,
упала в траву. Шульц по бегу понял, что неизвест-
ный ранен. Он быстро, по предписанию, отбежал
на свое место и опять стал, готовый к новому
выстрелу. Напряженно выпучив глаза, он различал
во мраке судорожно извивающегося в траве чело-
века. Он не мог, как следует, понять, что проис-
ходит. Чувствовал, что покончил с врагом, но
еще чего-то ждал.
Со стороны караульного помещения послышал-
ся шум и топот бегущих людей.
Услышав выстрел, егеря выскочили из карауль-
ного помещения. Первым прибежал дежурный ка-
43
прал Вирт. Шульц чувствовал, что он бледен. Все
чувства замерли в нем. Мелочи приковали к себе
его внимание. Недодуманные до конца и совер-
шенно неподходящие к момент)' мысли проно-
сились в мозгу. Шульц показал прибежавшим в
ту сторону, где лежал в агонии незнакомец. Кап-
рал быстрыми шагами прошел туда и опустил на
траву фонарь. Прибежали санитары с желтыми
Сморщенными от сна лицами и склонились над
раненым.
Шульц пришел в себя и заметил, что рассветает.
В странный, болезненно-серый цвет окрасилась
даль, проглядывавшая между кустами и деревь-
ями.
Светало.
Приходили солдаты. Капрал так и сыпал про-
клятиями. Шульц не понимал, почему. Затем, точ-
но его подтолкнули, подошел к раненому. В по-
лумраке занимавшегося утра странным казался
желтый свет фонаря. Широко раскрытыми от
удивления глазами поглядел кругом и подумал:
«к чему этот фонарь? Или, по крайней мере, пусть
бы не рассветало...» Но почувствовал, что дело
не в этом, что не это наполняет его существо.
На раненом была рабочая блуза, солдатское
кэпи и гвардейские шаровары с лампасами. На
икрах были короткие, застегнутые на пуговицы
гетры. На груди широкая красная кокарда. Теперь
она была испачкана кровью и прилипшей трав й
н
Человек был в грязи, промок и только расстёгну-
тая рубаха была суха, на груди ни телись красные
пятна. Одна рука была ранена, вероятно еще не-
сколько дней тому назад, потому что на тряпке,
которой она была обвязана, засохла кровь.
Шульц не знал, что с ним творится. В глубине
его сознания какой-то ураган, непреодолимо и
будто издеваясь, смел в одну кучу обрывки его
мыслей. Ясно почувствовал жестокую трагичность
своего положения. Беспомощно стоял на одном
месте, хотел было чем-то возмутиться... Но чем?
чем? И вдруг какой-то издалека пришедшей
мыслью понял: самим собой — Шульцем.
— О, подлец! — простонал он.
Капрал склонился над раненым и осторожно рас-
стегнул блузу на его груди. Пуля застряла в реб-
рах. На белой коже зияла большая рана. Разор-
ванные клочки мяса и кусочки раздробленной
кости торчали на краю ее. Кровь сочилась мед-
ленно, едва-едва заметной струйкой. Шульц дет-
ски-беспомощно подумал: «внутреннее кровоиз-
лияние».
Принесли носилки. Санитары развернули чистые
бинты и стали перевязывать раненого. Шульц
смотрел в желтое, мертвенно-бледное лицо чело-
века, и его как воск желтая кожа еще резче под-
черкивала черноту покрывавшей щеки щетины.
Взгляд Шульца скользнул по раненому и оста-
45
НоЙился на его руке. Рука, несовсем сжатая к ку-
лак, свисала с носилок, это была сроднившаяся
с инструментом рука. Шульц подумал: <И теперь
эта рука остановится!» Кто-то громко сказал, что
перевязывать незачем. Раненый глухо, с хрипом
застонал, вытянулся, собрал последние силы,
обзел глазами стоявших возле людей и начал дро-
жать. Шульц хотел сказать, чтобы раненого унес-
ли, и не мог. Санитар влил в рот французу сквозь
стиснутые зубы воды, и тот пил большими, жад-
ными глотками, набирая в свистящие легкие боль-
ше воздуху, чем проглотил воды. Это заметно
облегчило его. Его прикрыли темным одеялом.
Солдаты отступили назад, круг несколько расши-
рился. У носилок остался один санитар. Раненый
повел головой, его кэпи скатилось в траву. Влаж-
ные волосы упали на прорезанный синими жилка-
ми лоб. Он быстро облизал языком высохшие гу-
бы. Вдруг взгляд раненого остановился на Шуль-
це. Шульца обуял ужас. Бледный, как стена, обес-
силевший, стоял он рядом с капралом. Раненый,
повидимому, понял, кто в него стрелял. Он рез-
ким движением приподнялся на локте и видно
было, что он напрягал последние силы. Вытянул
шею и быстрыми, обгоняющими друг друга сло-
вами захрипел, обращаясь к Шульцу:
— Ты... ты... несчастный... Ты не думай, что
многого добился... ничего ты, ничего не достиг...
Раб!., ты убил мое тело, но идею...
46
Ок Ес Докончил, грудь опустилась, глава зака-
тились, и изо рта густой струей хлынула кровь.
Не отрывая глаз, Шульц смотрел на умирающе-
го. Санитар отскочил в сторону и бросил на траву
повязку. Умирающий зашевелился и отбросил
свою незавязанную руку на край носилок. Коче-
неющий палец еще несколько времени показывал
на Шульца. Все зто произошло в течение несколь-
ких секунд. Солдаты смотрели на Шульца. Шульц
медленно поднял глаза, и его взгляд остановился
на красном, насмешливом лице Кузманека. Фельд-
фебель, крутя одной рукой ус, отдавал распоря-
жения. Капрал что-то сказал. Санитары подняли
носилки. Один из них поднял с земли упавшее
кэпи француза и накрыл им лицо мертвеца.
Люди двинулись.
Рассветало. Шедший впереди егерей калрал по-
гасил фонарь.
—• Не может быть!— сказал фон-Дерлиц, и в
его удивлении сквозила радость. Капитан лежал
на кровати, но теперь с некоторым усилием сел
так, что одеяло соскользнуло с его груди. Кузма-
нек рапортовал о происшедшем ночью. Фон-
Дерлиц задумался, откинулся на подушки и рав-
нодушным голосом, будто мимоходом, спросил:
— Где убитый?
—. В леднике. Днем санитары отнесут его на
сельское кладбище.
47
Л Шульц?	ч
— Шульц был сменен, к я приказал ротному
писарю немедленно составить протокол о про-
исшедшем и подшить к утреннему рапорту.
— Правильно, — сказал Дерлиц. Затем, намор-
щив лоб, после педолгого) размышления, добавил:
— Я буду присутствовать при утренней смене.
— Понимаю, — уверенно отвечал Кузманек,
хитро улыбнувшись.
— Можете итти, — сказал фон-Дерлиц.
Кузманек отдал честь и твердо, повернувшись,
по всем правилам, пошел к двери.
Шулыш сменили. На его месте стоял Феликс
Баум. Все произошло в полном молчании, без
единого лишнего слова. Шульц молча пошел за
капралом в караульное помещение. В крепостном
каземате, с тяжелыми толстыми сводами, опускав-
шимися над маленькими окошками с застоявшим-
ся ночным солдатским запахом, смешанным с ча-
дом коптящих керосиновых ламп, Шульц поста-
вил на место ружье, ослабил ремень. Искал, где
бы присесть, но все более или менее удобные ме-
ста были заняты растянувшимися солдатами. Он
в нерешительности постоял, затем вышел во двор.
У караульного помещения стояли прислоненные
к стене носилки. На грубом сером холсте темнело
оольшое красное пятно. Шульц подошел к ним
вплотную. Глядя на темную запекшуюся кровь,
48	,
он чувствовал, как внутри у него все трепещет.
Чувствовал, что всему, всему конец. Что он боль-
ше не Шульц, а кто-то другей, ничтожный, кон-
ченный человек, глупое животное. Провел паль-
цем по кровавому пятну и посмотрел на прилип-
ший комочек запекшейся крови. Смотрел, и вдруг
капля, словно дразня, соскользнула с пальца и
упала на носок сапога. Закрыв глаза, он видел
лицо француза, перевязанную руку, раненную в
бою, видел на широком лбу разметавшиеся воло-
сы, костлявое, мертвое лицо... вытянутую руку,
настоящую мсзолистую пролетарскую руку.
Шульц долго стоял у окровавленных носилок.
Затем отодвинулся, и медленными, тяжелыми
шагами пошел в сторону. Вышел из ворот и по-
шел вдоль забора, шагая все быстрее и быстрее.
Когда за Кузманеком- закрылась дверь, фон-
Дерлиц уставился глазами в потолок и наморщил
лоб. Он определенно испытывал радость. Это за-
нимало его и нарушало ход его мыслей. Но так
продолжалось недолго. Капитан любил действо-
вать. Решительным движением он соскочил с кро-
вати,— план был готов. И покуда фон-Дерлиц сла-
дострастно смаковал пикантность положения, план
принял окончательную форму. Великолепно! Он
перед всеми солдатами похвалит Шульца, тайного
коммунара, революционера, интернационалиста
похвалит от имени короля за то, что он, Шульц,
4 Первый втврН тр»тг»
49
место, пунктуально и по-солдатски выполнил
приказ, находясь на посту, застрелил беглеца-
коммунара. Вот будет классический номер! К тому
же, это вполне согласуется со смыслом секрет-
ного приказа; это надо использовать. Фон-Дерлиц
был довольно тупой прусский офицер и не пони-
мал психологии солдат. Пристегивая саблю, он
еще раз весело подумал: «Ну и дураки же эти со-
циалисты! Гм... хотят интернационала. Всемирного
единства... Идиотство какое! В сущности, не так
уж плохо под энергичной властью прусского ко-
роля. Но так, как они этого хотят... А когда дело
доходит до нужйой точки, то они расстреливают
друг друга, как бешеных собак, ибо того требует
дисциплина, служебные правила королевской ар-
мии: приказ».
Фон-Дерлиц снова представил себе, я каком
смешном свете он выставит сегодня это «тайное
общество», и как тонко он это сделает. Он раз’-
яснит солдатам, что нет ничего выше военной
дисциплины, выше победоносной прусской армии,
духа преданности его величеству, королю, руко-
водящему армией, сотнями тысяч солдат, нет ни-
чего выше короля, которому присягают солдаты
и офицеры. Фон-Дерлиц мысленно набрасывал
краткую, энергичную речь, перебирая роившиеся
в мозгу отрывки. ЭткТ освежило его, и он звон-
ким веселым голосом крикнул конюху', чтобы тот
седлал ему лошадь.
50
Кузманек делал перекличку караула. На дворе
бастиона еще чувствовалась ночная прохлада.
Солдаты зевали и тупо смотрели на темное пятно
запекшейся на носилках крови. Некоторые, не
совсем очнувшись от сна, то-и-дело вздрагивали.
Вирт торопил их. На двор проникал из карауль-
ного помещения шум собирающихся солдат.
— Теперь старик посбавит им спеси! — вну-
тренне улыбнулся Кузманек. Он уже подозревал,
в чем дело.
Солдаты по-одному выходили в узкую дверь и
выстраивались в ряд. Наконец, вышел и Вирт.
Что-то нарушало привычную для глаз Кузманека
картину. Чего-то нехватает... Чего же?.. Кузманек
взглянул на выстроившихся солдат и заметил, что
правый фланг недостаточно высок. Он удивился:
— Где Шульц?
Теперь и Вирт заметил отсутствие Шульца.
Ктц-то крикнул из строя: «Может, он у ротного
писаря».
Кузманек вскипел. Он чувствовал, что надо
действовать быстро; в противном случае вся ко-
медия полетит к чорту... Старик придет, а этого
осла, как на зло, нет на месте. Острым взглядом
он обвел строй, кого послать:.
— Киппих! Ну-ка, сбегай, тащи сюда Шульца.
— Писаря? Слушаю-с.
— Какого еще писаря? Шульца, сукин ты сын.
Да живо!
51
киппих выкатился за ворота. Кто-то из егерей
заметил: он не мог далеко уйти, его ружье и ши-
нель в помещедаи. — Кузманек что-то нервно про-
бормотал и, ударяя прутиком по голенищу сапо-
га, не переставая ругаться, шагал взад и вперед
по мощеному, кое-где поросшему травой двору
бастиона. Киппих тотчас же вернулся и, задыха-
ясь, отрапортовал, что Шульц не был у писаря.
Кузманек потерял голову. Солдаты, не дожидаясь
команды, рассыпались по двору и стали везде
искать Шульца, клича его по имени. Кузманек
вышел за ворота, смотрел на дорогу, на которой,
действительно, появилось двое верховых, один —
на белой лошади, другой — на гнедой.
<Ну, будет история», — подумал Кузманек, по-
вертываясь. Вбежал во двор. При виде рассеяв-
шихся по двору солдат, им овладела злоба. Он
стал бешено кричать. Солдаты окаменели на ме-
стах. Со стороны ворот послышался топот копыт.
Кузманек повернулся и выступил вперед. Фон-
Дерлиц был утренне свеж. Он наклонился к Куз-
манеку.
Фельдфебель звонко рапортовал и старался
смотреть в глаза фон-Дерлицу.
— Доношу вашему высокоблагородию, что
ночью ничего особенного не случилось. Чассвой
№ 3 смертельно ранил бежавшего из Парижа ком-
мунара. Кроме того, доношу, что рядовой егерь
Франц Шульц, после смены с поста, самовольно
$2
отлучился из расположения карауля, что только
теперь замечено...
На пятый день Шульца в кандалах доставили е
гретьего этапа. Оборванный, в растерзанном
платье, с непокрытой гсловой, с блуждающими
глазами, солдат вызвал подозрение. Когда его
доставили в роту, он ни с кем не стал разговари-
вать. Только когда под конвоем если в суд, он
сказал что-то Ланге, который ни слова не разо-
брал,— так, по крайней мере, он говорил солдатам.
Большинство егерей ничего не понимало в про-
исшедшем. Они не мсгли себе уяснить, почему
Шульц дезертировал теперь, в конце войны. Воен-
ный суд два раза вызывал на допрос некоторых
егерей. Следователь у каждого спрашивал, как
вел себя Шульц во время войны под Парижем,
что говорил солдатам о коммуне. Особенно долго
допрашивали Штейнера, которого заставили под-
писать два протокола.
Шульц спокойно отвечал на вопросы военного
судьи, стараясь давать как можно более исчерпы-
вающие и ясные ответы. Он вел себя изумительно
корректно. Часто при допросе присутствовал и
фон-Дерлиц, но его присутствие не производило
на Шульца никакого впечатления. Шульц каждый
раз отдавал честь капитану. Он не защищался.
Когда дело дошло до судебного разбирательства,
он тоже не потерял спокойствия Нельзя сказать,
Ы
чтобы он был апатичен, нет, он был просто стран-
но спокоен. Он признал, что дезертировал, и не
возражал, когда ему было заявлено, что суд рас-
полагает доказательствами, то он, Шульц, вел аги-
тацию в войсках.
Как заявил военный прокурор — Фрейгерр фон-
Гольдегг, — этот негодяй вел себя возмутитель-
но корректно, и это было тем бс«лее неприятно,
что нельзя было гневно сбрушиться па него, нель-
зя было неумолимо и дико придираться к его сло-
вам. Шульц с выдержкой дисциплинированного
примерного солдата отвечал на вопросы и с пора-
зительным спокойствием принял к сведешпо об-
винение. Он только тогда несколько оживился,
когда военный судья стал задавать вопросы отно-
сительно его товарищей.
— Мои товарищи, у них нет имен, — сказал
Шульц, странно подчеркнув слова, чем удивил
судью. — Мои товарищи — это — пролетариат все-
го мира.
Фон-Гольдегг прервал Шульца, вперив колю-
чий взгляд в его расширенные зрачки, но Шульц
твердо ответил таким же взглядом.
— Знаете вы, что полагается за дезертирство
и революционную пропаганду?
— Знаю, — спокойно отвечал Шульц.
— В таком случае, сын мой, — фон-Гольдегг не-
сколько смягчил голос,— вы должны знать так-
же и то, что если вы дадите военному суду цен-
54
ные сведения, го это, несомненно, можно будет
счесть смягчающим обстоятельством.
Шульц подождал, пока Гольдегг кончил^
В его славах звучало такое самосознание, что
Гольдегг понял, что хитрость не удалась. Когда
часовые выводили Шульца, фн-Гольдегг обра-
тился к писавшему протокол чиновнику:
— Таких молодчиков мои предки вздергивали
на липы, и они были правы. Это возмутительно!
За день до об'явления приговора было опять
заседание суда. На заседании присутствовал фон-
Дерлиц, как непосредственный начальник обвиня-
емого. Фон-Гольдегг говорил:
— Не понимаю, зачем тянуть? Все очень просто.
Негодяй дезертировал, вел агитацию в армии.
Ясно:—-с такой сволочью надо кончать заблаго-
временно. Если примерно наказать одного-друго-
го, это будет примером для остальных.
Спросил фон-Дерлица, который был о Шульце,
как о солдате, самого лучшего мнения. Фон-
Дерлиц присоединился к мнению фон-Гольдегга,
добавил только, что унтер-офицеры роты едино-
гласно характеризуют Шульца как подстрекате-
ля, как социалиста, который неоднократно, без
должного почтения отзывался о членах королев-
ской фамилии.
— Дело как нельзя более ясно, — проскрипел
фон-Гольдегг,
56
Тут совершенно неожиданно попросил слова
один из экспертов, до сего времени не раскрывав-
ший рта, но с большим интересом читавший все
дело, вплоть до мельчайших документов. Загово-
ривший был сгорбленный человек с седеющей бо-
родой, штатский, как впоследствии выяснилось—
психиатр. Он говорил очень кратко. Упомянул,
что Шульц покинул караул а весьма возбужден-
ном душевном состоянии в то утро, а это обстоя-
тельство очень многое меняет в сущности дела.
Что касается второй части обвинения, то сам об-
виняемый тоже признает, что он является после-
дователем революционного учения — социализма.
— Я не собираюсь защищать обвиняемого, но
считаю себя обязанным заметить, что то, что про-
исходит на наших глазах в Париже в эти жуткие
дни, должно безусловно послужить в нашу поль-
зу. Победоносной прусской армии совершенно не
нужно выступать против идей социализма с та-
кими средствами, какие применяют палачи Мак-
Магона.
Далее, эксперт спрашивал, поведет ли это
к цели?
— Можно ли воспрепятствовать распростране-
нию социализма смертными приговорами? Нет.
Тот, кто выносит смертный приговор за политиче-
ские убеждения, тем самым свидетельствует о сво-
ей чрезвычайной неосведомленности или тем са-
мым безусловно признает силу социализма. Ибо,
56
в сущности, что таксе социализм? В своем суще-
стве социализм, господа, не бунт, не мятеж. Бунт
есть лишь внешнее проявление социализма при
наличии определенных предпосылок. Социализм,
последователем какового учения является также
наш обвиняемый, представляет собой такое орга-
ническое течение коллективной человеческой мы-
сли, которое не может быть остановлено никакими
индивидуальными физическими репрессиями. Со-
циализм нельзя убить смертными приговорами.
В стерону социализма массу толкают определен-
ные экономические условия, в которых находятся
трудящиеся массы, и остроту социализма можно
смягчить, только удовлетворив минимальные тре
бования масс...
Бесстрастные слова маленького серого челове-
ка мягко звучали в ярко-освещенной комнате.
Пока психиатр говорил, фон-Гольдегг несколько
раз потирал нос большим пальцем правой руки.
Видно было, что речь серенького человека его не
интересует, а угроза не трогает.
Один из военных судей с чрезвычайной тща-
тельностью вырисовывал карикатуры на листке
бумаги. Капитан склонился к чиновнику, писаи>
тему протокол, и вел с ним топотом оживлен-
ный разговор.
Вдруг все сразу стихло. Маленький серый че-
ловек сел, лицо его порозовело егг возбуждения,
S7
глаза блестели. Все присутствовавшие облегченно
вздохнули.
Фон-Гольдегг скрипучим, неприятным голосом
обратился к членам суда, прося их вынести реше-
ние по принципиальному вопросу. Он резюмиро-
вал обвинение и как-то странно закруглил сэою
речь. Члены суда наскоро сдали записки и, ожив-
ленно беседуя, вышли из комнаты.
ВТОРОЙ —ВЕРЕЦКЕ 1914
Второй Интернационал был эпохой
подготовки почвы для широкого массо-
вого распространения движения в ряде
стран.
Ленин
Проработал весь день. Не заметил, что устал.
Втянулся в работу не по принуждению, а с охотой
и упорной волей. Хотелось закончить сегодня же,
во что бы то ни стало. Заботливо, любовно, вни-
кая в каждую мелочь, следя за каждой линией,
склонился над машиной. Весь ушел в работу. Лицо
светилось творческой радостью.
Очень долго стоял, наклонясь, отделывая ниж-
ние спицы последнего колеса. Кровь прилила к го-
лове, забились жилы на висках, глаза налились
кровью. Поднялся. Быстрым движением стер пот
со лба. Шум в ушах прекратился, глаза проясни-
лись. Чтобы лучше видеть — отступил шага на
два.
— А щедь славная будет штучка!—сказал он
спокойно, удовлетворенно.
Кисточка покраснела от киновари, и краска
красная, как кровь густая, тепло-красная краска
капала в пыль. Рука казалась запятнанной
кровью. Синий рабочий костюм машиниста был
весь измазан; по краям куртки и на коленках пе-
стрели зеленые и красные мазки.
Глаза блестели восхищением.
— Айда! Ведь вертушка-то стала, как новая!
И ведь из чего сделана! Каждая часть куплена
порознь. Обошел в поисках за ними четыре разо-
ренных имения. Мотор купил тоже подержанный.
На новый нехватило денег, а времени вволю, что-
бы исправить старый. Ведь он не служит! Состав-
ные части маленького мотора купил в Будапеште.
С самого мая работал над машиной. Подчищал,
подпиливал, где надо— смазывал, где надо —
подвинчивал —• и вот готова. Вчера впервые ис-
пробовал ход. Идет, как вихрь.
— Готово, — облегченно сказал он, оканчивая
осмотр.
Стоя около маленького двигателя, чувствовал,
как усталость разливается по всему телу. Осто-
рожно распрямил затекшую спину. Стал вспоми-
нать о пережитсм. Отрывочно, неясно, обгоняя
друг друга, вставали картины прошлого, но не
радовали его.
Воспоминания не успокаивали, как он этого
ждал. Наоборот, порождали какое-то беспокойст-
во, неудовлетворенность, будто сделал ошибку в
чем-то основном и лишь теперь бессознательно
спохватился.
Ж)
Вспоминал о том, как был мальчишкой-подма-
стерьем. Вот ведь с чего начал! Вспомнил сель-
скую кузницу. Грубые шутки кузнецов и их едкие
остроты, закалявшие его. Вот ан рабочий... Затем
город, мастерский, где он втянулся в жизнь широ-
ких рабочих масс... Союз, клубы...
Когда сдал экзамен на мастера, отец уговорил
его пойти на железную дорогу. Стал машинистом.
Служба была трудная, но она много дала ему. Он
исколесил всю страну, много видел, много слы-
шал— это ему нравилось. Испробовал коллектив-
ной рабочей жизни. Участвовал в забастовке же-
лезнодорожников и, конечно, без всяких об’ясне-
иий был вышвырнут со службы.
Целый год безработицы. Дома. В ту пору позна-
комился с девушкой, которая впоследствии стала
его женою. Женился. Тесть обещал достать служ-
бу, присмотрел для него место на одном виноку-
ренном заводе в провинции. Ладнс !.. После свадь-
бы отправился на этот завод, находившийся при
имении. Там пробыл шесть лет, шесть довольно
спокойных лет. Скопил небольшой капиталец.
Сначала глубоко внутри мучил отрыв от бур-
ной, полной под’ема жизни. С каждым днем он все
сильнее и сильнее подпадал под влияние семьи.
Здраво и любовно стал смотреть на деньги, стал
строить планы, ограниченные пределами тесного
семейнпго мирка, — захотел быть самостоятель-
ным, независимым
' 61
— Эх! кабы машину купить. Хотя бы с кулак
величиной! А тогда не жизнь, а масленица...’ Вот,
наконец... Какая ведь простая штука жизнь, как
мало человеку нужно.
Он вспомнил блестящие, выложенные плитками
машинные отделения, с их машинами-колоссами.
И вот теперь такая игрушка стала его помощни-
ком. Зато своя. Но вдруг что-то колыхнуло его.
Стало неловко, будто взял что-то чужое.
«Эх, летом будем молотить,—.подумал ом,
как практичный хозяин: — Даром купил. И то
сказать, неважная была штука. Сколько их, этих
горе-механиков. Портят машины! Хоть на стом
продавай! Так вот и жизнь в руках многих людей.
Только тот и пользуется ею, кому сама в руки
дается. Грош цена такой жизни».
Готова машина. Закончил. Молотилка красная,
мотор зеленый; красные в полосах спицы, черные
колеса. Этим же летом молсггить будет. Обмоло-
тит три имения и штук двадцать мелких усадеб;
сделает на худой конец пять тысяч центнеров.
Зимой будет пилить дрова у Фридлендера, лесо-
торговца. Уже высмотрел даже пилу в прейску-
ранте. Придется немножко изменить конструкцию.
Рабочему не придется руками коснуться полена.
Уж он придумает какое-нибудь приспособление
для отвода сотрясения. Чудесно будет... Пойдет.
Лишь бы эта бешеная, горластая собачонка —
мотор — по-сегодняшнему пролаяла все лето.
82
Перевалило далеко за полдень. Томила июль-
ская жара. Мальчушку ученика послали в лавку за
папиросами. Решил сегодня больше не пробовать
мотора. Пусть сначала высохнет краска. После-
завтра устроит пробную молотьбу. Местный мель-
ник будет подавать снопы. Понятливый человек.
Скоро научится. Не станет портить машину, ра-
стягивая пас.
— Ну, ладно,— выпрямил одервенеишие чле-
ны. Кисточку, всю красную ст киновари, отшвыр-
нул в сторону. Вытер о тряпку пальцы.
Начинало смеркаться. Тихие летние сумерки,
сабольческие 1 сумерки спускались на землю. На
соседские заборы, на верхушки фруктовых садов
легли протянувшиеся от горизонта золотисто*
желтые полосы уходившего на покой солица. Сла-
бые отблески заката отражались на окружающих
предметах, сгущаясь по углам резкими тенями.
На крышах, в слуховых окнах, как раскаленная
сталь, блестели стекла. Листья дикого'винограда,
затянувшего крыльцо, жадно пили мягкий свет
закатного часа. Со двора доносилось свежее ды-
хание вечерней прохлады. На улице звенели бу-
бенцы .возвращающегося с пастбищ окота. Дале-
кие заглушенные человеческие голоса. Какой-то
тихий, глухой-глухой шум... Музыка или что-то
такое... Прислушался: барабанят. В чем дело,—
---------- К' ..	•-'
1 Сабольч (Szdbolcs)—комитат Венгрии.
63
мелькнуло у него. Бегом примчался из лавки
мальчишка.
— Убери краску, Ян. Натяни брезент, — сказал
он, беря у мальчишки папирссы. — Ночью, по-
жалуй, дождя нс будет. А ты, сынок, все-таки
возьми лестницу, да прикрой барабан. Да, сдачу
можешь взять себе.
— Да ведь там гривенник, — неуверенно про-
изнес мальчик.
— Ладно, твой будет. Сегодня праздник. Кон-
чена машина, Ян...	1
— Спасибо, — закричал мальчик и бросился к
машине.
— Ты, Ян, жены не видал? Где она, в комнатах?
— В воротах стоит.
— Не знаешь, чего эта там барабанят?
— А кто его знает, мобилизация, что ли, солдат
собирают...
— Что? Что ты болтаешь?
— Говорят, кому в солдаты итти, война там,
что ли.
Торопливо вышел во двор. Почувствовал сы-
рость. На конце папиросы повисла капля холод-
ной слюны. Сплюнул и со злостью разорвал па-
пиросу. Чувствовал, как краска проникает в поры
кожи и как липнет приставший к пальцам клей.
Поспешил наверх. Уже целую неделю не читал
газет. Торопился покончить с машиной. Теперь
уже казалась странной эта торопливость.
Зачем было так спешить?
Предчувствие чего-то недоброго беспокоило
его.
На крыльце никого не было. В углу стоял ма-
ленький детский столик, качалка и на столе ко-
фейные чашки, а чуть подальше, с краю — корзи-
на с рукодельем и клубки гаруса.
Рассмеялся; таким счастливым и спокойным
представился ему этот маленький уголок, крыль-
цо, комнаты... Ведь, у него жена, дочурка, сыниш-
ка, все...
Открыл дверь в среднюю комнату. Сосредото-
ченно вытер руки свежим полотенцем.
«Обо <всем-то помнит женушка...», — подумал
растроганно.
Но пока умывался и вытирал лицо, руки, борол-
ся с каким-то мрачным предчувствием. Мучило
это состояние неизвестности, неуверенности. На-
сильно заставил себя думать о машине. Вошел в
полутемную комнату.
На стуле было приготовлено платье. Начал оде-
ваться... Сначала медленно, раздумчиво, потом
сразу, словно ему пришла в голову какая-то
мысль, стал быстро, автоматически повторять
знакомые приемы.
Вдруг у самого дома послышался барабанный
бой. Спеша, перепутал привычный порядок оде-
вания. Торопливо застегивал пуговицы. Вообра-
зил, что если сейчас вот поспеет, то минует заве-
65
S Первый второй третий.
домая беда. Нервничал, но хотел разуверить себя.
Не иначе, как какое-нибудь мирское дело. Про-
должал одеваться с дикой поспешностью. Старо-
ста на дворе отбивал уже последнюю дробь.
Устал... Нехватило силы нажать на дверную руч-
1<У.
Вдруг раздался знакомый крикливый голос:
— Доводится до всеобщего сведения...
Голос старосты продребезжал по комнате и за-
ставил содрогнуться все его существо. Казалось,
что теперь всему конец.
Наступила полная тишина. Вот староста выни-
мает бумагу, развертывает ее медленным, разме-
ренным движением. Стоя у двери, затаив дыхание,
вслушивался.
Возликовал. Ведь «доводится до всеобщего све-
дения» в счет не идет. Дело-то ведь в тексте.
В одно мгновенье был в прихожей и, уже совсем
развеселясь, выходил на крыльцо.
В мозгу обрывки мыслей: — Да я — сумасшед-
ший... вспомнил, что врач когда-то запретил ему
работать по ночам. Но приходилось готовиться к
экзаменам... Жить-то надо было. Просто изнерв-
ничался Остро ощущал тишину, наступившую на
улице. Чувствовал, как от стены дома отскакивают
слова, произнесенные голосом старосты. Только
немного погодя стал вслушиваться. Кубарем сбе-
жал с лестницы и бросился к калитке.
Староста уже складывал бумагу.
— В чем дело, сосед, я не расслышал начала,—
обратился он к стоявшему рядом мужчине.
В голосе была дрсжь.
— Что уж там, хорошего мало, чорт бы побрал
этот приказ... Не так уже много потеряли вы, что
не слыхали, сосед. Вот будто бы война будет,
господин механик.
Выбил трубку в ладонь.— Ах ты, дьявол! Вот
уж с чем нечего было торопиться.
— Вас тоже требуют, сосед?
— А как же? А вас, господин механик?
—• Меня? Разумеется. — И на шее уже (вздува-
лись жилы, кровь приливала к голове.
— Да, а я еще гусар. Чорт возьми! И надо же
было этому случиться как раз в страдную пору.
Не пойти ли нам в корчму? Там, говорят, какое-
то об’явшение вывесили. Kt роль пишет...
Пошли... Перед корчмой большая толпа. Гро-
мадные листы об’явлений. Кто-то сказал: «У во-
лостного присутствия тоже вывесили*.
— К моим народам!..—прочел он первую строч-
ку, напечатанную жирным шрифтом... Какое-то
полуизгладившееся воспоминание упрямо стало
всплывать перед ним в тумане. Товарищи по про-
фессиональной школе... Вечера, проведенные в
спорах в клубе и в организации... Эти смутные
воспоминания обнадеживали его. Затосковал по
давно исчезнувшей кипучей жизни.
— Ну и заварили кровавый квас! — обратился
он к помощнику нотариуса, стоящему в толпе,
и тот рассмеялся и передал эти слова стоящему
рядом студенту юристу, сыну арендатора, провоз
дившему отпуск в деревне, с которым старый хо-
лостяк, уже порядком облысевший, покучивал
У парня были деньги, и помощнику нотариуса
импонировала его будапештская выправка. Они
громко рассмеялись. В воздухе носилось много
такого, над чем было бы впору людям плакать,
но блеск расширенных зрачков скрывал слезы,
и голоса замирали за стиснутыми челюстями.
— Вам тоже итти, господин механик, неправда
ли?—спросил помощник нотариуса.
— Вам, небось, видней моего, чей теперь черед
подыхать, — резко отвечал он.
Затем неожиданно отозвал в сторону помощни-
ка нотариуса. Жгло любопытство. Хотел дать себе
ясный отчет, хотел убедиться, в чем правда и есть
ли связь между' происходящим и тем, что говори-
лось когда-то в клубах.
— Скажите, пожалуйста, — начал,—можете по-
ложиться на мою скромность — когда вы получи-
ли эти бумаги?
— Иошкино* письмо? — смеясь, произнес по-
мощник нотариуса.
— Ага...
1 Йошка —уменьшительное от Иосиф. Подразумевается
Франи-Иосиф. ‘
М
— Видите ли... но... зачем это вам?..
— Надо... Что же вы не верите мне на слово,
что ли?
— Я могу вам сказать, но... — помощник нота-
риуса приложил руку ко рту.
— Будьте спокойны, — поспешно сказал он.
— Получили-то мы их, — переходя на шопот,
отвечал помощник нотариуса: — уже чуть ли не за
две недели — до сараевских событий; неделю це-
лую держали под замком...
— Благодарю вас, — тоже шопотом сказал он.
Повернулся и пошел домой... Шел, и уже ре-
шил, что ему делать. Знал, как поступить. Поднял
голову. Лицо было бледно. Нервно жевал кончик
уса. Люди шумно обсуждали воззвание короля.
«Война, война», — раздавалось везде.
Где твердым, где дрожащим голосом произно-
силось это слово. В голосе женщин слышались
слезы. Он подумал о жене и ускорил шаги. С яро-
стной решимостью торопился домой. Боялся, что
закричит от боли.
— Война, война, — простонал он. Они были
правы. Но вот дракон выступил. Кому бороться с
ним? Будут ли бороться? Чувствовал, что молча-
ние — цена жизни...
Когда вошел в комнату, было темно. Знал, что
жена где-то здесь. Остановился, ждал. Еще мгно-
венье, и она рыдала у него натруди. Поцеловал и
зашептал ей на ухо:
IW
— Не надо, дорогая... Дети испугаются...
Сердце сжималось от нестерпимой боли.
Зажгли лампу. Смотрел в ее заплаканные глаза.
Она казалась совсем молодой девушкой.
— А вот и мы, плакра-вакса, Бандока, Илонка...
Это еще что такое? — шутливо сказал, заметив
детей.
Раскрыл об'ятня и громко хохотал.
Жена долго возилась с лампой. Погасила спич-
ку и ткнула ее обугленным концом в пепельницу.
Затем села и стала растерянно смотреть перед
собой.
Старался заглянуть ей в глаза и с деланной без-
заботностью хотел прервать молчание.
— Ну-с, как с ужином, хозяюшка?
Снова собиралась заплакать. Встала и маши-
нально вышла на кухню. Молоденькая служанка
была в отчаянии. Она плохо разбиралась в повар-
ском искусстве и 1всегда боялась что-нибудь ис-
портить. Но чтобы прекратить тягостное молча-
ние, заговсрила:
— Барыня... Правда, что и господину механику
тоже итти?
— Ах, Мария, я не знаю, что и думать, — обе
заплакали.
— Папа, готова машина? — начал Банди, про-
тирая глаза.
— Готов мотор, готова машина, и какая кра-
сивая!
70
Высоко подбросил мальчика в воздух и онов»
опустил на пол. Мальчишка со счастливой рожи-
цей бросился к сестренке, они стали возиться и
бегать по комнате. «Готов мотор, гот ва машина,
ах, как красиво, ах, как красиво!»
Они кружились по комнате.
А отец в это время глубоко задумался, мыслен-
но переживая прошлое. Славные времена, дан пол-
ной надежды, теория борьбы, вера в коллектив,
затем отрыв, провал в одиночество — компромисс
«сегодня» из-за слез жены и из-за детей, которые
играют около. Задумавшись, уставился на лампу.
Заболели паза. Вздохнул, испуганно взглянув на
детей, н замаскировал вздох приступом притвор-
ного кашля. Вышел на кухню. Жена стояла у пли-
ты. Нс смела начать разговор. в
— Мари, не знаешь ли, где Ян? Еще не вер-
нулся?
— Где-нибудь у корчмы. Там цыгане играют.
Гуляют те, кому завтра уходить.
Гуляют.,. Одно мгновенье с горькой иронией
он думал о мобилизованных. Затем большое ра-
достное чувство надежды пронзило его. Он верил.
Думал об организованных рабочих, о тех, от ко-
торых ой оторвался. Тс теперь не веселятся. И он
содрогнулся от ужаса, что он не среди них.
—’Да, гуляют, — продолжала девушка. — Жан-
дарм об'явил, что на этот раз керчма будет от-
крыта до утра.
71
Уже не слышал. Вышел на крыльцо.
— Куда ты идешь? — робко спросила жена.
— Я здесь, — как бы зовя, оказал он.
Через несколько минут она вышла к нему. Вы-
ходя, обернулась в дверях, что-то сказала деву-
шке. Стала рядом с ним, упала к нему на грудь.
Вдвоем сели к столу. Были одни.
— Эржике, детка, — сказал, — будь умницей.
Еще ничего не потеряно; не показывай детям
своего беспокойства.
— Не показывать, что люблю? Не плакать?
— Но... тогда ведь и дети будут. И потом, —
здесь сн остановился, подыскивая слова. — Мы
уже не дети, дорогая, к сожалению... Надо кре-
питься. Мы живем в великие времена.
Сам испугался, произнося эту избитую, пустую
фразу, но видел, что она подействовала. Жена его
была из интеллигентной семьи и воспитывалась в
националистическом духе. Фраза подействовала—
понял, что так надо продолжать.
— Ведь, правда, дорогая, ты мать — венгерка,
жена венгерца, и если того требует Венгрия... как
его знамение времени... стало быть... видишь ли...
— Да нет же, нет, нет, — она судорожно при-
жалась к его груди залитым слезами лицом. Ее
волосы щекотапи ему подбородок. Она дрожала...
На другой день он укладывал свой кожаный
чемодан. Несколько пар белья, туалетные принад-
лежности. Только еды не брал с собой, как де-
72
ревенские. Знал, что за деньги можно достать
все. Тестю написал, чтобы нанял на время молоть-
бы к машине одного знакомого старика. До обеда
провозился с приготовлениями. За обедом долго
глядел на жену, на головку Банди, причесанного
под Ракоци, на умнеиькое, тонкое личико Илонки.
Вынул старые фотографии, долго рассматривал.
Еще раз пробежал долговую книжку. После обе-
да подозвал жену. Маленькой женщине казалось
страшным, что он посвящает ее в свои дела. Рас-
сказал, кому они должны, кто им должен. Пока-
зал ей очередь на молотьбу. Сказал, что напишет
гимназисту-брату, чтобы тот приехал на время
молотьбы помогать у весов.
Около 3-х часов вышел на станцию, на много-
людный перрон. Был возбужден. До отказу пол-
ные вагоны увозили людей. Он втиснулся в один
из вагонов.
Когда начало смеркаться, уже далеко, на сат-
марских степях грохотал уносивший его поезд.
Он знал здесь каждый куст. Он и сам раньше ез-
дил по этей линии на паровозе. Когда смерилось,
поезд долго стоял на небольшой станции. Сошел.
Хотел пройтись по шумному перрону. Галька и ра-
кушки хрустели под ногами. Ощущал жар. Глаза
горели, и быстрый круговорот событий заставил
его содрогнуться. Гладкая, как море, равнина
влекла куда-то вдаль. На небе медленно потухали
краски.
73
Вспомнил о жене, о семье, которая осталась гам,
о комнате, где брошены им трое беззащитных
сироток — его жена и дети. Болезненно сжалось
сердце. Ему казалось, что с ним поступили неспра-
ведливо. Закрыл глаза. Почувствовал себя осиро-
телым, унесенным потоком. Фразы и жесты тол-
пы, несмотря на всю их приветливость, не каза
лись искренними. Сегодня он видел их насквозь,
и это еще более расстраивало его.
Большая часть мобилизованных — трезвых лю-
дей— вела себя спокойно. Но из некоторых ваго-
нов прорывалось в песне пьяное буйство. Поезд
рванул, паровоз словно споткнулся, заревел, и
станция осталась далеко позади.
Утром был в Мункаче. Улицы поглощали тол-
пу. Превращенные в казармы амбары, дворы бит-
ком набиты людьми.
— Мобилизация проходит чудесно, — сказал
недалеко от него какой-то офицер другому—И
все прекрасный материал.
Идя дальше, размышлял над этими словами.
Чудесно?! Материал?... Да, могло бы итти и иначе.
К<нечно. И... Материал. Ему вспомнились чугун-
ные болванки... Материал... Какая-то неясная на
дежда снова овладела им. Купил местные и буда-
пештские газеты. Прочитав первые строки, горько
улыбнулся. «Ни одного человеческого словах
Отовсюду раздавался бешеный лай разоренных
псов. Он еще обнадеживал себя. Вошел в табач-
74
ный магазин, где продавались газеты, поспешно
спросил последний номер «Непсава» («Голос на-
рода:»), уплатил, не ожидая сдачи, вышел из ма-
газина. Выходя, зацепился пиджаком за дверную
ручку. Дрожащими руками развернул газету... Ду-
шой овладела тс ска. Он опять пережил роковую
минуту, когда в глаза бросились знакомые, но
давно не читанные буквы, заголовки боевой га-
зеты.
Передовица обдала его холодом ужаса. И эта
тоже... эта тоже... — стонал он и чувствовал, что
крутом его рушится все, что он один, совершенно
один... один...
Ясно показалось ему в этот миг, что в этом оди-
ночестве виноват не он. Он только обыкновенный
рабочий, отколовшийся от среды. Нет! виноват не
он. Причина этому глубже.
Машинально ходил без цели по улице, разго-
варивая сам с собой жутким топотом.
Кто-то посмотрел на него... Он инстинктивно
почувствовал взгляд, пришел в себя и оглянул-
ся. Но поток городской жизни уже отшвырнул
человека дальше. Постепенно мысли прояснились,
внутренние переживания приняли вполне созна-
тельную форму... Мучился. «Все продано, все по-
зиции сданы». Проклинал самого себя, с отчаянь-
ем в глазах. «А я? Где был я?» — Скоро опомнил-
ся. «Кончено!» Остановился. Никто не обращал на
него внимания. Разгладил газеты, сложил их и за-
75
сунул в карман. Он был аккуратным человеком
Не любил швыряться деньгами. Явился в управле-
ние гарнизона к начальнику. Против его фамилии
унтер-офицер поставил отметку. Сунул ему в ру-
ки какую-то бумажку. Он отошел.
С этого момента события, распоряжавшиеся его
жизнью, развертывались быстрым темпом. Его от-
ряд зачем-то сунули на ближайший пивоваренный
завсд. Первую ночь спали одетыми. Вышла какая-
то неприятность, была толчея. Явилось народу
больше, чем нужно. Он пожалел, что поторопился.
Но кто же мог знать, что явится столько народ}'.
Никто нс был уверен в успехе мобилизации, но
авантюра была уже начата. Выбросили сигнал
бедствия и закрыли глаза. Будь, что будет.
Четыре недели гоняли туда-сюда. Он жил изо
дня s' день и все больше и больше терзался. Каж-
дый день писал письма домой. С болью думал о
машине, о планах, о своих желаниях.
Однажды п< еле обеда разнесся слух, что завтра
выдадут обмундирование. Давно пора, — подумал
он. Фельдфебель, который для его отряда был и
царем и богом, разрешил ему жить до отхода у
машиниста пивоваренного завода. В тот день уи-
тер-офицер позвал его.
— Вы — механик? — спросил он, щурясь и те-
ребя свои жидкие белокурые усы, зачесанные по-
вильгельмски, и в его мутно-голубых глазах как
бы замерла напускная деловитость.
76
— Да, — сказал он. Он терпеть не мог фельд-
фебеля.
— Ну, значит, вам везет. Вот что — здесь в
Поткеримге будет устроена ремонтная мастерская,
и если хотите...
— Ремонтная мастерская... — На мгновенье
вспомнился клуб, теории. Снова надежда... Он ви-
дел белокурую детскую головку, причесанную под
Ракоци — и дал фельдфебелю 20 крон.
— Ладно, — сказал тот. — Завтра утром вы пе-
рейдете в техническую часть. Будьте здоровы.—
Затем, словно не зная, что сказать, но все же
чувствуя, что-сказать что-нибудь необходимо,
спросил:
— Вы у машиниста квартируете? Не правда
ли? Так можете итти...
Вечером рассказал своему хозяину машинисту
о своем разговоре с фельдфебелем.
—- Ну, и великолепно, ваше счастье, коллега,
ваше счастье, — порадовался тот.
Он ждал другого. Почуял, что это человек не
его склада. Но все-таки поблагодарил за участие.
Коллега хваст’ал, что граф добился для него от-
срочки.
— Видите, вот оно преимущество постоянной
службы....
В мозгу молнией пронеслось воспоминание об
одном эпизоде из прошлого, когда с ним прощал-
ся последний его хозяин, его слова, старые, при-
77
вычные, любезные фразы: «Увидите, будет время,
вы обо мне еще вспомните, еще пожалеете».
Хотел было уже ложиться спать, когда внезап-
но с шумом открылась дверь. Вошел фельдфебель.
Задыхался и сопел.
— Эй, вы, механик, как вас там, скорей, ско-
рей, раз-два, забирайте с соб й вещи, на сборный
пункт...
Он не знал, чем об'яснить появление фельдфе-
беля. Взволновался. Командировка — спросил он
неуверенно — в техническую часть, да-а — мы ту-
да сейчас?
— Нет, нет, некогда теперь разговаривать,—
смущенно заторопился фельдфебель. Взялся за
ручку двери, потом за карман. Вышел в прихо-
жую и оттуда крикнул: — Пожалуйста, поторопи-
тесь. Не возитесь. Перекличка на сборном пунк-
те. — И скрылся во мраке фабричного двора.
Он недоумевал. Чувствовал, что опять сс верша-
ется то, что совершенно изменит течение его
жизни. Снова какое-то предчувствие овладело им.
Затем стал прощаться. Его коллега-машинист бес-
помощно стоял и глядел.
— Сколько с меня, коллега?
— А право, не знаю. Жена!..
Жена машиниста вошла из кухни, неся его не-
большой кожаный чемодан и завернутый в газету
сверток:
7Я
— Холодная курица,—сказала она, — и кусок
хлеба; в дороге не помешает. Говорят, что все
идут.
— Сколько с меня?
— О... сколько дадите.
Положил на стол 20 крон. В его чемодан не
вмещались все вещи. Курица... Он поколебался.
Эх, кабы какой-нибудь мешок... — ищущим взгля-
дом обвел он комнату.
Лицо машиниста прояснилось. — Прекрасно,
воскликнул он: — у меня есть сумка. Мари! Где
она? Да кстати и чулки захвати. —Жена уже нес-
ла все это. Он хотел осторожно перепаковать все
вещи, но торопился и просто вывертывал в сумку
содержимое чемодана. Белье, записная книжка,
коржик. Поверх всего втиснул чулки.
— В обмен на чемодан, — алчно сказал маши-
нист.
— Идет.
Поспешно простился, нервничая и боясь опоз-
дать на перекличку. Вышел в темный двор. Про-
шел мимо одного из машинных отделений. Уда-
рил в нос знакомый острый запах шлака. Водяной
пар. Испарение раскаленного железа.
Перед складами шла уже перекличка. Горело
два факела. Ляскали зубы от непривычного ноч-
ного холода. Пристал к одному из формируемых
взводов.
— Винтовки получили? — сказал кто-то.
79
— Куда пойдем-то? — спрашивал стоящий ря-
дом.
. — Как куда? На фронт. Куда же больше...
— Кто этот офицер? — спрашивали в толпе.
Несколько в сторсне во мраке стояла фигура в
шинели. Внизу из-под шинели блестел конец саб-
ли. Ново, как с иголочки, было его серое платье.
Он был сед.
— Это ротный! — ответил усатый сабольча-
нин, — лейтенант.
— Говорят, запасный. Фельдфебель сказал, из
адвокатов.
—• Теперь назначают унтер-офицеров.
— Еще взводного нам назначат!
— Ранцы тоже выдадут, — послышалось в од-
ной из групп.	|
Наблюдая, он стоял и прислушивался к шуму.—
Господин фельдфебель, господин фельдфебель.
Стройся! Тише, тише! Проклятье! Господин пору-
чик! Не толкайся!
Фельдфебель заорал:
— Тихо! Унтер-офицеры и взводные, шаг впе-
ред!
Поручик подошел поближе. Человек пятнадцать
вышло из строя. В том числе и усатый.
Он не двинулся. Опять он был во власти воспо-
минаний. Опять терзало сознание полной невоз-
можности располагать собой. Вспомнил о жене.
И вот теперь, на эти слабые плечи, на плечи ма-
•о
терн ложится, помимо обычных житейских эабог,
еще серьезная забота о семье.
—. Эй, а где же этот машинист, куда он де-
вался? -	|
Стряхнул оцепенение. Выступил вперед.
— Я здесь, — сказал он, подойдя к фельдфебе-
лю. Фельдфебель отвел к ротному.
— Умеете обращаться с пулеметом? — спросил
лейтенант.
— Никак нет.
— Как же, вы машинист?
—• Так точно.
— Назначьте в команду! — обратился ротный к
фельдфебелю. — Там увидим, можете итти.
— Унтер-офицер? — спросил фельдфебель.
— Нет.
— Так будете? Поняли? Капралом будете, по-
няли?
Принесли винтовки. Старые, однозарядные тя-
желые берданки, системы Бердль, но было среди
них и несколько совершенно новых манлихеров.
Одну из них фельдфебель поднял и дал ему.
— Возьмите, — выразительно произнес он.
Взял смазанную винтовку. Она тотчас же выс-
кользнула из его рук и прикладом больно ушибла
ногу. Подскочил и чуть не отбросил ружье.
Вернулся к своему взводу. Началась раздача
винтовок. Каждому выдали по брезентовому поя-
су, ремню, наплечному валику. Валали, чтобы каж-
6 Первы* поре* треп**
81
дый пришил его к шинели, как сможет. Прине-
сли кэш®. Фельдфебель старался выбирать самое
лучшее для него и называл его начальником тех-
нической части.
Таким образом он получил приличную фураж-
ку, пояс, патронташ. С непривычным возбуждени-
ем надевал он все эти вещи. Кругом смеялись,
толкались, перекидывались замечаниями. Кому-то
подменили манлихер, подсунув однозарядную
берданку. Тот плакал, как ребенок. Солдатские ух-
ватки, солдатские прибаутки. Принесли шинели.
Их встретили радостно. В мозгу пронеслось:
-Вероятно, не на фронт: в этой одежде, с этими
винтовками»... Одевались. Старые, знакомые при-
емы еще с действительной службы. Оправляли на
себе широкие длинные шинели. Принесли ранцы
и велели переложить в них содержимое сундуч-
ков. Сундуки дальше нельзя нести с собой. Заня-
тые кто тем, кто другим, несколько притихли. С
сожалением расставались со своими сундучками.
То здесь, то там слышалась тяжелая ругань.
Он был назначен в небольшой отрядец. Отряд
состоял почти исключительно из ремесленников:
слесарей, кузнецов, фабричных рабочих. Ок все
еще питал какую-то неопределенную надежду на
что-то неожиданное.
Двор был завален шапками, шляпами граждан-
ского образца, проломленными сундучками. Схо-
дились проснувшиеся жители. Плакали. Фельд-
82
фебель разбил отряд на взводи. Унтер-офицеры
заняли свои места. Поручик глядел куда-то в сто-
рону. Он, видимо, был возбужден. Сделал знак
фельдфебелю.
— Смирно!
Шли. Прыгал влево и вправо. Ротный что-то
говорил о солдатской дисциплине, о родине. Го-
ворил почта те же слова, что и он — так не-
давно — своей жене.
— Так и обманываем друг друга,—болезнен-
но шевельнулось в его мозгу.
Двинулись в город. По гладкому камню шоссе
гулко раздавался мерный топот шагающей мас-
сы. Нечто серое лилось, катилось вперед. Шинель
быстро согревала. Винтовка начинала оттягивать
спину, раздражала. По спине от непривычной жа-
ры пошли как бы муравьиные уколы; казалось,
что тысячи насекомых грызут спину. Когда ко-
лонна двинулась на шоссе, фельдфебель крикнул:
— Что нос повесили? Затевай!
Начали вразброд, но потом с грехом пополам
наладилось:
Зачем не удрал я в восемь лет, в восемь лет,
Не был бы мне призывной билет, призывной билет^
Не пел, размышлял. Странные слова! Неужели
они и в самом деле так думают?.. Значит, и они
так чувствуют. Наивная ирония солдатской песни
освежила ему сердце... Вспоминались подавленные,
с.»
33
тайные, но непокорные песни мятежа. «Пехотинцу
сладко жить—.ни забот, ни горя», — грянули за-
певалы. Настроение сразу поднялось. Ясно чувст-
вовал, что эта песня — сплошная насмешка. Скры-
тая боль... Стон скованного, придавленного чело-
века....
Рядом с ним шел с виду похожий на кочегара,
тоже не цел. Он думал, что и ему не до песни, но,
вглядевшись, увидел, что тот не поет только по-
тому, что не знает слов. Несколько раз принимал-
ся подтягивать, но, смутившись, умолкал. О чем
он может думать? — зашевелилась мысль. Но тот
был всецело занят винтовочным ремнем, который
сползал у него с плеч. Он шел, как-то свернувшись
на бок.
«Какое у него спокойное лицо!»—подумал он.
Потом попробовал мысленно представить себе
свое. Но ведь и оно спокойно, спокойно, как у
прочих. Мы вечно стыдимся друг перед другом.
Стыдимся самих себя, стыдимся того, что в нас
есть человеческого.
Когда вошли в город, поручик распорядился
прекратить пение. Весь город был на ногах. Во
всем видно было какое-то беспокойство. Пошли
по главной площади, мимо кофейни. В молочно-
белом свете дуговых фонарей смешались воен-
ные и штатские.
Вышли на станцию. Видел, как лейтенант про-
щался с женой. Насильно отворачивался, не хотел
84
смотреть. Поспешно вскочил в вагон для скота,
но зацепился за гвоздь и сверху донизу распо-
рол штанину,
— Плевать! — сказал и сбросил шинель. Коче-
гар помог ему.
— Дай-ка сюда ранец, приятель!—кочегар уви-
вался вокруг него.
— Вынуть что-нибудь?
—• Там сверху чулки, вот-вот.
Как-то под руки попался коржик. Отдал его ко-
чегару, который, впившись в него зубами, скорчил
улыбку: «Ну, впрямь, сладкий воздух, а не тесто.
Наивная похвала тронула его. Опять вспомнил о
жене.
Рассветало, когда поезд тронулся. Утром уже
были в горах. Знавшие местность говорили, что
едут по направлению к Верецке. Но почему? И
зачем такая поспешность? Вспомнил, что во вче-
рашних газетах чувствовалась какая-то скрытая
неуверенность, Войска генерала Данкля бегут, об
этом говорят уже два дня.
Написал жене и отцу. Писал на разных лагер-
ных открытках. На ближайшей станции бросил
их в ящик.
В самом деле, отправлялись в Верецке. На стан-
ции их ждал жандарм. Спросил фамилию лейте-
нанта— передал приказ: «Отправиться». Лейте-
нант и фельдфебель вошли с жандармом в поме-
щение станции.
35
Смотрел вдоль рельс, Где же эго Верецке? Се-
рая деревня, а перевал где? Не видать было зна-
менитого перевала Верецке. Это портило настрое-
ние. Злился.
Вскоре вернулся лейтенант. Раздалась команда:
стройся!
Свернули шинели и пестрой толпой двинулись
i> путь, переходя через рельсы на шоссе к горам.
Жандарм ехал верхом впереди. Лейтенант тоже
раздобыл лошадь. Пришли к подножью невысокой
горы. Вверху, на вершине холмя, виднелась све-
жая земляная насыпь. «Прикрытие», — говорили
солДаты. Жандармский вахмистр, лейтенант н
взводные взошли на гору. Рота расселась на сож-
женной солнцем травке у поднокья. Затем вся ро-
та заняла окопы. Ничего не понимали. Смеялись.
Один даже спросил:
— А на кой тут штык? Им разве только землю
ковырять.
Жандарм давал инструкции унтер-офицерам. Те
вернулись к своим взводам и стали давагь указа-
ния солдатам.
— Пусть каждый наметит себе участок обстре-
ла. Глядеть вперед.
Там внизу, у горловины неревата змеилась гор-
ная дорога. Вот он, стало быть, в еревад Верецке...
Краем уха он слышал унтер-о.|шцеров. Разгля-
дывал открывавшуюся перед ним живописную
чеоную картину. В конце плоскогорья горбом
86
вздымался карпатский холм и замыкал перевал со
стороны деревни. В глубине перевала лептой из-
вивалось шоссе и виднелся склон горы. Словом,—
сюда надо будет стрелять —> стрелять в людей. Его
передернуло от омерзения. Приказ — сделать
пробную пристрелку. Пусть каждый выстрелит
по патрону, целясь на дорогу. Затрещали винтов
КН, пули подняли белую пыль.
На ночь отвели рогу в деревню и разместили в
школе. Спали на соломе. Ходили слухи, что зав-
тра прибудут кухни, новое снабжение и пулеметы.
Ночью дежурила лишь небольшая команда, но
все же раздеваться не дозволялось. Ездили кон-
ные пограничники. Через два дня снова вернулись
на позицию. Люди жаловались па продовольствие
и снабжение. Лейтенант опять держал речь и оп-
ределенно обещал Новое снаряжение и пулеме-
ты. Обещал сформировать пулеметную команду.
Нарастало беспокойство, молча делали свое де-
ло. Беспокойство сказывалось при каждом шуме,
при каждом шорохе, внезапном замолкании—
прислушивались. Говорили, что нс пришел регу-
лярный утренний поезд из Лавочны, а ночной до-
зор рассказывал, что по направлению к Мункачу
целый ряд поездов отвозит массу беженцев. Со
стороны Мармароша изредка доносился грохот
орудий. Около 11 часов со стороны перевала поя-
вилась пестрая группа. Это были уланы. Запылен-
ные, грязные и усталые люди. Утомленно и мол-
87
ча проехали мимо на загнанных лошадях. В обед
принесли из деревни пищу в котелках. Люди ус-
покоились. Перестали даже ворчать на свои од-
нозарядные «верндлиэ. Ели, лениво обмениваясь
словами.
Вдруг со стороны перевала донесся топот ко-
пыт. Посмотрел вниз. Во весь опор неслись двое
жандармов. Вся линия встрепенулась. Посыпались
во>просы. Стали выглядывать из амбразур, а тем
временем из перевала появлялись все новые и но-
вые жандармы и в их числе офицер и с ним не-
сколько улан. Офицер заехал на холм. Соскочили
с лошадей, оправляли седла, искали лейтенанта.
Лейтенант был в палатке за прикрытием. Жан-
дармский офицер отозвал его в сторону. Видно
было, что оба нервничают. По знаку офицера
жандармы взлезли на позицию к людям. Те стали
расспрашивать:
Что такое? в чем дело?
— Москали идут, — сказал толстый усатый
жандармский вахмистр, — нечего беспокоиться.
Их немного. — Голос его был спокоен, но окру-
жающие все же побледнели. Фельдфебель прика-
зал принести ящики с патронами. Людям роздали
обоймы.
Наступила глубокая тишина. Зарядил винтовку.
Выставил дуло в амбразуру. Засунул в бумажник
начатую открытку, бумажник положил в боковой
карман.
Оглянулся на себя. Цепочка на часах болталась,
свешиваясь из патронташа. Ранец, шинель лежа-
ли у его ног.
Чего ему здесь надо, — спрашивал он себя. Че-
го надо ему здесь, под Верецке, среди этих людей,
собравшихся со всех концов страны? Словно он
впутался в какую-то несерьезную, жестокую игру.
Искал последнего прибежища. Не мог себе пред-
ставить, что если придут русские, то люди будут
стрелять... стрелять... в людей, в лошадей, в... в
сердца, в мускулы...
Колени дрогнули, когда глубокую тишину нару-
шили выстрелы из внезапно разрядившейся вин-
товки жандарма. Звук выстрела долго перекаты-
вался эхом меле отдельных холмов. «Они здесь»,—
крикнул кто-то. Он увидел рвавшегося вперед
всадника, видел серозеленую фигуру, повернув-
шую коня обратно. Русские! Лошадь рухнула на
землю, и всадник кубарем скатился с нее... Поя-
вились верховые... Затрещали винтовки. Жандар-
мы бросились к лошадям и стали окружать рус-
ских с тылу. Синеватый пороховой дым, резкий
запах пороха окутал окопы, нарастающий шум,
грохот... Ждал. Дрожал... Не стрелял... Верховые
мчались обратно. Жандармы кричали: «не стре-
лять!» Две лошади бились на дороге, кругом них
несколько раненых русских. Стреляли. Фельдфе-
бель стал бить солдат. — Прекратить огонь! -
орал он.
В9
У каждого ему пришлось вырывать винтовку
из рук. Наконец стихло. Затем все начали смеять-
ся. Неожиданно с дикой детской радостью броса-
лись друг другу на грудь. Произошло боевое кре-
щение. Каждый утверждал, что именно он снял
казака, — его пуля... хвастались.
— Ну, теперь уж и войне конец, — засмеялся
один, прикидываясь, что сам верит этому.
Жандармы умчались вдоль перевала.
До заката ничего нового не случилось. Но вне-
запно около половины восьмого из ущелья высы-
пались скакавшие во весь опор жандармы. Сол-
даты зарядили ibmhtobkh и ждали. Жандармы, не
останавливаясь, поскакали к деревне. Последний
крикнул:
— Сейчас здесь будут... Всыпьте им...
Прошло несколько минут. Прискакали казаки.
Их встретили ужасающим огнем. Повернули об-
ратно. Как-то сама собой наступила тишина. Вско-
ре фельдфебель вылез из окопа. Раздался выст-
рел откуда-то снизу, С подножья холма.
— Лезут наверх по холму. Левый фланг —
обстреливать шоссе!
Тогда только машинист выстрелил в первый
раз. Выглянул через амбразуру и заметил в кустах
большую серую папаху, выстрелил прямо в нее.
Шапка исчезла, но какая-то фигура скользнула в
кусты. Стрелял, хотя и знал, что не попадет. За-
тем появилась другая шапка. Выстрелил, шапка под-
90
прыгнула и свалилась, а он стрелял, стрелял без
конца. Огляделся. Увидел, что фельдфебель стоит
внизу у подножья холма и что-то беззвучно го-
ворит, шевеля губами. Делает знак рукой. Рога
бежит... бежит, куда? Бежит вниз с холма по на-
правлению к шоссе. Справа в окопе уже никого
нет. Им овладел страх. Понял, что его заманили
в ловушку'. Сквозь выстрелы ясно слышал, как ры-
чит смерть. Кочегар стоял рядом и тоже стрелял.
Стреляли упорно, самозабвенно. На левом фланге
чел' век восемь еще обстреливали шоссе. Он крик-
нул и выскочил из окопа. Те за ним. Вниз «по хол-
му... в этот момент ему ясно показалось, что рус-
ские ворвались в окопы, что они кричат ур-ра,
ур-ра...
<Фронт прорван, русские ворвались в страну*.
Изнемогая, сквозь слезы, он пытался овладеть
собой. Машинально передвигал отказывающиеся
служить ноги, хотел что-то крикнуть бегущий ря-
дом, голоса не было. В глотке совершенно пере-
сохло. Обернулся, чтобы стрелять, но весь дрожал.
Не мог открыть затвора. Снова бросился бежать.
Ноги отяжелели, казалось, будто к бедрам при-
вязаны камни.
Из глубины желудка поднялась противная тош-
нота. Вытер пену с углов рта. Тошнота становилась
все неприятнее и неприятнее. Боялся упасть, но все
же безотчетно продолжал бежать, что было духу.
Из бежавших сзади него кто-то громко застонал.
91
Видел лейтенанта, видел, как тот, запутавшись но-
гами н сабле, растянулся на земле. Фельдфебель
бежал прихрамывая, и лишь унтер-офицер изред-
ка оборачивался и стрелял. Хриплым голосом он
кричал на людей.
Вдруг бег как будто замедлился. Осмотрелся.
На безграничной равнине замирал чудный день
бабьего лета. Что-то мягкое разлито было во всем
окружающем. Это снова заставило его притти в
себя. Этот контраст — вооруженные, бегущие друг
от друга люди и мирный закат...
Споткнулся о камень. Упал и содрал кожу на
кулаке. Патроны высыпались. Нервно торопясь, он
собрал их. С трудом поднялся на ноги. Снова бро-
сился бежать. Страх трепал его. Пыль запорошила
глотку, но он не смел откашляться, потому что
легкие хрипели плачущим храпом. Голова горела,
чувствовал, как по всему телу бегают мурашки.
Несколько поодаль, по сторонам дороги начина-
лись густые кусты... Добежал туда... К копнам
сена...
Фельдфебель приостановился с захлебываю-
щимся стоном. Машинист видел, как верховой
проколол фельдфебеля насквозь пикой и как тот
свалился под копыта лошади. Еще два раза он
слышал протяжный булькающий стон. Почуди-
лось, что откуда-то издали слышится голос лей-
тенанта: — Стой-о-ой I
Услышал лошадиный топот за самой спиной и
93
хотел сбежать с дороги. Гут же увидел небольшую
копну сена. Подумал, что надо забежать за нее,
перескочить канаву, а потом между кустов... Ко-
пыта лошади стучали рядом. Что-то зашуршало в
сене, он отвел голову... Мгновенно увиде.т летящий
по направлению к нему треугольный блестящий
кусок железа. В следующий момент почувствовал
ужасный удар в лоб и переносицу. Почувствовал
жгучую боль, впившуюся в нос,— и брызнули сле-
зы. Он сознавал, что падает навзничь. Лопух и
кашка прикрыли его почти целиком, и только ноги
в желтых ботинках торчали из канавы.
Казак выдернул пику из головы упавшего: осмо-
трелся вокруг. Далеко, у самой деревни, мчались
его товарищи. На конце пики, на обрывке нерва
болтался глаз убитого. Потряс пикой, но глаз не
падал. Высвободил ногу из стремени, опустил пи-
ку тупым концом в землю и рукой снял глаз. Да-
леко его отбросил от себя и перекрестился. Ло-
шадь фыркнула, уткнувши морду в запыленную,
придорожную траву.
Солнце уже исчезло с горизонта. Со стороны
деревни появились казачьи раз’езды. Группа каза-
ков, конные отряды. Труп фельдфебеля, раски-
нувшись крестом, лежал поперек дороги. Тело
лейтенанта — на краю канавы. Рядом — несколько
трупов в штатском. Пленных отводили в тыл.
— Вы солдаты?—-спросил казачий офицер од-
ного иа русинских гонведов,— нс штатски»?
Чв
— Солдаты, пан, только нам обмундироване не
выдали.
Один из казачьих унтер-офицеров поднял с зе-
мли однозарядный «Верндльж и показал офицеру
свинцовый патрон, доказывая что-то, и возму-
щенно сплюнул.
Офицер махнул рукой, сказал, что с пленными
надо обращаться, как с пленными, и приказал от-
вести их в штаб за горы.
Один из казаков привел молодого русинского
крестьянина из деревни.
— Этот здешний,— доложил он офицеру.
Парнишка не боялся русских. Подошел к лоша-
ди офицера.
— Много здесь солдат поблизости?
— Тю, много, в Мункаче.
— А что ж народ? Небось, сердится на москалей?
— О, паничку,— слащаво заговорил мальчиш-
ка,— ведь и мы русские.
Офицер высокомерно посмотрел на него. Затем
сказал что-то унтер-офицеру.
Пленные двинулись. Один из венгров со слезами
на глазах смотрел на трупы. Русинский гонвед ска-
зал офицеру.
—• Пан, это — офицер...
Русский офицер под’ехал и посмотрел на труп
лейтенанта. Тот был весь залит кровью, .меж се-
дых волос уже синела к< жа. Офицер подозвал ру-
синского парня.
Тебя как звать?
Парень стоял, не смея шевельнуться.
— Ивану Волошин,—стуча зубами, произнес он.
— Ну, ладно, вижу, что ты мирный малый. Сей-
час мы уйдем, но к ночи вернемся. Если придут в
деревню солдаты, так ты подожги одну из тех во<н
копен. А старосте скажи, чтобы похоронил тру-
пы. Этого отдельно,—показал он на офицера,
— Понимаю, панички.
Офицер пришпорил коня и помчался. Казаки
построились и в порядке двинулись вперед. Иван
стоял и глядел им вслед, пока они не скрылись за
перевалом. Обернувшись, покачал головой — бо-
ялся мертвецов. Торопился убраться. Подойдя к
копнам, остановился и, не желая оправляться на
середине дороги, зашел за копну.
Его бросило в дрожь, когда он увидел торча-
щие из канавы ноги. Стуча зубами, добежал до са-
мой деревни. Пошел к старосте. Передал слова
офицера относительно уборки трупов. Из села
скоро выехали несколько телег и десяток мужи-
ков. Иван следил за их работой, болтаясь около
сельской управы. Осмотрел тех, которых уже при-
несли. Офицер был там, фельдфебель тоже, но
того, который за копной, не было.
Ночью не мог уснуть. Деревня вся притихла.
События шли таким быстрым темпом, что люди
не знали, что делать. Ночью селяне вышли за де-
ревню, таща за собой шинели, ранцы, винтовки.
95
Иван мучился до рассвета. Думал и не мог решить-
ся. Еще не пропели петухи, и, наконец, решился.
Он перешагнул через невысокий забор за колод-
цем. Вошел в дом. Там спал его будущий шурин
Василий Фружинкин. Иван посвятил его в свой •
план. Василию хотелось спать, он потягивался.
— А далеко о« лежит?
—- Нет, тут сейчас, у третьей копны дорожного
мастера.
Пошли. Рассветало. Василий не хотел выказы-
вать страха. Торопились. В поле никого не бы-
ло. Со стороны Мармароша глухо грохотали
пушки.
—• Где же он?— спросил Василий.
Иван, дрожа, остановился. — Там, там за коп-
ной, в канаве.
Василий собрался с духом. Пошел туда. Раздви-
нул лопух, и тогда только осмелился подойти
Иван. Тело лежало в канаве навзничь. Труп был
странно скрючен. На голове зияла страшная рана.
Пока раздевали, едва-едва произнесли несколько
слов. Стянули ботинки, чулки. Порванные штаны
Василий оглядел было критически, но затем ре-
шил, что их можно еще зашить. Когда снимали
куртку, пришлось согнуть руку. С резким треском
сломалась кость.
— Ботинки отдадим Анице.—Иван согласился.
Аница была его сестра.
Когда приподняли жилетку, оба заметили часы,
96
но оба промолчали, каждый рассчитывал, что дру-
гой не видел.
— Штаны мои,— сказал Василий.
—. Жилетку дай мне,— попросил Ивам.
Совсем рассвело. Торопились. Василий хриплым
голосом 'выдавил:
— Карманы осмотрим отдельно.
Спрятали снятые с трупа вещи под рубахи и
заспешили в деревню. Не хотели ни с кем встре-
чаться. Каждый думал о своих планах. Иван хо-
тел заполучить куртку и часы и заранее с болью
думал о том, что они ему не достамутся. Он знал
Василия. «Ну, наплевать,— подумал ои.— И курт-
ка не худо».
Прищурясь, наблюдал за Василием.
— Ну, и гнусное дело^—раздумчиво сказал
Василий. Ужас тряс его «Страшное дело», — по-
думал он. Его преследовал вид изуродованного
трупа.
— Побей бог того, кто эго выдумал,— пробор-
мотал Иван.
Оба чувствовали, что происходит какой-то
большой грех, но алчность овладела ими. Василий
думал о том, какой хороший подарок будет для
Аницы ботинки, и как он при часах будет щего-
лять зимой на вечеринках.
Проходя перед распятием на перекрестке, они
забыли перекреститься. Иван старался поддер-
живать разговор.
97
7 Первый второй третий
— А ведь поп тоже говорил, что война нужна.
— Э, чего там поп,— досадно отвечал Василий.
— Они только потому так говорили, что им все
paiBiio не итти на войну. Подлецы,— зло добавил
он.
Иван покачал головой, косо посмотрел на Ва-
силия и подумал, что не будь у Василия такого
хозяйства, он никогда не согласился бы, чтобы
Аничка за него юышла, потому что Василий нико-
гда не был смирным человеком.
ТРЕТИЙ — ПЕТРОГРАД. 1917
Третий Интернационал воспри-
нял плоды работ II Интернацио-
нала, отсек его оппортунистиче-
скую буржуазную и мелкобуржу-
азную скверну и начал осуще-
ствлять диктатуру пролетариата.
Лени п
Мое знакомство с Ивановым началось еще в то
бурное время, когда партия должна была назна-
чать своих членов на ночную службу, поручая им
после рабочего дня стоять на часах. В одну из
таких нычей я столкнулся с ним.
Иванов —• подкидыш. Он, надо думать, сын про-
летарки. Об этом свидетельствуют те жалкие лох-
мотья, в которые был завернут ребенок, когда его
подобрали молочницы. Подобрали и, шумно вол-
нуясь, отнесли к ближайшему постовому. Городо-
вой был утомлен и хмур. Он псвел своими нафа-
бренными усами и злобно сплюнул на середину
чисто подметенной мостовой. Женщины, переби-
вая друг друга, стрекоча все зараз, старались об-
яснить ему, где они нашли ребенка, но он, не об-
ращая на них внимания, по доброй старой привыч-
Т«
99
Ке, отослал их в ближайший полицейский участок.
В участке составили протокол и с этим протоко-
лом отправили молочниц и детскую больницу.
Иванов был холоден, как лед, а губы его были
лилово-синего цвета. В детской больнице все еще
спали, и молочницы потихоньку одна за другой
разбрелись, оставив ту, которая подобрала маль-
чика. Молочница ждала в ослепительно белой
приемной, с удивлением разглядывая белые леп-
ные узоры на потолке, большие цветные окна, и
время от времени молитвенно взглядывала на ико-
ну в золоченой ризе. Наконец, ей надоело ждать.
Она вспомнила, что наверное ее уже ждут поку-
пательницы и, если она не поторопится, они возь-
мут молоко у других и ей придется тащить назад
домой полный бидон. Да и, вообще, становилось
скучно, а тут еще Иванов попискивал у нее на
руках.
Молочница подумала и огляделась. Кругом не
было нм души. Тогда она торопливо положила
Иванова на скамью, подхватила свои кувшины и
осторожными шагами направилась к двери. Тут-
то Иванов первый раз в своей жизни запротесто-
вал: он заревел так громко, как от него трудно
было ожидать. На шум открылась одна из дверей,
и из нее выглянул рыжебородый фельдшер.
Фельдшер считал людей способными на всякие
подлости и теперь сразу сообразил, в чем дело;
ревущий ио весь голос ребенок и тсропящаяся
100
улизнуть женщина... Он разозлился, как никогда.
— Это чорт знает, что такое. Принести сюда и...
здесь подкинуть.
Он выбежал и успел поймать молочницу. И тут-
то началась та невероятная запутанная история, в
результате которой молочница, несмотря на гром-
кие протесты, вынуждена была взять его к себе.
Протокол, составленный в полиции, остался у
молочницы. Он констатировал, что Иванов—маль-
чик, приблизительно, недели от роду, найден за-
вернутым в теплую, но довольно поношенную
шаль в под’езде дома № 9 в Хрустальном переулке,
у самой двери. Найден, в присутствии других мо-
лочниц, Варварой Петровной Кузьминой, крестьян-
кой молочницей. На шее был обнаружен подве-
шенный на тесемке оловянный крестик, судя по
которому Иванов, вероятно, сын православ-
ной матери.
Протокол подписал дежурный по фамилии Ива-
нов. Он же окрестил Иванова Иваном и назвал, по
своему имени, Ивановичем.
Молочница выкормила Иванова. Но потому что
тогда, по словам Иванова, «очень засушливые го-
ды пошли» — он вырос маленьким, сухим чело-
вечком.
Вс(спюминаний у него немного, и все они очень
туманны. Жизнь его, как настоящего пролетария,
состояла из работы и отдыха—двух частей, со-
вершенно неравных. Молочница была для Ивано-
101
еа настоящей мачехой, от которой он редко слы-
шал доброе слово. Сама она тоже без устали рабо-.
тала и на Иванова смотрела, как на какое-то до-
машнее животное. Самые светлые его воспомина-
ния относятся к тому времени, когда он пас Бу-
ренку в лесу. Он ходил по лужайкам, собирал
грибы, гонялся за белками, рвал свежую траву и
полузрелые орехи с тонких гнущихся ветвей. Л
чтобы нс тратить времени даром, подбирал но до-
роге сухой хворост и складывал его кучками
под кусты, чтобы вечером «тетенька Варвара»
снесла его домой.
Так протекала жизнь Иванова на лоне приро-
ды, жизнь, коп рая рано приучила его к мысли о
йовседневной борьбе за кусок хлеба. ,
К этому времени относится знакомство со Сге
паном Гавриловичем, сыгравшим в то время боль
шую роль в его жизни.
Он виделся с ним по воскресеньям, когда мо
лочница сама не ходила в сельскую церковь, на
холящуюся в 3-х верстах от деревни. Она посы
лала туда мальчика, а Иванов, вместо того, что
бы итти в церковь, уходил в железнодорожную
будку и здесь с упоением следил за Степаном
Гавриловичем, подававшим паровозам сигналы
своим зеленым флажком. Иванов смотрел, как
Степан Гаврилович перебрасывает красные ваго-
ны и платформы на запасный путь, где рабочие
грузят на них бревна.
102
Иванов захотел однажды попробовать, трудно
ли сдвинуть с места пустой вагон. Он стал его
толкать, налег на него всей своей тяжестью, так
что гравий железнодорожного пути врезался ему
в пятки, но все же не смог подвинуть вагон ни
чуточку. В тот день он много думал, каким силь-
ным должен быть Степан Гаврилович, по одному
движению руки которого двигается паровоз. Не-
сколько времени спустя Иванов познакомился со
Степаном Гавриловичем.
У Степана Гавриловича заблудилась корова. Не
уследил. Зашла в лес и пропала; Степан Гаври-
лович сам пошел за коровой и не нашел. Корова,
наверное, пошла в деревню, а там кто-нибудь к
себе <в хлев загнал... Вот беда... деревня-то ведь в
3-х верстах...
Степан Гаврилович и раньше видел Иванова,
но не обращал на него внимания. Теперь, проходя
мимо него, он крикнул:
—• Не видал ли ты здесь где-нибудь коровы,
малец?
Иванов коровы не видал, но сказал, что может
навести на ее след. Он знает, куда уходят коро-
вы, когда срываются с привязи.
—• Они все ходят на Жабий луг. Когда я не
услежу за своей, она всегда туда бегает. Там тра-
ва очень хорошая.
Они добрались до большой поляны, одним кон-
цом упиравшейся в озеро. В высокой траве едва
103
виднелась корова Степана Гавриловича. Стрелоч-
ник хотел подойти к ней, но Иванов предостере-
гающе поднял палец.
— Не троньте, не зовите ее, а' то убежит. Я
знаю. Постойте вот тут. Я пойду туда, спугну,
чтобы она к озеру не пошла, а тогда в лес заго-
ним и выгоним на дорогу.
Иванов исчез в траве и через минуту корова
дикими скачками стала приближаться к Степану
Гавриловичу. Корова была сыта, пьяна от травы
и от свободы. Она трясла головой и, тяжело ды-
ша и фыркая, бежала мимо Степана Гавриловича.
Тот прыгнул и схватил се за болтавшуюся на шее
веревку...
— Вот так здорово, весело закричал Иванов,—
вот ловко!.. Попалась-таки...
Вышли на дорогу. Степан Гаврилович, пойман
корову, еще больше вырос в глазах Иванова. Он
и так вызывал в нем удивление, но теперь Иванов
и того больше стал восхищаться нм.
<Вот молодец», — думал Иванов.
Степан Гаврилович импонировал Иванову тем
еще, что одевался не так, как деревенские, а но-
сил черную с малиновыми кантами фуражку же-
лезнодорожника, а на блестящих пуговицах от ту-
журки у него был изображен якорь и топор...
Пока они со Степаном Гавриловичем выбрались
па дорогу, Иванов и сам нс заметил, как они со-
шлись.
104
Степан Гаврилович ласково смотрел на живого,
подвижного мальчика. Иванов был немного воз-
бужден поисками коровы, и глаза его блестели,
когда он вел железнодорожника по известным ему
одному лесным тропинкам.
— Ты чей,— спросил Степан Гаврилович.
— Ничей,— ответил Иванов.
— Как так?	•
— Я у Кузьиинихи на воспитании.
— Ага, ты, значит, у старой Варвары живешь!
— Да.
Смолкли и так молча шли. Корова трусила впе-
реди, отгоняя Мвостом мух. Собравшись с духом,
Иванов сказал:
— А ведь я вас знаю. Вы машинист.
Стенай Гаврилович рассмеялся.
— Учишься ты?—-спросил он.
— Нет, не учусь!
— Нехорошо,—'задумчиво	заменил Степан
Гаврилович, затем добавил:
— Л что ты делаешь?
— В церковь хожу.
— Л любишь ходить туда?
— Нет, не люблю, там смеются.
— Смеются? Это почему?
— Потсму что, когда я в землю кланяюсь, у
меня задница из штанов видна.
Железнодорожник громко рассмеялся, затем
сразу сделал серьезное .лицо, поглядел на разор-
105
ванные штаны Иванова, пробормотал что-то,
вздохнул, поворчал немного, а при расставании
сказал:
•—< Ну, сынок, когда будет свободнее время,
приходи ко мне!
С тех лор Ваня проводил все свои свободные
часы в сторожке. Здесь он по крохам собрал кое-
какие начальные знания, здесь научился читать и
писать. Как только ему удавалось урвать свобод-
ный часок, он был уже тут-как-тут. Вместе со
своей Kopoteofl стерег корону Степана Гаврило-
вича, и каждый вечер пригонял их домой. Но от
стдрухи скрывал свое знакомство. Однакр, он?
все же узнала, подняла невероятный крик, но Сте-
пан Гаврилович не удостоил ее ни слова. Как-то
он купил Ване куртку, а осенью пару сапог.
— Это за то, что ты работаешь, т- сказал Сте-
пан Гаврилович.
И Иванов твердо запомнил эти слова.
И по мере того, как Иванов рос, росло в нем
стремление, росла мечта стать железно дорожни-
ком, как Степан Гаврилович, который своими зе-
леными "и красными флажками распоряжается
гигантами-паровозами.
Иванов рос, и приближалось осуществление егс.
мечты. Еще в течение некоторого времени он по-
могал Варваре, ездил в город с молоком и на
копейках, получаемых за молоко, научился счи-
тать.
106
Он перестал возить молоко только тогда, когда
Варвара заболела. Тогда пришлось продать Бу-
ренку. Через несколько дней Кузьмиха умерла.
Цинковых бидонов и другого домашнего скарба
едва хватило, чтобы устроить похороны.
С тех пор Иванов совсем переселился к Степа-
ну Гавриловичу. Он осматривал и исправлял путь
на его участке. Он ходил по полотну от одного
края участка до другого, шаг за шагом разгля-
дывая и выстукивая рельсы и болты. Ничто не
ускользало от его взгляда, и даже за десять ша-
гов он мог определить, лежит ли шпала горизон-
тально по ватерпасу или нет.
Иванов стал любимцем железнодорожника, ко-
торый души в нем не чаял. У Степана Гаврилови-
ча были насчет Иванова свои планы. Он хотел
совсем взять к себе мальчугана и сделать из «его
человека. Степан Гаврилович был сознательным,
организованным рабочим, которого кровавые со-
бытия 1905 года вырвали из мастерских и швыр-
нули на этот «запасный путь». Этого добились
для него товарищи по организации еще в самые
тяжелые дни, иначе бы Степану Гавриловичу гро-
зило совершенно иное. Его спрятали сюда, чтобы
укрыть от грозившей ему тюрьмы, но Степан Га-
врилович только внешне порвал с движением и
замкнулся в одиночестве. В Иванове он видел
своего заместителя.
107
Иваназ рос. Он выстукивал рельсы, стоял с
флажками у пробегавших мимо поездов. Из ва-
гонов свешивались ноги солдат. В это время Сте-
пан Гаврилович часто хаживал в город, бывал в
мастерских, где когда-то работал. По вечерам,
возвращаясь домой, он рассказывал Иванову, что
опять началась борьба. Мастерские и заводы про-
будились, и предстоят большие события.
Однажды вечером с поездом прибыли гости.
Приезжали поодиночке. Рабочие, старые знако-
мые. Тетя Маня, жена Степана Гавриловича, каж-
дого встречала, как старого приятеля. Гости со-
брались в комнате и долго беседовали со Степа-
ном Гавриловичем. Они говорили серьезно. Воз-
бужденно спорили, но один — громче всех. Ива-
нов чувствовал себя как-то неловко. В этот час
он обычно рассказывал Степану Гавриловичу о
дневных происшествиях. Но Степан Гаврилович
сидел с гостями. Когда тетя Маня понесла к ним
парадную керосиновую лампу, Иванов заглянул
в приоткрытую дверь. Приезжие сидели вокруг
стойа с озабоченными серьезными лицами. Сидев-
ший посредине молодой брюнет с раскрасневшим-
ся лицом раздавал печатные листки, которые при-
нес с собою в сумке. Он что-то говорил, время от
времени стуча кулаком по столу’, по бумагам, и
голос его был тверд и решителен. Затем принесли
какую-то машину и белой бумаги, которую вече-
ром спрятали на чердаке склада.
К«
Степан Гаврилович оперся подбородком на ру-
ку и уставился в одну точку. Изредка до Иванова
долетали слова: «Пролетариат... Социализм... Ре-
волюция»... Иванов слыхал их тогда не. впервые.
Иванова забрали в солдаты как раз тогда, когда
он всего нужнее был Степану Гавриловичу. Шел
уже второй год войны, и люди начинали пробуж-
даться. Нужда и страдания возвещали смерть,
смертоносные глотки пушек с грохотом несли
опустошение и уничтожение. На фабриках и за-
водах ожило замершее было движение. Степан
Гаврилович чаще и чаще стал наведываться в го-
род. Молодой брюнет теперь уже чуть ли не каж-
дый день появлялся в сторожке. Из скупо обро-
ненных слов Иванов понимал лишь немногое:
«Мало платят, собаки... Наживают деньги на
человеческой крови,— думал он.— Но почему же
они собаки? Ведь мы же их господами зовем...»
И он вспоминал свои детские годы, когда они
разносили молоко по господским кухням, и когда,
бывало, грубый повар выливал в белое ведро це-
лый бидон молока.
«Господа» — собаки? Из этих противоречивых
слов у него складывались не совсем ясные для
него самого понятия, но он успокаивал себя
думая:
— Наверное, собаки, раз так говорит Степан
Гаврилович.
109
В это-то время Степан Гаврилович дал ему не-
обычное поручение. Он передал Иванову пачку
бумаг и сказал:
—• Смотри, Ваня, это дело важное и секретное.
Я тебе доверяю. Ты спрячь эти бумаги под ру-
башкой, ступай в город в большое депо,—-знаешь,
там, за вокзалом, большой красный закопченный
дом. Там жди у ворот. Когда рабочие будут вы-
ходить, подстереги тцго черного, который при-
ходил сюда, и незаметно мди за ним до моста.
Там зайди вперед и скажи: «Товарищ Крюков» —
и только. Больше ничего. Но смотри, чтобы по-
близости не было жандарма. Что делать потом,
тебе скажет Крюков. Только вот, узнаешь ли ты
его? Там очень много рабочих.
— Узнаю,— сказал Иванов,— из тысячи узнаю
В то время, кс(гда поезд увозил его в город,
Иванов крепко прижимал к груди бумаги, спря-
танные под рубахой. Он чувствовал, что взял на
себя важное дело, что это дело имеет что-то об-
щее с «собаками», со Степаном Гавриловичем. Он
чувствовал, что ему теперь доверяют, и это бро-
сало его в жар. На одной станции в вагон вошли
жандармы. Иванов весь с'ежился. Сердце его ко-
лотилось, словно хотело прорвать старую куртку
железнодорожника. Он подсел к окну и с инте-
ресом стал разглядывать сотни раз виденную ме-
стность. На станции он скользнул в толпу и зате-
рялся в ней. Он шел по знакомым улицам. В од-
110
ном месте пролез в дыру старого забора и очу-
тился в переулке. Люди проходили мимо него, а
он прислонился к стене дома как раз напротив
заводских ворот. Присел на корточки, окутанный
тяжелыми запахами, поднимавшимися из подва-
лов, где жила городская беднота. Заглядывал в
окошки, видел, как в полутьме копошились какие-
то тени. Печаль овладела им. Он стал ходить по
тротуару взад-вперед. Вспомнил о поручении Сте-
пана Гавриловича. Оно возбуждало его, преиспол
пяло теплым чувством.
Гудок с ревом выплюнул белое облачко пара.
Работа кончилась. Тяжелые серые (ворота закры-
лись, и из калитки стали поодиночке выходить
рабочие, тяжело переставляя ноги, усталые, ис-
пачканные, закопченные. Иванов прислонился к
телеграфному столбу и осмотрелся, нет ли побли-
зости жандарма. Внимательно оглядывал каждого
выходившего из калитки. Вдруг среди толпы
увидал он Крюкова. Он был весь в саже, фураж-
ка на нем сидела набекрень и волосы лезли в гла-
за. Иваной осторожно двинулся вслед за ним, идя
на расстоянии нескольких шагов. Крюков шел
медленно и остановился у станции трамвая. Ива-
нов испугался, что потеряет его из виду, и реши-
тельно подошел к Крюкову.
— Товарищ Крюков! — сказал» он. Тот обер-
нулся.
—• А, это ты!
111
Пошли дальше. Когда они свернули в переулок,
Крюков быстрым движением взял у Иванова бу-
маги. Он весело подмигнул ему, Иванов отстал, а
затем большими шагами направился к станции.
Он был доволен. Чувствовал себя героем. Позд-
но ночью вернулся домой с последним поездом.
Степан Гаврилович ждал его. Когда Иванов рас-
сказал, как все было, как он передал бумаги; Сте-
най Гаврилович похвалил его. Но прежде, чем от-
пустить Иванова, сказал ему:
— Ваня, тебе завтра надо в город на призыв.
Здесь был стражник из деревни. Принес тебе по-
вестку.
Иванов даже не посмотрел на бумажку. Его
всецело занимала так удачно выполненная зада-
ча. С этой мыслью он уснул.
Ему и самому не верилось, что его забрали в
солдаты.
Как это могло случиться! Ведь Степан Гаврило-
вич говорил:
-• Разделайся да поскорей возвращайся, тебя
все равно не возьмут.
Но вышло иначе.
Усатый военный врач подошел вплотную к
Иванову, когда он стоял под меркой, ощупал его
и спросил:
— Здоров?
— Здоров!
112
— Гож,— сказал врач офицеру. Тот посмотрел
в сторону Иванова и спросил, подходит ли он по
росту.
— Подходит,— сказал	солдат, стоявший у
мерки.
— Ну, ладно, на котлеты хорош будет.
Солдат взял Иванова за рукав и отвел влево.
Большая комната была битком набита молоды-
ми и пожилыми мужчинами. Стоял невообрази-
мый шум. Люди пели, кричали, посылали за вод-
кой, требовали шить. Стоявший в дверях жандарм
с хохотом отвечал:
— Ладно, иа фронте напьетесь!
«Котлеты? Что за чорт»! — думал Иванов, вы-
ходя из комнаты, но затем шум отвлек его от
этих мыслей. Он подошел к окну и стал водить
пальцем по вспотевшему стеклу, но на улице ни-
чего не было видно. Он обратился к какому-то
молодому парню, стс,нашему тут же.
— Чего мы ждем?
— Присяги,— отвечал тот.
— А что же, домой нас не отпустят?
— Сегодня едва ли.
Паренек был одного возраста с Ивановым. Ива-
нову понравилось, как тот говорит, он спросил,—
откуда он родом.
— Я НИКОЛЬСКИЙ.
— А я архангельский.
— Как же это так, что я тебя не знаю?
8 Первый второй третий
113
— Я из сторожки, что возле станции.
— А... Ну, так мы сс седи. Пойдем, выпьем, что
ли?
У Иванова было три рубля, и они решили их
пропить.
Он еще никогда в своей жизни не пил, однако,
в этом признаться было неловко. Они сели на
подоконник. В комнат}' входили все новые и но-
вые люди. Шум разрастался.
— Тебя куда забрали? — спросил парень.
— А тебя? — осторожно поинтересовался Ива-
нов.
— Меня — в артиллеристы.
— А меня в кок., в котлеты, — гак сказал офи-
цер.
Паренек расхохотался. Иване» тоже рассмеял-
ся, но как-то вынужденно, чтобы его не сочли
дураком.
—• В пехоту тебя, братец.
— Ну, что ж, и это не беда.
Окрик жандарма прекратил шум. Вошел офи-
цер со священником и врачом, который теперь
уже был без халата. Новоиспеченные солдаты
образовали полукруг и, повторяя слово за словом
слова священника, приняли присягу. Затем жан-
дармы роздали солдатам увольнительные записки
и по-одному стали выпускать в город.
Иванов шел за парнем. Они торопились Иска-
ли, где бы поесть. , я,_.
114
— Пойдем, приятель!:—сказал паренек.—Я знаю
здесь местечко, где можно выпить.
Иванов мысленно переживал происшедшее и
удивлялся тому, что на улице все по-старому,
тогда как его забрали в солдаты. В погребке уже
было несколько новоиспеченных солдат. Они ели
воблу и щедро заливали ее водкой. Они симули-
ровали опьянение и колотили себя в грудь кула-
ками. Иванов с приятелем сели за столик у входа и
тот заказал воблу. Затем ом подмигнул прислужи-
вавшему половому, многозначительно щелкнут
себя пальцем по шее.
— Принеси сельтерской!—сказал он.
— Сельтерской? Это зачем? — спросил Иванов.
— Ну, ну, не валяй дурака!—усмехнулся прия-
тель.
Иванов оглядел помещение. В большом полу-
темном подвале было шумно и людно. Иванов по-
смотрел на окно, но там мелькали только ноги
людей. За высокой стойкой, у блестящего, пыша-
щего паром самовара, с крупными каплями пота
на раскрасневшемся лице, величественно воссе-
дал толсторожий хозяин с двойным подбородком
и, ловко сплевывая подсолнухи на пол среди го-
стей, не переставал рассказывать анекдоты. Ива-
нов следил за половым, который, почти шатаясь
от усталости, растрепанный, сновал среди гостей
и с неподражаемой ловкостью балансировал по-
судой, разнося в то же время бутылки, захватив
8»
115
их горлышки меж пальцев. Все лромко, наперебой
говорили, иные били себя кулаком в грудь, дру-
гие целовались плача. На столах звенели серебря-
ные деньги, медяки. Со столов то-и-дело падали
бутылки, с громким звоном разбиваясь о выло-
женный плитами пол. Пошатываясь, вставали по-
лупьяные гости. Иванов притворился, будто он не
впервые в этом помещении, но в груди у него
что-то сжималось, и он охотно выбежал бы на
воздух. Половой внес заказанную выпивку и два
стакана, а затем воблу и нарезанный ломтями чер-
ный хлеб. Уплетая ужин, приятели оживленно
разговаривали, гадая о том, что их ждет в солда-
тах. Половой налил стаканы и поставил бутылку
под стол. Иванов следил за каждым движением
своего приятеля и старался во всем ему подра-
жать. Иванов поднес стакан ко рту и залпом вы-
пил. Сразу показалось, что ему обожгло глотку,
затем огонь защекотал ему в затылке и пламенная
струя ударила в нос и в глаза. Захватило дыха-
ние, и глаза наполнились слезами, он захлебнул-
ся, закашлявшись. Товарищ вскочил с места и,
смеясь, сунул ему в рот кусок воблы с ломтиком
густо посоленного хлеба.
— Э, так не годится... Ты уж слишком.
От воблы стало легче, во рту и в носу переста-
ло жечь, а в желудке разлилась приятная тепло-
та. Иванов усердно налег на еду, чтобы оконча-
тельно избавиться от неприятного ощущения в
116
горле. Товарищ его смеялся и пил свою порцию
маленькими глотками. Он налил Иванову еще ста-
кан и опять спрятал бутылку под стол. Когда
Ваня немного пришел в себя, он и сам стал сме-
яться над всем происшедшим. Невольное веселье
овладело и им.
— Алеша... котлетой он меня назвал. С-обака...
Сви-нья... С-обака...— Иванов вспомнил слова Сте-
пана Гавриловича. Он был рад, что мог кричать.
— Пей, братец! — потчевал Иванова товарищ.
Тот поднес стакан ко рту, но запах спирта ударил
ему в нос и вдруг будто что-то сдавило ему глс*г-
ку, его охватило небывалое отвращение и он вы-
плюнул водку.
— Не умеешь ты пить! — сказал Алеша. Это не
понравилось Иванову. Он разозлился, схватил
стакан и сразу опрокинул его в рот. Теперь он
еще острее ощутил отвратительный вкус водки,
которая жгла внутренности и вызывала отрыжку.
Он ел рыбу, но не чувствовал никакого вкуса, сна
была, как солома: весь рот был обожжен спир-
том. Виски у него горели, глаза посоловели, и от
начал громко говорить. Но и от этого ему не
стало веселее, а наоборот, словно печаль и гнет
овладели им. Но он старался казаться веселым
и непрестанно ругался. Подошел половой, вылил
остатки водки в стакан и спросил, не прикажут
ли чего еще. Иваною, снова поднял стакан и не-
много глотнул. Желудок запротестовал, но Ива-
117
нов с усилием стиснул веки и заставил себя вы-
пить. Он чувствовал, что все в нем дрожит. Але-
ша закурил, предложил ему тоже, но он отказал-
ся. Алеша рассмеялся. Это озлило Иванова. Он
наклонился над столом и выхватил из рук парня
папиросу. Сначала он хотел сунуть ее в рот заж-
женным концом, потом, неловко повертев в ру-
ках, сунул в рот и глубоко затянулся. Табачный
дым так сжал ему глотку, что он едва не задох-
нулся. В глазах у него потемнело, его стало рвать.
Было такое ощущение, будто все это ни к чему,
но в этот миг его уже била холодная дрожь, у
него закружилась голова и он упал без чувств.
События завертели Иванова. Маршевой бата-
льон готовился к отправке на фронт. Шло ученье.
Плац походил на шумный улей. Шеренги двига-
лись взад-вперед. Иванов должен был шагать во-
всю, чтобы не отставать. Послышалась команда:
«взвод, стой!»—какой-то офицер верхам проез-
жал мимо. Офицер был верхом на гнедой лошади
и неприятно выпученными, словно стеклянными
глазами осматривал солдат.— Что за наглая фи-
зиономия!— подумал Иванов. Рядом стоявший
фланговый шепнул ему: «Это командир баталь-
она, капитан Орлов, с ним мы пойдем на фронт».
Иванов взгляну! на офицера, разговаривавшего
с фельдфебелем.
118
— Аккуратный солдат, ловкий,— докладывал
унтер-офицер.
— Позови сюда.
— Иванов! •— крикнул унтер-офицер.—- Ступай
сюда!
Иванов отделился от шеренги.
Теперь он казался еще меньше. Офицер улыб-
нулся, но улыбка его была, как у хищного зверя,
разевающего пасть. Когда он улыбался, глаза его
оставались спокойными и пытливыми. Иванов смо-
трел на офицера и в нем поднималось неприят-
ное чувство.
—• Как тебя звать? — спросил офицер.
— Иванов, ваше высокоблагородие.
Офицер обратился к фельдфебелю.
— Этот пойдет. Мал ростом, в него пуля не
попадет. Ну, посмотрим, завтра пришли ко мне.
Офицер повернул и от'ехал в сторону.
Иванов в первую же минуту' понял, в чем дело,
но не посмел ничего сказать. Посылая его на ме-
сто, фельдфебель похлопал его по плечу.
Иванову что-то странно сжало горло. Было
больно, что кто-то им так распоряжается, но он
промолчал.
На другое утро рота вышла на стрельбище.
Иванов остался в казарме. Выписывая увольни-
тельную записку, фельдфебель наставительно по-
вторял: смотри, веди себя как следует.
119
Иванов вышел из казармы и, шагая по широ-
кой улице, определенно чувствовал себя недо-
вольным. Его беспокоила манера капитана улы-
баться. Хотя, с другой стороны, быть денщиком
tne так уж плохо. А потом — все остальные ден-
щики капитана убиты потому, что были рослыми
парнями, а он маленького роста. Это немного
успокоило его. Придя к указанному дому, Ива-
нов решительно открыл калитку и непринужден-
ным шагом вошел во двор. Маленькая комнатная
собачонка набросилась на него с истерическим
лаем. Из каретного сарая на лай вышел солдат,
высокий, широкоплечий, полный человек, с кир-
пично-красным лицом, к которому как-то не шли
соломенного цвета залихватски подкрученные
усы.
— Кого тебе надо? — спросил он Иванова.
— Батальонного командира,— сказал Иванов,—
капитана Орлова.
Солдат подошел поближе и по-товарищески, но
немного пренебрежительно обратился к Иванову:
— Ага, значит это ты будешь собачку купать?
— Л кто вы такой?— спросил Иванов, немного
смутившись.
— Я? — солдат удивленно поднял свои белые
брови до середины лба.— Я, милый, Жуков, капи-
танский к< нюх.
— Ну, тем лучше,— сказал Иванов. Между ни-
ми завязался разговор,
120
— Тебе надо будет привыкнуть к капитану. Он
у нас такой...
— Что ж, не придусь по нраву, уволит,— спо-
койно сказал Иванов, и эта мысль несколько ос-
вежила его.
— Когда поступаешь на службу?
— Я-то почем знаю!
— Ну, ступай собери свои монатки, посмотрим;
когда капитан вернется, я скажу ему', что ты при-
ходил. Хорошо, что пришел, с меня довольно. Я
хожу здесь за парой лошадей, да за самим капи-
таном: с троими не управишься.— Жуков расхо-
хотался.
—• А собака?—спросил Ивашля.
— Ну, эту я тебе оставлю.
Жуков проводил Иванова до калитки.
— Капитана ты не особенно бойся. Собака он—
это правда. Любит у человека кишки выматывать.
Любит иногда дурака валять. А ты говори: так
точно, или: ваше высокоблагородие, так нельзя,
то да се, и увидишь, все ладно будет. Только сра-
зу не перечь, он этого не любит. Для него сол-
дат— не человек.
Иванов возвращался в казарму смущенно, чув-
ствуя, как хорошо было бы сейчас отправиться
с батальоном и не думать о том, чтобы понра-
виться капитану' Орлову.
Капитан Орлов был громадного роста, широко-
ГЛ
плечий мужчина, на котором погоны сидели так,
что напоминали скаты крыши китайской пагоды.
В сущности, это был простой офицер-карьерист,
который с сознательной рисовкой променял гвар-
дию на фронтовую службу пехотинца. Помимо
рисовки, Орловым руководил еще трезвый расчет.
Он олицетворял собой последнюю надежду разо-
ряющейся помещичьей семьи, и гвардейская
служба в то же время служила ему мостом к бра-
ку, браку По расчету, но с девицей из состоятель-
ной и дворянской семьи. Ордер смотрел на служ-
бу, как на удобный случай выявить свою инди-
видуальность. Он многого ждал от войны, и вой-
на действительно дала ему сравнительно много.
Начиная с первых, полных энтузиазма, дней
войны, Орлов был на фронте. Раненый, лежа в
лазарете, он встретился с дочерью командира кор-
пуса жандармов, понравился ей. Девушка присут-
ствовала при перевязке и, когда Орлов стал на
ноги, познакомила его с своей семьей. Жандарм-
ский генерал, который был принят при даоре, по-
любил офицера, и Орлов обручился с дочерью
генерала. Два модных иллюстрированных журна-
ла, издававшиеся в столице, поместили заметки
об этом событии, сопроводив их соответствую-
щими иллюстрациями. Теперь Орлов уже мог
оставаться в тылу, но он хотел еще больших за-
слуг перед «отечеством;». Он из’явил желание
лпять отправиться на фронт. .
122
Во время своего пребывания в столице, бывая
в свете, он обычно красноречиво молчал, когда
говорили офицеры, не побывавшие на фронте, и
с «демократическим» высокомерием смотрел на
вращавшихся в этом обществе мужчин. Два геор-
гиевских креста (которых он впрочем не носил,
ограничиваясь ношением ленточки) свидетельство-
вали об его отваге, ибо известно, что капитан
очень любил рискованные вылазки и, будучи на
западном фронте, всегда являлся инициатором
кровопролитных стычек. Между прочим он пре-
красно умел ладить с солдатами. Он умел каким-то
особым, отеческим языком говорить с ними, давая,
однако, каждым словом почувствовать свое бес-
конечное превосходство. Для Орлова люди были
лишь орудиями, которые случай дат ему в руки,
и назначение которых было умножать его заслу-
ги. Это-то и давало ему то спокойствие, с кото-
рым он гнал свой батальон и самый убийственный
огонь противника, гнал на верную, неизбежную
гибель.
Говорили, что за время войны он сменил пять
денщиков, которые все были убиты, находясь в
непосредственной близости капитана. Это говорил
и сам Орлов в обществе офицером в гДфицерсхом
собрании. Там был поручик Гвоздев, прапорщик
и Майер, рыжеволосый, веснущатый вольноопре-
деляющийся, который, пока говорил капитан
всегда почтительно молчал, переступая с одной
123
ноги на другую и втягивая свою красную шею в
жирные круглые плечи.
Капитан рассказывал, что последний его ден-
щик был громадного роста, пуля настигла его,
когда он пода!вал капитану полевую сумку. Пуля
попала ему в голову, о<н рухнул наземь, как ме-
шок, и, падая, чуть не сбил с ног капитана,
— Скучный народ эти солдаты, только и уме-
ют, что умирать, а выбирать денщика — такая не-
приятная История,—зевая, закончил (капитан.
Вольноопределяющийся внимательно слушал рас-
сказ капитана и, когда тот кончил, нерешительно
сказал:
— Лучше было бы, если бы вы изволили теперь
взять солдата пониже ростам. Все-таки меньшая
мишень для пули.
Поручик громко рассмеялся над словами воль-
ноопределяющегося; он не любил евреев, хотя и
был большим демократом.
Один из прапорщиков заметил:
— Ну, вольноопределяющийся, когда ты бу-
дешь офицером —то и сам выберешь детину по-
крупнее, чтобы было кому вещи таскать.
— Если будет офицером! — добавил военный
врач.
Возможно, что в капитане заговорил антаго-
низм (он терпеть не мог демократа-поручика, и
ему было очень неприятно, что приходилось здо-
роваться за руку с прапорщиками), и он сказал:
Ш
— А ведь Майер прав; я выберу себе серяка
пониже ростом. Ведь, в самом деле, низкорослые
сравнительно реже гибнут на фронте — это факт.
Так и случилось. Выбор капитана пал на Ива-
нова.
Когда капитан вернулся домой, Иванов стоял у
двери.
Он причесался, вычистил сапоги и ждал капи-
тана.
Иванов не ощущал неловкости. Ему показалось,
что он немного потеряет, если удастся выбраться
отсюда. Положение денщика ему нисколько не
улыбалось.
Когда капитан вошел, Иванов взял под козы-
рек.
— А, ты уже здесь? — не глядя на него, спро-
сил капитан.
— Так точно.
— Знаешь, что тебе делать?
— Жуков об’яснил мне, ваше высокоблагоро-
дие.
— Ну, ладно, дай-ка посксрей умыться.
Так началась служба Иванова в денщиках. Раз-
говаривая с ним, капитан никогда не смотрел в
его сторону. Слова его были холодны и недруже-
любны. Он никогда не спрашивал Иванова, кто
он, что он. Иногда он давал Иванову денег, сам
же Иванов денег никогда не просил. Это нрави-
Г25
лось капитану. Но когда Иванов однажды захо-
тел отдать отчет в покупках, капитан повернулся
спиной и оставил Иванова у стола.
На этот раз он внимательно поглядел на него.
Капитан не имел основания жаловаться и, воз-
можно, был даже доволен Ивановым. Но когда
Иванов спокойным, дельным голосом стал пере-
числять, что и за сколько он купил, капитан по-
чувствовал какое-то странное беспокойство. Он
взглянул на Иванова.
’Каким ничтожеством должен быть такой чело-
век»,—• подумал он.
Иванов сложил деньги в столбик и повернулся.
Он, может быть, почувствовал, что думает о нем
офицер.
В начале зимы выступили на позиции. Батальон
расположился в окопах, в котирых не чувствова-
лось всей резкости леденившего тело ветра. В око-
вах царил примерный порядок, и Иванову каза-
лось, что все это ни к чему. Капитан жил в пре-
красном блиндаже, в небольшой комнате, куда
солдаты притащили из близлежащей усадьбы да-
же трюмо и обитые кожей кресла.
Иванов был занят целые дни. Чистил платье,
носил еду и грел для гостей капитана ibhho. Ино-
гда он встречал краснолицего вс«льноопределяю-
щегося, сиротливо слонявшегося по окопам, ко-
торый изредка заговаривал с Ивановым.
— Как дела? — дружелюбно спрашивал он.
126
— Как видеть изволите,—каждый раз отвечал
Иванов.
Ему постоянно хотелось сказать еще что-ни-
будь, но он молчал. Вольноопределяющийся всег-
да был печалей, и Иванов каждый раз собирался
угостить его стаканом вина, но никогда не испол-
нял этого намерения.
— Еще подумает, что подмазываюсь... Стану
еще... Собака — и этот тоже. Только пока еще
щенок... А вырастет, так...
В сенях блиндажа, где жил капитан, сидели
дежурные телефонисты. Иванов настойчиво инте-
ресовался телефоном. Старый телефонист, кото-
рому Иванов дал однажды наполовину недопитую
бутылку коньяка, очень полюбил Иванова и во
всем помогал ему. Когда на линии ®се было тихо,
старик даже спрашивал по телефону, готов ли
обед, и таким образом Иванову ненужно было
целыми днями выстаивать в обозе в ожидании
раздачи.
В течение этого времени с Ивановым произо-
шла значительная перемена. Иванов видел многа1
жутких вещей; из 1всего он делал один и тот же
вывод, который постепенно вызывал в нем про-
тиворечия. Иванов видел убитых, изорванных в
клочья солдат, слышал беспомощные, захлебы-
вающиеся стоны раненых людей.
— Когда же этому будет конец?..— в сотый раз
задавал себе вопрос Иванов.
127
Этот вопрос был темой любой солдатской
беседы. Иногда и в газетах говорилось об этом,
а однажды пронесся слух, что царь хотел бы ми-
риться, да господа ис велят. Такой же разговор
подслушал Иванов и у офицеров... Говорил капи-
тан:
— Сепаратный мир, господа, вовсе не такой
простой вопрос и, вообще, непримирим с русски-
ми традициями,— раз’яснял капитан другим офи-
церам.
— Традиция,—про себя повторил 14аанов,—вот
что, значит, не позволяет.
Он затаил это слово в себе... Оно волновало
его. Своими мыслями он ни с кем не делился.
На фронте происходили большие перемены. За-
державшаяся зима сковала боевую линию. В сол-
датской массе время от времени поднимало го-
лову недовольство. Солдаты голодали. Нехвата-
ло обмундирования. Сначала капитан только кри-
чал, а затем издал приказ. Сначала обещал, а по-
том притих, и только по телефону с кем-то ру-
гался. То здесь, то там раздавались громкие жа-
лобы. Фронт бездеятельно спал, и к январю со
стороны неприятельских окопов пришла группа
безоружных «врагов» с белым флагом, вызывая
солдат из окопов к проволочным заграждениям.
В один из этих дней капитан созвал к себе офи-
церов. Позвали и вольноопределяющегося. Тот
128
был очень польщен. Вызвали по телефону коман-
дира батареи. Капитан заказал чай. Иванов кипя-
тил воду, то-и-дело входя в помещение. Говорил
капитан. Все внимательно, напряженно слушали.
Каждый раз, когда Иванов вносил посуду, ему
удавалось что-нибудь услышать. Одно слово ре-
зануло ему ухо:
«Революция».
«Ах, значит, и они заговорили о револю-
ции»,— подумал он и стал внимательно прису-
шиваться. Капитан доказывал, что солдаты пото-
му нарушают дисциплину, что братаются с
врагом...
Надо сменить войска... Надо начать военные
действия... Солдаты привыкли к одному месту и
скучают... Война затянулась...
И в самом деле, проходили недели без выстре-
ла, и «враги» выходили к проволочным загражде-
ниям «покалякать».
В конце января капитан получил из Петрограда
письмо, прочел’ его и состроил такую мину', слов-
но кто-нибудь наступил ему на мозоль. В тот же
день он имел весьма оживленный разговор со
штабом и доказывал, что солдаты портятся от
безделья. Разговор кончился победой капитана.
Речь шла о том. чтобы сменить батальон, в про-
тивном случае, капитан поступит по своему усмо-
трению. На другой день капитан обследовал око-
9 Первый второй третий
129
пы. Кричал на всех и часов в одиннадцать вызвал
к себе офицеров, которые об’ясняли солдатам га-
зетные статьи и говорили, что война застыла на
мертвой точке.
Капитан до обеда шатался по окопам. Ругал
унтер-офицеров. С солдатами не разговаривал. В
обед опять вышел, взлез на бруствер и стал смо-
треть на проволочные заграждения. Там русские
солдаты мирно беседовали с немцами. Капитан
выслал унтера и прогнал солдат. Солдаты не ухо-
дили,, а, наоборот, вызывающе смеялись. Капитан
подошел к пулемету и велел стрелять по группе.
Цулеметчик взял прицел слишком высоко, но все
же ранил одного из немцев. Наступило напряжен-
ное ожидание...
В течение целого дня солдаты оставались в око-
пах. Вечером пришел артиллерийский офицер и
засел с капитаном в блиндаже. Стемнело, и на
окопы спустилась мутная, туманная, зимняя ночь.
Иванов пошел в обоз получать вино для капи-
тана, а у Жукова — рождественские подарки, ко-
торые с опозданием прибыли на фронт. Было
около полуночи, когда Иванов вместе с Жуковым
зозвращались на позицию. Туман несколько рас-
сеялся, и на снегу ясно была видна протоптанная
тропинка.
— Капитан, видно, опять дурака валяет? Гово-
рят, об’явил Вильгельму войну,— сказал Жуков.
— Морит солдат — только и всего
130
—• А ведь не так уж он неправ,— избаловались
наши. Нс мешает их подтянуть. Это не беда...
На Иванова странно подействовали слова Жу-
кова.
— А что, разве недостаточно крови пролито?
— Это ты, небось, из газеты вычитал, бра-
тец,— смеясь, спросил Жуков’
Иванов но отвечал.
Иванов нес пакет, а Жуков корзину с бутылка-
ми. При каждом шаге Жукова бутылки мелодично
звенели. Когда товарищи вышли из леска, луна
выглянула из облаков и перед ними открылся вид
на окопы. Белые кучи снега... Рвы... Окопы... У
Иванова внутри зазвучало:
«Прочь отсюда».
Спустились по скользкому спуску. Вдруг за их
спиной с тяжелым грохотом прокатился выстрел
из тяжелого орудия... Жуков присел, у Иванова
кровь застыла в жилах... Немного спустя послы-
шался глухой разрыв за немецкими окопами.
Иванов вопросительно поглядел на Жукова, с
ругательством вскочившего на ноги... Батарея да-
ла залп. Жуков бросился вперед и выбежал на
тропинку. В окопах послышались оружейные вы-
стрелы, быстро заиграл, словно по клавишам, пу-
лемет. У немцев некоторое время стояла тишина,
а потом наперебой затрещали винтдвки, пулеме-
ты. Жуков остановился и стал кричать на Ивано-
ва Он грозился бросить корзину, кричал, что не
131
хочет застрять в этой каше. В это время загово-
рила немецкая батарея. Немцы нащупывали за;
маскированные русские орудия и ошибались на
очень небольшое расстояние, гранаты гудели в
ьоздухе. В нескольких шагах от Иванова разор-
вался снаряд. Иванов слышал, как выругался Жу-
ков, затем давлением воздуха его свалило в снег.
Раздался страшный взрыв. Иванов выскочил из
снега и в страхе оглянулся крутом. Еще одна гра-
ната ударила в дерево на опушке леса и раздро-
била вдребезги ствол. Иванов выпустил из рук по-
сылку. У него подкашивались ноги.
— Жуков, Жуков,— пытался закричать он, но
горло отказывалось ему служить.
Он осмотрелся кругом. В стороне что-то жел-
тело на снегу... Бросился туда... Это была корзи-
на... Схватил ее, и что-то тяжелое упало к его
ногам. Иванов нагнулся, чтобы поднять это, и
увидел оторванную руку — руку Жукова... Широ-
ко раскрыв глаза, Иванов посмотрел перед собой.
Не зная, что делать, ничего не понимая, он дер-
жал тяжелую руку, трогая пальцы... Его обуял
ужас. С диким криком он отбросил руку и стал
искать пакет. Перескочил через свежую воронку.
«Здесь засыпало Жукова», — мелькнуло у него в
голове. Схватил пакет и бегом бросился к окопам.
Пули жужжали, впиваясь н землю у его ног. Гра-
ната с громовым треском ударила в нескольких
шагах от него. Вскочил, побежал дальше, присе -
132
дая, припадая к земле, ложась на дно окопа. Пе-
рестрелка продолжалась. Работали все орудия.
Окоп напоминал бурлящий котел...
Бой продолжался до утра и закончился боль-
шими потерями. Раненых выносили из окопов де-
сятками. К утру, когда все затихло, немцы начали
орудийную стрельбу. Как огненным помелом мели
по окопам. Гранатой вдребезги разнесло два пу-
лемета. Снова стали носить убитых. Иванов то-
н-дело выходил из блиндажа. Лицо у него горе-
ло, он хотел спрятаться. У капитана сидел ка-
кой-то чужой офицер. Он иногда выходил и с
акцентом бросал старому телефонисту:
— Дайтэ штап.
Это был французский офицер. Брюнет, с чер-
ными усами, плотный, чисто одетый человек; по
его глазам видно было, что он презирает солдат.
Капитан был с ним почти заискивающе вежлив.
Солдаты кричали, требуя прекращения боя. Одна
рота даже выкинула белый флаг. Немцы тотчас
же прекратили огонь.
Капитан кипел от злости и, увидав Иван ва,
закричал:
— Ступай сейчас же к артиллерийскому наблю-
дателю и скажи... Или нет... Погоди! — chi быстро
стал что-то писать в блокноте.— Передай живо.
Французский офицер злобно смотрел перед со-
бой... Унтер-офицер, доложивший, что такая-то
рота выкинула белый флаг, ждал приказаний.
133
Иванов вышел и, быстро пробираясь вдоль обле-
денелого окопа, свернул в ход сообщения. Там
почти никого не было. Огляделся и стал читать
записку. Поднес к самым глазам, но видел только
огненные круги. Тогда двинулся дальше. Дежур-
ный остановил его, передал ему газеты, спросил,
куда идет.
— К наблюдателю!
— За третьей ротой, сказал дежурный и
скрылся в окопе.
Иванов нашел наблюдателя. Тот развернул за-
писку, прочел. Иванов присел на обледенелый
пень. Ждал ответа. Наблюдатель поднял трубку
и позвонил. Иванов разглядывал трубку и аппа-
рат в сумке из черной кожи с алюминиевыми
бляхами.
— Вторая батарея. Хорошо. Капитан Орлов
просит дать два залпа по предыдущему пункту N
Сейчас же. Только два.
Наблюдатель положил трубку, подождал, затем
вынул из футляра бинокль и стал смотреть вдаль.
Пролетело четыре снаряда. За линией немецких
окопов одновременно грохнули разрывы. Наблю-
датель следил в бинокль, затем поднял телефон-
ную трубку и закричал:
— Два — переменно — двадцать — одно попада-
ние— одна свинья.
Иванов встал и медленно пошел по окопу. Его
п< трясло ночное событие. В мозгу сверлило:
W
«На кой чорт все это... Так... Стрелять друг в
друга... Эх...»
В это время где-то далеко, очень далеко, за не-
мецкими окопами тяжело вздрогнула земля... Ког-
да раздался грохот вдали, у самого горизонта.
Иванов повернул голову.
«Тяжелое орудие,— подумал он.— Опять начи-
нают». Он ускорил шаги, но у третьего поворота
остановился. Слушал, как тяжелый снаряд с воем
взвинчивался вверх, разрезая воздух. Вот на мгно-
венье все стихло...
«Куда-то он упадет?» — подумал Иванов. И в
тот же миг какое-то невыразимое чувство прида-
вило его к земле. Ему казалось, что тяжелый сна-
ряд визгом и ревом разорвет воздух над самой
его головой. Он чувствовал, как от страха по спи-
не пробежала нервная дрожь. Затем земля куда-
то ушла у него из-пцц ног. Когда он снова под-
нялся, то опрометью бросился к офицерскому
блиндажу. Безумный страх все разворотил в Ива-
нове, он судорожно прижал к груди газету. Бежал.
На месте блиндажа капитана зияла громадная тем-
ная свежая воронка.
Было утро. В лучах утреннего солнца искрились
заиндевелые куски досок и обломки предметов
фронтового обихода.
Солдаты сбегались и с бледными лицами смот-
рели на развороченную землю. Вдруг за их спиной
раздался голос капитана. Капитан ругался.
135
— Чего вы здесь собрались, хотите, чтобы не-
мец еще один чемодан сюда послал? Разойтись...
мать вашу... Саперы — привести в порядок окоп!
Французский офицер, бледный, смотрел перед
собой. Шли саперы с лопатами и кирками.
На другой день батальон увели с боевой линии.
Революция отбила у солдат охоту воевать. Офи-
церы ссорились с солдатскими комитетами.
Батальон стоял в деревне. Капитан жил подле
самой церкви у батюшки. Каждый день у капи-
тана устраивались совещания.
Приходили офицеры. Они делали серьезные
мины, но не знали, что, собственно, шредпринять,
как действовать. Они только хотели сохранить
дисциплину. Главным образом, об этом они и го-
ворили.
Капитан ругал Керенского, Милюкова и всю
<шатию». Артиллерийский офицер вначале еще
защищал революцию, но затем и он притих. Воль-
ноопределяющегося произвели в прапорщики, и
он то краснел, то бледнел, когда в его присут-
ствии критиковали революцию, но возражать не
смел; он заказал себе пару широких золотых по-
гон в Могилеве.
Иванов был все время среди офицеров. Ходил
он по обыкновению молча. Он был мал ростом, и
офицеры свободно разговаривали в его присут-
ствии. Йван< в жадно впивал ® себя каждое слово
136
и вволю упивался злобой офицеров, их новыми
разговорами. Иванов понимал внутреннюю связь
многих вещей, понимал многое такое, что рань-
ше для него было совершенно непостижимо. И
хотя он каждый день решал пойти в телефонисты,
нц быть' больше денщиком, но что-то все же
удерживало ег</. Что-то мешало ему громко зая-
вить об этом. Он инстинктивно чувствовал, что
должен быть начеку, что теперь происходит не-
что, требующее его присутствия. С необ’яснимым
возбуждением слушал он споры офицеров о ре-
волюции; ему казалось, что они совершенно про-
тивоположны тому, чего Иванов ждал с дрожью,
с беспокойной пытливостью. Иногда полный по-
ручик защищал революцию. Говорил, что она по-
ложит конец войне не только в России, но и у
всех воюющих... А рабочий класс, который боль-
ше всего пострадал за эту войну...
Но его затюкали. Капитан, гневно сверкая гла-
зами, крикнул:
— Если бы от меня зависело, я бы всю эту
шваль разогнал с одной сотней жандармов. Прав-
да, эти господа все же дают хоть какую-нибудь
гарантию сохранению государственного строя. Но
рабочие... Вот если с ними нам придется иметь
дело...
Иванов слушал. Он каждый раз находил себе
дело в комнате. Он сам не замечал, как в его
мозгу все более и более выяснялась внутренняя
137
связь вещей. Он пытался вспомнить Степана Гав-
риловича. Старался припомнить свои с ним раз-
говор^, его слава.
Капитана вызвали к 'командиру полка. Иванов —
один дома. Дело было после <беда. Мягкое мар-
товское солнце растопляло грязный губчатый
снег.
На двор, тяжело ступая, зашло трое солдат.
Средний, пониже, широкоплечий и темнорусый,
надвинув на глаза шапку, говорил другому:
— Надо все обсудить насчет будущего. Коман-
дир не смеет ничего сделать без комитета...
— Вам кого надо? — спросил Иванов.
—• Капитана!
— Его дома нет!
— Подождем, — сказал черный.	•
Иванов постоял некоторое время, послушал
солдата. Что-то беспокойное и притягательное
было в его голосе. Он посмотрел на двух других.
Те стояли задумавшись. Иванов видел нх уже в
батальоне, но третий, поводимому, был здесь чу-
жой.
— А кто вы такие будете ? — спросил Иванов.
Средний повернулся и отвечал:
— Мы — батальонный комитет.
Иваной внимательно заглянул ему в лицо. На
минуту он не поверил своим глазам.
«Крюков!»
138
Иванов подошел к нему и, не сводя с него глаз,
спросил:
— Скажите, вас не Крюковым ли звать?
Солдат взглянул на Иванова и, словно припо-
миная, неуверенно, но дружески спросил:
— А ты меня откуда знаешь?
— Степан... Степан Гаврилович... Из Никольска...
—> Из-под Москвы... Ваня... Ваня, да-да!
— Товарищ Крюков...
Они пожали друг другу руки, лицо Ивансеа
просветлело, и радость совершенйо преобразила
его.
Крюков рассказал, что он уже с полгода на
фронте и служит шофером на броневике. Теперь
он прислан сюда дивизионным комитетом для ор-
ганизации солдатских комитетов в полку. Расска-
зал, что Степана Гавриловича еще летом аресто-
вали: у него на квартире накрыли подпольную
типографию.
— Та машина... в сарае?..
— Та самая... Но теперь он уже наверное сво-
боден,— добавил Крюков.- Ну, а ты, братец? Ты
что здесь делаешь?
Иванов рассказал,- что он служит денщиком, но
не хочет им оставаться. Быстро, захлебываясь, он
рассказал Крюкову о том, что происходит у ка-
питана. По мере того, как он говорил, ему все
яснее казалось, как будто с него, стиснутого, за-
кованного в кандалы, спадают оковы.
139
Глаза Крюкова потемнели, когда Иванов дошел
в своем рассказе до того, что капитан стоит за
войну, будто офицеры его слушают, что капитан
получает письма, что капитан—кровопийца, му-
читель, что капитан—собака, сволочь, что он,
Иванов, уйдет от капитана, уйдет в телефонисты.
Крюков со сш’койной улыбкой слушал лихо-
радочную речь Иванова, потом прервал его. Он
положил руку Иванову на плечо и сказал:
— Слушай, Ваня! Впрочем, ведь я и так здесь
буду...
Он об’яснил Иванову, что ему надо делать.
Об’яснил кратко, в нескольких словах.
И Иванов сразу оценил положение, понял, что
теперь его место действительно здесь.
Пришла весна. Снег стаял, и в деревнях стояла
грязь по колено. Солдаты собирались на солнце-
пеке, грелись, щурились, лузгали подсолнухи, чи-
тали газеты, слушали. Плясали под гармонику.
В это время газеты были сплошными заголов-
ками. Было много газет. Одна писала: «Выдержать
до конца». Другая проливала слезы во имя оте-
чества. Третья опять требовала всей ©ласти сове-
там. «Мир без аннексий и контрибуций». Солда-
ты повторяли слова эти, перекладывали их на му-
зыку, сочиняли частушки и пели.
— Свобода! — говорили они потягиваясь.
* ПО '
Офицеры все чаще и чаще сходились и шушу-
кались. Последнее время капитан стал чаще по-
лучать письма. В конце мая он вдруг приобод-
рился:
— Воюем, господа!
Он спросил у артиллериста:
— Есть амуниция! •
— До чорта! Только солдаты не станут воевать.
Митингуют.
— Ну, комитеты мы просто закроем, — заявил
рыжий краснолицый прапорщик, ударив по столу
кулаком. (Он был недоволен комитетом). На про-
шлом митинге ему бросили упрек, что он — еврей,
а царя защищает. — С ними живо разделаемся.
Будет, как мы захс*гим.
Артиллерист смотрел в землю, толстый поручик
покачал головой. Собирая на стол, Иванов ясно
слышал, как капитан, невольно понизив голос, го-
ворил:
— Слушайте, господа, пора этому всему поло-
жить конец. Мы совершаем измену. Немцы соби-
раются нанести нашим союзникам смертельный
удар.
— Это их дело, на то и их война —сказал по-
ручик.
Капитан злобно усмехнулся и продолжал:
—I Должен сообщить вам, господа офицеры,
что через несколько дней Временное правитель-
ство назначит главнокомандующим генерала Кор-
141
нилова, я это знаю из верных источников, — он
вынул из бокового кармана письмо. — Как вам
известно, от него ждут очень многого... Армия
придет в себя. Корнилов шуток не любит... Это —
наше единственное спасение. Армия... Газеты
лгут — в действительности же положение крити-
ческое. Большевики слишком зазнаются, а фаб-
ричные рабочие...
— Простите, крестьянство — запротестовал по-
ручик,— на нашей стороне, и на нем можно ба-
зироваться. Мы — аграрная страна.
— Словом, как я уже говорил, нас ожидают
большие события. Главное—единство. В нас, офи-
церах  гарантия. Происходят невероятные вещи.
С августейшей семьей обращаются, как с пре-
ступниками.
Солдаты разбились на группы перед хатами
и развлекались под звуки гармоники. Унтер-сфи-
церы смешались с солдатами, и те чувствовали
себя неловко. Газеты кричали заголовками, что
большевики — немецкие шпионы и что только они
препятствуют созыву учредительного собрания.
Газеты требовали, чтобы население объединенны-
ми усилиями позе л о борьбу против немцев и боль-
шевиков. Унтер-офицеры распространили слухи,
что немцы производят неожиданные нападения
на разных участках фронта, что они истребили
массу солдат. Говорили еще, что где-то участво-
142
вал в сражении женский батальон смерти, но что
немцы не стреляли в женщин, а окружили баталь-
он, артиллерийским огнем отрезав его от осталь-
ной армии, забрали весь батальон в плен, а затем
в очередь спустили на женщин солдат.
Первому солдату не поверили; что же касается
второго, то они вволю посмеялись, говоря:—Так
им, стервам, и надо... фронт не бабье дело.,.
Но в сводке говорилось, что где-то про-
двинулись вперед и забрали деревню. Однако,где
и в каком направлении—никто не знал. Слухи эти
оказывали разное действие, их обсуждали с зату-
маненными лицами. Солдаты разбились на два
лагеря: кое-кто уже знал определенно, в чем дело,
большинство относилось безразлично, но все хо-
тели домой.
Был среди солдат парень громадного роста, ужа
сно трусливый, которого звали Мишкой, ио обыч-
но называли <быком». Это прозвище ему дали за
хриплый голос и за то, что он всегда растрепан-
ные волосы сбивал на лоф. В разговоре он, вме-
сто паузы, после каждого слова ругался и пле-
вал. Хотя этот Мишка и не пользовался уваже-
нием среди солдат, но к его словам все же при-
слушивались. Иногда он даже выступал с речью.
В таких случаях солдаты долго смеялись его тя-
желым остротам, но ничего путного он не гово-
рил. Этого-то Мишку капитан позвал однажды
к себе.
143
Мишка зашел, не зная, в чем дело. Смущался,
не зная, как вести себя с начальником. Мял в ру-
ках папаху, покашливал. Иванов все время вхо-
дил и выходил, пока Мишка был у капитана, и
слышал все. Капитан долго говорил с Мишкой,
ничего не обещал, только требовал. Требовал,
чтобы Мишка повлиял на солдат, чтобы те слу-
шались офицеров, а не комитет. Мишка был на
седьмом небе от оказанного ему доверия и в ра-
дости неуклюже, тупо кивал головой. Когда Миш-
ка ушел, капитан послал Иванова к фельдфебелю
с запиской. Фельдфебель прочел бумажку, намор-
щил лоб. Сказал дежурному:
— Разыщи-ка Быка, — затем, повернувшись к
Иванову, сказал:—'Можешь итти. — В голосе его
было нечто, напоминавшее его прежнюю гру-
бостью. Иванов, толкнул дверь, вышел на двор.
Смеркалось. Когда Иванов проходил по двору,
кто-то схватил его за локоть. — Крюков. В двух
словах Иванов передал то, о чем слышал: о Быке,
о записке и о грубости фельдфебеля. Крюков тихо
засмеялся, посмотрел перед собой и, не говоря
ни слова, прошел к фельдфебелю. Фельдфебель
был удивлен поздним приходом.
— Что нового? — спросил он.
Крюков ответил вопросом. Фельдфебель пожал
плечами и натянуто засмеялся:
— Господа хотят митинговать. Испортили гос-
под. Тоже митинговать стали...
144
Крюков взял со стола записку, прочел и строго
поглядел на фельдфебеля.
— Беа разрешения комитета не смей созывать
солдат, — спокойно сказал он и сдержанным, но
энергичным движением бросил бумажку на стол.
Наступила неприятная тишина, Крюков вышел.
Фельдфебель посмотрел ему вслед и передернул
плечами. Ругал бога, спасителя и демократию,
кричал, что всякий проходимец только и умеет,
что приказывать, а нет ни одной души, которая
хотела бы повиноваться.
Капитан ходил по комнате из угла в угол. Артил-
лерийский офицер сидел на диване, заложив нога
на ногу. Поручик стоял у комода, с кажущимся
интересом разглядывал фотографии. Это были вы-
цветшие фотографии сверных служак» — бравых
унтер-офицеров с медалями на груди и туго за-
тянутых в корсет женщин. Прапорщик положил
фуражку на колено и тщательно обгрызал ногти.
—• Чего доброго, они догадаются, в чем дело!—
сказал поручик. — Может быть, не следовало вы-
зывать батальона во всем снаряжении?
Капитан остановился посреди комнаты и выпу-
стил из пальцев недокуренную папиросу.
— Я удивляюсь вам, господа, — начал о«.—
Не понимаю, в чем дело. Настоящая армия не
должна на фронте развлекаться. Скажите, пожа-
луйста, может ли быть иначе?
145
10 Первый второй третий
Молчание. Капитан усмехнулся.
— Господа офицеры боятся выстроенного в
полном снаряжении батальона. Что ж удивитель-
ного в том, что солдаты опускаются. Нет, этом}
надо положить конец... господа, раз навсегда. Я
заявил в штабе, что мой батальон во всякую ми-
нуту готов к бою, и, заявляя это, я думал не о
солдатах, а о вас. Я надеюсь на вас, господа.
Солдаты — дело десятое. Важно, чтобы было
единство у офицерского состава.
— Это правда, — пробормотан прапорщик.
— Батальон пойдет в огонь, надо только, что-
бы мы хотели этого. Мы должны теперь помочь
союзникам. Если не удастся, многое погибнет.
Кто хоть сколько-нибудь понимает, в чем де-
ло, тот должен знать, что теперь борются ре-
шающие силы. Слушайте, господа... Временное
правительство оказывается во всех отношениях
слабой властью. Политика правительства не стро-
ится на реальных основаниях. Большевики окон-
чательно разлагают армию и все энергичнее под-
черкивают право советов на власть. Единственное
спасение армии и единственная гарантия: немед-
ленные .военные действия под руководством ге-
нерала Корнилова. Наде- знать, что в столице го-
товятся грандиозные анти-правительственные ра-
бочие демонстрации, которые правительство по-
давит с помощью казаков, и вот тут-то и начнет-
ся то время, когда правительство наконец проявит
146
себя настоящим представителем государственной
власти.
Артиллерийский офицер вдруг вскочил и, по-
краснев как рак, заикаясь, сказал:
— И этим подкрепить все более и более узако-
ияемую контрреволюцию!
— Солдаты не станут стрелять,— выкрикнул по-
ручик.
— Но казаки и юнкера — да, — насмешливо,
сказал прапорщик.	•
В комнате сгустилась знакомая, напряженная,
горячая атмосфера спора. Капитан улыбнулся.
— Я только хотел конфиденциально сообщить
текущие факты. Господа офицеры! Нет никакой
нужды горячиться. Все очень просто, — капитан
подошел к окну и приподнял занавеску. На улице
сплоченными рядами проходили солдаты. Шты-
ки винтовок проводили в воздухе правильные па-
раллельные линии. Глаза капитана вылезали из
орбит и лицо застыло в напряженном внимании
Офицеры неуверенно смотрели на выстроившихся
солдат. Иванов зашел и с заученной торжествен-
ностью сказал:
— Господа офицеры прибыли.
Капитан был краток. От высшего командования
был получен ясный приказ провести в жизнь в
полной мере все предписания дисциплины. Сол-
дат надо подготовить на случай возможных воен-
ных действий к необходимости фактического
10»
147
участия в таковых. Как только начнутся военные
действия, батальон должен немедленно отпраоить-
ся на фронт. Начиная с нынешнего дня, воспре-
щается организация каких бы то ни было коми-
тетов, митингов и собрашлй. На лицах офицеров
выразилось изумление, задумчивость, у некото-
рых даже определенная радость. Под вечер груп-
пами они, оживленно разп варивая, разбрелись
по базарной площади. Подойдя к Солдатам, капи-
тан* выкрикнул:
— Здорово, молодцы!
Роты звонко ответили на приветствие, но конец
скомкали. Половина солдат даже не добавили «ва-
ше высокоблагородие».
Капитан встал впереди группы офицеров и по-
звал к себе прапорщика. Тот вынул из бокового
кармана книгу приказов и громко прочел:
— Приказ по батальону...
Однако, когда он дошел до, того места, что
большевики — немецкие шпионы, и что солдаты
не должны слушаться комитетов, из 3-й роты
выскочил вперед громадный, широкоплечий де-
тина, член батальонного комитета, Синицын. Он
закричал:
—• Это враки, большевики хотят мира, а гос-
пода— царя с Корниловым.
Наступило смятение, но затем «Бык» набросил-
ся на солдата и с помощью унтер-офицера аресто-
вал его. Когда его отводили, он еще крикнул:
148
— Бараны, на бойне вам место.
Приказ был дочитан до конца, офицеры стали
во главе своих частей и сомкнутым строем отвели
солдат по квартирам. Вечером по улицам ходили
патрули, а на другой день маленькая деревушка
опять напоминала тыловой военный лагерь.
На другое утро в автомобиле с большой компа-
нией офицеров приехал генерал. Долго говорили
с капитаном и с артиллерийским офицером. Все
время смеялся и потирал руки. Хвалил батальон
и соглашался со всем, что говорил капитан, то-и-
дел-о щуря свои узенький глазки. Много говорили
о большевиках. Вечером — Иванов слышал — речь
шла о том, что надо передать Синицына военно-
полевому суду, как нарушителя дисциплины.
— Но ведь приказ не был оглашен полно-
стью, — возразил поручик.
— Э, это мелочи, важен пример. Это мораль-
ное орудие воздействия на толпу, — нетерпеливо
сказал капитан. Генерал кивнул головой. В тот же
вечер Иванов узнал, что Синицын бежал, а вместе
с ним бежали и часовые.
Иванов присел на корточки перед дорожной
корзиной и рылся в ней. Прислушивался к разго-
вору. Капитан спорил с артиллерийским офицером
и поручиком. Артиллерист защищал революцию,
кричал, что он не позволит порочить революцию.
— От революции нельзя требовать, чтобы она
не была революцией.
14Н
Кани।ан сначала злился, а затем более мягко
сказал:
— Я надеюсь, что господа офицеры прежде все-
го русские, а потом революционеры. Не правда ли?
—• Верно. Русский-то я русский, но что касается
революции, то в моей семье шесть человек сидело
в царских тюрьмах, — оказал артиллерист.
— Нельзя смешивать революцию с большеви-
ками, — вставил Майер.
— Вы правы, Майер,—.подхватил капитан,—
ведь у нас, в сущности говоря, нет принципиаль-
ных разногласий, но, чтобы вы могли уяснить себе
причину моей резкости, прочту вам несколько
слов из письма, которое я только сегодня полу-
чил. Я сказал, что учредительному собранию грош
цена. И я на этом настаиеаю. Вот, знайте, что в
настоящий момент на улицах столицы идет откры-
тый бой. Большевики подняли мятеж в гарнизоне
и хотят скинуть Временное правительство. Где же
здесь конституция? Где же здесь собрание?
Воцарилась глубокая тишина. Иванов сидел на
корточках, теперь он сделал вид, что нашел то,
что искал. Артиллерист с отчаянием в голосе ска-
зал:
— Вы правы, Орлов. Мы не стоим ни гроша. С
этой чернью иначе невозможно. Я говорю толь-
ко, что если большевики... но чего с ними цере-
мониться! Ведь они явные изменники, шпионы,
дезорганизаторы, предатели.
150
— Чего они этим добьются. Деревня наша. Кре-
стьянство...
— Армия, дорогой,—улыбаясь, поправил Орлов.
Поручик выглянул в окно. Иванов тем временем
вышел, стал за дверью и слушал, как капитан
спокойно и долго сб’яснял.
На другой день приехали французские офице-
ры и до самой ночи беседовали с капитаном. Че-
рез два дня батальон должен был выступить на
боевую линию.
Вечером артиллерия вышла из деревни и за ле-
сом вкопала орудия. Ночью начался бой. Атака
застала немцев врасплох. Их было немного, и они
отступили, бросив окопы. Опьяненная революци-
ей, разлагающаяся армия бросилась в погоню.
Немцы ловкими маневрами изнурили русских, и
на третий день отбили свои прежние позиции. На
четвертый день немцы получили подкрепление, а
пятый кончился паническим бегством русских.
Батальон, откатываясь лавиной, отступая, очутил-
ся в 40 километрах позади прежних позиций.
Войско отхлынуло назад голодным, усталым и
разбитым.
Вскоре распространился слух, что непосредст-
венной причиной поражения явились большеви-
стские комитеты, которые заблаговременно сооб-
щили немцам об атаке и этим выкопали могилу
своим же братьям. Солдаты не верили. Слух этот
151
не вызвал у них особого интереса, но унтер-офи-
церы усиленно распространяли его.
Батальон понес большие потери. Во время пер-
вой стычки Иванов получил легкую царапину на
левой руке.
В числе первых убит был «Бык». Он был убит
осколком шрапнели. Иванов не жалел его. Бы-
стрыми шагами он прошел мимо вздувающегося
трупа, и ему казалось, что Бык заслужил свою
смерть.
«Сам себе смерть наагитировал».
Иванов шел рядом с капитаном. Капитан заме-
тил труп, холодно посмотрел «а него, отвернулся
и равнодушно стал отдавать приказания.
Настроение солдат окончательно поправил спирт
который привезли из штаба. Раздавали печатные
листки, в кот< рых говорилось об измене больше-
виков. Солдаты требовали, между прочим, восста-
новления комитетов. Господствовало неясное на-
строение, в котором никто не мог разобраться.
На другой день об’явили выборы комитета и пред-
лагали выбрать в председатели капитана. Из шта-
ба приезжали какие-то штатские. Говорили о ре-
волюции, хвалили Керенского и советовали выб-
рать в комитет грамотных людей. Вечером баталь-
он ходил в цирк. На другое утро солдаты устраи-
вали французскую борьбу, и два кавказца пере-
дрались на ножах. Иванов думал о том, где может
быть Крюков. Но, удивительно, он уже не нерв-
IW
ничал. Он был убежден, что все идет, как должно
быть. Если Крюкова нет здесь, значит он где-ни-
будь в другом месте и, когда нужно, появится.
Его несколько смутило избрание капитана в ко-
митет. С этого дня жизнь батальона пошла совер-
шенно по-иному. Капитан мало говорил. Комитет
только изредка собирался на заседания, но и тог-
да в несколько минут разделывался со всеми во-
просами. Капитан, надменно улыбаясь, только при-
казывал. Вообще же, он был в дурном настроении,
и когда получил письмо, то нервно рвал конверт.
Иванов ж>тал Крюкова. Каждый раз, когда от-
крывалась дверь, каждый раз, когда вечером раз-
давался какой-нибудь шорох, Иванову казалось...
Отступая, батальон остановился только на деся-
той версте. Капитан поддерживал порядок. Он сле-
дил за тем, чтобы солдаты были заняты, и старал-
ся затыкать рты жалующимся. Здссь-то и обна-
ружилось его знание людей. Видимо, он был строг.
Но в душе он глубоко страдал от событий, нс
видя выхода из создавшегося положения. Он на-
деялся, терпел. В деревне появились бродячие, от-
ставшие солдаты — Дезертиры. Капитан ловил их
и велел запирать в сарай пожарной дружины, за-
тем, в сопровождении конвоя, отсылал в штаб.
Среди «летчиков» капитан приобрел дурную сла-
ву, но в штабе о батальоне отзывались, как о базе
фронтовой полосы.
153
Среди солдат распространялся слух, что капи-
тана хотят произвести в генералы, но он отказы-
вается, так как не хочет бросать батальон. Когда
один из солдат спросил Иванова, правда ли это.
Иванов сказал, что генерал хотел взять капитана
в штаб, но капитан заявил, что для него гораздо
важнее командовать одним хорошим батальоном,
чем целой сворой революциояшых бандитов.
— Каких бандитоо? — спросил солдат.
Иванов сморщил в улыбку лицо и высоко под-
нял свои бесцветные брови! Солдат понял и по-
грозил кулаком в окно.
— Ишь, ведь... мать его... — сказал он.
Проходило лето. Каждый день из батальона
дезертировало несколько солдат. Ходили слухи,
что батальон отведут в Могилев на гарнизон-
ную службу. Говорили, что расквартируют в го-
роде. Капитан будто бы уже обсуждал этот во-
прос со штабом, но батальон оставался на месте.
Солдатам надоела жизнь в деревне, и они боялись
зимы.
В Иванове заговорил неясный инстинкт: бежать,
бежать, — думал он. Он даже сговорился с Ле-
бедевым из 3-й роты, закадычным другом Сини-
цына.
В холодный дождливый вечер Лебедев вызвал
Иванова во двор.
154
— Важное дело, выходи, — шепнул он.'
У капитана сидело двое офицеров, которые
привезли из города новости. Иванов прислушивал-
ся к их словам и узнал, что в последнее время
положение изменилось.
Среди солдат все чаще и чаще возникало не-
довольство.
Когда Иванов вышел на двор. Лебедев знаками
подозвал его к хлеву. В дверях Иванов столкнул-
ся с Крюковым. Несмотря на то, что Крюков от-
пустил себе бороду, Иванов сразу узнал его.
Крюков засыпал его вопросами. Ругал за то,
что тот хотел дезертировать.
—• Теперь нельзя бежать. Ты должен оставаться
здесь до конца. Каждый должен быть на своем
месте.
Иванов рассказал, что капитан редко получает
письма, да и те ему привозят офицеры. Он с каж-
дым днем все злее и злее, в особенности с тех
пор, как скрылся штабс-капитан Фролов. Он гово-
рит, что Фролов — большевик...
— Он не ошибся, — улыбнулся Крюков.
— Ha-днях здесь был маленький толстый гене-
рал; он не знал, что делать. Тогда позвали Гвоз-
дева. Тот отвечал, что ему некогда. С тех пор они
рассорились с капитаном. Капитан ругал унтеров
и солдат, которые опять «разложились». — «Ну и
прапорщики Керенского ломаного гроша не стоят.
До сих пор плохо было кадровое офицерство, а
155
теперь совсем никудышные пошли офицеры»,—
так сказал он генералу, когда- тот собрался
уезжать.
Крюков кивнул головой и задал еще несколько
вопросов. Когда он протянул Иванову руку’, ши-
нель у него на груди распахнулась, и Иванов за-
метил, что он одет в матросскую форменку, а на
груди у него красная кокарда на широкой красной
ленте. Крюков сказал:
— Теперь будем видеться, Ваня. Пока...
Иванов прошел в свою комнату и, не раздеваясь,
лег на кровать. Но ему не спалось. Какое-то сча-
стливое возбуждение охватило его. Оно распи-
рало сердце. Он чувствовал себя свободным.
На другой день с грохотом в ехали в деревню
матросы с красными знаменами, на вооруженных
пулеметами броневиках. Громадного роста матрос
взобрался на пулеметную башенку автомобиля и,
энергично жестикулируя, ругал батальон. Солда-
ты, улыбаясь, слушали его, матрос умел разгова-
ривать с солдатами и, где нужно было, не скупил-
ся на трехэтажные слова. Он рассказал, что о ба-
тальоне идет слава, будто он состоит сплошь из
жандармов, будто царь и Распутин сформировали
его из своих незаконнорожденных сыновей.
— Ну, распутинские, выходи вперед! — закон-
чил матрос.
Солдаты, посмеиваясь, подвинулись ближе.
1.56
Довольно повоевали ? — спросил матрос.
Довольно, — закричали в толпе.
— Ну, кому охота умирать? — улыбаясь, спро-
сил матрос, наклонился в отверстие башни и, вы-
нув пулемет на двух колесах, взял его под мыш-
ку и, шутя, направил на солдат. Настроение под-
нялось. Появился крюков. Его многие узнали.
— Крюков, Крюков, здорово, Крюков! Здоро-
во, Василий Дмитриевич! Приехал?
Крюков поздоровался со всеми и спокойным
голосом сказал:
»— Товарищи, друзья, я теперь с рижского фрон-
та. Когда я уезжал отсюда, здесь был пс рядок.
Хороший революционный порядок. Солдатский
комитет, свобода слова, товарищеские отношения.
А теперь? Царский порядок, — он поднял голос.—
Офицерский порядок! Что за чорт! Вы выбирали?
Кто выбирал офицеров? — спросил он, обводя
глазами лица солдат.
— Никто, — отвечал один из солдат, нарушая
глубокую тишину. По толпе пробежало мимолет-
ное движение. Кто-то дико крикнул:
— Долой их!..
— Пусть убираются к тем, кто их выбирал, —
крикнул Синицын, выходя из броневика.
Когда солдаты увидели его, стали кричать.
— Синицын! Синицын!
Митинг длился долго. Из солдат тоже многие
выступали. Решили выбрать делегатов в солдат-
157
СКиё Советы и немедленно сообщить о своем ре-
шении в Петроград.
Капитан был у себя'на квартире. Беспрестанно
курил, изредка подходя к окну, смотрел на толпу,
го-и-дело разрывая пополам недокуренные папи-
росы. Вся компания была у капитана. Артиллерий-
ский офицер нервничал и каблуком сапога стучал
об пол. Вошел и поручик. На его шинели не было
погон. Все это заметили, то никто ничего не ска-
зал. Молча поздоровались с ним за- руку.
— Не спорю, господа, положение очень тяже-
лое, — начал полный поручик. — Но надо понять,
что другого исхода нет, нужно подчиниться, воз-
можно, что положение изменится к лучшему.
— Вот она рёволюция, ваша революция,—
злобно сказал капитан.
Артиллерийский офицер почувствовал себя оби-
женным, хотел что-то сказать, но промолчал:
- Да,—«сказал поручик,—ничего не попишешь.
Это опять революция. Только уже не наша, а чу-
жая.
— Я не оставлю армию, — вспыхнул капитан.—
Если вы, господа, хотите уходить — пожалуйста.
— Я тоже, — неуверенно сказал Майер и испу-
ганно замолк.
— Никто не уйдет, — сказал поручик, — вопрос
в том, как себя вести. Положение вовсе не так
плохо.
— Ваше предложение? — спросил капитан.
1.W
— Голосовать с большинством.
— Никогда! — дико воскликнул Майер.
Поручик обернулся, пожал плечами.
— Я буду' голосовать.
Все смолкли. .Орлов поднял голову. С минуту
постоял, затем подошел к окну.
— В*конце концов, это так, — сказал он. — Не-
приятно только то, что надо подмазываться... По-
ложение здесь может только ухудшиться. Мне
недавно предлагали в Могилеве нести службу при
штабе, и я думаю, что батальон годится на
это. Завтра я окончательно условлюсь на этот
счет и...
Вошел Игднов. В руке у него была' бумажка.
Он подошел к капитану и безмолвно протянул
ему ее.
— Кто принес?
— Какой-то солдат — равнодушно сказал Ива-
нов.
Капитан прочел записку и со скорбной улыбкой
посмотрел на офицеров.
— Солдатский комитет предписывает господам
офицерам в течение 24-^с часов явиться за получе-
нием инструкций.
Наступила тишина. Майер побледнел до того,
что на носу резко выступили густые веснушки.
Лоб принял какую-то трагическую серую окраску.
Поручик спросил.
— И дольке.то?
159
— Только, — отвечал капитан.
Видно было, что ему стоило большого труде
сохранять спокойствие.
—• Что ж, надо явиться, —- сказал поручик.
Сжал губы, выпустил носом дым и стал проты-
кать пальцем вьющиеся в воздухе кольца.
Все сразу заговорили. Капитан цыкнул и,•повер-
нувшись к Иванову, твердо сказал:
—• Можешь итти.
Иванов не двинулся с места. Сердце его сжалось,
охваченное каким-то страстным и в то же время
счастливым чувством, из которого был только
один выход: внезапная вспышка, выкрик, страш-
ный удар,, или...
Видно было, что он хочет что-то сказать, kg
не знает, как начать.
Капитан заревел:
—• Можешь игги, понял?
— Понял, — усмехнулся Иванов и взглянул на
капитана. — Я хотел сказать, что денщиком я
больше не буду.
Он вытянул руку, но повидимому не нашел нуж-
ного слова, повернулся и бйстрыми шагами вышел
из комнаты.
Офицеры были изумлены. Этого никто не ожи-
дал от Иванова. Больше всех был удивлен капи-
тан. В первое мгновенье взгляд его затуманился,
но он сейчас же овладел собой.	•
160
— Сволочь! — заорал он. Потом подошел к окну
и долго смотрел на беззвездное, пустое небо.
Был конец сентября.
Матросы взломали запертый дом управляющего
имением и овладели, таким образом, превосход-
ной квартирой. Здесь расквартировался штаб. По-
среди большого широкого двора стояли тяжелые
броневики. Башня одной из машин была открыта,
и из нее был направлен пулемет на ворота. Возле
грузовиков, сменяясь, несли охрану матросы. Во
дворе постоянно было оживленное движение.
Иванов прошел по коридору и остановился,
разглядывая окружающее. На стенах висели крас-
ные полотнища с надписями:
Мир, хлеб и свобода.
Вся власть советам.
Иванову уже были знакомы эти лозунги. Крю-
ков рассказывал ему.
Солдаты поминутно входили и выходили. У не-
которых на груди развевались красные ленточки.
Иванов рассматривал солдат и матросов, чувст-
вовал, что он — заодно с ними. Он был счастлив,
ему казалось, будто он похож на них, и в нем
пела мысль: он больше не денщик. Матросы с их
тяжелой походкой, с постоянной, мало понятной
руганью, были новы для него. Иванов только чув-
ствовал, что эти гологрудые парни шутить не
любят.
11 Первой второй третий
161
— А ты что здесь делаешь, Ваня? — спросил
Крюков, неожиданно вынырнув за спиной Ивано-
ва.
— Да вот, пришел,— сказал Иванов, сияя от ра-
дости.— Пришел и теперь уже тут и останусь:
послал капитана к чорту.
Иванов ожидал, что Крюков одобрит его реше-
ние, но тот насупился и сказал:
— Пойдем со мной.
Они дошли до конца коридора, зашли в какую-
то комнату. Здесь Крюкова ждали. Несколько сол--
дат принесли записки. Крюков отбирал записки,
подписывал и спрашивал:
— Сколько голосов?
Ответ он записывал в маленькую книжку. Ива-
нов сидел в мягком кресле и ждал. Он был не-
много смущен, чувствовал, что совершил промах.
— Ну, товарищ Иванов, вы заслужили хорошую
головомойку, — начал Крюков, но я его глазах не
было гнева. Он сдвинул фуражку на затылок.
Вы оставили пост без смены, товарищ Иванов.
Иванов почувствовал себя виноватым. Он не
знал, стыдиться ли ему или улыбаться.
Врезавшиеся слова Крюкова сверлили душу.
Крюков улыбнулся.
— Ну да ладно. Знаешь, где батарея?
— Знаю.
— Ну, так ступай, передай это письмо коман-
диру батареи в собственные руки.
182	v
— Да ведь он у капитана.
— Говорю, чтобы в собственные руки передал.
Подойдя к дому капитана. Иванов заметил, что
в окнах темно. Войдя в калитку, столкнулся с од-
ним из домочадцев хозяина.
— Офицеры здесь? — спросил Иванов намерен-
но твердым голосом.
— Офицеры? Они уехали. Уселись и автомо-
биль и укатили. Сперва спорили, потом помири-
лись. Кто разошелся по квартирам, а кто с капи-
таном.
—• А артиллерист?
— Это высокий такой, беловолосый? Тот с
поручиком на квартиру пошел. Я думал, что и ты
уехал.
Иванов вошел в дом. Зажег спичку. Корзины,
чемоданы были вывернуты, перевернуты, разбро-
саны по иолу. На столе кучей лежали разбитые
стаканы, револьверные патроны. В первое мгно-
венье могло показаться, что обитатели is панике
бежали.
Иванов почувствовал, что окончательно свобо-
ден, что участвует в том, чего хотят эти смуглоли-
цые матросы. Он остановился перед одной из кор-
зин и, выбрасывая на пол оставшиеся в ней вещи,
добрался до дна. Нашел то, что искал: это была
красная шелковая портупея. Осторожно разгладил
ее, сорвав с нее шелковые кисти, а красную ленту
намотал на пуговицу, как это видел у других сол-
1S3
II»
дат. Из другой корзины Иванов вытащил наган.
Повертел барабан, ссыпал в карман патроны, за-
сунул револьвер, захлопнул крышку корзины и,
задув свечу, вышел на улицу.
На другой день всем стало известно, что офи-
церы сбежали. Остались поручик Гвоздев да пра-
порщик Соловьев, произведенный в офицеры
только при Керенском.
Крюков с тремя товарищами жил в квартире
одного адвоката, занимая одну комнату. Двое то-
варищей были матросы, третий — Иванов. Адво-
кат боялся матросов, поднимавших невообрази-
мый шум. К Крюкову же адвокат относился ина-
че. Каждый раз, входя в комнату, извинялся. Ива-
нова он не боялся и поэтом}'’ чаще всего с ним
разговаривал. Он любил задавать вопросы, на ко-
торые тотчас же сам и отвечал. Он всегда хотел
показать, насколько он умнее Иванова и всех
матросов. Но, в конце концов, дружба его с Ива-
новым испортилась.
Было это как-то утром. Иванов был дома. Он
убирал комнату. В это время вошел адвокат.
—• Что это вы, работаете?
- Да.
--Гм, гм, работаете. Гм! А другие, гм. Выходит,
что все-таки кому-нибудь работать надо.
— Надо, конечно.
164
— Ну-с, а остальные что изволят делать?
— И они работают.
— Как же они работают!.. Что они делают?
Они революцию делают.
— Это не работа, милый мой, это — револю-
ция.
— Революция — тоже работа, — сказал Иванов
и, как улитка, ушел в себя. — А чего вам надо?
Чего, собственно, вы хотите?
Адвокат сразу посерел. В твердой стали голоса
Иванова он почувствовал нападение... С секунду
он посмотрел Иванов}' в глаза и замолк...
— Ну, ну, — промямлил он после непродолжи-
тельной паузы, — сердиться, братец, ие на что.
— Сердиться не на что, — коротко сказал Ива-
нов,— а только я не .люблю, когда ваш брат в
наши дела вмешивается. Вы — адвокат, только и
знаете, что подковыривать.. А что такое работа...
И, подметая комнату, Иванов стал энергично
размахивать веником, несколько смутив этим квар-
тирохозяина.
Адвокат, медленно отступая назад, выскользнул
за дверь. Он был очень недоволен и чувствовал
себя несчастным. Разговор с Ивановым был для
него единственным удовлетворением за грубость
матросов. А теперь этот маленький серый воробей
тоже зазнается.
165
Электричество не горело. Крюков, всунув свеч-
ку в дуло 1ВИНТОВКИ, выбирал из бумаг наиболее
важные, откладывая в сторону, а потом прочиты-
вал их.
Иванов не спал.
— Не будет ли, Василь Дмитрыч, — сказал он.
Крюков отнял ладонь от глаза и посмотрел на
Иванова.
— Ты чего, Ваня?
— Ты хотел мне сказать про Учредительное
собрание, что оно тоже не настоящее.
— Нет...
—- Почему нет?
Стало тихо. Крюков о брал бумаги в большую
черную сумку и громко щелкнул замком:
— Это ж очень просто, Ваня. Учредительное
собрание, — не наше собрание. Там не только мы
будем. Там будут и буржуи тоже.
—• Понимаю.
— Нет, не понимаешь... Я ведь говорю, что там и
буржуи будут. А мы уже похлебали с этими гос-
подами из одной миски. Теперь нам этого совсем
не надо.
— Не надо давать им слова, когда врать захо-
тят...
— Да, братец, вот тут-то и зарыта собака. А
скажи-ка, сел бы ты за один стол с таким делега-
том, как капитан Орлов?
— С капитаном? Нет... Да ведь он...
166
—• То-то и оно: И он там может очутиться. Да,
да, может. Его туда посылают и посылают Ива-
нова. Капитан защищает буржуя, а Иванов — про-
летария... Может из этого что-нибудь путное вый-
ти?
— Нет, понятно.
— Ну, вот видишь, и гут ничего хорошего
выйти не можегг.
— Понимаю.
Один из матросов проснулся. Протер глаза, сел.
—• Это ты, Вася? Вот хорошо-то, — и матрос,
двинув ногой соседа, разбудил его: — Даненко,
Крюков здесь.
Даненко одним прыжком вскочил на ноги. Сон-
ным голосом поздоровался с Крюковым.
—• Вася, поезд есть. Можно хоть завтра ехать.
Железнодорожник сперва не хотел давать па-
р воза, да я на него нажал.
— Дал?
— Дал.
Ладно,— сказал Крюков,— вы у меня молод-
цы.
Иванов вышел из комнаты. Он жил во втором
этаже. По двору, вокруг всего дома тянулся боль-
шой сводчатый навес. На дворе, где глухо тре-
щал готовый к от’езду автомобиль, ходили мат-
росы и солдаты. Они тихо разговаривали, и их
голос сонно и мягко доносился наверх.
167
Л в вагоне было два купэ. В одном расположи-
лись офицеры, в другом — матросы. Иванов ехал
с матросами. В купэ был примерный порядок. Сол-
даты—молодец к молодцу—знали, куда они едут.
Днем поезд подолгу стоял на станциях.
В эшело«е было 35 вагонов. В поезд забралось
много дезертировавших с фронта солдат. На од-
ной станции они называли себя первым револю-
ционным полком, на другой — 39-м отдельным ба-
тальоном. Что ни станция — то новое название.
Что ни ста«1ция — то новый мир. На иных оста-
новках встречались с казаками. Тогда лица сол-
дат темнели, и они не рисковали выходить из ва-
гонов.
Они говорили, что едут в Питер на гарнизонную
службу.
«На фронт пусть идут юнкера, казаки и жандар-
мы. Они и то слишком нос задирают:». Поручик
захаживал к матросам, называл их товарищами,
и видно было, что он понимает, что происходит.
Он не знает точно, куда едут, и это его нервирует.
Командовал батальоном поручик. Его заместите-
лем был полковник, который обо всем заботился
и никогда не выходил из себя.
Стояла поздняя осень. Было туманно и сыро.
Земля страстно ждала первого мороза, который
все выутюжит, как твердое крахмальное белье.
Солдаты жаловались на нехватку обмундирова-
ния, а те, у кого были рваные сапоги, приходили
168
ругаться я пассажирский вагон. Поручик выслу-
шивал каждого и говорил.
— Революционная дисциплина.
Крюков сказал: «Сапоги будут».
— Пожалуйста, раз вы приказываете... У нас
есть тридцать пять пар в запасе... — сказал пору-
чик и замолк. Он поглаживал свою бороду рукой
с выхоленными розовыми ногтями, диктуя в те-
лефон утреннее донесение: сколько дезертиров,
сколько примкнувших к поезду по пути и доба-
вил: «В конце концов, ®едь все рапно>.
Стояла глухая ночь. Поезд застрял на какой-
то станции. Крюков разбудил Иванова и быстро
шепнул ему несколько слов. Он держал в руке
небольшой пакет.
— Я ухожу, Ваня, возьми это к себе и до Пи-
тера никому не отдавай. Понял?
— Что это?
—< Деньги.
— Ладно.
Утром Иванов сел к телефону, делая вид, что
работает.
— Где мы стоим? — спросил начальник канце-
лярии.
— В Пскове.
— А знаете, ночью матросы не сошли, — и он
шопотом добавил, — говорят, что здесь им туго
придется.
— Может быть,—равнодушно произнес Иванов.
169
Поручик вызвал полковника на свою половику
и возбужденно, с улыбкой «а лице, передал ему
командование. Солдаты хотели сходить в город,
но полковник выставил караул, велел вскипятить
чай, сам присутствовал при раздаче пищи, солдат
никуда не отпускал.
Вдруг как-то все сразу изменилось. Перед ве-
чером кто-то сказал, что здесь проедет царь и
скажет солдатам речь, но те и слышать об этом
не хотели. Они говорили, что приедет Керенский.
Иные надвигали фуражки на глаза и угрюмо го-
ворили:
— Одна сатана.
Завечерело. Полковник пошел в город. Вернув-
шись, позвал к себе поручика. Они долго совеща-
лись. Пришло еще трое офицеров. Где-то далеко
на севере гремели пушки, ночью докатывалось
эхо двойных разрывов. Господствовало какое-то
нервное настроение. Утром полковника срочно
вызвали в город. Когда он вернутся, наскоро
схлопотали паровоз и на всех парах укатили. По-
говаривали, что в столице бунт. Посте обеда об
этом уже говорили открыто. Революция в опас-
ности. Большевики подбивают солдат бунтовать,
разогнать Временное правительство и Учреди-
тельное собрание. Иванов подумал: <Наше дело
в шляпе». Он вышел из вагона, тщательно раз-
делил пополам содержимое пакета, который ему
передал Крюков, и осторожно привязал себе на
170
грудь под рубашкой. Шинели он we свернул, а
револьвер оставил в кармане.
На одной станции к солдатам обратился с речью
матрос с бледным лицом. Он призывал их быть
настороже, уговаривая не допускать разгона Учре-
дительного собрания и Временного правительства.
Кто-то оказал, что это — Керенский. (Солдаты
начали смеяться, и митинг кончился тем, что ора-
тора освистали.
«Где-то теперь Крюков со своими ребятами»,—
подумал Иванов.
Поезд остановился в открытом пате. Иванов
высунул голову и услышал: «Дальше ехать нель-
зя». Светлая ночь расстилалась над покрытой
снегом равниной; солдаты двигались по снегу.
К полковнику набились офицеры; полузамерз-
шие, они отогревались у него.
— Война, — говорили они.
Солдаты высовывали головы из вагонов и с
любопытством спрашивали стоявших «а снегу:
—> В чем дело, земляки, где стоим?
Те злорадно смеялись и отвечали:
— Погоди, узнаешь, как выйдешь.
Иванов вернулся в вагон. Зашел поручик, стал
диктовать в телефон:
— Сходить с поезда в полном снаряжении.
Иванов передал приказ и смотал провод. Долго
гянулась перекличка. Вооруженные патрули сно-
171
вали взад и вперед. Говорили, что недалеко про-
тивник.
Сходились кучками и с угрожающими жестами
совещались. Офицеры разбили толпу на взводы.
Утонувший вдалеке город бросал на небо мягкий
красноватый отблеск. Густой лес фабричных труб
темнел у горизонта. Солдаты расспрашивали друг
друга, офицеры совещались возле вагона. Верхо-
вой привез полковнику телеграмму.
«Наступать. Завтра прибудет Керенский».
Поручик забрался на лестничку вагона и об-
ратился к солдата^:	,
— Демократия в опасности. Большевики преда-
ли демократию. Подняли бунт на фабриках и
среди гарнизона. Они хотят прогнать Керенского.
Генерал Краснов уже продвигается вперед. Да
здравствует демократия и Учредительное собра-
ние!
Казаки свернули на шоссе. Покачиваясь в сед-
лах, они кричали солдатам:
— Ну, ребята, поучим-ка их уму-разуму.
Солдаты неохотно выстраивались.
Иванов шел в первой роте. На ремне через
• плечо висел телефонный ящик. То-и-дело нащу-
пывал деньги. Пакет был на месте... Шли. Мяг-
кий снег похрустывал под сапогами, и с подошв
то-и-дело сваливались примерзшие комки. Когда
рассвело, подошли к городу. Говорили, что в Пи-
тере бои. Бунтуют матросы.
172
... Когда смерилось, в город ударил снаряд.
Офицеры заседали в это .время в офицерском
собрании. На выстрел не ответили, хотя у шоссе
была раскинута артиллерия. Играли оркестры, и
солдаты, вопреки запрещению офицеров, расхо-
дились по домам.
Прежде чем совершенно стемнело, из города
выехали броневики. Солдаты говорили, будто их
отправляют г^ротив большевиков; некоторые,
смеясь, замечали, что господам офицерам не ви-
дать больше тех броневиков, как своих ушей. В
это время в городе разе рвался второй снаряд.
Иванов какими-то судьбами попал во двор боль-
шого особняка. Особняк был весь освещен, по
комнатам ходили офицеры. Царила невообрази-
мая толчея. Ждали какого-то генерала, который
должен принять командование.
Утром в город на большем грузовом автомо-
биле с пулеметом в’ехали матросы. Рабочие с
красными ленточками в петлицах. На грузовике
развевалось на длинном древке красное знамя.
Иванов тоже пошел на митинг. События дня бы-
ли для irero ясны. «Смерть предателям, демокра-
там и эсэрам...» Некоторое время он тоже шатал-
ся среди солдат, потом пбшел на вокзал и сел на
первый поезд, отходивший в Питер. Поезд шел
медленно и был битком набит ругающимися и
ссорящимися солдатами. По сторонам железнодо-
рожного полотна шли в город люди, много лю-
173
дей. На одной станции в вагон зашел матрос и
сказал:
— Красный солдат не носит царских погон.
Солдаты стали срывать погоны. Иванов обеи-
ми руками сразу захватил нашивки и сорвал их.
Стоявшие поблизости солдаты хохотали и, раз-
веселившись, следуя его примеру, тоже стали
срывать друг у друга с плеч погоны с разноцвет-
ными цифрами « нашивки. Матрос подошел к
Иванову, перочинным ножом тщательно урезал
оставшиеся на плечах кончики нашивок и, дру-
желюбно похлопав Иванова по плечу, ласково
оказал:
— Мал перец, да крепок.
Перед станцией стояли солдаты, слонялись го-
родские жители. На знаменах пестрели надписи
крупными буквами:
ВСЯ.ВЛАСТЬ СОВЕТАМ
Рабочий оркестр играл какой-то, никогда до-
селе неслыханный марш... Иванов шел в толпе.
К полудню проголодался. Какой-то нескладный
длинноногий солдат, шедший рядом с ним.
сказал:
— Пойдем пообедаем.
Пошли. За ними пошли и другие. Вышли на
большую площадь. Иванов mice время думал о
том, как бы ему встретиться с Крюковым... Кому
передать деньги. Он потуже стянул на себе ши-
171
нель и поспешил вслед за остальными. Солдат
показывал на какое-то здание:
—	Это Смольный — сказал сН.— Здесь штаб
большевиков и Совет рабочих депутатов.
Двое отстали. Один из них напоминал писаря,
а другой, плотный, был рядовой. Остальные ве-
село пошли дальше.
Ну, теперь я на месте»,—подумал он. Они, раз-
говаривая, пошли вверх по лестнице. Стоявшие
на часах солдаты их даже не остановили. Длин-
ного они знали. В большом зале раздавали пох-
лебку. Каждый сам брал себе деревянную ложку
и миску. Потом выдали кашу с маслом. Иванов с
аппетитом ел кашу, разглядывая окружающих...
Искал Крюкова. В это время кто-то зашел в по-
мещение и крикнул:
—	Надо пятьдесят товарищей.
Иванов пошел. Оказалось — на обыски. Входи-
ли в дома и обыскивали. Иванов стоял в дверях.
Матросы скоро познакомились с ним.
— Поставь вон того, маленького, у двери, сам
чорт не пройдет, — говорили они.
И Иванов никого не впускал и не выпускал.
Обыскивавшие находили много оружия: револь-
веры, винтовки, сабли. Везде их встречали испу-
ганные лица. Иной раз даже враждебные. Мат-
росы везде спрашивали: чем занимался, чем за-
нимается и требовали документы. В погребах, на
складах, в сараях, в кладовых, на чердаках на-
175
ходили товары. Отвозили на автомобиле, Питер
голодал, но все же можно было найти продо-
вольствие.
Иванов не спал уже пятые сутки. Совсем опья-
нел от усталости. Стоял на часах, ходил с обыс-
ками.
В этот вечер Иванов не мог дольше бороться
с усталостью, забрался в одну комнату, где сто-
яли скамьи и стол, улегся на столе и, подложив
под голову толстую книгу, заснул.
Проснулся Иванов от сильного грохота, разбу-
дившего и всех остальных солдат.
Раздался удар, затем послышались выстрелы...
Иванов соскочил со стола и выбежал в коридор.
Там, суетясь, бегали люди. Раздавали винтовки.
— Юнкера, — говорили в коридоре. — Казаки...
Нет, казаков нет, только юнкера. Смотрите, ребя-
та, стреляют с крыш.
У под’езда стояли автомобили с тяжелым кор-
пусом, с цепной передачей—’потрепанные, рас-
шатанные грузовики. Иванов взлез на один из
них. Кто-то раздавал хлеб. Иванову достался ло-
моть. Автомобиль рванулся вперед. Перестрелка
все приближалась. Иванов зарядил винтовку.
4______
На углу одной улицы автомобиль врезался в
гущу солдат и остановился. Здесь были и солда-
ты и рабочие. Они смешались и толкались на све-
176
же выпавшем, по уже утоптанном снегу. Кто-то
отдавал приказы. Толпа солдат и рабочих бро-
силась вперед. Угол улицы опустел. Ружейный
огонь возобновился. Несколько человек упало и
вытянулось на снегу. Иные корчились в агонии.
Другие, прибежав, не обращая па них внимания,
стреляли.
Соскочив с автомобиля, Иванов крепко прижал
к груди винтовку и пошел к площади. На пло-
щади кипел бой. По ней тянулась баррикада, сло-
женная из всевозможной мебели, поломанных
заборов, снятых с петель ворот и вывороченных
киосков. Лицо Иванова стало серьезным; быст-
рым взглядом он охватил положение н почувст-
вовал нервную дрожь. За баррикадами залегли
солдаты, стрелявшие в дом, находившийся против
их импровизированного прикрытия. Дом не от-
вечал на выстрелы, словно упрямый бык, выста-
вив впереди лоб. Изредка дружные залпы с неи-
моверным грохотом обрушивались на площадь,
и тогда от баррикады поднимались облака пыли.
Носили раненых, которые чуть слышно стонали.
У парадного под'езда одного из домов на углу
площади стояла кучка солдат. Здесь, повидимо-
му, было сосредоточено чье-то командование.
Отсюда давались распоряжения.
—. Раненых на машину... Шагом... Э, —новая
группа. Поскорей-ка. Сюда, сюда... Где унтер...
Ну-ка. Рассеять... По всей линии... Впереди...
17?
12 Парный второй греж'й
Группа всколыхнулась, затем люди вбежали на
площадь. Трое сразу упали. Раненые. Иванов
мелкими шажками, согнувшись, нггянув голову в
плечи, приготовился было бежать, но в это вре-
мя кто-то схватил его сзади за шиворот.
—• Стой! Ты посторонись, братец.
Иванов обернулся. Это был Крюков. Иванов
так обрадовался, что ему даже в голову не при-
шло сопротивляться. Он отошел в сторону. Крю-
кову принесли какую-то бумагу. Тем временем
Иванов иыпростат из-под рубахи обе пачки
денег.
Крюков засмеялся.
—- А я уже было подумал, что ты их пропил,
Вайя. Ну, ладно. •
Крюков передал деньги человеку в черном пид-
жаке, по виду рабочему.
— Товарищи, пересчитайте и выдайте квитан-
цию. — Затем он обернулся к Иванову. Накло.
ннлся к нему и начал об'яонять: — Видишь... Вон
на той стороне переулок. — Крюков показал на
противоположную сторону площади. — Там на
третьем дворе ты найдешь Синицына, передай
ему, что пора выслать броневики. Да живо...
Иванов бегом перебежал по площади, взяв
винтовку наперевес. Бежал он от одного столба
к другому, забегая в под’езды. Пули звякали,
ударяясь в фонарные столбы. Иванов бежал,
время от времени прижимаясь к стене:
178
Несколько минут спустя Иванов снова явился
к Крюкову. Рапортовал: — Синицын уже ругал-
ся, матросы хотели начать без приказа. Я попал
в самый раз...
Крюкову не было времени его слушать. Бой
достиг своего апогея. Цепь встала, вмешались
броневики...
Иванов и сам хотел бы ворваться в толпу де-
рущихся, но не посмел... Он знал, что он здесь
нужен. Крюкову нужен челойек, на которого
можно положиться.
После этого Иванов с Крюковым уже не раз-
лучались. Никакие события не могли уже разде-
лить их.
Иванов дремал в «прикрытии». В полусне он
прикладывал телефонную трубку к уху и слушал
разговоры на линии. Проволока доносила до не-
го отрывки разговоров, хрипы, стопы. Время от
времени вдруг все стихало, пол-ом на Иванова
опять обрушивался целый поток слов, крики,
словно кто-то открывал невидимую дверь...
Прикрытие было построено в конце крестьян-
ского двора, уходившего в густой, запущенный
сад. Когда-то оно служило хозяевам баней.
Иванову было холодно. Шинель его была уже
основательно поношена. Он прислонился спиной
к лежанке и вслушивался в тишину через теле-
фонную трубку. Незаметно Иванов задремал.
170
На скамье у окна сидели «командир» и ад'ю-
таит. У командира были большие, тщательно
расчесанные соломенные усы и лицо цвета жаре-
ного поросенка, с хитрыми серыми глазами.
Ад’ютант был высокого роста. Он носил офи-
церские сапопи старого образца с длинными шпо-
рами. Это был плотный молодой человек в ши-
роких, словно крылатых бриджах с кантами,
толстый широкий ремень перехватывал его в та-
лии, и через плечо висел ремешок, который под-
держивал тяжелый пояс медными крючками.
Командир, тов. Тарасенко, был по внешности
гораздо проще. Приземистый, плечистый, непо-
воротливый.
Глядя на ад'ютанта, сразу можно было сказать,
что он «настоящий офицер», и он старался при вся-
ком удобном случае это подчеркнуть. Командир
и ад’ютант были в дружеских отношениях, хотя
их дружба была какая-то особенная. Командир
при всяком удобном случае высмеивал ад'ютанта,
которого он, между прочим, считал несколько
ограниченным человеком./С другой стороны,
ад’ютант презирал командира, который не ста-
рался отрицать своего крестьянского происхож-
дения. «В своих проявлениях, — говаривал ад’-
ютант,— он слишком прост». Командир действи-
тельно был чрезвычайно здоровым простым че-
ловеком. Он всегда громко говорил и любит
вплетать в разговор солдатские ругательства. Не
1«о
стеснялся: если хотел спать, то не щадил гостей;
зевал и отправлял их по домам. Многие годы,
проведенные исключительно в обществе мужчин,
действительно весьма опростили капитана, кото-
рый, не стесняясь, отправлял потребности даже в
присутствии ад’ютанта. Ад’ютант лишь ахал.
Вообще же они любили быть вместе, считая
себя принадлежащими к одному и тому же клас-
су. Они были господами, вынужденно мобилизо-
ванными.
Они сходились в том, что рабоче-крестьянская
Красная армия ни более, ни менее, как сброд.
— Пока над командирами будут комиссары,
до тех пор нечего и говорить об армии, — заяв-
лял обычно ад’ютант.
— С другой стороны, какая же это была бы
армия без комиссаров, — смеялся командир, ко-
торый понимал, невидимому,, больше ад’ютанта.
Разговор шел о том, что казачество ничего не
стоит... Офицерство— сброд, а рядовые считают
гражданскую войну' кампанией грабежа... Стыд и
позор казачеству, казачество бежит от красноар-
мейской банды. Чорт знает, что за свинство. Нес-
лыханно...
Командир сидел спиной к окну и пил чай из
тонкой фарфоровой чашки. Он шил настоящий
китайский чай и, не стесняясь, как штатский, грыз
сахар. Ад’ютант сидел лицом к окну и смотрел на
стоявшую на дворе пушку.
)81
— Собственно говоря, эта история тянется уже
слишком долго. И чего мы торчим здесь, на Ура-
ле.. А Троцкий (назначает комиссаром матроса,
который всюду сует свой нос.
— Но у него есть классовое чувство.
— Классовое чувство? — на этом далеко не
уедешь.
— Но, как видишь...
—• Скажи-ка, смыслит что-нибудь Крюков в
пушках?..
— Да, он матрос, или кто его знает—что.
— Вот в этом-то все дело, здесь нужна специ-
ализация, а ие служба во флоте, — и он намор-
щил свой большой широкий лоб и провел рукой
по давно небритому подбородку, а затем, словно
сделав большое открытие, обратился к коман-
диру:
— Демагогия. Ведь сам Ленин,— интеллигент.
Без интеллигенции им шагу не сделать.
— Да и не делают.
— Не понимаю... Так молено только русский
народ водить за нос, как баранов.
— За нос! Каким'образом?
— Э, брось, Семен, всегда ты со своими шут-
ками...
В таких случаях ад’ютант обычно делал умное
лицо, склонив на бок голову, с выражением боли
на лице, подпирал подбородок рукой, весьма
живо напоминая собой пациента у зубного врача.
182
Командир большими глотками потягивал чай и
тош-дсло, подкручивая усы, отдувался. Молчали
Ад’ютант, погладив голову' и наклонившись к
уху, сказал:
— Семен, пора бы... До коих пор ты будешь у
жидов на поводу ходить?
Иванов проснулся, насторожился и стал при-
слушиваться.
Командир отодвинул чашку.
— Нелегкое дело, — начал он, — нелегкое де-
ло. Опасное дело
— Не опасное, — сказал ад’ютант. — Какая мо-
жет быть опасность. Надо только выбрать подхо-
дящую Стычку... Остаться в цепи пехоты и в пер-
вом же лесистом месте отстать.
— А пушки?
— С пушками хуже... Комиссар наш тоже не
лыком шит...
— Ну, вот, видишь...
— Вижу. Я знаю еще больше того. На-диях я
говорил с пленными офицерами. Они жалуются.
У них—.полный развал, кутежи. Командование —
в руках французов. Там рядовой чех — больший
хозяин, чем русский полковник. Это свинство.
Но все же там можно быть человеком. С меня
довольно этой демагогии, воблы и классовой
точки зрения.
— Да, ведь..— начал командир, тщательно скру-
чивая папиросу и следя, чтобы табак не просы-
183
палея на пол,—'Собственно говоря, я не против.
Но, по моему мнению, нет смысла так рисковать.
Знаешь, ведь, что было с Шуваловым. И потом,
ты ведь сам говоришь, что там тоже свинство.
А чорт его знает, какое лучше. Кроме того, те-
перь, ведь, мы наступаем... Твои казаки... чтоб нм
провалиться, трусам...
— Говорят, что пришлют свежие силы.
—* Иностранцев?
—• Нет, русских. Молодежь, хорошо снаряжен-
ную. Теперь можно ждать какого-нибудь серьез-
ного случая. Говорят, — и он понизил голос,—
что вправо от нас идет большая концентрация.
— А ты как думаешь, где?
Ад’ютант взял со стола карту и разостлал ее
у себя на коленях.
— Я думаю, здесь по крайней мере, судя по
донесению. Эх, если бы все шло как следует, вот
можно было бы их...
Ад’ютант указал на большое жирное пятно на
карте и стал очерчивать ногтем полукруги.
Иванов приоткрыл глаза и бросил взгляд на
карту.
— Они могут сконцентрировать войска только
здесь, — уверенно сказал ад’ютант, — пройти
можно только по этому узкому ущелью.
Это — единственный путь. Развернуться можно
только в этой долине, хотя, правда, здесь боль-
шим препятствием может явиться река м можно че-
184
ro-нибудь достигнуть только умением 'вести дело.
11оложенне возмутительно простое... При 1наличии
разведки все это можно превратить в классиче-
ский маневр. Я бы даже не дал артиллерии при-
стреляться. Просто расположил бы орудия по
калибру лестницей; легкую батарею на 812-ои
высоте и может быть еще одну гаубицу на 970-ой
и замаскировал бы ее. Затем я спровоцировал бы
пехотный бой... Когда они зашли бы в ущелье,
то я бы открыл из двух орудий заградительный
огонь и начал бы их массировать из гаубицы и
из остальных орудий.
На мясистых губах ад’ютанта влажно заиграло
восхищение.	•	>
Командир нагнулся над картой и (внимательно
промерил пункты. Ад’ютант хлопнул себя по ко-
лену и встал. Сделал несколько шагов по ком-
нате.
— Эх, если бы это была настоящая война,—
сказал он.
•—Твой план не плох, — поднимаясь, сказал
командир, — только ты совершенно забыл о пе-
хоте. Видаю, что ты—конный артиллерист.
— Пехота, — презрительно пробормотал ад’ю-
тант,— ну, что< ты, Семен... не иронизируй, да
что она знает, твоя пехота? Что она умеет? От-
ступать. Панически бежать. Эх, где первая в мире
пехота, русская пехота... Разве это она? Красная
армия...
185
Ад’ютант замолчал и пожал плечами. Несколь-
ко мгновений они молчали. Каждый думал о
своем. Иванов совсем оправился от сна и в его
мозгу непрестанно сменялись мысли.
— Как ты думаешь сорганизовать все это? —
спросил командир.
Вопрос задел ад'ютанта за живое. Он повер-
нулся.
— Вот, слушай. Наступление будет носить бе-
зусловно серьезный характер. Правда, конфигу-
рация почвы им не благоприятствует, но будем
надеяться. Я думаю: когда сегодня придет комис-
сар, мы отправимся «позондировать почву».
Возьмем в 3-ем взводе двух лошадей. Обследу-
ем расположение и... бой, вероятно, начнется
ночью..
Со двора послышался конский топот. Офице-
ры прервали разговор. Топот приближался. Ива-
нов зашевелился. Послышались голоса.
Иванов встал. Медленно расправил свои за-
текшие члены и выглянул в "окно. Красноармейцы
стаскивали с пушек брезент.
Комиссар соскочил с лошади. Слышно было,
как он своим твердым голосом что-то говорил
красноармейцам, но на дворе мел холодный ветер,
уносивший слова. Командиры отошли от окна.
Дверь отворилась, вошел Крюков.
—• Доброго здоровья.
Крюков снял шинель.
186
—• Чорт знает, как долго задержались в штабе.
Тысячи вопросов у них, — стоит только пока-
заться комиссарам, как солдаты: да то, да се,
как их политические познания... Легко им там
спрашивать в штабе... Я хотел было и на боевую
линию, да решил лучше заглянуть домой.
— Хорошо сделал. Василий Дмитриевич, мы
как раз хотели выехать на позиции. Заодно Се-
мен хотел испытать казацких лошадок.
— Ну, что ж, ступайте, — сказал Крюков, вы-
нимая из кармана полевую книжку. — Да не за-
держивайтесь только.
— К вечеру вернемся. До тех пор, ведь, ничего
не случится.
Крюков сел к столу и стал писать в книжке.
Затем обратился к Иванову:
— Товарищ Иванов, пришли-ка сюда орди-
нарца.
— Да скажите, кстати, чтобы жеребчиков осед-
лали, — добавил ад’ютант.
Иванов поднялся с места. Офицеры стали оде-
ваться, перемигиваясь глазами. Иванов бросил
на них быстрый взгляд и вышел во двор. Ветер
поднимал тучи песку и соломы. Где-то далеко
слева грохотало орудие. Иванов выглянул через
забор. Из дома вышел красноармеец.
— Гриша, скажи дежурному конюху, чтобы
оседлал лошадь для ординарца и тех двух* ка-
зацких жеребцов.
187
Ладно, — сказал красноармеец и зашел в
дом.
Иванов с минуту смотрел перед собою; зем-
листо-серое лицо приняло серьезное выражение:
«Хотят сбежать» — не выходило у него из
головы. «Ах они. мать их душу...»,— подумал он,
затем повернулся к двери.
Командиры уже собрались и пошли в конюш-
ню. Иванов заметил, что ад'ютант захватил с со-
бой полевой бинокль и походную сумку с карта-
ми. Крюков писал за столом, и его книга лежала
на карте. Иванов в один миг обдумал положе-
ние. Когда офицеры вышли из комнаты, Иванов
подскочил к столу и вытащил у Крюкоза из-под
локтя карту. Крюков не обратил на это внима-
ния. Он был поглощен своим делом. Иванов сло-
жил карту и засунул ее в телефонный ящик.
На дворе выводили лошадей. Зашел ординарец.
— Не знаешь, куда посылают? — спросил ор-
динарец.
—• В штаб, — сказал Крюков, перечитывая до-
несение. Лицо ординарца расплылось в улыбку.
Иванов быстро написал записку секретарю по-
литотдела штаба. В это время зашел ад’ютант,
подошел к столу и осмотрелся в комнате, словно
ища что-то. Не найдя нужного, ад’ютант вышел, и
со двора послышалось:
— Чорт его знает, наверное ты в карман сунул
вместе с бумагами.
1₽я	-
Застучали подковы. Кто-то щелкнул языком.
Крюков передал красноармейцу небольшую
сложенную бумагу. Красноармеец повернулся и
вышел на крыльцо. Слышно было, как он повел
лошадь по двору, затем по дороге в деревню за-
стучали копыта.
Крюков ходил по комнате взад-вперед, затем
обратился к Иванову:
— Ну-с, Ваня, что нового?
Иванов пожал плечами и, не глядя на Крюко-
ва, спокойно произнес:
— Не следовало их «месте отпускать.
— Почему?
— Сбегут!
— Откуда ты знаешь?
— Здесь говорили об этом.
Крюков посмотрел на Иванова. «Он не привык
шутить», — подумал комиссар. Он перевел взгляд
на стол, затем подпер подбородок рукой. Заду-
мался. В глазах отражалась усталость. Глаза бы-
ли тяжелые, окаймленные свинцово-серыми кру-
гами. Крюков сел на скамью и, хлопнув рукой
по колену', нздохнул.
— Пусть удирают. Чорт с ними... Одно к
одному.
— Дело не в том, но, если хотите, я вызову
отряд особого назначения. Вы им расскажете.
18»
— Постой... Подожди. Времени у нас много. Ты
вот что скажи: о чем они тут говорили?
— Говорят, что белые оправились и зададут
нам жару.
— Значит, они знали это,— вскочил Крюков,—
словом...—>он стал ходить по комнате, — ну,
дальше. Что они еще сказали? Что из тебя каж-
дое слово вытягивать надо?
— Конечно знали. Ад’ютант рассказал все Та-
расенке, — тут Иванов вытащил карту, — на этой
карге он все об’яснил ему.
Иванов быстрым движением разостлал карту
на столе. Разостлал оборотной стороной иадерх.
Быстро перевернул и маленьким сухим пальцем
показал очерченные пункты.
— Здесь, у этого жирного пятна должна быть
812-я, а здесь —970... здесь они должны пройти,
здесь, где эта белая полоска...
Крюков смотрел на карту, водя глазами за
пальцем Иванова. Он слушал, а Иванов напря-
женно восстанавливал в памяти разговор офице-
ров. Он напрягал все свое уменье, стараясь точно
передать их слова.
«Пустить им вдогонку взвод кавалерии,—поду-
мал Крюков.— Нет. Пусть бегут. Чорт с ними...»
Его взгляд остановился на Иванове, который,
наморщив брови, рассматривал карту. В этот
момент Крюков ощущал к Иванову непривычную
нежность. Ио он поборол себя.
190
— Ваня, позови-ка хозяина, — деловито ска-
зал он.
Иванов отложил карту и вышел из комнаты.
Крюков прошелся несколько раз по комнате.
— Сообщить в штаб, во что бы то ни стало.
Узнать, как наши дела, а там посмотрим.
Иванов вошел с хозяином.
— Смотри-ка, отец,—-сказал Крюков, усажи-
вая старика, — здесь (вот шоссе, отсюда влево
долина, тут недалеко речка. Скажи, здесь, вок
у этого поворота, какая самая высокая гора?
Вот эта, вот. Постой-ка, а здесь у речки, это —
деревянный мост, — правда?
—- Нет, бетонный.
Старик, помаргивая, заглядывался в исчерчен-
ную карту и думал:
«Странная штука, эти советы... Такой вот не-
мудрящий рабочий, а ведь как разбирается по
писанному».
* 1
Затрещал телефон, Иванов схватил трубку:
— Слушаю... Слушаю... Кто говорит...
— Го-во-рят из шта-ба, — донеслось до него.
— Здесь, девятая батарея. Слушаю... бо...
ево-о-й... отовности... ко... ировать... силы... и...
шоссе... аете.
— Понимаю, понимаю... В боевой готовности.
Концентрировать силы в направлении шоссе.
191
Крюков вызвал дежурного. Послышалась ко-
манда. Крюков говорил по телефону:
— С час назад. Так говорит товарищ Иванов.
Распорядитесь, чтобы была готова расположен-
ная внизу пехота... План готов... Слушаю-с... Пра-
вильно... Да, да... Та-ак... Я тоже так думаю... Я
восемьсот двенадцатую... Ну, как-нибудь спра-
вимся. Уже выходим...
Тем временем Иванов укладывался. Он завер-
нул кое-какие вещи в газету и сунул сверток в
телефонную шкатулку. Крюков положил трубку,
надел на шею ремень с револьвером и вышел во
двор. Красноармейцы грузили телеги, запрягали
лошадей. Кто-то крикнул: «трогай!»
Иванов сорвал с косяка подвешенный провод
и велел телефонистам смотать его. Тронулась
телефонная двуколка. Иванов забежал вперед.
Он бросил шкатулку под сиденье.
Соседняя батарея уже стреляла частым огнем.
Издалека доносился треск ружейной перестрел-
ки... Крюков выехал из ворог.
— Первый взвод! — закричал он, — галопом на
восемьсот двенадцатую! Телефон к 3-му ору-
дию... Иванов, гони на 3-е. Раз, два... Второй
взвод на девятьсот семидесятую!
— Куликов,, — послышалось глуше, — немед-
ленно установить телефонную связь...
Артиллеристы держались за сиденье, подпры-
гивая на зарядных ящиках. В воздухе повисли
192
ругательства, крики красноармейцев, погонявших
лошадей. За батареей на дороге пыль стояла
столбом, вниз)', в долине, широкой белой линией
уже намечалось пехотное сражение.
У одного из поворотов Крюков проскакал впе-
ред с командиром первого взвода. Колонна за-
медлила .ход. Пушки одна за другой с грохотом
перескакивали через канаву у проселочной до-
роги, а дальше, по прикрытому травой склону
холма, артиллерийская батарея заскользила уже
бесшумно.
— Вперед, ребята, па сопку! — командовал
Крюков.
— Пристреливаться! второй взвод — на-лево,
вперед...
Лошади мчались, солдаты соскочили с сиде-
ний и побежали возле лошадей. Слышалось:
«Ну-ка, братцы! Но-о... Так его». В одно мгно-
венье батарея взяла высоту. Установили орудие,
старший артиллёрист вытащил пробки. Крюков
соскочил с лошади и побежал к орудию. Заряд-
ные ящики колонной выстроились у подножья
сопки. Иванов поставил на землю шкатулку. Оба
красноармейца быстро разматывали провод. Ива-
нов закрепил провод и стал искать связи.
В трубке что-то затрещало...
— Штаб отвечает,'—сказал Иванов, взглянув
на Крюкова. Тот совещался с взводными коман-
дирами. Они что-то измеряли.
I! 6
13 Периый жги рой третий
— Скажи, сейчас.
Взводы тоже подают голос.
Крюков присел на корточки и тихо сказал:
— Второй извод две тысячи сто залпов.
Взводный командир одобрительно кивнул го-
ловой.
Иванов передал трубку.
— Можно начинать? — спросил взводный.
Крюков кивнул.
— Ал-ло! Третий взвод в направлении на шос-
се две тысячи пятьсот... Две тысячи... пятьсот...
Крюков отдал команду. Иванов прокричал в
телефон. Раздался удар.
Впереди на синеющем противоположном скло-
не долины, как облака белого пуха, разрывались
снаряды. Трещали пулеметы. Иванов лежал в су-
хой траве, дул в микрофон, стучал по шкатул-
ке, крича изо всех сил.
— Дистанция тысяча девятьсот! Залп!., за-алп!..
Крюке в опустил зрительную трубку. На лице
его заиграла торжествующая улыбка. Взглянул
на Иванова. Тот, прикрыв рукой голову, прижав-
шись грудью к земле, обрывал ногами траву.
Лицо его покраснело от возбуждения. Малень-
кое тело извивалось. Он кричал, кричал...
В долине раздалось победное «ура».
Противник бежал.
1М
Шли бои. Нехватало людей, приходили новые.
Командиры, красноармейцы, комиссары, товари-
щи, много товарищей, — вчера еще врагов.
Иванов сидел у телефона, диктуя цифры.
— Двадцать четыре вправо, дистанция сто
выждать,., повторить.
Приходил ответ: полное попадание.
Иванов, не показывая своей радости, сообщал
результаты.
На краю ямы сидел командир, диктуя Иванову
цифры.
— Залп по той же цели. Вперед два выстрела,
трубка двести пятьдесят. Повторить.
Командир был пожилой человек, начинающий
полнеть. На нем были удобные большие сапоги,
шинель горбом выгибалась у него на спине. Ко-
мандир, диктуя, то-и-дело пощипывал бороду.
Из его ушей торчала грязная вата. Пенена с’ез-
жало на нос. Он был полковником старой цар-
ской армии, добровольно пошел в Красную и был
превосходным командиром. Он всегда все и всех
ругал брюзжащей стариковской бранью. Он осо-
бенно был недоволен агитацией.
— Солдату нужно приказание, а не агитация.—
Но полковник никогда не пускался в спор. Он
обычно только махал рукой и говорил:
— Э, бросьте. У меня на этот счет свое мнение.
Теперь он сидел на краю ямы; несколько по-
одаль, в кустах, стояло первое орудие.
13*
195
Иванов кричал из ямы:
— Полное попадание!
— Два шрапнелью!
Иванов опять дул в мембрану. Вызывал
станцию.
—• Тише! — кричал он. Что-то заскрипело в
трубе. Послышался ответ.
Командир поправил пенсне и принялся щипать
бороду.
— С таким телефоном нельзя воевать. Это
не телефон, а какой-то мусорный ящик.
Иванов опять начал искать связь. Наладил. По-
глядел на комиссара и продолжал передавать
распоряжения. Комиссар стоял за спиной коман-
дира и улыбался.
— Вот когда Омск возьмем, так добудем хо-
роший английский или шведский телефон. Там
есть хорошие телефоны.
Командир пошутил:
— По этому телефону только Ивамов может
разговаривать.
— Пролетарский телефон, — хрипло крикнул из
ямы Иванов.
Крюков засмеялся. Командир смотрел то иа
одного, то на другого. Он не знал, смеяться ему
тоже или... Дрянной был телефон, старый воен-
ный аппарат. Он скрипел, хрипел, этот «пролетар-
ский телефон».
Иванов обносился; оборвались, обносились
196
красноар.мейДы, у комсомольца-ординарца паль-
цы выглядывали из сапог (настоящие детские
пальцы)... Красноармейцу выдавали полфунта
хлеба на день. Иванов с'едал хлеб, запивая ки-
пятком. От этого о>н бледнел, но на нем этого
йе было заметно. Он и раньше был таким. Про-
летарий. Для командира Крюков выписывал чай
и рафинад. Командиру надо было.
Занимали города. Забирали у противников
склады. Крюков разда®ал солдатам английское,
французское обмундирование, американские те-
логрейки.
У Иванова были рваные сапоги. Задувал в них
резкий сибирский ветер, наметая снежные кру-
пы. Иванов подвязывал подошвы сапог теле-
фонным проводом. Помогал при раздаче одеж-
ды. но себе не брал. «Как-нибудь потом». Крю-
ков не спрашивал, почему не берет Иванов. Он
делал вид, что не замечает. Он понимал. Он и
сам не брал— а. ведь, револьверная мушка про-
грызла основательную дыру в его черных мат-
росских брюках.
Шли дальше. Впереди расстилалась необозри-
мая белая равнина Сибири.
Белые фронты распухали, словно больные во-
дянкой тела. А они шли и прокалывали эти раз-
дутые тела. Из них вытекала зараженная, пор-
ченая кровь. Тела начинали разлагаться. Фронт
разваливался.
197
Таких моментов еще не знает история. Армия
еще не проходила таких путей. Армия оборван-
ная, голодная, усталая. Ио в этой армии был не
один Крюков и не одна сотня Ивановых.
Крым. На берегу Черного моря, в большом
городе пушки сдавались в арсенал. Пушки за-
молкли. Они больше не были нужны. Солдаты
раз’езжались по домам. Иванову тоже выписали
в штабе удостоверение и паек на двенадцать
дней—-2 фунта сахару. В арматурный список
вписали шинель, и он мог отправляться «до-
мой». Куда... он сам не знал. Он отразился на
север — с остальными. Забравшись на верхнюю
полку теплушки, он привел в порядок свои бума-
ги. Каждую оасправнл и. тщателгно сложив по
порядку, прятал в свою красную книжку. Эта
красная книжка была полна записей и всякого
рода печатей. На обложке был номер, длинный
номер: 245.174.
Когда поезд несся по Украине по мерзлым
рельсам, Иванов решил: еду в Москву.
Поезд мчался по местам, где недавно шли бои.
Красноармейцы показывали друг другу:
— Смотри, смотри, здесь мы шли в атаку, пом-
нишь, здесь ночью .
Иванов смотрел на занесенную снегом равнину
и думал: «С чего бы начать?» Иванов знал, что
надо делать. Иванов знал, что только теперь при-
198
дет настоящее время. Борьба без штыка, бе« гра-
наты. Борьба на трудовом фронте. Борьба не на
живот, а на смерть. Сражаться,— не хорошее это
дело. Но работать, — это труднее. Иванов знал
это. Он участвовал на собрании ячейки в дискус-
сии по вопросам ближайшего будущего.
— Задача партии...— говорило большинство.
Поезд нес, мчал Иванова на заснеженный север
с кровавого боевого фронта. И Иванов ждал Мо-
сквы, деятельности, работы, осуществления, не
умслимого осуществления, работы, работы и
оорьбы.
...Было февральское утро 1921-го года.
В приемной партийного комитета было много
народу. Прибывшие с фронта, вернувшиеся из
командировок, мобилизованные с заводов. Уста-
лые, надломленные, тоскующие по покою, горев-
шие желанием работать, требовавшие, неудов-
летворенные, с расшатанными нервами, больные
люди. Шумели, выражали недовольство, суети-
лись и, суетясь, успокаивали друг друга.
Толпились вокруг одного стола. Выстроились
одной длинной шеренгой. Поддерживали поря-
док, внимательно соблюдали очередь и, скучая,
знакомились друг с другом, рассказывая о своей
жизни.
За столом сидел человек, бледный, изможден-
ный, со сгорбленной спиной. С желтой растрепан-
199
ной бородкой. За его спиной на стене были рас-
клеены об'явления. Некоторые были написаны
просто от руки синим и красным карандашом. На
куске белого картона было выведено толстыми
черными печатными буквами:
«Секретарь партийного Комитета». Маленькая
записка: «Не курить». «Говори кратко, быстро и
по существу». Другая, едва заметная из-под при-
крывавшего ее плаката, призывала: «Соблюдайте
чистоту». Под самым потолком — выцветший
портрет Ленина, на котором еще можно разли-
чить только глаза и горошины на галстуке... Лю-
ди толпятся, ждут. Рассказывают друг Другу, кто
откуда приехал, кто куда хочет, кто о чем ду-
мает. Равнодушным голосом рассказывают друг
другу о героических действиях, в которых они
недавно принимали непосредственное участие.
Шум... едкий махорочный дым смешиваются с
густыми испарениями человеческих тел и до жара
накаляют воздух, бередящий нервы.
— Яс 14-го года не снимал шинели,— говорит
один.
— Яс боем прошел по всей Сибири. Попал в
плен к полякам, а теперь и домой не могу' по-
пасть. Пусть дадут мне легкую работу', такую, ка-
кую я могу выполнить.
— Это ни на что не похоже. Меня мобилизо-
вали от станка. Я был комиссаром на железной
дороге. А теперь...
200
Иванов был десятым в очереди. Одиннадцатым
был молодой полный мужчина, который всем рас-
сказывал, что он уже десятую инстанцию прохо-
дит, но нс позволит так с собой обращаться; он
был командиром автомобильной роты, а теперь
его делают шофером... Это ни на что не похоже...
Не правда ди?
— Неправда,— сказал Иванов, даже не глядя в
его сторону.
— То-естЬ... позвольте, — покраснев, как рак,
начал тот.
— Если вы —• коммунист, то вам надо это
знать,— спокойно сказал Иванов.
Кругом насторожились.
—• А вы как бы поступили на моем месте.
— Пошел бы туда, куда партия посылает. Пар-
тия знает, кто где нужен, и из-за этого нечего
торговаться.
Очередь медленно приближалась к столу.
Бледный секретарь взял документы, заглянул в
них, посмотрел на стоявшего перед ним, потом
опять заглянул в документы.
— Ваша профессия?—спрашивает он привыч-
ным монотонным голосом.
—. Я — плотник.
— В топливный отдел 3-го района — контроли-
ровать запасы топлива. Необходима сильная ру-
ка. Беретесь?
201
Красный карандаш уже выписывал буквы на
углу бумажки...
— Третья комната, там выпишут командировку.
Иванов подошел к столу, протянул документы.
— Вы за какую работ)' возьметесь?
—• На какую нужен, товарищ.
Секретарь взглянул на Иванова. В усталых гла-
зах засняла радость. Карандаш побежал по углу
демобилизованного удостоверения.
— В канцелярию районного продовольствен-
ного распределителя... Вам выпишут командиров-
ку... Потом загляните ко мне... Потолкуем...
В третьей комнате выписывали документы; ста-
вили печать. Дают маленькую записку: «ступайте,
товарищ, пообедайте, подписей придется подо-
ждать».
Иванов ходит по коридорам. Двери открыва-
ются, закрываются. Ступеньки катятся из-под
ног, вдруг в нос ударяет запах кухни. Здесь тоже
люди, шумливые, нервные.
Иванов пообедал, идет обратно. Сдает бумаги
на подпись.
— ... Товарищ, вы поймете меня вероятно с
двух слов. В продсвольствениом распределителе
нужен острый глаз, сильная рука и решимость.
Партийный комитет вам <во всем поможет.
Секретарь подписывает бумагу, и когда он пе-
редает ее, глаза его радостно блестят.
202
Склад обслуживал один из районов Москвы. Вы-
давали пайки. По хлебным, мясным, сахарным
карточкам. Иванов сидел за ведомостями. Барыш-
ни выписывали ордера. Иванов просматривал их,
подписывал и заносил итог в маленькую кни-
жечку.
Служащие улыбались.
— Все так начинают,— говорили они,— но по-
том убеждаются, что все равно...
Иванов записывал уже целый месяц. Ведомости
разнились одна от другой. Сначала все казалось
запутанным, непонятным. Потом стал разбирать-
ся в цифрах.
В конце первого месяца уже разобрался во
всем. Знал всю работу. Записки, клетки, ордера,—
все приобретало знакомую физиономию. Все име-
ло для него определенное значение. Глаза его уже
привыкли к «структуре» канцелярии, как любил
говаривать товарищ Денисов, важно поднимая
на розовый лоб свои шелковистые желтые брови.
Был и такой случай. Получили отношение, на-
писанное на машинке, с большой печатью, с тре-
мя подписями. На углу — резолюция красными
чернилами. Иванов посмотрел на бумагу и сказал
служащим:
— По этой записке не выдавать.
— Как?—удивленно спросил Денисов. — Не-
возможно... Ведь это же начальство просит, заве-
дующий и...
203
— Я сказал не выдавать,— повторил Иванов и
спрятал бумажку в портфель.
Иванова стали уважать. Завы складов боялись
его. А служащие дрожали, когда что-нибудь было
не в порядке.
В конце месяца Иванов пошел в партийный ко-
митет к секретарю. Остался на заседании комите-
та. Рассказал, что воруют. Надо навести порядок.
Вышел из себя. Говорил так, что присутствовав-
шие на заседании старые партийные от радост-
ного удивления только рты раскрыли.
Он заходит к заведующему. Заведующий—вы-
сокий мужчина с большим белым лбом. Прекрас-
ный работник государственного масштаба. Ста-
рый революционер, каторжанин, эмигрант, но в
партию еще не вступил.
— Ну, в чем дело, товарищ Иванов?
— Нужна ревизия. Сильная рука. Примерное
наказание.
Заведующий усаживает Иванова. Предлагает.
папиросу. Иванов неловко чувствует себя в ко-
жаном кресле. Заведующий говорит тихо, спо-
койно, умно:
— Мы тоже знаем это, товарищ... Не то беда, что
воруют, а то, почему воруют. Воруют потому,
что мало. Если бы было много, никто бы не крал,
на всех бы хвати ло. Но, знаете, кто ближе к огню,
тот и греет руки...
Иванов слушает, и слова заведующего кажутся
ЖИ
ему чужими. В голове у него Неуклонно склады-
вается решение.
На другой день из склада № 3 забрали Дени-
сова.
Субботний вечер. Перед складом в длинной
очереди стоят женщины. Длинный хвост завора-
чивается, вытягивается.
Сегодня врачебный осмотр детей. Выдают пай-
кй усиленного питания. Ждут бледные работницы
со впавшей грудью. В руках — врачебные удосто-
верения. Ждут целыми днями с утра, едва держась
на ногах.
Поодиночке проходят в склад. Иванов подпи-
сывает, подчеркивает цифры.
У двери стоит маленький толстенький челове-
чек. Иванов время от времени спрашивает его:
—• Много еще, товарищ Анташев?
Анташев выглядывает, перекашивает свою
остренькую потную крысиную мордочку:
— Конца не будет!
Иванов оборачивается.
— Товарищи, сегодня надо всех удовлетво-
рить. Дети уже две недели ничего не имеют.
У прилавка ругаются. Рабочие несут мешки с
белой мукой, ящики с консервами.
На лбу у приказчиков капли пота. Со злостью
развешивают сахар, наливают в бумагу мед, мед
капает на пол. Женщины кричат.
205
Звонит телефон,
— Когда... Едва ли... Субботник... Хорошо...
Там увидим... Хорошо, хорошо... По мере возмож-
ности.
Все поднимают головы.
Субботник— знаковое слово. Нехорошее сло-
во. Сегодня суббота—сегодня до двух. Но комму-
нисты «выдумали субботники. Надо ,‘итти добро-
вольно. Ничего не поделаешь... Не пойти—нелов-
ко. И идут. Иванов идет первым. Берет лопату.
Очищает от мусора вокзалы, непроходимые от
обломков дворы остановившихся заводов.
Иванов оглядывает склад. Женщины... Ждут,
спорят... «До двух нс кончим»,—мелькает мысль.
Из-за конторки кто-то намеренно громко гово-
рит:
—• Анташев, скажи, чтобы больше двадцати не
оставалось! До двух все равно больше не успеем.
Уже второй час.
Анташев хочет сказать, но под взглядом Ива-
нова немеет.
Неуверенно бегают глазки. Анташев теряется,
смущается, мнется.
— Впускай по-двое, Анташев! Эй, вы, там, жи-
вее!
Без десяти минут два. Иванов выглядывает за
дверь. На дворе змеится пестрая очередь ожи-
дающих. Она тянется за ворота на улицу и вдоль
забора до соседнего дома.
206
Звонит телефон. ’Прекратить работу. Пора
строиться на субботник». Иванов кладет трубку,
продолжает выписывать бумажки, дает дальше.
Анташев говорит ожидающим:
—• Напрасно ждете. Сегодня только до двух.
Приходите в понедельник.
Снаружи слышится шум. Женщины входят по-
двое. В глазах боязнь опоздать, смешанная с на-
пряжением двухнедельного ожидания.
За прилавками с дикой поспешностью развеши-
вают сахар, рис, молоко, мед.
Без двух минут два.
Приходит мальчик с запиской. Анташев пово-
рачивает ключ в замке. За прилавком отвешивают
последние фунты. Выдают последнюю пачку чая.
Вскрывают последний мешок муки. Записка гла-
сит:
«В 2 часа 10 мни. канцелярия выходит на суб-
ботник вместе со складом». Записка за подписью.
Иванов смотрит на подпись и думает: «Сколько
детей останется голодными!»
Анташев вывешивает карточку: «Закрыто».
Шум на дворе усиливается. Приказчики снимают
фартуки, моют руки.
Кто-то кричит в дверь:
— Строиться, скорее, скорее!
Иванов выходит на двор.
— Товарищи, мы не идем с вами! Мы здесь
устроим субботник. Это важнее.
207
Организатор протестует, грозит:
— Это невозможно... Эго позор, если н нашей
колонне будет меньше, чем в других.
Иванов не слушает. Женщины кричат ему
вслед:
— Наши мужья отработают. Выдавайте пайки!
Иванов возвращается в склад. Созывает слу-
жащих.
— Товарищи,—'говорит он,— мы * не пойдем
сейчас с пением на субботник. Мы останемся
здесь. Накормим голодных детей. Если мы как
следует «озьмемся, то к 4 часам все будет кон-
чено..;
Приказчики опять надевают фартуки. Анташев
становится у двери. Барышни снимают шляпы..
Змеящаяся очередь ожидающих выпрямляется,
укорачивается.
В 5 часов во двор выходит последняя женщина.
Иванов распускает служащих, приказчиков. Ан-
ташев говорит:
— Вот это был субботник, так субботник!
В складе ждет какая-то женщина. В руке у нее
записка: «5 фунтов сахара, 4 банки молока, 2
фунта изюма».
—• Это кому?
Анташев шепчет ему на ухо:
— Это прислуга заведующего.
ЛК
Иванов заглядывает в бумажку и пишет: «Вы-
шеперечисленные продукты розданы».
Прислуга уходит. За прилавком шепчутся: «Ну
и влетит же ему теперь!»—и радуются.
Звонок к телефону нарушает тишину. Иванов
снимает трубку. Зав говорит, что ему так неудоб-
но, это сделала жена без его ведома. Товарищ
Иванов правильно поступил, не выдав продуктов.
Правда, жена уже позвала гостей... Но, главное,
чтобы товарищ Иванов не поднял истории, и он
надеется, что это останется между ними. Иванов
не отвечает.
— Слышите, товарищ?
— Слышу,— Иванов вешает трубку.
Иваной сидит в кожаном кресле. Заведующий
говорит. Голос его мягок, вкрадчив:
— Товарищ Иванов, задача чрезвычайно важ-
на. Дело в том, что некоторые районы не доста-
вляют продовольствия, причитающегося с ник по
разверстке. Москве грозит голод. Поручено сор-
ганизовать карательную экспедицию. Выбор пал
на вас. Я думаю, вы ничего не имеете против?
— Сколько человек в отряде?
— Двадцать пять — тридцать. Если нужно, то
сможете получить даже пулемет. Но самое важ-
ное — это спокойствие, осмотрительность и твер-
дая рука. У тамошнего крестьянства нет основа-
14 Первый второй третий
209
ния жаловаться... Словом, я передам, что «вы со-
гласны.
— Хорошо.
Иванов вышел.
Продотряд состоял из 32-х человек. Иванов
был 33-м. 2 вагона. Командир 3-го продотряда,
Сергей Барков, курсант. Воинственный парень.
Комиссар — Иванов.
Видите ли, товарищи! Мы делаем это не-
охотно; нс надо смотреть на это дело так, будто
бы умышленно идем с оружием в руках против
крестьянства. Дело в том, что крестьянство мутят,
подстрекают против нас. В лесах, в селах скры-
ваются банды, они хотят оторвать крестьянство
от рабочего класса. У рабочего нет «полного пай-
ка, а в деревне рожь черви едят. Поймите, това-
рищи, Москва голодает. Москва — сердце рево-
люции. Надо, чтобы это по«няло «крестьянство.
— Тогда зачем же мы идем на крестьянина с
оружием? — недоумевает один из красноармей-
цев. В его голосе слышится неуверенность.
— Щербаков, ты опять начинаешь!—кричит с
койки Барков.
— Товарищ командир, - прищурившись, начи-
нает Щербаков.— Я три года воюю в Красной ар-
мии, но мне больно за своих братьев.
— Кто же твои братья? Эсэр Антонов с его
бандой?
210
—• Я тоже крестьянский сын, — кричит Бар-
ков,— надо на это иначе смотреть, товарищи, та-
ков порядок вещей. Мы не /на пир едем. Государ-
сиду нужен урожай. Урожай есть... Не беспокой-
тесь о крестьянстве...
— Мало разве беглых офицеров, скрывающих-
ся буржуев, хитрых попов,— раздался из-за угла
голос одного старого красноармейца.
— И то правда,— говорит Щербаков и накло-
няет голову. Его маленькие прищуренные глазки
прячутся в круглой одутловатой физиономии, но
он все еще недоволен: «Кой чорт! Каждый ком-
мунист умеет красиво говорить. Иванов тоже».
Поезд приходит на конечную станцию. Барков
с Ивановым идут в город. Разыскивают канцеля-
рию военного комиссара.
Военком молодой парень, носит широкие при-
плюснутые бриджи, обшитые блестящей кожей, и
плоскую кубанку с красным верхом, перекрещен-
ным золотым галуном. Шапка сидит у него на-
бекрень.
— Бандиты..,. Бывает... Филипп/вка... Да, ка-
х жется. Сколько вас?
— 32.
— Прекрасно, завтра посмотрим.
— Не завтра, товарищ, а сейчас—твердо гово-
рит Иванов. Комиссар широко открывает глаза.
н*
211
Идет вверх по скрипящей лестнице. В большой,
неуютной, пропитанной запахом сырости и кар-
болки канцелярии слоняются серые фигуры крас-
ноармейцев. В комнате — покосившийся диван,
письменный стол и колченогое кресло. Над сто-
лом по стенам портреты Ленина, Троцкого, сбо-
ку— Тараса Шевченко.
—• Итак, чем могу быть полезен?—- спросил ко-
миссар.
Иванов садится против него на край стола и
спокойно без фамильярности говорит:
— Филипповка серьезное село,— говорит он.
Воейков на минуту задумывается. — Отчаянные
бандиты. Но можно добиться. Наш народ покла-
дист, если его гладить по шерсти.
— Вот что, товарищ, раздобудьте телег. Мы
сегодня же выезжаем.
Военком удивленно вскидывает глаза:
— Сегодня! Ну, ладно. Когда вернетесь...
Иванов перебивает.
— Поговорим потом, товарищи.
Поздно вечером из города выезжают телеги.
Упродкомиссар горячо трясет руку Иванова.
— Ну, брат, ты прямо чудеса творишь! Фнлип-
повка сдалась. Только не было бы за этим какой-
нибудь фальши, боюсь я. Но, вообще, все идет
прекрасно. Беднота сдала разверстку полностью,
кулаки еще тянут, но и они сдают... Прекрасно...
212
Далеко за полночь. Иванов уже написал в до-
несении, что послезавтра отправит транспорт в
город, чтобы упродкомиссар заготовил вагоны,
и собирался ложиться. Сергей уже спал. Вдр>т у
окна что-то зашевелилось. Иванов взялся зц ре-
вольвер и спокойно спросил:
— Кто там?
—• Свои,— отяечал кто-то шопотом.
Иванов подошел к двери и повторил громко:
—• Кто там?
— Отоприте, товарищ Иванов,— послышался
ответ. —• Это я — Павел.
Иванов открыл даерь. Вошел местный крестья-
нин, плохо одетый, однорукий, бородатый, но,
видимо, еще молодой мужчина.
— Погасите лампу,— тихо сказал пришелец.
Иванов подкрутил фитиль и с любопытством
ждал.
— Целый день никак не мог попасть к вам,
надо поговорить с вами о серьезном деле. Наши
мужики ломают головы, как бы вам пакость под-
строить. Я не хочу быть с ними заодно. Они рас-
пространяют слухи, что если сейчас удастся оста-
вить в дураках продовольственный отряд, то
большевики больше сюда не явятся за налогом.
— Так они говорят?
— Да. У них уже план готов... Атаман был
здесь в селе. Он получил все, что просил. Лоша-
213
дсй, денег и оружия. Правда, бандитов немного,
но комиссары никуда не годятся.
• Сколько чел век бандитов?
— Так, человек двадцать. Если подзержат зна-
мении, так двадцать пять — двадцать восемь, а то
и больше. Они хотят напасть у леса...
Иванов задумался, затем сказал:
— Вот что, Павел, ты постарайся попасть про-
водником в отряд, а остальное увидим на месте.
—• Ладно,— шепнул однорукий и вышел.
На другой день ссыпали зерно в мешки. Пред-
седатель ооэета огласил фамилии проводников.
Мужики суетливо грузили телеги. Красноармей-
цы помогали.— Хороший отряд,— говорили кре-
стьяне, — ни одной курицы у нас не пропало в
деревне.
Пулеметы, винтовки и вещи красноармейцев
Иванов распорядился погрузить на последнюю
телегу... Барков протестовал, но Иванов сурово
осадил его.
— К чему тут оружие, когда мы у мирных кре-
стьян?	I
—-Правда, — заговорили в толпе. — Конечно,
так.
Поп вертелся там же. Он простился с Ивано-
вым:
Молодцы, молодцы! Правильные ребята, мо-
сковские. Как скоро сделали! Без шума, без скан-
214
дала. Очень хорошо... Пора уже быть порядку...
Ну, доброго здоровья! Счастливого пути.
Солнце жгло сильно. Голубое небо сияло над
запоздалыми весенними лужами. Люди громко и
весело разговаривали.
К городу на железную дорсгу тянется обоз.
Из-под колес столбом тянется пыль. На поворо-
тах еще виднеются свежие колеи, следы колес.
Иванов сидит на передней телеге. В кармане он
держит руку с револьвером наготове.
В полдень под’езжают к дереане. Останавлива-
ются накормить лошадей. Иванов не отпускает
солдат. Барков недоволен, но повинуется. Каж-
дый остается при подводе, чай пить ходят по-
сменно.
Однорукий Навел куда-то исчез, но скоро воз-
вращается. Ищет Иванова.
— Утром они были здесь,— тихо говорит ом.
— Сколько?
— Двадцать — двадцать пять.
— Вооружены?
— Нетгне все. Скандалили тут. Напились само-
гона, устраивали обыски. Нахальничали. Грозили
местным коммунистам.
— Где же они могут напасть?
— Нигде больше, как у березового леса.
215
Накормив лошадей, сдут дальше. Затягивают
песню. В поле зеленеют яркие, свежие всходы.
Взбираются на горбатый пригорок, скатываются
по отвесному склону. У дороги темнеет лес.
— Там,— говорит Павел, показывая глазами.
Обоз взбирается на холм, Иванов отдает при-
каз:— Пусть каждый незаметно возьмет винтов-
ку. Ручные гранаты перенести с третьей телеги на
телегу - вещами.
Сергей хочет что-то спросить, но видит, что
Иванову не до разговоров.
• — Может, остановимся передохнуть,— кричит
Иванов.
Усаживаются в круг, закуривают.
— Когда же вы, товарищи, в Москве будете,—
спрашивает один.
— Дней этак через восемь, если ®се сойдет
гладко,— говорит Иванов.
— Отчего бы и ие сойти?
Разговор оживляется.
Солдаты бесшумно разбирают винтовки. Сергей
раздает гранаты. Иванов «развлекает» подводчи-
ков.	;	|
— Ну, можно ехать,— говорит, наконец, он.
Трогаются.
— Умеешь ты с гранатой обращаться, Павел?
— Умею.
— Ну, на, чтобы рука даром не пропадала,—
говорит Иванов.
216
Павел опускает круглую английскую гранату в
карман просторного армяка, и они замолкают.
— Надо глядеть ib оба,-— спокойно говорит Па-
вел и ударяет по лошади. Спуск переходит в рав-
нину, и дорога заворачивает к лесу. Поворот те-
ряется в лесу. Лошади идут тише.
Вдруг с обеих сторон выскакивают люди. Ива-
нов переводит предохранитель гранаты.
— Раз, два, три,— считает он.
Оборванные, бледные, обросшие бородой люди
бегают взад и вперед, орут по-звериному. Телеги
останавливаются. Подводчики залезают под них.
—• Руки вверх!
Иванов опускается одним коленом на мешок и
бросает гранату. Раздастся взрыв. Навстречу обо-
зу ®о весь дух несутся трое верховых. Лошади
вздымаются на дыбы.
Иванов быстро засовывает руку к Павлу в кар-
ман, хватает круглую гранату.
В воздухе блестят обнаженные сабли. На доро-
гу выскакивает атаман. Перед Ивановым мель-
кает знакомое лицо... Орлов...
Атаман отдает распоряжения... Вит он замечает
Иванова, и ib его глазах жестокая радость сменя-
ется удивлением.
— А, сукин сын...
Оглушительно разрывается граната. Иванов от-
скакивает назад и из револьвера стреляет в бегу-
217
щего впереди бандита. Павел стонет, вытянув-
шись на мешках. Цепь бежит в лес.
— Поодиночке, пли!—слышится голос Сергея.
Павел стонет. Раненый в корчах извивается в лу-
же лошадиной крови и его длинное тело, уткнув-
шись лицов в землю, обнимает руками дорогу.
Сабля его лежит в трех шагах в траве.
Бой длится недолго. Уже ведут пленных, ране-
ных. Сергей радуется. Щербаков фыркает. Иванов
перевязывает Павла, у которого пулей бандита
пробита ляжка.
Подводчики шопотом говорят:
— Атаман-
Иванов переносит Павла на телегу с вещами.
Раненых бандитов усаживают. Подводчики оттас-
кивают труп в сторону. Иванов останавливает их.
Крестьяне кладут труп на землю лицом вверх. У
атамана раздроблена грудная клетка.
— Орлов,— сквозь зубы цедит Иванов.
Товарищ Иванов ревизует книги.
— Вы, товарищи, не знаете бухгалтерии! Пре-
красно. Вы получите необходимые инструкции, в
помощь вам .мы дадим опытного специалиста.
Бухгалтер — маленький, толстый человек. Ве-
селый, довольный. Он приветливо здоровается с
Ивановым. Называет его сынком, обращается к
нему на ты...
— А как обстоит дело с бухгалтерией, братец?
21к
— Что касается этого...
«Ага»,— думает старичок, смеется. Высмеивает
пролетария, который хочет править государством,
а не знает бухгалтерии. «Хозяин миллионов» не
знает, сколько будет дважды два. Старик смеется
от удовольствия.
Вот эту книгу ведет другой бухгалтер. Он —
длинноногий, сухой, чернобородый, в очках —
боязливый человек. При разговоре лицо его при-
нимает неприятное выражение.
— Здравствуйте, Василий Петрович.
— Здравствуйте, Григорий Павлович. В чем
дело ?
•— Ревизия.
— Гм...
Иванов вынимает мандат. Григорий Павлович
заглядывает в книгу, пробегает глазами цифры,
перелистывает оправдательные документы. Ко-
роткие круглые пальцы Григория Павловича бе-
гают по цифрам, и он смотрит на Василия Петро-
вича. Переглядываются.
— Ну, ладно,— со вздохом говорит Григорий
Павлович,—'завтра начнем.— Некоторое время оба
молчат. Потом смотрят на Иванова. Тот тоже мол-
чит. Кладет руку в карман и спрашивает спо-
койно:
— Значит, завтра?
— Завтра, Ваня. Завтра утром придем сюда,
сынок. Все в порядке.
219
Иванов не трогается с места. Он вынимает из
кармана кусок шпагата, три раза крест-накрест пе-
ревязывает книгу и заливает сургучом.
— К чему это, товарищ Иванов?
Иванов прикладывает медную печать к сургу-
чу. Он вынимает из кармана конверт.
— Документы...— сухо произносит он.
Василий Петрович медлит. У него словно не
разгибается локоть. Но он отдает документы.
Иванов заклеивает конверт. Запечатывает его и
весело говорит:
— Ну, можно итти.
Когда выходят на улицу, Григорий Павлович
начинает:
— Слушайте, товарищ, к чему это? Это только
лишает человека спокойствия. Потом, это ведь
оскорбительно. Такой человек, как Василий Пет-
рович, ведь он шутить не станет.
— Тем лучше.
— Я не с вами с первым хожу на ревизии, но
никто еще так не поступал, это ведь...
— Ну, ладно. Значит, завтра в десять часов,
Григорий Павлович,— говорит Иванов у поворота.
— Нехорошо так людей печатью путать...
—- Такова моя инструкция,— говорит Иванов,
и его слова, словно колючая проволока: сквозь
нее не пролезешь.
220
Иванов инспектирует бухгалтерию. Ночью его
мобилизуют то на обыски, то на ловлю на желез-
нодорожных станциях вагонных воров, то на об-
лавы по квартирам спекулянтов. Иванова посы-
лает партия. Партия дает распоряжения, уполно-
мачивает, дает силы и уверенность.
Время идет. Тяжелый упорный труд выковывает
из хаоса твердые формы. Вырисовываются поня-
тия, представления, дела.
Москва с трудом пробуждается от глубокого об-
морока. Город-колосс потягивается, готовясь к
великому размаху. Но за движением неусыпно
следит глаз. Бдительный, зоркий, молниеносный,
навострившийся в боях глаз. Глаз неустанно сле-
дит за движением, за линиями, направлениями, за
пробуждающейся жизнью, а когда блуждающие
нетвердые ноги ошибаются в направлении, сбива-
ются с пути, то протягивается твердая рука, она
направляет заблудившегося... И когда кто-нибудь
хочет повернуть в прежнем направлении, то опус-
кается кулак, железный кулак, тяжелый, страш-
ный кулак, кулак, бьющий безошибочно.
В это время мягкопузые, тихо крадущиеся кры-
сы выходят из своих нор, из темных нор прежней
Москвы. Ибо Москва — такой лабиринт, такая
путаная, такая нелепая и громадная. Но крысы,
дрожа, заползают обратно. Ибо глаз зорок — хо-
зяйский глаз; а кулак — неумолим.
Кулак — пролетариат, глаз — партия.
’21
На улице железо пускается в пляс. Над камнем
поет сталь. Улица словно река, в которой платно
несутся гулкие трамваи, поющие по электриче-
ским проводам песнь быстроты. На улице голосят
тысячи энергий и из тысячи красок складывается
картина жизни; совершенная техника равнодушно
песет на своей стальной ладони кишащую челове-
ческую ношу, которая за спиной могущественной
природы прокрадывается во время и в простран-
ство. Быстрота, время, пространство, сила притя-
жения, электричество, движение, — все это слива-
ется в потрясающую мощь над маленькими лю-
дишками, топчущимися по обеим сторонам улицы.
Улица — хаос. Ужасный, несущий смерть. Но в
конце улицы стоит маленький человечек. В руках
у него жезл... Этот человечек — дирижер уличной
симфонии, это — господин улицы,— ее власти-
тель, по одному мановению которого вся суета
должна затаить дыхание, сделать общую паузу.
Маленький человечек стоит там с красным жез-
лом и превращает хаос в порядок.
Этот колдун—постовой милиционер.
Иванов стоял на перекрестке. Иванов — мили-
ционер Московского Совета рабоче-крестьянских
депутатов.
Иванов уже десять месяцев служит в милиции,
и это время использовал на то, чтобы упорядо-
чить в себе те смутные, со всех концов нахватан-
22'2
ные познания, из которых, собственно говоря, и
сложилась его смутная «интеллигентность». Моск-
ва, «колыбель, родной город», влекла к себе Ива-
нова. Здесь был и Василий Дмитриевич, который
в это время работал в Кремле. О Степане Гаври-
ловиче Иванову только и удалось узнать, что он
в начале революции переселился с женой на Кав-
каз и там якобы попал к белым.
Сам Василий Дмитриевич не знал о них ничего
определенного я даже избегал разговоров на
эту тему.
Иванов в то время ходил на рабфак, на вечер-
ние лекции по общеобразовательным предметам,
изучал географию, физику, геометрию и каждый
день говорил со все «возрастающим удивлением;
—• Чорт возьми, да ведь я еще ничего не знаю.
Иванов раздобыл себе квартиру. Небольшую
комнатку — 3 на 4 аршина в шестом этаже одного
большого дома. Маленькая хорошая комнатка.
Вечером он зажигает электрическую лампочку, и
тогда со стены улыбающимися глазами смотрит
Ильич. Комната была маленькой и чувствовалось,
что она одинока, бесконечно одинока в море до-
мов. Иной раз Иванов это тоже ясно чувствовал.
Тогда он тосковал, мучился, нервничал. Тогда ему
казалось, что он очень-очень устал от того, что до
сих пор делал. Иванов бранил себя за это... Он
думал о том, что, ведь, он не одинок, что он с
ней, в ней, живет в ней. в партии — сильной, по-
бедоносной, монолитной. Но все же он не мог
рассеять своего беспокойства. Наоборот, оно еще
усугублялось; возвращаясь домой особенно уста-
лым и измученным, Иваиов чувствовал, что по-
кой в его комнатке бесцелен и не нужен.
Дело было буквально так:
Случилось это в среду, часа в три после обеда.
Иванов был в отделении милиции и нес резерв-
ную службу. Товарищи громко беседовали. Заго-
ворили о жалованьи, увлеклись беседой и сами не
заметили, как перешли к актуальному тогда во-
просу— к реквизиции церковных ценностей.
Громче всех говорил Терентьев, широко разма-
хивая длинными сухими руками. Его желтые гла-
за выкатывались из орбит, а большой рот широко
раскрывался при каждом слове.
— А откуда взялись эти золотые ризы, чаши с
брильянтами? Что, попы на них работали? Нет.
А без работы ничего не делается. Стало-быть, на
них работали крестьяне да рабочие. А теперь го-
сударство говорит: крестьянину нужна помощь
и — вот она помощь. На кой чорт богу золотая
посуда. Может, ему из другой не сладко пить.
Так пускай не пьет.
Иванов опустил газету и стал прислушиваться
к странной, возбужденной, несвязной речи. Он
знал, откуда это у Терентьева. Терентьев хочет
теперь выкристаллизовать слышанные им недав-
224
Но слова. Он едва справляется в нелегкой задаче.
Но не беда. Люди заинтересовались — это глав-
ное.	,
Дежурный зовет товарища Иванова.
Дежурный сидел в отгороженной части канце-
лярии за решеткой. Он быстро распорядился.
—• Товарищ Иванов, вы пойдете к третьему по-
сту. Постовой докладывает, что на перекрестке
появились торговцы фруктами и пирожным с лот-
ков, продающие без разрешения. Ступайте к
третьему посту...
— Слушаю.
Отделение милиции находилось в тихом пере-
улке, и Иванов пошел по кривым, запутанным
улочкам.
Каждый обязан соблюдать порядок. Раз мы жи-
вем вместе, то надо соблюдать общие интересы.
Торговать без патента, без врачебного разреше-
ния,—-ведь это же значит распространять холе-
ру... Кто ест эти пирожные — беднота. Кто жрет
яблоки, покрытые уличной пылью — пролетарий.
Так размышляя, он вышел на главную улицу.
Он шел спокойно, делая вид, что гуляет.
Внимание Иванова приковала к себе кучка лю-
дей. Люди кольцом окружили что-то Это было,
вероятно, что-то очень интересное, так как зри-
тели были очень оживлены. Люди приходили,
уходили, расталкивали друг друга локтями, вкли-
нивались в середину кольца, ругались, наступали
«	3?5
15 Пер! ый второй
друг другу на ноги, обижались и Призывали друг
друга к порядку. Иванов завернул в переулок, и
кто-то из публики заметил его. Когда он подошел
ближе, круг разомкнулся. Люди стали быстро рас-
ходиться. Некоторые запихивали в карманы яб-
локи, делая вид, что о<ни здесь не при чем.
В центре круга стояла молодая девушка. Неко-
торые еще не заплатили за яблоки, рассовывали
их по карманам или поддерживали одной рукой
у груди, другие, роясь в кармане или торопливо
суя деньги девушке в руки, смущенно смотрели
на Иванова.
Девушка была смущена. На земле перед ней
стоял почти пустой мешок. Она продавала яблоки
почти за бесценок. Она едва успевала считать бу-
мажки, котсрые ей совали покупатели, и с отчаян-
ным напряжением старалась защитить яблоки,
чтобы их не расхватали.
— Гражданка, ваше разрешение? — спросил
Иванов.
Покупатели все еще совали девушке в руки
деньги. Один, присев на корточки, выбирая ябло-
ки, жаловался, что ему попались гнилые. Девушка
смотрела то на Иванова, то оглядывалась кругом,
повидимому, ища кого-то. Плаксивым голосом
она спорила с покупателем, который заплатил
меньше, чем с него следовало. Мужчина швыр-
нул ей бумажку и со смехом обратился к Ива-
нову:
226
— Так, так, пусть покажет разрешение...
Рассеявшаяся толпа, почуяв скандал, снова
сомкнулась.
Девушка, повидимому, не понимала, в чем дело,
собирала рассыпавшиеся по земле яблоки, в ле-
вой руке сжимая деньги.
Иванов, желая придать вес своим словам, на-
клонился и закрутил верх мешка.
— Ну-с, как же с разрешением? — повторил он.
Девушка подняла голову и посмотрела на Ива-
нова. У нее были блестящие голубые глаза, в ко-
торых светилось скорее удивление, чем испут.
Иванов смотрел на девушку, но видел только
эти голубые глаза. Впрочем, он заметил, что у
девушки белокурые волосы, загорелое лицо, но
кожа на шее белая, как снег. Видел, что у нее на
голове шерстяной платок в красных цветах, видел,
что она небольшого роста и хорошо сложена, но
каков у нее рот, нос, черты лица... Он пытался
сохранить официальный тон, но мысли его пры-
гали: славная девушка, славная девушка! Это сму-
щало его.
— Какое разрешение? — опросила девушка
удивленно.— A-а! Да куда же это девалась Анна
Петровна,— оно, небось, у нее.—Девушка огляну-
лась, но взгляд ее встречал то смеющиеся лица
обступивших ее людей, то строгое лицо Иванова.
— Словом, разрешения у вас нет! — спокойным
голосом спросил Иванов. Жадная до зрелищ пуб-
лика сомкнулась плитным кольцом. Слышались
голоса:
— Засыпалась девочка!
Для Иванова было ясно, что девушка без раз-
решения торговала яблоками. Иванов ожидал, что
она послушно возьмет мешок и пойдет с ним в
милицию. Но девушка стояла, не зная, что делать.
Публика хохотала. Подходили новые, расспраши-
вали, останавливались, шли дальше, жалели или
пожимали плечами.
— Ну, пошли! — недружелюбно сказал Ива-
нов.— Берите мешок!
— Куда? Зачем? — боязливо спросила деву-
шка.
—• Там вам скажут!
Девушка снова взглянула на Иванова. Иванов
скорее ощутил, чем увидел этот взгляд, и сму-
тился.
Девушка наклонилась к мешку. Иванов украд-
кой посмотрел на нее. Она была одета по-дере-
венски. Когда она так стояла, склонившись над
мешком, видно было, что она хорошо сложена.
Из-под платка выбивался клок белокурых воле с,
который то-н-дело падал ей на лоб. Движением
головы она отбрасывала волосы назад и это так
действовало на Иванова, что он на минуту отвел
было от нее глаза. Девушка выпрямилась и по-
вернулась к Иванову. Только теперь он заметил,
что она плачет. Большие прозрачные капли ска-
228
тывались по розовым щекам. Каргина показалась
Иванову такой милой, что он онемел, охваченный
радостным изумлением.
— Идемте! — громко сказал он.
Девушка наклонилась, чтобы поднять мешок.
Иванов подошел и помог ей. Мешок был почти
пуст.
Они дошли до угла и свернули в пбреулок. Шли
тихо, не обмениваясь ни словом. Изредка взгля
дьгвал на девушку, но никак не мог придумать, с
чего бы начать разговор. Чувствовал, что в нем
совершается какой-то совершенно неожиданный
переворот. Это беспокоило его.
— Так куда же вы меня, все-таки, ведете?
— В отделение.
— В участок?
— Да, в милицию.
Девушка остановилась, широко раскрыла глаза
и вдруг беззвучно заплакала.
Иванов беспомощно стоял возле девушки. Ему
хотелось сказать ей что-нибудь необычное, мяг-
кое и утешительное. Но это продолжалось одно
только мгновенье. Он взял себя в руки, поднят
мешок, и они двинулись дальше. Плач прорвался
наружу и девушка, давясь слезами, стала просить
Иванова отпустить ее. Тот даже не посмотрел на
нее. Он старался сохранить хладнокровие и думал:
«Притворяется, небось. Или нет. Боится, что
посадят. Хитрый народ — эти торгаши»... Но что-
то упорно протестовало в нем против этого, и он
внутренне улыбался. Он покосился на плачу-
щую спутницу. Освободившиеся волосы упали на
заплаканное лицо. Ее маленький рот распух от
плача и был таким детским, растерянным. Слезы
крупными прозрачными каплями скатывались с
круглого личика. Девушка остановилась, вытирая
глаза, и неловко проговорила:
— Дайте, я сама понесу мешок.
Иванов не ответил и передернул плечами.
«Ишь ты, знает приличия, а ведь видно, что
не кисейная барышня»,— подумал он. Это ему
нравилось.
Свернули в маленькую, молчаливую уличку.
Иванов заговорил первый:
— Как вас згвут?
— Медон? Маней, Марией, — сказала девуш-
ка, вытирая глаза.
— А как к вам яблоки попали ?
—• Это наши.... Из деревни привезли!
— Вы разве не здешняя?
— Нет.
— А откуда?
— Тульская. Из Тарасовки....
— А здесь где живете?
— Найти-то ту улицу найду, а как называет-
ся — не знаю.
— А раньше вы бывали в Москве?
— Бывала у брата... Он здесь служил,
АЗй
— Где?
—• В батальоне Чеки...
Иванову нравился голос девушки, а то, что
она «арестованная:», а он «сопровождающее ли-
цо», не смущало его.
«Крестьянка... ну, как-нибудь разрешим воп-
рос», — и сам не заметил, как внутренне стал на
сторону девушки. А ведь это вообще несовмести-
мо с его обязанностями.
— А где же он теперь, ваш брат?
— В Туле. На заводе работает.
— Почему же он не дома, в деревне?
— Никак не столкуется со стариком из-за ре-
лигии.
— Как так — из-за религии?
— А так, наш Сергей совсем не богомольный
парень. Он — большевик.
— Твой брат?
- Да.
— У тебя брат коммунист, а ты яблоками спе-
кулируешь.
— Так ведь я же не от себя торговала, — чуть
не плача, воскликнула девушка.
— А от кого?
— От Анны Петровны.
Разговор оживился. Иванов узнал, что девушка
приехала в Москву с матерью «в гости» к Анне
Петровне, к которой они сбыкновенно приезжа-
ют каждую осень. Они каждый раз привозят Ан-
231
не Петровне гостинцы из деревни, ио она, вместо
того, чтобы благодарить их за это, еще всегда
привередничает. Они привозят ей муки, яиц, топ-
леного масла, яблок, душистых курских яблок —
целый мешок. Она говорит — это подарок. «Она
получает подарки от мужика, — до чего мы до-
шли, до чего мы дошли»... Карп Спиридоныч был
помещиком и родители Мани служили у него и
до сих пор сохранили прежнее отношение, из-за
чего Сергей часто скандалил со стариком. Но
отец — человек старого уклада и говорит: «Карпу
Спиридонычу теперь плохо живется, надо ему
помогать. У него ни земли нет, ни дома, а хри-
стианину не подобает покидать своего ближнего
на произвол судьбы...» Правда, когда Сергей рек-
визировал избу на хуторе, куда потом пересели-
лась семья, отец ничего не говорил, но когда уз-
нала Анна Петровна, то ругалась, как торговка.
Анна Петровна ядовитая баба. Раньше она ругала
всех, теперь у нее остался один Карп Спиридо-
ныч...
— Что же ты хочешь здесь делать? — спросил
Иванов.
— Буду работать.
— В прислуги пойдешь?
— Нет. Не люблю я этого. Я хочу на завод.
Там у меня есть землячка. Летом она приезжала
домой в отпуск. Она мне все советовала. Она по-
может... Теперь хорошо на фабрике работать.
232
Девушка замолкла. Иванов, задумавшись, ша-
гал рядом с ней.
— А что же яблоки? Зачем ты яблоками тор-
говала?—-спросил он, приняв се>рьезный вид.
—• Так ведь я же говорю, я не от себя прода-
вала. Не понимаете? Эти яблоки мы привезли Ан-
не Петровне. Когда мать уехала, Анна Петровна
сказала: пусть ей от меня хоть какая ни на есть
польза будет, и велела мне продать яблоки. Я бо-
ялась итти одна, и мы пошли вместе. Мы уже
продали целый мешок. Я держала яблоки, а Ан-
на Петровна получала деньги. Когда вы пришли,
она куда-то исчезла...
Иванов сразу уяснил, в чем дело. Девушку эк-
сплоатировали, подло мспользовывая ее. Иванову
хотелось сказать своей спутнице, чтобы она нс
боялась, но не знал, с чего начать, и, собственно,
не знал также, это ли хотел сказать...
В переулке не было ни души. Окна были зана-
вешены в домах, и на улице чувствовалась ран-
няя осень. Они, быстро шагая, взошли на тротуар.
Передохнули. Девушка оглянулась. Ее лицо выра-
жало нерешительность и настороженность. Вдруг
она наклонилась к Иванову и, вытащив из карма-
на пачку бумажек, протянула ему.
— Нате, берите, только отпустите, — быстро,
шопотом, сказала она.	*
Это отрезвило Иванова. Он отступил на шаг.
Лицо его сразу изменилось:
— Пойдем!— крикнул он резко.
Он хотел спросить девушку, как посмела она
предложить ему деньги. Быстро, украдкой он
взглянул на девушку', — она заметила его взгляд
и едаа слышно, непослушными губами произне-
сла:
— Я думала...
Пришли в милицию. Девушка тревожно взгля-
нула на красную вывеску над воротами. Люди
входили, выходили, но она не замечала их. Она
расплакалась только тогда, когда Иванов закон-
чил рапорт. Она плакала, громко всхлипывая, и
не могла отвечать на вопросы дежурного. Тот еще
несколько времени расспрашивал ее, но скоро
опытным глазом увидал, что теперь допрос ни-
чего не даст, и сделал знак Ивансву:
— После, Иванов. Пусть придет в себя. Пока
поместите ее в женскую камеру.
Девушка стояла, ничего не понимая. Чтобы об-
ратить на себя внимание, Иванов дотронулся до
ее спины, и вдруг его пронизало неизведанное чув-
ство, словно сквозь него пропустили электрический
ток. Он на миг закрыл глаза, но овладел собой и
что-то сказал девушке. Та подняла на него запла-
канное лицо. Иванов смутился, спустил глаза и
повел девушку, ясно чувствуя, что в нем происхо-
дит необыкновенная, хотя и болезненная, но при-
ятная перемена. Прежде чем впустить девушку в
камеру, он обыскал ее, при ней были деньги, ме-
.’•Н
шок и небольшой обшитый кружевом носовой
платок. Иванов пересчитал деньги, отдал носовой
платок, удивившись его мягкости. Во время всей
этой процедуры сн не смотрел на девушку. Он
ни за что не взглянул бы на нее. Теперь он уже
знал, что его смущение 'вызвано ею, вызвано ее
глазами. Все это произошло в течение несколь-
ких мгновений. Иванов заполнил опросный лист,
передал деньги и яблоки надзирателю и продик-
товал ему:
— Мария Скворцова, Тульской губернии. Какой
деревни ? — спросил он девушку.
— TapacoiBKH.
Когда дверь камеры закрылась за девушкой,
сердце Иванова непривычно сжалось. В камере
сидели воровки, проститутки и бродяжки. И она...
Иванов попробовал свалить вину на девушку, но
тут ему пришло в голову:
— Ее ж эксплоатировали!
Он винил себя за то, что сразу же не сказал
дежурному. Потом с радостью подумал:
— Она хотела меня подкупить... Пусть поси-
дит... — Но через мгновенье и эта мысль была
сменена тысячью навязчивых оправданий.
В таком настроении он вышел на двор. На дво-
ре пожарные пр изводили учение. Он теперь, как
и всегда в свободное время, смотрел на них, ему
нравились их дружные дисциплинированные
движения..,
Повернулся и «ышел на улицу, но через минуту
вернулся.
В темном коридоре была тишина, из канцеля-
рии все разошлись, кроме дежурного. Было око-
ло 5-ти часов. Иванов пошел к дежурному и зая-
вил, что «преступного элемента» больше не по-
падается. Дежурный зевнул, посмотрел на Ивано-
ва и с дружеским юмором сказал:
— Тогда, дорогой товарищ, ликвидируем дело
с яблоками.
Иванов быстро (направился к камере и, подой-
дя, позвал в окошко:
— Маня!
Из двери высунула голову грязная, накра-
шенная, беззубая проститутка. По спине Ива-
нова пробежал холодок омерзения. Со смуще-
нием, смешанным почти с ужасом, он посмо-
трел на испитое лицо женщины. Но тут подошла
девушка.
—-Скворцова, — сфицнально сказал Иванов,"—
пойдемте.— Он сказал это равнодушным тоном,
но возбуждение сжало ему глотку.
Дежурный легко отнесся к делу. Ему понрави-
лось, что Иванов «подцепил» такую симпатичную
девчонку. Он визгливо рассмеялся и сказал:
— Ну, товарищ Иванов, как бы вы посмотрели
па это дело с политической точки зрения.
Иванов сделал вид, что понял шутку. Он посмо-
трел на девушку.
Хорошие яблоки продавали, барышня? —
спросил дежурный.
— Хорошие, — стыдливо отвечала .Маня.
— Ну, тогда садитесь... н, видите ли, нет ника-
кого основания плакать, да... А теперь скажите,
как вас зовут, кто вы и откуда.
Девушка взглянула на Иванова и неуверенно, с
боязнью в голосе произнесла:
— Он уже знает. •
Дежурный еще больше развеселился. Он оку-
нул перо в чернильницу и обратился к Иванову:
— Ну, в таком случае, товарищ Иванов, изло-
жите обстоятельства дела.
Он притворился сердитым, но глаза его смея-
лись.
Рассказывая, Иванов старался казаться серьез-
ным. Он советовал возложить ответственность за
все это дело на Лину Петровну.
Дежурный понимал, что все дело яйца выеден-
ного не стоит, но, желая все же соблюсти форму,
поручил Иванову выяснить обстоятельства на ме-
сте. Что же касается арестованной... здесь дежур-
ный сделал серьезное лицо и, глубокомысленно
погладив рукой подбородок, посмотрел на Ива-
нова:
— Мне кажется, товарищ Иванов, что при та-
ком положении вещеЛ оставлять гражданку под
стражей совершенно....
— Излишне, — закончил вместо него Иванов.
257
Когда Иванов с девушкой выходили из ворог,
Иванов обдумывал положение. Он рассчитывал по
дороге более основательно расспросить девушку
обо всем. Но мысли его путались, и он чувство-
вал, что надо сказать девушке что-то важное, яо
что... — не знал.
Девушка шла рядом с Ивановым. Она была
счастлива, и страх ее прошел. Она заметила, что
Иванов стал на ее сторону, и от этого глаза ее
заблистали. Как только они вышли из ворот, она
весело защебетала.
Благодарила Иванова за то, что он ее освобо-
дил и осторожно спросила: что будет с Карпом
Спиридонычем и Анной Петровной.
— Буржуев мы накажем, — коротко сказал он.
Девушка громко, звонко засмеялась и весело
хлопнула себя по бедрам.
— Да ведь они не буржуи. Они только были
буржуями.
Иванов надулся и серьезно ответил:
— Кто был буржуем, тот буржуем и останется.
И потом — тебе незачем их защищать. Оми, как
настоящие буржуи, тебя обманули. Воспользова-
лись тобой, а когда ты попалась, бросили.
—• И то правда, — смущенно согласилась де-
вушка.
Шли дальше. После недолгого молчания Иванов
снова начал:
23Я
—• Чем теперь занимается этот Карп Спиридо-
иыч?
— Ничем. Он только курит, ну... старые веши
продают.
— Видно, есть, что продавать!
—• Было.
— Наверно и теперь есть, раз продают.
— Летом Анна Петровна хотела продать нашу
телегу.
— Что?
— А так, Сергей забрал ее во время револю-
ции. За корову отец уже заплатил.
— А корову тоже Сергей забрал?
— Да. Анна Петровна потребовала.
— А телегу?
— Тоже летом. Говорили еще об избе, да отец
встал на дыбы: не на дурака, говорит, напала, не
для того была революция, а мать так та плакала-
плакала, пока старик не размяк и не стал торго-
ваться...
— На чем же они сошлись?
— Анна Петровна дор< го просила, ну они и
поспорили.
— Ну, вот видишь... Не надо с буржуями як-
шаться. Твою мать, видно, поп еще крепко в ру-
ках держит, а отец уже чувствует революцию.
Правда?
— Да, отец ездил на три дня в Тулу, к Сереже.
А когда вернулся, сказал: <Ну, мать, последний
239
раз везешь ты этим дармоедам. Я на них больше
не работник».
— Ишь, старик... да и надо поприжать буржу-
ев. Ничего не делают, а все красно живут. Доволь-
но, попили кровушки...— Иван с видимым удо-
вольствием произносил эти твердые слова. Де-
вушка украдкой взглядывала на него. Он ей пон-
равился, и она засмеялась.
— Ишь, небось, как серчаете. Вы ж их вовсе и
не видали.	а
— Кого это не видал, буржуев? ,о.
— Нет, Карпа Спиридоныча.
— Одна сволочь! — Иванов улыбнулся.
— Когда мы придем, смотрите, не защищайте
их сразу, — официально заговорил Иванов. —
Лучше молчите. Все будет сделано по закону, но
пусть этот паразит почувствует, что правда не на
его стороне, что теперь перед ним уже никто хво-
стом не виляет...
Майя серьезно слушала, но в ее хитрой кресть-
янской головке возникло здоровое противоречие:
— Да, ведь, какой же он буржуй, Карп Спири-
доныч...
Карпу Спиридоиовичу шел пятый десяток, но
на вид ему можно1 было дать и все семьдесят; Это
был опустившийся, нечистоплотный старикашка.
Только глаза были хитрые, насмешливо-поблески-
ваюшие. Карпу Спиридоновичу плохо жилось пос-
240
леДние годы: революция обрушилась на него и
сломила его. Он стоял на ее пути. Карп Спири-
донович был помещиком, ничем не интересовался
и, служа в земстве, высмеивал знакомых, кото-
рые старались «либеральничать». Одно время он
попытался выдвинуть в думе правую программу,
но провалился; повинна была в этом Анна Пет-
ровна— она спрятала водку, которую партия
пристала на избирательную кампаг tro. Карп Спч-
ридоио?«ич потом над всем этим смеялся. Смеять-
ся он, вообще, очень любил. Любил высмеивать
вещи и людей. Всю войну он «провоевал» в ин-
тендантстве и — влетел в революцию. «Чорт по-
дери,— говорил он с неприятной усмешкой,—
влезли по самую шею».
Раньше Карп Спиридонович жил на два дома—
как это обычно практиковалось у помещиков: ле-
том — в имении, зимой — в Москве, но теперь он
с женой окончательно поселился в столице и —
после реквизиции старого дома — занял на зад-
нем дворе бывшую сушилку под жилье. «Такова
жизнь»...
Когда Маня с Ивановым вошли в ворота, Карп
Спиридонович сидел на крыльце и шил. Занятие
это всецело поглотило его. Грубыми серыми нит-
ками, которые он «на минутку» одолжил у жиль-
цов комнаты, он нашивал громадную черную за-
плату на истончившийся, блестящий зад своих
цвета «хаки» военных брюк. Завидев издали при-
16 Первый втор й третий
241
ближавшнхся к нему по заросшему гривой двору
Маню с Ивановым, он с деланной рад стью гром-
ко захохотал, широко раскрыв рот, обнажив без-
зубые десна. Серые усы и пожелтевшая от нико-
тина борода делали его смех страшным; вблизи
эго усугублялось его трясущимися веснущатыии
руками и тонкой дряблой, как у лакея, шеей. Он,
смеясь, воск айкнул:
— Л, попалась, милая, а Анну Петровну, ее что,
не поймали ? Жаль, ей-богу, жаль, и серьезно жаль,
молодой человек, что вы не поймали Анну Пет-
ровну, — сказал он, обращаясь к Иванову, — ее
во что бы то ни стало надо арестовать. Она здесь
правительница,— идеологический организатор, а
эта девушка только техническое орудие.
Он поднялся, и стало видно, какой он беспо-
мощный.
— Я «:егда говорил, что это гак кончится. 11о
очень прошу вас привлечь ее к ответственности
Я на этом настаиваю. Присядьте, пожалуйста,
гражданин. Ее надо арестовать... Только ее... Я на
этом настаиваю. Могу сказать... Садитесь же, по-
жалуйста,— и подвинул к стене трехногий стул.
Когда Иванов вошел в ворота, он решил проу-
чить буржуя. О, он его проучит... Вообще, у Ива-
нова странное настроение. Чем ближе они подхо-
дили к дому девушки, тем сильнее сжимало грудь
Иванову неприятное чувство, тем печальнее ста-
новилось у него на душе. Чувство было такое,
242 .
словно он о чем-то забыл. Забыл о чем-то важ-
ном, о чем-Ti , во что надо было посвятить девуш-
ку. Надо было ей сказать, и от этого исчезло бы,
улетучилось бы все его смущение, все его напря-
жение... Если бы он только скадйл ей... Но что?
Что?
— Спасибо. Я не сяду...
«Ишь. «хитрый» буржуй ,— подумал Иванов, но,
взглянув на старика, несколько успокоился, и его
юный задор немного остыл. «Буржуй — это дру-
гое дело».. подумал он. «А этот — бывший бур-
жуй». Но он не обнаружил своих мыслей и не
присел. Тут же на крыльце он расспросит стари-
ка, записав несколько его натянуто-веселых огвс-
юв. Записал возраст Доны Петровны, ее девичью
фамилию. Старик острил и услужливо спросил:
— Девичью фамилию? пожалуйста, запишите.
Я не желаю иметь с ней ничего общего..
Иванов захлопнул записную книжку и, так как
Маня все еще не выходила из комнаты, спросил:
—• Чем гражданка занимается?
Карп Спиридонович потеребил бородку, услуж-
ливо склонил на бок голову и. прищурившись,
шутли о спросил Иване ва:
— Вас интересует ее занятие? Гм... Ее главное
занятие состоит в том, что она со всяким, в осо-
бенности со мной, постоянно ссорится. Тридцать
два годд, братец, непрерывно. А это—не безде-
лица.
f	213
— Вот как,—сказал Иванов, чувствуя, что
дальнейшие разговоры излишни, но не мог сдви-
нуться с места.
Старик чем-то занялся. Секунды тянулись то-
мительно долго. «Попрощаться пора», — решил
Иванов.
Со смутным, тяжелым чувством он вышел на
улицу, остановился и глубоко, тяжело вздохнул, но
это не облегчило его. Он подумал: если бы сейчас
появилось что-нибудь тяжелое, очень тяжелое,
что ему нужно было бы поднять. Он поднял бы и
упал без чувств... Он двинулся дальше. «Все-таки
надо было проститься с Маней... то-есть, постой-
ка, постой-ка, почему собственно»... Он рассеян-
но шел по тротуару у самой стены... Из подвалов
домов на него пахнуло сладкой сыростью. Он
вдруг вспомнил, как он нес Крюкову секретные
бумаги... «Эх, Степан Гаврилович... вот было вре-
мя — прекрасное время. Тетя Маня... Эх, эх»... Он
глубоко вздохнул и, сам не зная почему, почув-
ствовал, что хорошо было бы плакать или ругать-
ся — в горле у него пересохло, в носу защекота-
ло, он чуть не разрыдался — так неожиданно на-
грянули на него воспоминания.
«Маня»... И он мысленно увидел лицо девуш-
ки. Но черты ее лица расплывались, ясно он ви-
дел только ее волосы. Он чувствовал, что тело
его тяжело, как земля, и если бы не прохожие,
то он присел бы на каком-нибудь крыльце.
244
Вдруг он услышал за спиной быстрые шаги и
чей-то голос:
— Товарищ Иванов? товарищ Иванов?
Девушка стояла перед ним, раскрасневшись,
задыхаясь от быстрого бега.
«Вот тебе и раз, она уже знает, как меня
звать», — подумал Иванов.
Девушка была возбуждена от быстрой ходьбы,
глаза ее блестели, она хотела что-то сказать.
В смущении протянула она Иванову руку, он
схватил эту маленькую руку и спросил:
— Ну что?
Девушка покраснела и склонила голову. Так,
словно окаменев в счастья, они постояли с се-
кунду. Девушка высвободила из-под фартука
другую руку и протянула Иванову два яблока.
Иванов взял их и хотел что-то сказать. Но преж-
де чем он успел произнести слово, как девушка
повернулась и быстро отошла от него. Отойдя
шагов на пять, она крикнула ему:
— До свидания, — и опрометью бросилась бе-
жать.
Иванов постоял еще несколько мгновений, гля-
дя ей вслед. Миновав множество кривых переул-
ков. он вышел на шумную улицу. Электрический
свет и движение ослепили его. Он вспомнил, что
сегодня вечером нет никакого собрания, никакой
лекции, — ничего:
«Надо бы пойти в клуб».
24о
Он оглянулся, и прежде чем двинуться по
сияющей улице, тщательно засунул ябл ки за
пазуху.
В клубе была лекция с кинематографическими
картинами об Австралии, о диких народах, кото-
рых эксплоатирует Англия.
Картины Иванов еще посмотрел, но следить за
лекцией не мог. Он принуждал себя сосредоточи-
ваться на словах лектора, но в конце концов убе-
дился, что из этого ничего не выйдет.
Выйдя из ярко-освещенного фойэ клуба в мяг-
ким сумрак улицы, он дал волю мыслям: все рав-
но, ему с ними не справиться.
Ночью он спал плохо, к утру же погрузился в
глубокий, бездонный сон. Проснулся (неудовле-
творенным, преисполненным тревожных чувств.
Вышел на улицу и решил ехать в милицию. Ка-
ково же было его изумление, когда в дверях ми-
лиции он лицом к лицу столкнулся с Маней. Они
поздоровались, как старые знакомые. Девушка
радостно, а Иванов — смущенно и неуверенно,—
облизывая языком мгновенно пересохшие губы.
— А я вас жду, — весело сказала девушка.
— Меня!..
— Да, вас.
— Что же, хорошо. Очень хорошо.
— Нехорошо только, что меня прогнали.
— Буржуи?
24b
— Да, — оказала Маня, и глаза ее смеялись.
Анита Петровна вернулась домой поздно вечером.
Карп Спиридонович рассказал о визите Иванова,
и это, повидимому, окончательно взбесило стару-
ху. Карпу Спиридоновичу полетел в голову ста-
рый сапог, а Маню старуха обозвала глупой му-
жичкой. Разразился скандал, закончившийся исте-
рикой. В конце концов Мане было сказано, чтобы
она завтра убиралась со всеми потрохами.
Слушая девушку, Иванов все время думал:
«Ведь ничего не случилось. Все в порядкеэ,—
но он делал вид, что сердится на буржуев.
— Ну и вот я тут. Я ждала вас, чтобы вы мне
пособили.
— Что ж ты будешь делать? — беспокойно
спросил Иванов.
— Да вот то-то и оно.
— Может назад, в деревню хочешь.
— Не-с-т. В деревню ни-ни. Туда я больше не
ворочусь.
— Самостоятельным человеком стать хочешь?..
-- Да, моя землячка говорила... самостоятель-
ной... работницей хочу стать. Теперь это очень
хорошо. А только я ее адрес потеряла. Наверное,
когда укладывалась, обронила, и теперь за ним
больше не пойдешь. Говорят, у вас можно узнать.
— А что, если бы у меня нашлось для тебя
место, — сказал Иванов. Он стоял с девушкой
в коридоре. Они смотрели друг на друга.
.47
— А какое такое место? В прислуги я не хочу.
— Не в прислуги,— усмехнулся Ивашов.
Девушка поняла, куда Иванов клонит. Она то-
же начала мсргать глазами. Кто-то вышел в ко-
ридор, поздоровался с Ивановым. Иванов отошел
подальше, девушка — за ним. Они инстинктивно
сошли вниз и вышли из ворот. Иванов взял у де-
вушки из рук небольшой узелок, завязанный в
белый платок.
— Какое же это место? — неуверенно спросила
девушка.
Иванов ответил не сразу, и Маня еще больше
убедилась, что правильно поняла. Она покраснела
и у поворота столкнулась с Ивансвы.м. Тот взял
ее за руку и — не мог отпустить. Иванов боролся
с готовым сорваться с его уст ответом, он боялся
его; а вдруг она откажет, — он боялся испортить
дело излишней поспешностью.
— А только... придется тебе согласиться, пото-
му что я... хочу сказать, чтобы ты ко мне шла...
Девушка опустила глаза и высвободила свою
руку из руки Иванова.
— Ну, что ты скажешь... — облегченно спросил
Иванов, но при этом покраснел, и глаза его за-
блестели.
Девушка усмехнулась и пожала плечами. Оба
были смущены.
2-W
Полчаса спустя они уже были на квартире
Иванова.
— Вы тут, значит, живете, — удивилась де-
вушка.
—• Тут, — отвечал Иванов, убирая на столе.
Изанов все еще не оправился от смущения. Он
положил узелок на кровать. Сел.
— Ну, садись...
— Спасибо, — сказала девушка, оглядывая ком-
нату.
— Одним словом, напишешь домой...
— Сереже напишу.
— А к попу не пойдем.
— И не надо, — отвечала девушка, прикрывая
рот рукой.
Иванов, сам не зная почему, подошел к ней и
захотел отвести ее руку. Девушка запротестова-
ла и закрыла лицо. Иванов схватил ее за руку.
Сердце его сильно, возбужденно билось. Между
ними зазязалась недолгая борьба, сменившаяся
легким, мягким сопротивлением, сладкою, как мед,
истомой, — и они склонились друг к другу, как
пара спелых колосьев.
Девушка первая пришла в себя. Она сбошла
комнату кругом и спросила:
— Откуда ж тут печка затапливается? А где
кухня? Да и посуды нету. Ничего нет.
Они засмеялись.
249
— Стряпать все равно дома не будешь, — ре-
шительно сказал Иванов, — а посуды надо купить
немного, самой нужной.
— Верно. А самовар Сережа из Тулы пришлет.
— Это дело. Столоваться будем в советской
столовой и, пока ты на службу не поступишь, бу-
дем обедать у нас в отделении, только к ужину
дома что-нибудь сс стряпаешь, так я рассчитывал.
— Когда же вы рассчитывали?
— Вчера, — солгал Иванов — против воли сол-
гал,— он взял это из докладов о «Новой семьеэ,
которые он слушал в клубе.
— Вчера? Так вы уже знали...
— Я думаю, что мы будем жить по-коммунисти-
чески. Чего тебе у плиты торчать... В старом мире
женщина была прислугой мужчины или его лю-
бовницей,—а ты будешь мне товарищем.
Девушка покраснела.
— Правду говорю...
— Вам лучше знать.
«Хороший человек, — подумала девушка. —
С ним жить мсжно».
Иванов был счастлив. Ему хотелось говорить
сразу обо всем, как товарищу из Агитотдела, и
он заговорил о труде, о материальной независи-
мости женщины. Мане все нравилось; ей казалось,
что ее ждет счастье.
250
Вечером Иванов пошел к Василию Дмитриеви-
чу. Всю дорогу он чувствовал себя легко и с неж-
ностью смотрел на людей. Василий Дмитриевич
как раз читал газеты.
Иванов, захлебываясь словами, рассказал Крю-
кову о происшедшем. Василий Дмитриевич уста-
вился на Иван1 ва большими веселыми глазами и
наморщил лоб «до самой макушки».
— Великолепно, друг. Великолепно. Словом—
семья,— сказал он.— Семья. Девушка молодая.
Я ее к себе привяжу. Крестьянская девушка. Хо-
рошая.
Они долго разговаривали, и Иванов ушел весе-
лым, удовлетворенным. Они обо всем переговори-
ли с Василием Дмитриевичем.
Иванов торопился домой. Он обещал в восемь
быть дома. Хотел быть темным, торопился. Взбе-
гая наверх, он перескакивал через три ступень-
ки н совсем запыхался. Отдуваясь, прежде чем
войти, он подумал: «И, ведь, как это просто...
Он уже не один... И без всяких выкрутасов... Так-
таки и наткнулись друг па друга... как говорил
Василий Дмитрич».
— Надо взять инициативу. Надо оторвать жен-
щину от семьи. Надо сделать ее самостоятельной...
Ну, увидим.
Иванов буквально не узнал своей комнаты. Рез-
кий свет электрической лампочки смягчал абажур
из светло-зеленой бумаги. Стол был покрыт ска-
тертью, окно — занавешено импровизированной
занавеской, на которую Маня, вероятно, употре-
била свой фартук.
Иванова поразила такая быстрая перемена в
комнате, и особенно тронуло, что Маня оклеила
портрет Ильича рамкой из красной бумаги.
Под портретом она прикрепила лозунг, напе-
чатанный на красной ткаии, запомнившийся Ива-
нову еще с демонстрации во время 2-го конгресса
Коминтерна и сохранившийся в ящике шкапа.
— А я уже заждалась,— чтобы чайник не
остыл, под подушку сунула.
— Ты, видно, дело знаешь, — сказал Иванов,—
и Ильича-то как разукрасила. Это хорошо. Он за-
служил.
Девушка посмотрела на портрет.
— А надпись я тоже вынула. Мне понравилось,
как там красиво написано.
— Что ж тебе так понравилось?
— Ну, что кумач, а не бумага, и потом, что «да
здравствует Третий Интернационал».
— А ты знаешь, что это такое?
— Да здравствует... ну да, знаю, только не сов-
сем. Это так, что все народы, которые...
Иванов дул на горячий чай, взглядами поощряя
девушку, а потом сам стал об’яснять.
— Во-первых, не народы, а пролетарии. Зна-
ешь, что такое пролетарий?
252
— Знаю. Мы — пролетарии.
Ну, вот. Пролетарии должны соединиться во
всем мире, чтобы настала новая жизнь. Чтобы тот,
кто трудится, стал человеком. Понимаешь? Это —
Интернационал. Но до этого не сразу додумались.
Только тогда узнали, когда нашелся вождь — это
был Маркс.
—• Это такой бородатый...
— Да. Он сказал пролетариям: «Ну-ка, посчи-
таем: кто больше делает, буржуй или пролетарий?
И кому что следует, то пусть то и будет?.. Это
был первый Интернационал. Но это давно было.
Маркс помер, а буржуи Интернационал испортили.
— Первый?
— Да. А потом стал второй, и он допустил, что-
бы буржуи за счет рабочего войну сделали.
— Он допустил?
— Еще как! И сколько рабочих да крестьян по-
гибло...
— Ой, сколько... из нашего села тоже 18 мужи-
ков там осталось.
— А потом товарищ Ленин сказал: «Ну, постой,
мы сделаем теперь такой Интернационал, что не-
бу жарко будет. Не будет больше войны, не будет
больше буржуев». Словом, сделали Третий Интер-
национал. И РКП сказала, что надо рассчитаться
с буржуями...
— Допейте же вы свой чай, — сказала Маня.
Иванов отхлебнул от чашки и добавил:
253
-- Л теперь все его боятся. Узнали о нем рабо-
чие по всему свету и скоро везде будет револю-
ция.
— Это Сергей тоже говорит...
Беседа оживилась, и Иванов слушал, как де-
и*1пка рассказывала псе, что знает. Ароматный
чай дымился в чашках, и в маленькой каморке на
шестом этаже большого московского дома Ива-
нов, накануне своей первой брачной ночи, учит
свою жену тому, что такое Третий Коммунисти-
ческий Интернационал.
ДЛя Иваноза была ясна задача, которую эти
времена возложили на него... на победоносного
рабочего Иванова.
СОДЕРЖАНИЕ
Стр.
Первый—Париж 1881.............................. 3
Второй—Верейке 1914........................... 59
Третий-Петроград 1917........................  99


Цена 1 р. 50 к.
'Л

СКЛАД ИЗДАНИЯ
КНИГОЦЕНТР ОГИЗА
Москва, Центр, Нувнецкнй, 16. Ленинград,
Ленотгиа, Проспект 25-го Октября, 28. Тея. 5-34-18.



I