ЕХ СТРАН, СОЕДИНЯИТЕСЬ!
дрОЛЕТАРИИ ВСЕХ

OU S L K S P k ГЗ, UN IS SEX V OU 3)
риoLKTAIRRS DE TOU






И СТЕПАНОВ БАР ИЖС 1ИЯ КОМ1ЧУНА 1871 ГОЛА И ВОПРОСЫ ТАКТИКИ П РОЛ E TAP C КО И РЕВОАЮЦ.И И
Издииие шестое ПАРТИЗДАТ ЦК ВКП(о) f937


«11АРИЖСКАЯ КОММУНА 1871 ГОДА» И. И. СКВОРЦОВА-СТЕПАНОВА, «СТОЙКОГО И ТВЕРДОГО ЛЕНИНЦА» (СТАЛИН), НАПИСАНА ИМ В 1921 Г. К ПЯТИДЕСЯТИЛЕТИ10 КОММУНЫ.
НАСТОЯЩЕЕ ИЗДАНИЕ КНИГИ ИЛЛЮСТРИРОВАНО СНИМЕАМИ С ГРАВЮР, КАРТИН, ФОТОГРАФИЙ, ПОЛИТИЧЕСКИХ КАРИКАТУР ПЕРИОДА ПАРИЖСКОЙ КОММУНЫ.

ПАРТИЗДАТ ЦК ВКП(б)


QT АВТОРА

п
одробное повествование о Парижской коммуне не входит
и задачу предлагаемой работы. Напротив, я старался быть в этом отношении по возможности кратким и, не останавливаясь, например, на отдельных эпизодах зверских расправ версальцев с коммунарами, дал более или менее общую характеристику этих расправ.
Точно так же военная история Коммуны совершенно не вхо-
Ф
дила в мою задачу. Сколько-нибудь обстоятельный рассказ о ходе ее борьбы с версальцами принес бы мало пользы читателю, если бы он не мог шаг за шагом по плану Парижа следить за продвижением версальцев. Да и вообще моей целью было здесь выяснение не отдельных промахов и ошибок военного командования Коммуны, а основных ero изъянов, неразрывно связанных с экономическим строем тогдашнего Парижа.
Показать связь Парижской коммуны в ее возникновении, существовании и гибели со всеми экономическими отношениями


Гой эпохи II с предшествовавшей историей раоочего движения‒ в этом основная задача работы.
Здесь совершенно неизбежны были сравнения с россииской пролетарской революцией. Нисколько неудивительно, что марксисты до сих пор сравнительно мало интересовались историей Парижской коммуны, а теперь, чем дальше, тем чаще обращаются к ней, и что то хсе явление наблюдается среди всех противников марксизма, от Каутского и Кунова до русских меньшевиков.
Русская революция сделала для нас понятным в Парижской коммуне многое из того, к чему раньше не был изощрен наш глаз. И, наоборот, углубленное понимание современной мировой пролетарской революции, к которой русская революция является только введением, треоует сопоставлений с Парижской коммуной.
с
Таким образом, всякая современная работа о Парижской коммуне неизбежно становится в той или иной мере работой о тактике в пролетарской революции.
Автор, не страшась некоторых нарушений общей архитектуры работы, посвятил тактическим вопросам много страниц и некоторые главы почти целиком.
По общему характеру изложения я хотел сделать книжку доступной для самы' широких кругов читателей. Ввиду этого я не остановился перед значительным расширением глав, обрисовывающих положение, предшествовавшее Коммуне. Я предполагал читателе~т, не знакомых с историей Франции и с историей 1 Интернационала.
И. СTEIIËНОВ
Май 1921 г.





ПАМЯТИ
ПАРИЖСКИХ КОММУНАРОВ

раги не просто разбили и уничтожили Парижскую коммуну: нечеловеческой жестокостью усмирения и зверскими расправами с уже безоружными коммунарами они постарались создать устрашающий пример на много десятилетий.
Враги не просто уничтожали и расстреливали коммунаров: они хотели забросать память о них грязью. Героев, оставшихся нищими среди несметных богатств захваченного ими Парижа, они изображали грабителями, каторжанами. Из великодушных, кротких людей, которые беспрепятственно выпустили из Парижа всех своих злейших врагов, они делали кровожадных чудовищ.
Эксплоататоры, общественные паразиты, пиявки одержали победу над эксплоатируемыми и ознаменовали ее страшным кровопролитием. Они хотели надолго ‒ навсегда ‒ закрепить свое торжество. Их литераторы, депутаты, ораторы, ~ ченые, журналисты полсотни лет лгали и клеветали на по-


верженных коммунаров в речах, лекциях, газетах, брошюрах и книгах.
Им было мало зарыть Парижскую коммуну: они хотеливколотить в ее могилу осиновый кол.
На могилах поверженных буржуазия устроила дикий танец людоедов.
9'"'
Она торжествовала спасение своей семьи, одной из постоянных опор которой является проституция.
Она радовалась утверждению собственности, которая основывается на эксплоатации меньшинством большинства и на уничтожении у этого большинства всякой собственности, захватываемой меньшинством.
Она, для которой единственным богом является золото, торжествовала утверждение религии, превращающей массы в рабов и в обреченные жертвы богатых.
Она ликовала, воображая, что кровью замученных и расстрелянных коммунаров навеки скрепила свой порядок, построенный на лишениях, муках, поте и крови рабов капитала.
Она ясно видела, что Парижская коммуна была восстанием против всего эксплоататорского строя, и с истинно паразитической жестокостью мстила восставшим.
Она боялась самой памяти о восстании, она страшилась теней замученных и расстрелянных: она чувствовала. что мститель придет...
Одинокими, брошенными, покинутыми умирали измученные и замученные коммунары. У них не было отчетливого понимания, почему эксплоататорский мир обрушился на них с такой бешеной злобой. Но они чувствовали, что они принесли нечто новое, великое миру и что в свое время это новое принесет плоды.
Они смутно предчувствовали, что придет время, когда над их могилами ‒ над могилами павших под красным знаменем зашумят знамена, с которыми к их могилам придут представители угнетенных всего мира, одержавши.' победу во всем мире.
'Эта уверенность придавала небывалый героизм их предсмертной борьбе, ярким огнем зажигала их глаза, заставляла бестрепетно поднимать головы перед ружьями палачей, сделала

10


бессмертной память о них и самую смерть превратила если не в победу, то в залог грядущей победы.
Но они только смутно чувствовали, какую глубокую, неуцичтожаемую борозду проводят они в истории человечества свопм восстанием, своими мукаъ1п, своей смертью.
Наше историческое счастье в том, что мы пришли позже.. Мы увидали всходы Парижской коммуны. Мы можем понять„ что сеялось и было йосеяно ею.





ЭКОНОМИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ И ОБЩЕСТВЕННЫЕ КЛАССЫ

ткуда явилась Парижская коммуна? Что ее вызвало? Чтобы уразуметь это, надо прежде всего понять, чем был Париж того времени и какова была его промышленность. А этого не поймешь, пока не представишь, чем была промышленность Франции.
В течение 40 лет перед Коммуной, с 1830 г., Франция пережила несколько больших и малых переворотов и несколько попыток совершить переворот.
Из королевства Бурбонов, которые стремились возвратить былое господство наследственной землевладельческой аристократии ‒ помещикам, она превратилась в королевство Орлеанов, при которых государством овладела биржевая буржуазия ‒ биржевики, крупнейшие торговцы деньгами.
Из орлеанской монархии Франция превратилась в республику, а республика через некоторое время сменилась империей с племянником Н аполеона I Н аполеоном I I I во главе.


Он добрался до власти, совершив несколько переворотов. в которых опирался на разный сброд: обедневших аристократов, сынков разорившихся буржуа, на шпионов и чиновников, надеявшихся сделать при нем карьеру, на босяков, вообще на продажные души, жившие подачками и ждавшие новых, более крупных подачек.
Они были той активной, действительной силой, которая возвела Наполеона Ш к власти. Он не оставил их без награды: многих из них наградил высокими должностями в полиции. армии, в гражданском управлении и дал широкий доступ к государственным средствам.
Но этот сброд был не класс. Это были отбросы разных общественных классов. Между тем только действительный общественный класс с определенными экономическими стремлениями может подчинить себе государство. Где же была та общественная сила, которая при Наполеоне Ш налагала свою печать на всю государственную деятельность?
Этой силой являлась буржуазия. Однако это была еще лишь в небольшой части такая буржуазия, как современная. которая накопляет богатства преимущественно эксплоатацией наемных рабочих. Но это была уже и не исключительно биржевая буржуазия, господствовавшая в орлеанской монархии. Это была буржуазия, которая еще только сколачивала свои капиталы: те огромные капиталы, которые со временем должны были пойти на постройку железных дорог, создание громадных пароходных компаний, сооружение доменных печей, металлургических и механических заводов, на колоссальные колониальные предприятия.
В своем обогащении она опиралась не столько на свою экономическую силу, сколько на силу и власть государства. Главным, основным источником, из которого она черпала средства, была государственная казна, пополнявшаяся -налогами на крестьян и ремесленников, обложением предметов массового потребления, таможенными пошлинами и в значительной степени новыми и новыми, все быстрее растущими государственными займами.
Подрядчики и поставщики на армию, флот и разные минис~ерства, добившись выгодной сделки, разбив ее на паи,


перепродавая и передавая частями другим, в какую-нибудь неделю превращались в миллионеров. А. тут еще широко развернулась постройка железных дорог. Разрешения на них покупались и перепродавались. Создавались акционерные компании, шла бесшабашная спекуляция. Весь французский капиталистический мир был охвачен золотым бредом. Но это был бред, при котором золотые сны до неразличимости перепутывалпсь с действительностью. Капиталом было знакомство с министром, капиталом было место директора какого-нибудь департамента, в капитал превращалось звание депутата в парламенте: и министр, и директор департамента, и депутат, если к ним умеючи подходили умелые люди устраивали такие дела, за которые их следовало бы отправить на каторгу, но которые в неделю обогащали и. подрядчиков, и министров, H депутатов.
Продажность должностных лиц всегда процветала во Франции. Но никогда она не была так велика и так бесстыдна, никогда она так мало не старалась о прикрытии, как при Н аполе оке П1.
Безумная роскошь верхушки эксплоататорских классов достигла невиданных размеров во Франции еще за триста лет до нашего времени, при старых Бурбонах. Но никогда еще она не была такой грубой, кричащей, крикливой, никогда еще она не выпирала с такой наглостью и не била так в глаза, как в последние годы наполеоновской империи.
Подрядчики соперничали с осколками старой аристократии и с двором, банкиры ‒ с министрами., (<порядочныео женщины ‒ с проститутками. Эксплоататорская Франция еще раз, как накануне первой революции, превратилась в огромный публичный дом. Депутат добивался министерского места, удачно «поставив» новую любовницу императору; капиталист получал подряд, поделившись своей женой с министром; юркий человек отбивал у своих конкурентов разрешение на постройку железной дороги, снискав благосклонность депутатской наложницы. Золото и бриллианты, продажные женщины из (<порядочного обществао, открытый грабеж и необузданная спекуляция, - блес гящие балы, бешеная пляска миллионов, позолота и мишур а, внутренняя 1'нил ь, полное р азло-


жение ‒ вот что представляла Вторая империя, империя Наполеона Ш в свои последние годы. И вот IcT0 вскоре выступил на защиту цивилизации и нравственности ‒ цивилизации и нравственности публичного доЯа ‒ против «варварства» коммунаров.
Но шло не одно перемещение состояний и расточение общественных средств. Как бы то ни было, из расхищаемого кое-что шло в дело. Капиталистическая промышленность развивалась. В некоторых отраслях начинался расцвет, поощряемый притекавшими сюда миллионами. Прежде всего создавалась действительная сеть железных дорог. Постройка их началась только в конце 40-х годов прошлого века. К1850 г. общая пх длина составляла немногим более 2 тыс. км (километр ‒ немного меньше версты). Через двадцать лет, к концу наполеоновской империи, протяженность железных дорог составляла более 17 тыс. км.
Возникла и быстро пошла вперед горная и металлургическая промышленность. Каменного угля в 1850 г. добывалось до 3 200 тыс. и, к 1870 г. добыча увеличилась до 13 100 тыс. т в год. Выплавка чугуна в первые годы Второй империи, в начале 50-х годов, давала 400 тыс. т, а к концу империи превысила 1 600 тыс. m. Производство железа в первый период составляло немногим более 300 тыс. т, а в последний период приблизилось к 800 тыс. т. Еще больше выросло производство стали: с 16 тыс. т до 380 тыс. т в год.
Вместе с ростом промышленности усиливались торговые связи Франции с заграницей. В 1850 г. во Францию было ввезено сырых материалов, необходимых для промышленности, всего на 220 млн. фр. (i франк ‒ несколько менее 40 коп. на довоенные деньги). В 1870 г. эта статья ввоза превысила 750 млн., т. е. за 20 лет выросла почти в 312 раза. Разных мануфактурных товаров в 1850 г. было вывезено из Франции за границу на 750 млн. фр., а в 1870 г. ‒ уже на 1 640 млн., т. е. в 2 с лишком раза больше. КожевЬнных товаров в 1850 г. Франция вывезла на 40 млн., а в 1870 r. ‒ на 180 млн. Значит, по этой статье вывоз увеличился в 4~~2 раза.
Как всегда наблюдается в промышленно развивающихся странах, население начало притекать из деревень в города.


В конце первой половины прошлого века в городах жило ~~,~~ всего населения Франции, а в 1870 г. эта цифра повысилась до 3~,5~/О. Хотя городское население несколько выросло, однако это увеличение нельзя признать значительным. H овая крупная капиталистическая промышленность, в особенности горная и металлургическая, развивалась не около старых экономических центров, не в городах, возникших в старый ‒ ремесленный и торгово-капиталистический ‒ период французской истории, она пускала корни в новых областях, в особенности в северо-восточной части Франции, где фаходила для себя особо благоприятные условия, в первую очередь железную руду и каменный уголь.
Точно так же Париж был сравнительно слабо затронут развитием новых форм промышленности. Конечно, превращаясь в главный узел железных дорог, он вырастал с большой оыстротой. Железнодорожные мастерские представляли полный разрыв с отношениями ремесленной мастерской ‒ не меньший разрыв, чем железнодорожное сообщение с омнибусом, дилижансом («линейкой») или почтовой каретой. Около них начал сосредоточиваться современный пролетариат, отличающийся по своему душевному складу от кустарей, от ремесленных подмастерьев и мастеров. Но среди двухмиллионного парижского населения это была крошечная горсточка.
В Париже начали возникать крупные прядильные и ткацкие фабрики, механические заводы, обойные и мебельные мануфактуры. Но рабочие этих заведений почти бесследно растворялись в пар жском населении, да и сами они еще не осмыслили тех новы~ условий, в которые их ставило капиталистическое предприятие, не сделали пр актических выводов из своего положения.
Решительный перевес в промышленности Парижа попреж нему принадлежал художественной промышленности, производству мебели, предметов роскоши, домашней утвари, одежды, обуви, перчаток, (<парижски~ изделий» ‒ изящных безделушек, которые прожигатели жизни развозят отсюда по всему миру. Капитал успешно овладевает этими отраслями производства и извлекает из них громадные барыши, не прибегая к созданию крупнопромышленных форм. Он оставляет ре-


месленников в их мастерских, он утешает их, сохраняя за ними вицимос1ь производственной «самостоятельностио, экономической «независимости», свободы выбирать покупателя. Но тем суровее их фактическое подчинение торговому капиталу: помимо скупщика для них нет сбыта.
Столяр-мебельщик, портной, белошвеика, башмачник скоро
4 .
превращаются в рабэв крупного магазина или раздатчика- мастера: отсюда они получают поделочное дерево, заготовку или закройку и сюда же сдают готовый продукт по расценкам, которые диктует предприниматель. Их много, он один. Разбросанные по своим мастерским ‒ в углах, подвалах и чердаках, они действуют каждый сам по себе и страшатся кон~óð«è» друг друга. Они между собой не встречаются, а если и встретятся, проявляют величайшее недоверие и подозрительность. А хозяин знает их всех и умело запугивает каждого соперничеством остальных. Таким образом он вернее подчиняет их себе, чем в том случае, если бы заставил работать всех вместе в своей мастерской, под свойм постоянным надзором. В сезонное время он целые сутки превращает в нескончаемый рабочий день, заставляет наравне с ними работать их жен и детей. Убывают заказы, ‒ он всех оставляет без работы, уверенный, что им уйти некуда и что они не минуют его. Во всех отношениях огромные преимущества по сравнению с собственным крупным производственным предприятием.
Таким образом, от старого самостоятельного ремесла сохранилась только внешняя видимость. В действительности ремесленники превращались в наемных работников капитала, которых ему выгоднее было пока что оставлять в их мастерских.
Но как ни растерзано, ни подавлено было ремесло капиталом, рабочие крупных капиталистических предприятий были еще больше смяты и согнуты. Сюда шли уже только окончательно разорившиеся, отчаявшиеся, опустившиеся, утратившие всякую надежду потерявшие всякий просвет: так беспросгетно и безнадежно было существование рабочего на капиталистической фабрике с ее однообразным, притупляющим ьт истощающим трудом, с ее отталкивающей грязью, духотой
неуютностью, с ее каторжной дисциплиной.

2 И, Степ анов


Фабричные и заводские рабочие могли иногда выразить свои настроения во внезапных стачках. в бурных выступлениях, во вспышках исступленного гнева. Но они еще не способны были к стойкой организованной борьбе, к настойчивым планомерным усилиям, к упорным систематическим поискам выхода из своего положения.
В связи с этим во Франции, как и в 1'ермании, наблюдается ' о явление, что в рабочем движении на первых его ступенях наиболее видную, часто руководящую роль играли не представители крупнопромышленного пролетариата, а выходцы из ремесла, ремесленные подмастерья, иногда ремесленные мастера. Точно так же среди выдающихся парижских коммунаров мы встречаем такие пометки об их профессии: столяр, мебельщик, перчаточник, бронзовщик, чеканщик, башмачник, шорник, драпировщик и т. д.
Таким образом, крупнопромышленный пролетариат со своими особыми стремлениями еще не успел занять видное место среди городских классов. При этом и городское население численно составляло небольшую часть, менее трети всего населения Франции.- Правда, в некоторые моменты города, и в первую очередь Париж, захватывали руководящее положение в политической жизни Франции. Все французские революции ‒ в 1789, 1792, 1793, 1830 гг., в феврале 1848 г. ‒ были прежде всего парижскими революциями. Отсюда исходил первый толчок, который приводил в движение всю страну. В 1789 и 1792 гг. деревня перевела парижские восстания на свой крестьянский язык: пользуясь тем, что беднота Парижа разбила старую правительственную машину, деревня уничтожила дворянскую земельную собственность с такой основательностью, что впоследствии уже никакая сила не способна была восстановить ее.
Но уже с 1795 г. деревня фактически отпадает от революции. Она получила землю ‒ этим для нее все было закончено. В дальнейшем необходим только «порядок», который позволил бы безмятежно пользоваться своей собственностью. Долой парижских смутьянов, которые все еще не хотят успокоитьсф! И долой всех, кто указывает, что теперешняя собственность связана с лишением собственности широких масс и городского


н деревенского населения. (ложившаяся новая сооственность должна быть обеспечена от всяких потрясений путем подавления всех, кто критикует сложившийся порядок, кто уверяет, что не для всех революция закончена, так как многим она еще ничего не дала.
При таком отношении к делу крестьянство оказывало поддержку Наполеону I, содействовало его превращению сначала в консула, а потом и в императора Франции. Он, тяжелой рукой наводя «порядок», в зародыше пресекая всякие признаки возрождения революции, исторически был убийцей французской революции. Но крестьянство замечало в его деятельности только другую сторону: ero войны представлялись исключительно обороной крестьянской собственности от возвращения эмигрировавших дворян. В конце концов не революция, а Наполеон казался крестьянству истинным созидателем новой крестьянской собственности. Так сложилось представление, что династия Бонапартов является надежнейшим оплотом крестьянства.
В следующие десятилетия крестьянство все больше замыкалось в узких деревенских отношениях, все больше ттрачивало понимание широких общественных связей. Попы, на время запуганные революцией, возвратились и приложили все свои силы к восстановлению старой Франции, в которой они наряду с дворянством составляли первенствующее сословие. Они умело подчинили крестьянство своему влиянию и сделались политическими вождями деревни.
Крестьянская собственность дробилась. Массовый крестьянич, несмотря на каторжный труд, не мог сводить концы с концами. Ростовщик умело накидывал на него петлю и затягивал ее все туже. Крестьянская собственность превращалась в средство закабаления крестьянина ростовщику. Но чем больше мук переносил крестьянин, чем труднее становилось для него изворачиваться, чем больше давили его заботы о Завтрашнем дне, тем исступленнее становились его любовь ~ своей жалкой собственности и преклонение перед святостью собственности вообще. Порабощенный своим участком, вечно у~'метенный неизбывной нуждой и заботами, целиком погло~Жнный думами о своем хозяйстве, мелочно подозрительный,


завистливый, готовый видеть врага во всяком соседе, он все больше замыкался в своем жалком существовании. Пожалчй, нигде еще ограниченность деревенской жизни не выразилась так отчетливо, как во французском крестьянине.
На революцио 1830 г., сменившую на престоле Бурбонов Орлеанами, крестьянство никак не откликнулось. Переворот был слишком неглубокий, поверхностный, да и совершился он слишком быстро. Раньше чем попы успели раскачать деревню, все было уже кончено, порядок брал водворен, и мало
й
того ‒ устранены были Бурбоны, одно имя которых представляло угрозу крестьянской собственности.
Февральская революция 1848 г., которая смела трон Орлеанской династии и превратила Францию в республику со всеобщим избирательным правом, непосредственно не затронула деревню. Но тем больше взволновало ее гюньское восстание парижскогэ пролетариата, вызванное отчаянием и прямой провокацией буржуазного временного правительства. Крестьянство одобряло зверскую расправу с восставшими, жертвой которой пало до 7 тыс. человек. Оно признало, что надо положить конец всяким нарушениям порядка. Все, что напоминало
'T
о рабочем движении и социализме, представлялось ему покушением на собственность ‒ его жалкую собственность, на ero ничтожный клочок земли.
Хорошо, что в Париже справились со смутьянами. Надо только укрепить порядок и предотвратить опасность новых выступлений против собственности.
Попы и буржуазия усиленно обрабатывали деревню. Расстрелянных восставших обдавали потоком клеветы, изображали их мр ачными чудовищами.
Совершенно неожиданно для буржуазии и попов все это пошло на пользу Наполеону III, племяннику Наполеона I. Если надо сохранять порядок, подавить революцию, кто же может здесь сравняться с Бонапартами?
При выборе президента крестьянство отдало свои голоса Наполеону, а потом, тремя годами позже, в 1851 г., одобрило. произвед нный им переворот: уничтожение всеобщего избирательного права, превращение Франции в империю с Наполеоном 1П 'во ~льве.


Если французская деревня страдала крайней и всесторонней ограниченностью, то известная ограниченность не чужда была и французскому городу.
Пожалуй, беззаботное отношение города к деревне нигде еще не достигало таких размеров, как именно во Франции. Отчасти в этом сказались последствия крайнего политического централизма. Начиная с XVI в. Париж, подавляя всякий проблеск самостоятельности провинции, впитал в себя всю политическую жизнь. Едва ли история еще где-нибудь видала такое развитие бюрократизма, как во Франции. Чиновник всем управлял из Парижа, пользуясь многочисленными средними и мелкими чиновниками, которые были просто передаточными колесиками, переводившими веления центра на места. Высшим чиновникам, сидевшим в Париже, казалось, что они сердце и мозг Франции, что она ‒ просто скульптурная глина, из которой они по своей воле могут творить все, что им захочется.
Великая буржуазная французская революция (конец XVIII в.) подкрепила и упрочила такие представления. В эту эпоху Париж действительно боролся за Францию: наносил первые удары самодержавно-дворянскому строю, уничтожал королевскую власть, 'а затем и самого короля, расправлялся с заговорщиками, создавал революционные армии ‒ волновался, голодал. нес великие муки, горел не только за себя, но и за крестьянство. Он шел в первых рядах революции и до поры до времени увлекал за собою всю страну, которая сплошь представлялась революционной. И начинало казаться, что со всей страной не стоит особо считаться: она вообще поддержит революционный Париж, ему стоит только начать и показать пример. Контрреволюция искусно повернула деревенские массы против революционного Парижа.
Лет сто назад во Франции появляются сочинения так называемых утопическими аоциалистов, B первую очередь Фурье, Сен-Симона и их последователей. Утопическими, т. е. отрешенными от действительности, они являются потому, что в своих построениях более совершенного общественного строя исходили не из того экономического строя, который существо>Bë, и не из общественных сил„порождаемых тем строем:


они из головы создавали планы преобразования соосгвеннического общества в социалистическое и надеялись увлечь за собой государей, капиталистов и вообще представителей господствующих классов, рисуя перед ними заманчивые картины более совершенного общественного устройства.
Любопытно, что человеческий материал, из которого утописты рассчитывали построить социалистическое общество, для них давали тоже городские рабочие и ремесленники, В своих планах утописты переселяли их в деревню и создавали там более или менее широкие обобществленные производства. Крестьянство вообще ускользало от их внимания, ему как-то вообще не оказывалось места в их системах и планах. Город как бы хотел построить новый мир, существующий рядом с деревенским старым миром, на который приходилось безнадежно махнуть рукой. Потребовался тягостный исторический опыт для того, чтобы социалисты уразумели, что забвение деревни ‒ не решение вопроса, что город тысячью нитей связан с нею и что, как бы ни хотелось городу забыть о ней, деревня снова и снова способна задавить его своей тупой не- ПОДВИЖНОСТЬЮ.
Дгя позднейших французских утопистов и мелкобуржуазных социалистов, например для Луи Блана и Прудона, деревенских вопросов, собственно, не существовало. Их внимание тоже сосредоточивалось почти исключительно на городском пролетариате и ремесленниках. Социализм у них лишь в слабой степени был вопросом о воссоздании всего общества на новых экономических основаниях, он оставался больше всего «рабочим вопросом», вопросом о преобразовании отношений в сфере промышленности.
Только научний социализм, каким он сделался у Маркса и Энгельса, в одинаковой мере охватил земледелие и промышленность, деревню и город. Но эта перемена нашла заметное отражение в программах французского социализма лишь значитещно позже, не раньше как через десятилетие пос:те Парижской коммуны...
Социалистическая постановка крестьянского вопроса и по существу наталкивалась во Франции на особые затруднения'. Великая революция коренным' образом покончила: со всей


средневековщиной в деревенских отношениях: уничтожила сословное помещичье землевладение и создала новую земель-
1
ную собственность, свободную от всякого напоминания о крепостничестве, о юридической зависимости земледельца- крестьянина от крупного землевладельца-дворянина. Но тем прочнее, с большею страстностью, фанатизмом привязался крестьянин к своему «свободному» участку земли, тем с большей тревогой и подозрительностью стал он относиться ко всяким политическим переменам. К тому же он видел, что эти перемены не прекращают роста налогов, а как будто, напротив, ускоряют его.
Чем мог бы социализм привлечь такого крестьянина? Чисто демократическими требованиями? Посучами понизить государственные поборы? Политические партии одна за другой отучили крестьянина доверять таким обещаниям. Реформой общинного управления, расширением его самостоятельности? Но крестьянин, последовательно обманываемый разными буржуазными партиями, не скупившимися на предвыборные обещания и затем нагло предававшими деревню, уже разуверился в своей способности направлять и контролировать своих представителей. Переходом всех долговых обязательств, тяготевших на земле, к государству и понижением платежей по ним? Крестьянин не верил, что он сумеет обойтись без ростовщика, и очень смутно представлял, какое значение могла бы иметь для него такая перемена.
В странах, в которых сохранялись значительные остатки средневековщины, так называемые пережитки крепостнических отношений, ‒ например в Италии, Австрии, Венгрии, в Балканских государствах, в России, положение социалистических партий было много проще. Здесь решительно, безоговорочно демократической программы до поры до времени было достаточно, чтобы привлечь по крайней мере некоторые части крестьянства, а при остром революционном положении всколыхнуть широкие деревенские массы и создать боевой союз пролетариата с действительно революционным крестьянством,
Пока земледельческая техника оставалась. застойной, рупрадедовской, ремесленной; раздроблейной, мелкокрестьянской, соос.т,веяло социалис~цчед~щЪ додход ж' .земле-
Щ


дельческому производству был невозможен. Утописты с большой красочностью могли описывать, какая экономия на постройках, на количестве борон и сох, на приготовлении пищи, на топливе и т. д. получилась бы от объединения нескольких мелких крестьянских хозяйств в одно крупное производство. Крестьянин слишком хорошо знал, что, неся теперь каторжную работу непосредственно для себя и превратившись в раба своего собственного участка, он будет отвиливать и отлынивать, когда придется работать для всех, для «общего мотла», для других. При своем крайнем индивидуализме он все время будет опасливо наблюдать, как бы не пришлось ему работать чуточку больше, ,чем работают другие. Да и не уживется он в общем хозяйстве. Все это более чем уничтожит некоторую экономию на постройках, орудиях, топливе и т. д.
Социалистический подход к земледельческому производству сделался возможным и необходимым с того времени, как научная постановка вопросов земледелия выдвинула новую технику, которая с самого начала требует для своего применения обширного поля производства, глубокого и широкого обобществления, всех производственных операций, своего рода фабричной постановки всего дела. Тогда в тормоз, в помеху для развития превратились не только мелкокрестьянские, но и крупнокапиталистические формы земледелия. Тогда и для деревни социализм сделался очередным взиросом. А если к этому времени крупное частнособственническое производство успело в некоторых странах создать многочисленные кадры деревенского пролетариата, это должно было только облегчить взаимное понимание между городскими и деревенскими рабочими и дать в деревне серьезную опору городской революцяи.
Таковы причины, вследствие которых Парижская коммуна, подобно некоторым прехсним городским революциям, не нашла поддержки во французской деревне, а, напротив, встретила тупую ненависть и вражду, которую противники Коммуны раздули еще больше.
Прошлая революционная история приучила Париж треть на себя, как на какой-то избранный город, которому суждено вести за собой. все человечество. Великая революпия,


центром которой был Париж, послужила исходным толчком колоссального исторического сдвига, охватившего всю Европу, за исключением ее восточной части, России. При всей своей поверхностности даже революция 1830 г. породила волну, захватившую целый ряд стран, включительно до далекой Польши. За февральской революцией 1848 г. в Париже последовали революционные взрывы в Австрии и Германии, еще небывалые в этих странах; волны ее докатились до Пиренейского полуострова и Италии, нашли отражение в Англии. И, наоборот, падение революционной волны и раз ром революции в Париже всегда служили сигналом для перехода реакции в наступление на всех фронтах.
Так упрочивалось представление, что Париж ‒ избранный город, что он живет и борется для всего человечества и за все человечество. При всей возвышенности этого представления, при всем его значении для подъема революционной энергии в нем таилась известная опасность излишней самоуверенности, переоценки своих сил, беззаботности относительно остального мира, который без особых мер со стороны парижской революции должен, обязан поддерживать ее, не может не пойти за нею. Это ‒ своеобразная «пропаганда действием»: раз Париж совершил свою революцию, раз он выдвинул новую великую идею, ‒ он сделал все, что от него требуется, остальное приложится само собой.
Несомненно, не только в отрезанности Коммуны от остального мира, но и в таких представлениях была одна из причин, почему она боролась молча, не бросая страстных призывов в окружающий мир.
Эпоха действительно интернациональных выступлений рабочего класса была еще впереди.





СОЦИАЛИЗМ
И РАБОЧЕЕ ДВИЖЕНИЕ.
ПРУДОНИСТЫ И ИНТЕРНАЦИОНАЛ
и
юньские дни 1848 г. был разбит не только парижский
пролетариат, этими днями рабочее движение во всей Франции было подавлено на несколько лет. Буржуазия знала, что она делала, когда не оставила перед пролетарскими массами Парижа никакого выхода кроме восстания.
Восставший пролетариат парижских предместий был оди- HQH. Мелкая буржуазия, по обыкновению пошатавшись из стороны в сторону, к этому времени была обработана вождями капиталистической буржуазии и, уверовав, будто она защищает свою собственность от «разделистов», решительно стала на сторону крупной буржуазии против голодных рабочих, доведенных до отчаяния провокационными мерами. Национальная гвардия, т. е. ополчение из гороя<ан. своего рода милиция, сражалась против восставших рука об руку с правительственными войсками. Национальная гвардия из соседних городов спешила на помощь правительству. Крестьянство
26


с нетерпением ожидало, когда, наконец, войска восстановят (<порядок».
Пролетариат был одинок в своей борьбе против капиталистического общества. У него не было ясной программы: нельзя же было считать программой спутанные и расслабленные рассуждения Луи Блана об «организации труда» и о «праве на труд». У пролетариата не было революционных вождей: тот же Луи Блан, чрезвычайно популярный среди масс, фактически убивал революционные настроения бесконечной болтовней в особой комиссии, заседавшей в Люксембургском дворце и неторопливо «изучавшей» рабочий вопрос. У пролетариата не было ни партии, которую он признавал бы своей партией, ни вообще широкой организации: убаюкиваемый фразами об «организации труда», о «министерстве труда», о «праве на труд», он попал в парламентскую ловушку, в какую превратилась комиссия Люксембургского дворца, и, внимая ее бесконечным речам и проектам, не помышлял о необходимости боевой организации своих сил; он сам расслаблялся и проникался доверчивостью, пока не увидал себя перед пропастью, умело выкопанной его классовыми противниками.
Напротив, враги не теряли времени даром. Они организовывались, накопляли силы. Для безработных, требовавших «права на труд», они открыли (~национальные мастерские», где работник не находил ни разумного труда, ни заработка, обеспечивающего хотя бы скудное существование. А потом, развернув озлобленную травлю против «дармоедов», развуздав алчные и завистливые чувства во всех домовладельцах, лавочниках, ремесленниках, мастеровых и крестьянах, составлявших главную массу армии, буржуазия почувствовала, что пора указать пролетариям их надлежащее место. Закрытием (<национальных мастерских» она не оставила перед пролетариатом иного выбора, как смерть от голода или смерть от пули.
В трехдневном баррикадном сражении парижский пролетариат был разбит. Генерал Кавеньяк, герой африканских экспедиций, .расправлялся с восставшими с африканской жестокостью. Семь тысяч пролетарских борцов пали на ули,цах Парижа. Затем, когда «порядок» был восстановлен, заработали, .суды для его укрепления; Многие сотни уцелевших


борцов были брошены в тюрьмы и отправлены в гнилую Кайенну (в Южной Америке), где они сделались жертвами неописуемых лишений и тропической лихорадки.
Парижский пролетариат был обескровлен и обезглавлен, а вместе с тем на долгие годы было разбито и вообще рабочее движение во Франции..В рабочем классе зародились и пустили прочные корни отрицательное отношение к политике («аполитизм») и боязнь революционных методов. Ему казалось, что при с олкновении с другими классами, к которому необходимо приводит всякая политическая деятельность, его вечная судьба ‒ оставаться обманутым и проведенным; ему казалось, что он неизменно будет служить только целям своих классовых противников и своими руками таскать для них каштаны из огня. При таких настроениях пролетариат должен был пойти за людьми, которые обещали ему выход, не сталкивающий его с другими классами и незаметно для них, за их спиной, выводящий из такого общественного строя, где господствует капитал, к такому укладу, который не отказывает в признании «права на труд».
В этой атмосфере подавленности Прудон начал находить приверженцев. Начиная с 1863 г., когда рабочий класс вновь стал обнаруживать признаки жизни, Прудон пользовался возрастающей популярностью.
Типичный представитель мелкой буржуазии, Прудон во всех своих теоретических построениях отразил промежуточность положения крестьян и ремесленников в развивающемся капиталистическом обществе. Массам мелкой буржуазии постоянно угрожает пролетаризация, но отд~л ьные единицы не утрачивают надежды при удаче подняться в ряды крупной буржуазии; общим для всех остается страх перед современным обществом. Они видят его противоречия и порождаемые им страдания, но не постигают механики этого общества и, убеждаясь в своем полном бессилии перед его силами, стараются найти способы, оставаясь в нем. выскользнуть из-под 8I'î власти. Однако все их выходы ‒ самообман: не противопоставляя никаких сил капиталистическому обществу, с самого начала отказываясь от всяких попыток борьбы с ним, они только укрепляют его и упрочивают. И все их, выходы


нечном счете тяготеют в одну сторону: они мечтают незаметным путем притти к растворению бурнсуазии и пролетариата в (<среднем классе», т. е. к превращению средней буржуазии в единственный общественный класс, ‒ к воскрешению свободного средневекового города и патриархальной деревни, в технических и экономических условиях представляющих полное и решительное отрицание патриархальности и средневековщины.
Мютюзлизм ‒ «взаимность услуг» ‒ первое и последнее слово прудонизма, его всеисцеляющее лекарство, волшебная мазь от всех зол современного общества. На началах взаимности, на урезываемые от себя гроши, трудящиеся создают товарищества, организуют производительные артели, устраивают кредитные учреждения, которые выдают даровые, безвозмездные ссуды. Таким образом, нисколько не затрагивая господствующих классов и ничем не задевая их государства, а просто обходясь без него и устраиваясь вне его, трудящиеся постепенно и незаметно создают свой собственный мир, который складывается из автономных, т. е. из самостоятельных, товариществ и коммун (общин), связанных между собой договорными отношениями, не связывающими, т. е. нисколько не ограничивающими, свободы их движения. В этом мире нет места правительству: всякая власть упраздняется, но не путем политической борьбы, не путем захвата власти трудящимися, которые затем, использовав эту власть для уничтожения всех основ эксплоатации, создают общество, где нет места отношениям зависимости и подчинения. Нет, весь переворот совершается стратегическим маневром, обходным движением, диверсией, которая опустошает и обессиливает старое общество, перенося центр тяжести в совершенно новую область.
Если что и способно помешать осуществлению этих планов, так это прежде всего политика и политическая борьба. Надо аа пушечный выстрел уйти от всех политических программ требований, выступлений и демонстраций. Участие в них способно только погубить дело.
Таким образом, прудонизм ‒ это мирная, мягкая, смиренная форма анархизма, это прирученный анархизм, мечтающий
1
29


оез всякой оорьоы упразднить всякую впасть, оставив ее при помощи своих товариществ и коммун в пустом безвоздушном пространстве, вышелушив из нее и оттянув в другую стор~ну все экономическое содержание.
Совершенно естественно, что прудонизм нашел сторонников прежде всего среди ремесленников. Могли ли железнодорожные рабочие, рабочие крупной текстильной фабрики или машиностроительного завода мечтать о создании кооперативных товариществ, которые на их грошевые сбережения сделали бы их хозяевами железной дороги, громадной прядильно- ткацкой фабрики или доменной печи? Но для бронзовщиков, переплетчиков, мебельщиков и т. д. товарищеские организации представлялись осуществимыми и ‒ что в особенности важно ‒ вполне жизнеспособными: эти отрасли ремесленного производства встречались с капиталом в форме пока не производственного, а преимущественно пгоргового капитала, т. е. капитала скупщика и раздатчика. Точно так хсе крупнопромышленному рабочему нечего было делать и с подтоварным кредитом и с товарно-складочными учреждениями, которые пропагандировались прудонистами: как он определил бы свою долю участия в произведенном им паровозе или в десятках тонн выплавленного чугуна и как сумел бы сбывать их ремесленникам через прудоновские учреждения при посредстве прудоновских денег? Все рецепты Прудона были рассчитаны в первую очередь на мелких «самостоятельных» ремесленников и на мелкое «независимое» крестьянское хозяйство.
Но прудонисты сумели привлечь к себе и рабочих, которым улыбалась идея осуществить полное преобразование общества посредством мирных и законнейших мер, не требующих политических действий. К 1863 г. пролетариат вообще стал оправляться от поражения 1848 г. Наполеоновское правительство в поисках опоры для себя и противовеса угрожавшей ему либеральной буржуазии пустилось в легкие заигрывания с рабочим классом и предприняло некоторые шаги, которые мы назвали бы «зубатовщиной» (например, с 1864 г. право коалиций, но без права организовать союзы). Промышленный пролетариат еще очень недавно расстался с Ремесленными
«О


формами хозяйства', его общественное мышление двигалосЬ еще по мелкобуржуазным путям; Он еще не сроднился, не сжился с той мыслью, что его освобождение ‒ в расширении, распространении и подчинении себе крупного общественного производства, а не в возрождении изжитых мелких, раздробленных ремесленных форм; ему вообще еще предстояло после многих опытов, ошибок, блужданий и разочарований приттн к этой идее. Поэтому он пока еще возлагал свои упования на мелкобуржуазные рецепты Прудона. Более пяти лет прудонизму принадлежало бесспорное господство в возрождавшемся рабочем движении Франции вообще и Парижа в особенности.
В 1862 г. в Лондоне была устроена всемирная выставка. Среди французских рабочих, прежде всего в Париже и Лионе, возникла мысль о посещении этой выставки: с одной стороны, для ознакомления с английской промышленностью, а с другой стороны, для того чтобы установить постоянные связи с английскими рабочими. При тогдашней подавленности французского пролетариата даже это скромное начинание превратилось в большое событие. С громадным воодушевлением прошли по фабрикам и мастерским выборы представителей и сборы средств на поездку. Наполеоновское правительство, вступавшее тогда в период ухаживаний за рабочими, покровительственно отнеслось к этому делу. В августе состоялась первая встреча 70 французских делегатов-рабочих с представителями английских профессиональных союзов. И те и другие признавали необходимость постоянного общения между рабочими разных стран.
В июле 1863 г. французские делегаты ‒ среди них Толен‒ опять приехали в Лондон, чтобы вместе с английскими рабочими выразить сочувствие восстанию в русской Польше, зверски подавленному царским правительством. На собраниях, состоявшихся в лондонском зале Сен-Джемс-Холл и в других местах, снова и снова говорилось о необходимости международной организации рабочих.
В сентябре 1864 г. делегаты французских рабочих и, между прочим, снова Толен опять прибыли в Лондон, чтобы выразить протест против царских расправ с Польшей. 28 сентября в


Сен-Мартин-Холле состоялся митинг, на котором кроме гличан и французов присутствовали итальянцы, поляки немцы. Последние, преимущественно эмигранты, еще с 18б2 r. установили тесные связи с английскими рабочими, усТро»елями международных собраний, и вместе с тем связали с этим движением маркса.
Толен прочитал на митинге адрес (воззвание), который ярко отражает всю прудонистскую спутанность воззрений французских рабочих того времени. Согласно этому воззванию, задача организуемого международного объединения рабочих ‒ не в борьбе за совершенно новый общественный строй, а в восстановлении какого-то (<равновесия» между капиталом и трудом, в возрождении той свободы, братства и равенства, которые будто бы были действительно проведены великой революцией, но с того времени все более разрушались экономическим развитием.
Однако самое важное заключалось в том, что здесь было постановлено сделать, наконец, практические шаги к основанию Интернациональной ассоциации рабочих (Международного товарищества рабочих) и был избран комитет, которому поручено немедленно выработать устав и воззвание от имени новой организации.
Таким образом, 28 сентября 1864 г. ‒ день основания I ХХнтернационалл.
Маркс, представлявший германских рабочих, с самого начала занял руководящее положение в комитете, который превратился в Генеральный (общий) совет Интернационала.
Во всех странах того времени рабочее движение находилось на разных ступенях развития, Оно еще не освободилось от буржуазных фраз и буржуазных воззрений, ему еще предстоял разрыв не только с мелкобуржуазным демократизмом, но и с капиталистическим либерализмом. Самое видное место в Интернационале заняли представители английских профессиональных союзов (тред-юнионов). У себя в Англии они беспомощно плелись за двумя крупными собственническими партиями ‒ за консерваторами и либералами‒ а попеременно, в зависимости от изменяющихся обстоятельств и даваемых им посулов, голосовали то за ту, то за


другую, а чаще всего за либеральную партию; по своим политическим воззрениям они мало возвышались над нею. Вся кая мысль о глубоком общественном перевороте и даже вообще о крупном повороте, о социальной революции была от них бесконечно далека. Их занимала чисто практическая задача: устранить или хотя бы частично смягчить конкуренцию континентальных рабочих, которые, лишенные организации, своей непритязательностью ставили под вопрос прочность частичных завоеваний английских рабочих. Пока у вождей тред-юнионов была надежда и необходимость искать в Интернационале опору против континентальной конкуренции, они поддерживали Интернационал и были наиболее активными его членами. Но как только они разочаровались в своих надеждах и почувствовали, что положение профессиональных союзов в Англии упрочилось, они повернулись к Интернационалу спиной. Это, впрочем, случилось уже после Парижской коммуны.
Очень многих энергичных членов 1 Интернационал нашел в Швейцарии, где ему особую поддержку оказывали некоторые эмигранты-немцы, бежавшие из Германии после подавления революции 1848 г. Но в самой Швейцарии еще не было крупной капиталистической промышленности: она оставалась страною ремесленного и мелкокрестьянского производства. Здесь к Интернационалу примкнуло немало буржуазных демократов, которые ничего не ожидали от этой организации, кроме содействия проведению некоторых реформ.
В Германии агитация Лассаля глубоко и широко всколыхнула рабочие массы. Они были удачно объединены на таком политическом требовании. как завоевание всеобщего избирательного права. Но в том, как Лассаль предполагал использовать .это политическое оружие, было мало революционности и много демократических иллюзий. Несмотря на резкость борьбы с либеральной буржуазией, рабочий класс еще был далек от полного идеологического разрыва с буржуазным обществом.
Во Франции к Интернационалу примкнули прежде всего и в наибольшем количестве прудонисты, господствовавшие B рабочем движении, все еше переплетавшемся с кооперативными исканиями ремесленников.

3 И. Степанов
38


Прудонизм в течение нескольких лет налагал свою печать на воззрения и деятельность французской секции (отделения) Интернационала.
Большая разнородность первоначальных основателей Интернационала, мелкобуржуазные и буржуазные примеси к их воззрениям, а в связи с этим и некоторая невыясненность задач и стремлений ‒ все это повело к тому, что буржуазные газеты отнеслись без всякой тревоги к возникновению Международного товарищества и что членами ero на первых порах были даже капиталисты. А если в уставе и воззвании, выработанных комитетом, говорилось о классовой борьбе и необходимости уничтожить классовое господство, если воззвание, как и появившийся за четверть века до того времени «Коммунистический манифест», заканчивается лозунгом: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», то и это нисколько не отпугивало буржуазных радикалов. Они привыкли украшать свои собственные воззвания пышными фразами и революционнейшими призывами, которые их ни к чему не обязывали и преследовали только одну цель: ловить простодушных сторонников. В первых документах Интернационала они видели необходимую дань установившейся политической практике буржуазных партий.
К тому же их утешало присутствие в этих документах нескольких фраз, которые ставили все дело как будто на старую, заезженную, привычную для них колею. Так, например, в уставе имеются такие слова: «Международное товарищество, равно как и все примыкающие и нему общества или личности, будет признавать правду, справедливость и нравственность основою своих отношений ко всем людям независимо от расы, религии и национальности». Расплывчатые и совершенно пустые, бессодержательные слова о «праве, справедливости и нравственности» были бы понятны в уставе какого-нибудь франк-масонского братства или в уставах каких-нибудь чувствительных «рабочелюбцев» времен доиюньского восстания 1848 ã., а не в уставе революционной рабочей организации.
Точно так же воззвание Интернационала, призывая пролетариат следить за дипломатическими происками правительств, говорит, что он должен (<провозглашать элементарные

34


(т. е. простые й по своей простоте всем понятные и общие) законы нравственности и права, которые, регулируя частные отношения людей, должны вместе с тем быть верховными законами и для взаимных отношений между нациями». Выходит, таким образом, что (<элементарные законы нравственности и права», регулирующие отношения людей в современном эксплоататорском обществе, должны встретить признание и поддержку и со стороны пролетариата. Требования нравственности оказываются одинаковыми и для буржуа, который, следуя своим законам нравственности и права, вышибает прибавоч-- ный труд из рабочего, и для рабочего, ведущего борьбу за социализм.
Маркс, главный составитель устава и воззвания, уступил путаным головам и согласился на эти курьезные вставки. Он видел, что отчетливое и точное изложение научно-социа= листических (коммунистических) воззрений и строгая форму-. лировка революционной программы окажутся не по плечу для пролетариата того времени, занимавшего еще межеумочное экономическое и политическое положение. Главное для Маркса заключалось в создании организации, которая послужила бы центром для направления и выравнивания рабочего движения в разных странах. Он знал, что в борьбе и уроках борьбы в условиях расширяющейся капиталистической эксплоатации будут отметены и отброшены все шлаки, вся скорлупа, налипшие на пролетариат от буржуазного и мелкобуржуазного мира. В данный момент важнее всего было, чтобы пролетариат начал организованно действовать. Задачи и средства деятельности должны были отчетливо выявиться в самом ходе борьбы. При таких условиях Маркс мог пойти на снисходительное отношение к спутанности французских прудонистов.
Главный комитет (бюро) французского отделения Интернационала нашел помещение в Париже на улице Гравилье. Поэтому парижских членов Интернационала нередко называют (<гравильерцами».
Н а улице Гравилье не столько старались организовать ~нелогичное рабочее движение, сколько обсуждали и рассуждалн Для гравильерцев главная задача Интернационала


сводилась не к организации действий, а именно к изучению и исследованию разных проектов и рецептов, создаваемых из головы, без учета основных общественных сил.
Решения и вся тактика, рекомендуемые рабочему классу, двигались по прудонистским путям. Взаимность услуг, производительные и другие кооперативы, даровой кредит, общества взаимного кредита, касса гроша ‒ этим ace исчерпывалось для гравильерцев.
Одна мысль о стачках как средстве классовой борьбы, да и вообще мысль о борьбе встречала с их стороны самое враждебное отношение. Они ставили себе в особую заслугу, что провалили все попытки забастовки строительных рабочих в 1865 ‒ 1867 гг.
Один из прудонистов еще летом 1868 r. заявлял: «Мы отвергаем стачки в принципе, так как они не являются разумным экономическим средством». И даже в 1870 r. другой прудонист с содроганием восклицал: «Стачки, снова стачки и опять стачки... Конец теоретическим исследованиям и всему, что на них похоже1», т. е. бесконечному пережевыванию старой прудонистской жвачки.
Прудонисты отвергали мысль о воздействии на законодательство с целью ограничения рабочего дня и проведения фабричных законов. Между хозяевами и рабочими должны существовать чисто договорные, «свободные» отношения, и ни государство, ни Интернационал не должны вмешиваться B эту область.
французские прудонисты додумались даже до удивительной мысли: они предлагали превратить Интернационал в мировое кооперативное товарищество, которое, составив капитал и увеличивая его вкладами, должно подыскивать работу своим членам, оказывать им кредит, содействовать сбыту производимых ими товаров и т. д.
Простое упоминание о революционных способах вызывало .ужас у прудонистов, а в их глазах была революционна всякая прикосновенность к политике. Они озабоченно подчеркивали свою политическую благонамеренность: «Мы признаем лишь мирные средства», «Мы не занимаемся политикой», «Интернационал предоставляет государствам итти своим путем, пока


наше государство (т. е. собственно кооперативные организации, создаваемые при посредстве Интернационала) не будет сильнее их. Тогда на развалинах существующих государств мы получим наше соВсВМ готовое, сложившееся в каждом национальном отделении Интернационала».
Прудонисты-французы, члены Интернационала, во ВсВМ оставались верны своей мелкобуржуазной натуре. На конгрессах (съездах) Интернационала они были самыми упрямыми противниками требования о превращении земельной собственности B общественную собственность: B них сказывался ограниченный и тупой чисто крестьянский страх за свой участок земли. Точно так же парижская группа постановила не допускать работниц в организации Интернационала,и на съездах последнего французские делегаты наговорили немало самых глупых пошлостей относительно «предназначения» женщины, И даже через несколько лет, вспоминая о только что упомянутом постановлении парижской группы, один из ее членов говорил е неподражаемым самодовольством и самолюбованием: «Место женщины ‒ у домашнего очага, а не на трибуне. Природа сделала ее кормилицей и хозяйкой. Не будем же отвлекать ее от этих общественных функций и вышибать ее из колеи. Мужчине ‒ труд и изучение вопросов человечества; женщине ‒ заботы о детях и украшении жилища работника». Маленький семейный тиран, требуя, чтобы в его «собственном» углу все было в порядке и приготовлено вовремя, осуждает женщину навеки оставаться в рабской зависимости от своего мужа.
Общая пришибленность французов-прудонистов, членов Интернационала, робкое отречение от политики, трусливое и упорное уклонение от того, чтобы недвусмысленно определить свое отношение к бонапартовскому режиму, иногда плохо прикрытое фактическое примирение с этим строем, как делом будто бы абсолютно посторонним и безразличным для рабочего класса, ‒ все это естественно наталкивало на подозрения. Буржуазные радикалы, ссылаясь на легонькие поблажки и уступки правительства, попросту объявляли французское отделение Интернационала организацией, состоящей в тайных, но прямых отношениях с императорским правительством, для


которого она требуется в качестве угрозы против либеральной буржуазии.
Бланки, старый революционер, «вечный узник», несколько
У
раз приговоренный к смертной казни, половину своей жизни просидевший в тюрьмах, в которые ero упрятывали и королевская, и императорская власть, и временные правительства, хорошо видел, какое пагубное и расслабляющее действие оказывает прудонизм на рабочий класс, воскресающий к жизни.
Программа «мирного обновления» посредством «взаимных услуг» и кооперация были в ero глазах ловким маневром, который на неопределенное время отводит от империи революционные удары. Гравильерцы Толен, Фрибур и Лимузен представлялись ему просто пройдохами.
Познакомившись с выступлениями французских прудонистов на Женевском съезде Интернационала, Маркс уже в конце 1866 г. дал им такую суровую, но правильную оценку: «Господа парижане набили себе голову пустейшими прудонистскими фразами. Они болтают о науке, а сами ничего не знают. Они презрительно относятся ко всякому революционному действию, т. е. к действию, вытекающему из самой классовой борьбы, ко всякому сосредоточенному общественному движению, т. е. такому движению, которое может быть проведено политическими методами (как, например, законодатпельное сокращение рабочего дня).
Прикрываясь требованиями свободы и отрицанием всякого правительства, под предлогом прав личности, несовместимых со всякою властью, зти господа, 16 лет столь спокойно выно-' сившие и теперь несущие самый позорный деспотизм, проповедуют по существу обыкновенное буржуазное хозяйство, но только прудонистски идеализированное. Прудон принес громадный вред. Сначала его призрачная критика и его призрачное отличие от утопистов (он «ам мелкобуржуазный утопист, тогда как в утопиях TBHLIx людет~, как Фурье, Оуэн и т. д., есть предвосхищение и фантастическое изображение нового мира), его мнимая критика захватила и подкупила блестящую молодежь, студентов, потом рабочих, особенно парижских, которые, будучи заняты производством предметов роскоши,

38


сами того не сознавая, сильно тяготеют к старому строю. Невежественные, тщеславные, претенциозные, болтливые
7
надутые ложным пафосом, они чуть было все не испортили, явившись на конгресс в таком большом количестве, которое совершенно не соответствует числу их членов».
Ко времени Парижской коммуны прудонисты, хотя и несколько исправленные и кое-чему наученные поднимающейся революционной волной, но тем не менее оставшиеся прудонистами, все еще имели преобладающее значение во французском отделении Интернационала.





ПРИЗНАКИ ПЕРЕЛОМА.
ВОПРОСЫ ТАКТИКИ

концу 60-х годов рабочий класс уже не был тем, чем он был в первые годы империи. Развитие капитализма, с одной стороны, создавало крупнопромышлеиный пролетариат, а с другой стороны, делало все более безнадежным положение ремесла, в особенности некоторых его отраслей, все быстрее подчиняемых торговым капиталом скупщика и раздатчика. Условия толкали на борьбу, требовали борьбы, и прудонисты, которые хотели удержать от нее, начали терять свое влияние. Их теории были слишком безжизненны и стояли в слишком вопиющем противоречии с действительностью.
Империя, чувствуя, что почва из-под ее ног уходит, металась из стороны в сторону. Она не утрачивала надежды привлечь рабочих на свою сторону, подкупить и развратить маленькими уступками, ‒ как подкупала разные общественные отбросы, подкупала армию, ее офицерский состав, развращала и разлагала либерализм, превращая некоторых его пред-


ставителей в своих услужающих. За правом устраивать стачки последовало разрешение организовать союзы, созывать собрания, начались некоторые фактические послабления для печати.
Открывшейся возможностью организоваться пролетариат стал пользоваться для стачечной борьбы. Тщетно противились этому прудонисты, тщетно старались направить и профессиональные союзы в свое русло: пусть членские взносы целиком пойдут на основание кооперативов, на организацию дарового кредита, на другие учреждения «взаимности», ‒ для прудонистов смысл и оправдание профессиональной организации заключались единственно в этом.
Интернационал поддерживал стачки, французская секция не могла противостоять напору рабочих. Интернационал оказывал содействие стачечникам в горнопромышленных центрах: Обене, Крезо, Фуршамбо, Риьймари, а также в Руане, Лионе и т. д, Популярность Интернационала в рабочих кругах возросла: к нему начали присоединяться сотнями и тысячами. Буржуазия преувеличивала роль и силу Интернационала: ее газеты рассказывали о сотнях тысяч членов, о миллионных средствах, которыми будто бы располагал Интернационал для помощи стачечному и революционному движению. Но эти легенды в свою очередь увеличивали значение Интернационала в глазах пролетариата. Во французском отделении влияние прудонистов стало оттесняться революционными элементами, да и некоторые из прудонистов почувствовали сомнение в чудодейственной силе своих рецептов и начали прислушиваться к тому, что говорили на съездах Интернационала их противники, руководимые Марксом.
Правительство все более утрачивало уравновешенность. То оно делало уступки, то учиняло военные расправы со стачечниками. Так, например, во время стачки в Рикамари произошло столкновение между рабочими и пьяными солдатами, которые застрелили 15 рабочих, B том числе двух женщин и одного ребенка, и многих ранили. Но все это только ускоряло поворот и раздражало пролетариат, который оставался республиканским по своим настроениям.' Разрешая союзы, правительс во в то же время начало преследование организаций Интернационала. Но процессы и обвинительные приговоры


еще больше привлекали к нему внимание масс. И хотя прудонисты в публичных заседаниях по-своему истолковывали стремления и цели Интернационала, рабочие шли дальше ~ккдей-прудонистов и выбивались из-под их влияния.
В это время Бланки со своими сторонниками начал находить некоторую опору среди рабочего класса. Яркий, стойкий. испытанный революционер, упорный борец, в 40-х годах Бланки мало интересовался социализмом и организованным рабочим движением. Для него все сводилось к политическому перевороту, к захвату государственной власти. А для этого, полагал он, ‒ неправильно оценивая опыт французских революций, когда группа либеральных политиков, явившись
1
в ратушу (думу), объявила себя правительством и признавалась таковым, ‒ для захвата власти требуется не широкая организация. а кучка энергичных заговорщиков, решительных, смелых людей. Государство всемогуще. И если все предыдущие правительства вели народ к гибели, то новая революционная власть, пользуясь правительственным аппаратом, поведет его к спасению. И так как она будет творить то, что требуется для народа, то его поддержка придет и упрочит захват. Надо дерзать, снова и снова дерзать.
При таких воззрениях широкая организационная работа в массах и развитие организации на почве борьбы за удовлетворение их настоятельнейших требований, привлечение этой борьбой новых и новых сторонников утрачивали всякое 'значение в глазах Бланки и бланкистов. Все это, заставляя размениваться на мелочи, по их мнению, скорее отвлекало от настоящего дела. Связи в массах могут быть, пожалуй, полезны только в одном отношении: они позволяют отыскать и выделить отдельных смелых и стойких людей, которых можно посвятить в заговор, долженствующий посредством внезапного выступления и нападения овладеть правительственной машиной.
Таким образом, бланкисты факт11ческ11 противопоставляли заговор широкой организации. Активную, действительную роль в их построениях играли заговорщики, а массам оставалась пассивная роль.
Однако к концу 60-х годов понимание Бланки углубилось и расширилось. Деятельность социалистов и в особенности


Огюст Бланки


развертывающаяся борьба рабочего класса не прошли для него бесследно. Прежде всего его внимание сосредоточилось на том, как произвести политический переворот. Представления о том, как использовать переворот, что делать (<на друro6 деньо после переворота, оставались более или менее туманными. Теперь Бланки начал все более склоняться к социализму: не к мелкобуржуазной, расплывчатой и расслабленной прудонистской его разновидности, а к активной, революционной.
Бланкисты начали ближе подходить к рабочему движению. И здесь они повели борьбу с прудонистами. В полную противоположность последним они самым положительным образом относились к развивающемуся стачечному движению. Может быть, иногда они толкали на выступления, когда для того не было достаточно благоприятных условий. И, несомненно, первоначально значение стачек оценивалось по-бланкистски: они казались важными не потому, что вели к формированию широкой боевой армии, к втягиванию всего рабочего класса в борьбу, а потому, что, расшатывая положение правительства, раздробляя его внимание, создавали условия, при которых внезапный выпад заговорщиков мог рассчитывать на успех. Поэтому, поддерн ивая и поощряя стачечную борьбу, бланкисты не принимали участия в повседневной работе профессиональных союзов, не заботились о создании широких организационных связей с рабочим классом. Они не расширяли и собственной организации, которая фактически все время оставалась заговорщическим кружком, а не политической партией.
Вследствие своей борьбы с прудонистами и по своему отношению к стачечному движению бланкисты фактически сделались союзниками марксистов в Интернационале, в особенности во французской его секции (отделенри).
К концу 60-х годов практический опыт раскрыл всю несостоятельность прудонистских рецептов. Основанный прудонистами большой банк «Кредит труда», без всякого разбора выдававший ссуды кооперативам, пришел к естественному банкротству. На Брюссельском съезде Интернационала со всех сторон указывали, что потребительские и производительнь|е


йооператйвй развивают' в членах буржуазные инстинкты, дух жадности и алчности.
Некоторые члены французского Интернационала начали критически относиться к своим воззрениям. Они освобождались от своего отрицательного отношения к политике. У них появлялась восприимчивость к идеям радикалов-республиканцев из буржуазной среды, поскольку последние в свою очередь начали понимать необходимость особых классовых требований пролетариата. Часть буржуазных радикалов стала склоняться к социализму, социалисты прудонистской окраски ‒ к признанию существующего политического строя одной из серьезнейших помех, которую необходимо устранить политическими, революционными способами.
Однако ва всех построениях и рассуждениях на социалистические темы оставалось еще много неясного и туманного. Только коммунизм, научный социализм Маркса и Энгельса, учтя опыт Парижской коммуны, объединил социализм и политическую борьбу в стройную, законченную систему. Французская социалистическая литература, касавшаяся этого вопроса, до самого конца не пришла к его ясной постановке. Но важно и то, что начались поиски и нащупывание надлежащих путей.
Делеклюг, принимавший активное участие еще в революции 1848 г., впоследствии один из виднейших деятелей Парижской коммуны, в 1868 г. писал: «Демократия и социальная реформа ‒ одно и то же... Слово демократия имеет и может иметь лишь одно значение: реформа социальная, т. е. справедливость, вместе с реформой политической и через ее посредство». Однако он сам признавал, что, хотя и сочувствует социалистам и хотел бы разделять их надежды, но главное для него‒ все же только в собственной политике. Он, почитатель Великой французской революции, в особенности якобинцев, оставался политическим радикалом по преимуществу. Он не видел, что громадный путь, пройденный с того времени экономическим развитием Франции, многое изменил. Выдвинулся новый класс с совершенно новыми задачами, требующими совершенно нового подхода и новых способов для своего разрешения. В своих тактических воззрениях он не шел дальше якобинцев


1792 ‒ 1794 гг'.: захватив власть, надо проводить диктатуру в интересах народа и опираясь на него. Но он совершенно не видел, что «народ», который может поддержать революционную диктатуру, стал совершенно иным, и не понимал его классовых интересов. В некоторых отношениях Делеклюз сближался с бланкистами.
Мильер, прудонист, впоследствии один из расстрелянных коммунаров, тоже с великим почтением относился к преданиям 1792 г. Он стал признавать, что дело идет к революции. И эта революция должна будет не только разрушить старое, но и создать новое. Однако у него сохранилось прудонистское понимание капитала. Он не видел, что, пока остается капитал, рабочий всегда будет подвергаться эксплоатации и что власть капитала неизбежно будет расти. Он писал: «Цель
t
будущей революции ‒ уничтожение злоупотребления капиталом и передача его в распоряжение труда». В сущности он еще не отрешился от прудонистских рецептов и видел в революции главным образом рычаг для их широкого
/
применения.
Верлорель выпустил книгу «Деятели 1848 года» (имеется в русском переводе), где он беспощадно раскрыл позорную роль в революции 1848 г. многих вожаков либерализма, сохра-. нявших влиятельное положение и в конце 60-х годов. Но этот прудонист, будущий коммунар, в своем отношении к политике делал только одну существенную уступку: «Мы, ‒ писал он,‒ не хотим отвраи~ать умы от наполняющих их задач».
Прудонисты вообще и, разумеется, Верморель и Мильер были решительными противниками централизованного государства. Революция, которую они ожидали, должна была разложить его на самостоятельные общины ‒ «коммуны», которые затем уже могут вступать в договорные отношения между собой. Они отвергали всякое принуждение. Отдельная личность должна сделаться такой же свободной, самостоятельной, «самоуправляющейся», «автономной» B коммуне, как коммуна в том союзе, в той федерации коммун, в которую следует превратить существующее государство. Только сама она можеч «связать» себя договорными отношениями с другими членами коммуны, если сочтет это нужным.


Можно было бы не возражать против таких построений, еслй бы подобный строй мыслился как уель, к которой должна привести борьба и которая осуществится по завершении борьбы. Но прудонисты хотели достигнуть ее немедленно по свержении империи. Они не учитывали той силы сопротивления, которую развернут крупные собственники, они вообще слишком настроились на мысль о (<мирном перевороте», они не понимали, что успешно вести борьбу возможно лишь при условии сосредоточения, иентрализаиии революционных сил и что эта централизация недостижима без некоторого принуждения. Правда, иногда они говорили о «диктатуре», но эта диктатура наряду с другими рассуждениями приобретала у них расплывчатый, кроткий, пожалуй несколько идиллический характер.
Прудонисты были самыми широкими демократами, для которых в политике таинственный и неопределенный (<народ вообще» превращался в какого-то идола. По их воззрениям, (<народ» не только испытывает нужду и страдания, но и ясно видит пути избавления. Надо просто прислушаться к ero голосу ‒ и будет получена надежная программа безошибочных действий. Отсюда ‒ беззаботное. отношение к изучению, к исследованию действительности, к уразумению тех сил, которые в ней действуют, и того направления, в каком они ведут, или, короче, равнодушное отношение к теории, к науке, неоднокр атно отмечавшееся М арксом.
Любопытны в этом отношении признания Артура Арку. Вспоминая в своей «Народной истории Парижской коммуны» (есть русское издание), как выставили его кандидатуру в члены Коммуны, он пишет: «Я вообще враг символов веры (т. е. точно и отчетлиго формулированных теоретических положений), которые ничего не означают, которые всегда туманны и носят общий характер... Я думаю, что не кандидат должен излагать свои идеи и предлагать избирателям IIpHHHTb их, а избиратели должны выразить свою волю...»
Ему совершенно чуждо представление о единственно целесообразном соотношении между сознательным революционером и массой, которая пока еще стихийно идет к революции или стихийно же сделала первый шаг в революции. Он не понимает, что именно сознательность дает революционеру возмож-


















ность превратить стихийную революционность массы в сознательную революционность, что он должен быть акушером массовой революционной мысли и организатором планомерного революционного действия масс. Он боится вести массы, он в свою особенную заслугу ставит то обстоятельство, что ничего не подсказывает массе от себя и не указывает ей никакого направления. Широкий, расплывчатый, расслабляющий демократизм, граничащий с религиозным преклонением перед (<народом»-идолом.
Но любопытная вещь, почти всегда повторяющаяся в таких случаях: (~народ» обыкновенно высказывает то же самое и почти в тех же выражениях, как и раньше думал обращающийся к нему с вопросами. Он не замечает, что хитрит и своими вопросами просто подсказывает ответы.
Вот какое положение складывалось во Франции к концу 60-х годов. Пробуждающееся рабочее движение, все больше освобождающееся от прудонистских пеленок, все решительнее переходящее к энергичным формам классовой борьбы, чему не препятствовали слабость и раздробленность профессиональных организаций; а около него ‒ раздробленные группы и группки: решительно революционные якобинцы и бланкисты, чуждые особым классовым стремлениям пролетариата, едва схватывающие их, расплывчато демократические прудонисты, мелкобуржуазный социализм которых был отрицанием революционности и которые готовились тотчас по низвержении империи раздробить революционные силы между коммунами, почти не связанными друг с другом, и поскорее возвратить автономную личность в ее мелкобуржуазный уют. Идеи Маркса и Энгельса медленно прокладывали себе дорогу через Интернационал.
Группы и группки, интеллигентские кружки, трогательные мечтатели, социальные знахари, ‒ но ни одной политической партии, которая была бы революционной партией рабочего класса. Не было партии, которая слила бы научную мысль со стихийным движением в единую, широкую, организованную, планомерно направленную революционную силу.
Научный социалист не становится на колени перед рабочим классом. Он видит, что пролетариат состоит из различных групп и слоев. Одни из них еще не изх~или мелкобуржуазных‒

4 И. Степанов
49


ремесленных или крестьянских ‒ представлений и идеалов. другие, заняв вследствие исключительных и преходящих условий привилегированное положение, оторванное от массы, IIO- пали в плен к буржуазному обществу, самодовольно помышляя, что привилегии ‒ плод их личных заслуг и что буржуазнсе общество вознаградит всякую старательность, аккуратность и трудолюбие. Пусть же все, следуя их примеру, собственными силами выбиваются из своего положения.
Но коммунист видит, что это не весь рабочий класс. Более того: изучая действительность, экономику и ее развитие, он- убеждается, что необходимый и непредотвратимый рост крупного производства делает мелкобуржуазные идеалы бесчеловечными. Он убеждается, что, создавая при исключительном полонсении своего рода аристократию среди рабочего класса, экономическое развитие подкапывается под ее обособленное положение и в конце концов дает капиталисту возможность отобрать у нее все раньше сделанные уступки.
Так создаются растущие группы, широкие массы, которые освобождаются от мечтаний о возвращении светлых дней ремесла и от надежды выкарабкаться наверх своими обособленными усилиями. Их существование неотделимо от крупного производства. И условия существования для каждого из них изменяются лишь с изменением общих условий существования всех наемных рабочих крупного производства, с уничтожением капиталистической собственности.
Коммунист приглашает массу прислушиваться и приглядываться. Пусть сначала ему удастся убедить сравнительно небольшую группу. Он знает, что жизненный опыт докажет его правоту, что эта группа ‒ передовой отряд, за которым скоро пойдут другие, а потом пойдет целая армия.
Когда происходит революционное обострение противоречий, присущих капиталистическому обществу, масса с величайшей быстротой освобождается. 0Т мечтаний о возможности мирных успехов, достигаемых без борьбы. Все, что раньше говорил авангард социалистической революции, получает полное, быстрое, блестящее оправдание. Благодаря своей ясности, отчетливости, непреложной правильности, подтверждаемой всеми уроками революционной борьбы в развертывающейся револю-
60


цйи, революционное сознание, выработанное передовыми борцами пролетариата, делает широкие завоевания и среди ариотократии рабочего класса и даже среди полупролетарских, полу- ремесленных слоев.
Пусть мелкобуржуазныз элементы еще не вполне пролетаризовались, ‒ в яркоь. освещении резко заостренных классовых столкновений они начинают прозревать свое пролетарское будущее. Пусть аристократия рабочего класса вообще еще не утратила своего привилегированного положения, ‒ вся меха!
ника классовых отношений и направление их развития при экономическом развале, соп ровождающем всякую революцию, при вспышках революционной борьбы освещаются, как бенгальским огнем. Таким образом, передовой отряд рабочего класса, коммунистическая партия, строящая свою тактику на теоретическом познании действ.тельности, увлекает за собой не только пролетарские массы, но и промежуточные, межеумочные элементы. Понятно, почему все революции последнего времени, начиная с 1848 г., несут более яркий отпечаток рабочего класса, чем это соответствовало бы уровню экономического развития захваченных революцией стран и обособлению и отделению рабочего класса от буржуазии и мелкой буржуазии. В революционные периоды сознание самого- пролетариата в несколько месяцев проделывает такой громадный путь, на который в обычных застойных или медленно изменяющихся условиях, потребовались бы целые годы. коммунист все это учитывает.
Для коммуниста рабочий класс ‒ не -идол, требующий религиозного преклонения перед собой. Это ‒ совокупность групп и слоев, стоящих на различных ступенях своего обособления от буржуазного и мелкобуржуазного мира. Поэтому рабочие обладают различной степенью подготовленности к пониманию своего исключительного положения; впервые наблюдающегося, единственного во всей истории человечества,,и своих особых задач, никогда еще не выдвигавшихся ни в какую другую эпоху и требующих совершенно новых способов для своего разрешения.
Коммунист ‒ не демократ в том расплывчатом, сентиментальном смысле, как это понимали некоторые прудонисты. Он не боится помочь массам E том, чтобы они. осознали свое поло-


жение, и он дерзает думать, что, лишенные знаний, лишенные возможности научно постигнуть действительность и ход ее развития, они не способны указать безошибочные пути для подчинения этой действительности своим классовым целяь~. В своей «недемократичности» он идет очень далеко и осмеливается думать, что именно он способен указать стихийной революционности масс правильные пути. И ход революционной борьбы оправдывает его кажущееся самомнение: он, «недемократ», в коммунистической партии создает революционную демократию, а эта демократия своею борьбой, своим дальнейшим мнимым презрением к требованиям демократизма подготовляет почву для грядущей великой демократии, для единой мировой республики труда.
Но в конце 60-х годов во Франции не было такой социалистической партии, которая всю свою тактику построила бы на научных основах. Маркс и Энгельс, действуя через Интернационал, по необходимости медленно вели рабочий класс .передовых европейских стран в таком направлении. Во Франции вообще еще не было сколько-нибудь широкой политичеекой организации рабочего класса. Социальные мечтатели, утописты, знахари, шарлатаны, просто политические радикалы, фравистые ораторы, незадачливые интеллигенты все еще могли увиваться около рабочего класса, и он, еще не искушенный опытом классовой борьбы, ко всем прислушивался, за многими.meri. Он еще стоял на перепутье к обособлению от мелкой буржуазии, ‒ и невыработанным, неустойчивым, шатким оставался его душевный строй, не доработавшийся до пролетарской устойчивости, до классовой ясности и определенности.
Положительно курьезные фигуры могли в зто время пользоваться нопулярностью среди пролетарских и полупролетарских слоев. Все более охватываемые революционными настроениями, оии не всегда отличали революционную фразу от революционного дела, революционную позу от действитепьной революционности. Вот, например, Феликс Пиа, который впоследствии занял влиятельное положение среди членов Парижской коммуны. Его голову в глазах массы окружало сияние революции 1848 г., в которой он принимал участие, и позднейших преследований и гонений, которым он подвергался за свои революционные


выступления. Но по существу это был глубоко изломанный человек, у которого ни один шаг не обходился без фальшивого актерского жеста, «неудачник, французский мелодраматик четвертого ранга», как характеризовал его Маркс еще в конце 1868 г. Его специальностью были «страшные» тосты на революционных банкетах (обедах с речами). Так и в 1868 г. он подогрел свою популярность, предложив на одном собрании в Лондоне, ‒ что было совсем безопасно, ‒ формально приговорить императора Наполеона Ш к смертной казни. В начале 1870 г. он опять выступил с «тостом пуле», которая должна сразить Наполеона.
Эта шумиха, а также его возраст ‒ ему было 60 лет ‒ и даже внешность ‒ обрамлявшие его лицо седые кудри, которыми он картинно потряхивал, ‒ все это обеспечивало ему немалую популярность. Но в нем не было никакого внутреннего содержания. Свою пустоту он, человек с литературным талантом, прикрывал такими звонкими и совершенно скудоумными фразами, как, например, следующие, написанные в 1870 г.: «Будущее ‒ это народ. Это ‒ рабочий и студент, т. е. труд и учение. Студент ‒ молодежь буржуазии, рабочий‒ молодежь нации... Будущее ‒ это равенство бедного с богатым, раба с господином, рабочей платы с капиталом, человека с человеком. Это конец каст и классов». И никогда и нигде он не выражался отчетливее, никогда и нигде не обнаруживал хотя бы отдаленного понимания очередных задач, никогда не додумывался ни до чего, что можно было бы при всей снисходительности признать программными положениями. При всем том он корчил из себя прямого и верного продолжателя якобинцев и, прибегая к актерским позам и мрачно-трагическому «рычанию шопотом» (слова Маркса), успешно привлекал массы.
Или взять хотя бы даже Луи Блана. Нарастание революционной энергии в массах, содействуя оживлению воспоминаний о революции 1848 г., выдвигало и возвышало людей, которые сыграли тогда виднейшую роль и потом подвергались преследованиям и гонениям вместе с разбитым пролетариатом. Луи Блан ‒ инициатор и главный работник Люксембургской комиссии, которая с небывалою широтой поставила обсуждение положения рабочего класса. Луи Блан ‒ автор проектов,


которые были подхвачены, осуществлялись и искажались врагами рабочего класса и потому были использованы против него... Где ясе было тут разобраться, что неминуемость провала заключалась в самых проектах Луи Блана, одинаково противоречивых и несостоятельных с экономической и политической стороны? И где же тут было разобраться, что Луи Блан ‒ весь в прошлом, что из изгнания возвратился труп бывшего человека, мелочного, претенциозного, надутого самомнением и тщеславием, совершенно беспомощного перед лицом новой Франции, какой она сделалась за время его изгнания.
Таково-то было положение Франции, и в особенности Парижа, к началу 70-х годов. Сравнительно еще слабое развитие крупнопроизводственных форм; значительное распространение, перевес мелкобуржуазных форм вообще, ремесленных‒ в частности; едва начавшееся классовое обособление пролетариата; слабость, почти полное отсутствие классовых организаций экономической и в особенности политической борьбы; перекрещивающиеся, переиутывающиеся, пестрые, противоречивые, производящие полную сумятицу влияния политических радикалов, якобинцев, бланкистов, прудонистов с их планами то внезапных выпадов и захвата власти, то мирного обновления, то подчинения себе существующего государственного аппарата, то полного равнодушия ко всей политике, то централизованной диктагуры по образцу 1793 г., то немедленного растворения всего государства в рыхлом союзе коммун. И только с большой медленностью идеи Маркса и Энгельса при посредстве Интернационала пробивались к рабочему классу через мелкобуржуазную толщу.
Если учесть все это, не будет ничего удивительного, что пролетариат не сразу наложил на Парижскую коммуну отпечаток своих классовых стремлений. Поразительно, напротив, то обстоятельство, что, несмотря на все эти неблагоприятные условия, Коммуна все же превратилась в первую революцию рабоче:о класса.





ФРАНКО-ПРУССКАЯ ВОИНА
1Л КОНЕЦ ИМПЕРЦЫ

июне 1848 г. буржуазия раздавила пролетариат. К ее удивлению политические плоды победы достались не ей, а Луи Бонапарту. Тщетно либерализм призывал рабочих и вооруженному сопротивлению перевороту, который превратил Луи Бонапарта в Наполеона III. Слишком еще жгучи были восгоминания об июньских кровавых расправах. Пролетариат презрительно и молча смотрел, как бурн~уазия ввалилась в яму, которую она сама вырыла.
Со временем чувство мстительности сменилось прудонистским аполитизмом, мелкобуржуазным воздержанием от политики, в которой мелкай буржуа чувствовал себя совершзнно беспомощным. Бессилие либеральной буржуазии, за которой не было никакой боевой силы, устранение пролетариата от политики и слепые голосования крестьянства за (<порядок», а вместе с тем за Луи Бонапарта, маленького племянника своего ~едикого дяди, создали условия дл» того политического стро»,


который называется «цезаризмом» или «бонапартизмом». Его первоначальная опора ‒ «деклассированные», т. е. отбросы всех классов, авантюристы, проходимцы, продажные души, из которых формируются банды, осуществляющие переворот и возводящие к власти своего вожака, такого же проходимца, как они сами. В стремлении укрепиться новый властелин ищет опоры в армии: ухаживает за командным составом, раздает своим лакеям важнейшие должности, терпимо относится к растущей неописуемой продажности в армии и управлении, расценивает офицеров и чиновников не по их дарованию, а по их холопству, связывается с ними в общую шайку преступлениями и неизменным попустительством преступлениям.
Пока крестьянство видит в нем опору «порядка», его положение прочно. Но у него нет полной уверенности. Он не выдвинут никаким определенным классом и ни с каким классом не связан прямо и непосредственно; условием успешности переворота являлось политическое бессилие активных общественных сил, B момент переворота взаимно уравновешивавших и парализовавших друг друга. Поэтому, по временам ощущая под собой пустоту, он в тревоге за завтрашний день начинает заигрывать то с одним, то с другим классом, чтобы снискать их поддержку. Он то делает маленькие уступки рабочему классу, то вдруг поворачивает курс на либерализм. Но этими уступками он только приводит к мысли, что ero положение шаткое, и, никого не удовлетворяя, всех только раздразнивая произвольностью своих поворотов, повышает общую требовательность и вызывает презрение к своим явным заискиваниям. Фактический пленник финансовой буржуазии, создавая редкостные условия для так называемого (<первоначального накоплениями, не отделимого от грабежей, хищения, казнокрадства и тому подобных уголовных методов, он мнит себя независимым от всех классов, но тем более угнетает его сознание отрешенностй от всех реальных общественных сил.
А тут еще и крестьянство разочаровалось в своих ожиданиях. В голосовании за Бонапарта крестьянство выразило, между прочим, свое раздражение против временного правительства 1848 г., которое провело добавочный налог, падающий на крестьянство. Оно ждало, что Наполеон принесет облегче-


ние для крестьянской собственности. Вместо того начался~небывалый рост государственных расходов, подгоняемый теми паразитическими элементами, которые со всех сторон облепили государственный аппарат. Займы следовали за займами, усиливая р«ль финансовой буржуазии, проводившей эти займы, принося ей громадные барыши и различные дополнительные прибыли от спекулятивных афер, от дутых предприятий, осуществления которых она добивалась благодаря своему весу. На все это нехватало никаких средств. В одно первое десятилетие хозяйничанья Наполеона государственные расходы более чем удвоились. Средства добывались преимущественно косвенными налогами, в значительной доле падавшими на крестьянство. Оно начало открывать, что при Наполеоне ему сделалось не легче, а много труднее и что нужда все более запутывает его в тенетах ростовщиков, которым достается значительная часть доходов от крестьянского хозяйства.
Чтобы использовать для себя воспоминания о Первой империи, об империи Наполеона I, Луи Бонапарт стремился окружить свою империю блеском военных побед. Но все, что он делал в этом направлении, приносило конфуз и позор: участие в Крымской войне, неоднократные итальянские походы, в которых он то поддерживал объединительные стремления итальянцев, то становился на сторону папы, величайшего врага новой Италии, вызывали широкое негодование и в Италии и во Франции. Его внешняя политика приобретала вид не национальной политики, т. е. не политики, исходящей пз интересов господствующего в данное время класса, а чисто дииастической политики, определяемой в своих капризах и поворотах личным честолюбием и заботами о закреплении императорского трона за собой и своей семьей.
Конечно, финансовая буржуаз я и работавшие с нею поставщики и подрядчики извлекали из этих войн громадные барыши. Но это нисколько не примиряло с Наполеоном буржуазию в целом и в особенности те ее элементы, которые хотели извлекать прибыли не из авантюр, не из безумной спекуляции, а из более или менее регулярно~~, упорядоченной промышленности и торговли. Они видели. что надвигается неминуемое государственное банкротство, которое грозит им тяжелыми ударами.


В 1862 г. началась новая авантюра. Пользуясь тем, что Соединенные штаты Америки в это время были охвачены тяжелой и ожесточенной гражданской войной из-за уничтожения рабовладельческого хозяйства в южных плантациях, Наполеон решил подобрать к своим рукам Мексику. На запросы либеральной левой в палате депутатов министерство прямо лгало и отрицало всякие завоевательные намерения. А между тем 8 Мексике начала действовать французская армия, доведенная до 40 тыс. человек и требовавшая крупных расходов и постоянных подкреплений. Она натолкнулась на умелое и отчаянное сопротивление партизанских 'отрядов. Французские генералы отдали приказ никого не брать в плен и страшными расправами с мирным населением хотели сломить сопротивление, но достигли обратных результатов. С армией шел Максимилиан, ставленник Луи Бонапарта, объявивший себя мексиканским императором. Когда либеральные депутаты опять протестовали против этой авантюры, наполеоновский министр отвечал: «Мексиканская экспедиция ‒ величайшая идея царствования: Франция приобрела новую обширную страну для своих колоний». Поставщики и подрядчики превосходно зарабатывали на этой экспедиции. Палата подавляющим большинством отпустила треть миллиарда фраиков на продолжение «славного» дела.
Когда гражданская война в Америке закончилась победой северян, Соединенные штат>ы выступили на стороне Мексики. Французские войска убрались домой. В половине 1867 г. всеми покинутый, злополучный император Максимилиан был захвачен в плен и расстрелян как обыкновенный бунтовщик. Вся эта история дала Франции несколько тысяч убитых и искалеченных солдат и до миллиарда франков расходов, ‒ и ничего больше.
Неудача за неудачей, провал за провалом. В 1863 г. Франция явно начала исцеляться от политического паралича, охватившего ее после июньского кровопускания 1848 г. Мелкая буржуазия левела. На выборах 1863 г. она забаллотировала всех бонапартистских кандидатов и провела исключительно представителей оппозиции.
Так как два из них были избраны и в провинции, то они отказались от пари~кских полномочий. Потребовались допол-


нительные выборы. В феврале 1864 г. вышел манифест (воззвание), подписанный Толеном и 60 рабочими и предлагавший выставить самостоятельные рабочие кандидатуры, так как представители .либеральной оппозиции не могут выражать интересов рабочих.Толен не получил на выборах и полтысячи голосов, однако новая идея была заброшена в массы.
Некоторый поворот к либерализму, начавшийся в 1868 г., не заставил оппозицию сложить оружие. Использовав воэможность устраивать публичные собрания и прямее ставить вопросы в печати, она укрепилась и выдвинула более энергичных людей. Это ясно сказалось на выборах 1868 г., которые усилили оппозицию и ввели в палату нескольких открытых республиканцев, между прочим Рошфора, тогда политического радикала; впоследствии, под конец жизни, бонапартиста и нелепо шумли-' вого патриота-антисемита.
Чем ближе к 1870 г., тем явственнее чувствовалось дыхание надвигающейся революции.
В феврале 1870 г. парижские члены Интернационала адресо-. вались к Генеральному (общему) совету последнего с таким заявлением: «Каждый день можно ожидать самых серьезных
'I
событий, и чрезвычайно печально, что Генеральный совет уже давно не ведет деятельной переписки с теми,,кто будет поставлен во главе революционного движения... Мы постоянно и всюду должны быть готовы при самом начале приближающейся великой политической борьбы заменить нынешнюю организацию государств, которые рушатся среди безумия, преступлений и беспорядков, новым общественным строем, основанным на равенстве и справедливости».
с
° Варлек, который, познакомившись и сблизившись во время тюремного заключения с бланкистами, освободился от многого в своих прудонистских воззрениях, в начале марта 1870 г. писал: «Империя существует только по имени». Но ero тревожила мысль о неподготовленности к революции.
В конце 1869 г. он сообщал: «В наших (Интернационала ‒ ХХ. С.) собраниях мы почти единогласно признали, что мы еще не готовы для революции, что нам нужен еще год или, может быть, два для деятельной пропаганды посредством газеты, «убличных или частных собраний и организации рабочих

ду



]3арлен, рабочий-переплетчик. Член 1 Интернационала, член Парижской коммуны. Расс~прелян версальцами 28 мая 1871 г.
союзов; иначе мы не достигнем господства над положением и не можем быть уверены, что ре- ВОЛЮЦИЯ НЕ УСКОЛЬЗНЕТ от нас в пользу республиканцев - несоциа-
Ъ
ЛИСТОВ>>.
Клюзере, которому
иерез год с небольшим предстояло занять ответственную командную должность в Парижской коммуне, повидимому отвечая Варлену, писал: (<Вы правы, когда говорите, что мы непременно восторжествуем, если будем стремиться к успеху посредством организации. Но не будем упускать из виду, что задача организации сплоченность большинства, в целях действия. Конечно, не следует жертвовать нашими идеями политике, но было бы бедствием, если бы эти идеи оторвали нас от политики, хотя бы только временно... К тому дню (когда падет империя) мы должны быть готовы физически и нравственно. В зтот день выбор должен быть лишь между двумя решениями: мы или ничтожество. Париж будет наш, или Париж не будет существовать».
В империи видели уже труп: говорили только о том, что делать после ее близкого краха Она вызывала не страх, а презрение.
В Париже начались революционные манифестации, которых он не видел около двух десятков лет. В январе 1870 г. один из близких родичей императора, принц Петр Бонапарт, подло убил револьверным выстрелом некоего Виктора Нуара, явив-


шегося с вызовом,на
дуэль (это была одна
иэ тех дуэлей, которыми
по обычаям того времени нередко оканчивалась газетная перепалка). Похороны <уара превратились в громадную манифестацию,
в которой участвовало
до 200 тыс. человек. Затем все чаще по разным поводам начали
возникать никем не
подготовленные неожиданные манифестации,
на которых стали
слышаться возгласы:
ОДа здравствует республика!»
СтачэчнОЕ двиВсэниэ (Эранкель, Рабочий-ювелир, венгерец,. Член возрастало. В ()бене ~н~к~Рнационала, член ПаРижской коммуны. Ирисуэкден версальцлми к смерти, произошло новое кро- д,~сл
вавое столкновение со
стачечниками. Солдаты убили 14 и ранили 50 рабочих. Суды, угодливо оправдавшие Петра Бонапарта, неизменно выносили обвинительные приговоры эа участие в стачках, в Интернационале, в других организациях. Но это не устрашало, а лишь увеличивало ненависть к империи.
Все расползалось по швам. JIym Бонапарт решил прибегнуть к испытанному средству: к плебисциту, к опросу населения. Вопрос был поставлен так, что плебисцит с самого начала представлял ловушку: одобряет ли народ иэменения, внесенные в конституцию эа последние 10 лет1 А все иэменения были с либеральным уклоном.
Голосование (открытое, как вообще на плебисцитах), состоявшееся в мае 1870 г., дало 7 200 тыс. голосов за и 1 530 тыс. голосов npomue, в том числе 51 тыс. отрицательных голосов
61


дайа армия. Деревня и мелкие города все еще держались за Наполеона. Если бй 0Н чувствовал под собою опору в определенном общественном" классе, результаты голосования следовало бы признать для него блестящими. Но рост отрицательных голосов, в особенности в армии, являлся угрожающим признаком, в особенности в связи с политическим сдвигом, который все быстрее и шире охватывал Францию.
Наполеон обратился к средству, в котором ищут спасения все гибнущие, гнилые режимы, когда они начинают чувствовать, что почва под их ногами колеблется. Внешняя война, которая должна всех увлечь и объединить вокруг существую, щей власти, военный угар, блестящие победы, разгром противника, захваты,‒ и в результате империя сделается прочной как никогда, раздавит оппозицию, привяжет к себе армию.
В настоящее время не подлежит никакому сомнению, что для обеих стран, для Франции и Пруссии, для Наполеона и Бисмарка, война в одинаковой мере была наступательной и что обе стороны, не останавливаясь ни перед какими способами, равным образом старались довести свой конфликт до военного столкновения. Но, разумеется, каждая из сторон создавала такую обстановку, как будто она поставлена противником в положение необходимой самообороны. В этом отношении Бисмарк обнаружил, пожалуй, несколько большую беззастенчивость и ловкость рук, чем бонапартовские министры, ‒ но и только.
На первое время средство оказало ожидаемое действие. Французская буржуазия поверила бахвальству министров, которые утверждали, что «в армии все готово, до последней пуговицы солдата», а Пруссия к войне не готова. Она ожидала легкой военной прогулки и кричала: «3а Рейн! В Берлин!» За нею пошла мелкая буржуазия, обрабатываемая бонапартовскими агентами. Удалось создать «патриотический» подъем.
В 1868 г., когда уже ясно чувствовалась близость столкновения между Францией и Пруссией, на Брюссельском конгрессе Интернационала по предложению немцев был поставлен вопрос: «Какое положение должны занять рабочие в случае войны между державами?» В единогласно принятой съездом резолюции, между прочим, говорится: «Принимая во внимание, что социальный организм не может существовать в случае приоста-


бровки произвОдства на иэвестное время; что йоэтому проиэвО- дителям стоит лишь прекратить производство, и они сделают таким образом невозможными затеи личных и деспотических правительств... конгресс в особенности рекомендует трудящимся прекратить всякую работу в том случае, если в их странах вспыхнет война. Конгресс рассчитывает также на дух солидарности, одушевляющий рабочих всех стран, надеясь, что они окажут поддержку этой войне народов против войны».
При молодости и крайней слабости организаций, при зародышевом состоянии связей с рабочими массами во Франции (как и в Пруссии) не было сделано даже попытки протестовать против войны призывом к стачке. В Париже в противовес патриотическим манифестациям рабочие устроили несколько небольших манифестаций, проходивших с возгласами «Да здравствует мир1» и разгонявшихся ударами шашек городовых.
За несколько дней до начала войны парижские члены Интернационала обратились к германским рабочим с воззванием, в котором говорилось: «Германские братья, мы протестуем против войны, мы хотим мира, труда и свободы. Не слушайте подкупленных или холопских голосов, пытающихся обмануть вас относительно истинного настроения Франции. Оставайтесь глухи к бессмысленным провокациям, ибо война между нами была бы братоубийственной войной. Сохраняйте спокойствие, как это способен сделать, не нарушая своего достоинства, сильный и мужественный великий народ. Наше столкновение повлечет эа собой лишь усиление деспотизма по эту и по ту сторону Рейна» (т. е. во Франции и B Пруссии).
Берлинские члены Интернационала ответили, что они, чуждые всякой национальной вражде, (<только подчиняясь насилию, против своей воли» вступают в ряды банд, несущих нищету и разорение воюющим странам.
Уже общий характер этих обращений ясно показывал, что ни на той, ни на другой стороне не было и мысли об активном противодействии войне. В них ясно сказывалось сознание своего бессилия.
События покатились с ошеломляющей быстротой. 19 июля 1870 г. была объявлена война. Уже мобилизация французской армии, будто бы «давно готовой включительно до последней


пуговицы солдата», раскрыла всю бездарность и всю продажность империи. Ни вооружения, ни снабжения, ни планов, ни руководства, бестолковая суматоха, в которой генералы не могли найти своих полков, солдаты ‒ частей, и все смешивалось и перепутывалось. Досада, негодование, усталость, естественное недоверие к генералам. Прусская армия, быстро перейдя французскую границу, в сражениях 4 и 6 августа нанесла такие поражения, что Наполеон телеграфировал своей жене: «Все потеряно, постарайтесь удержаться в Парихсе».
7 августа пришлось сообщить Парижу о поражениях. На улицах появились возбужденные толпы. Прозвучало требованне республики. Министерство объявило осадное положение и, подобно всем обанкротившимся правительствам, оказывавшимся в таком положении, прибегло к клеветническим выдумкам. Особыми плакатами оно объявило, что все демонстрации подстр аиваются прусскими агентами.
Все же пришлось пойти на некоторые уступки и созвать на 9 августа палату депутатов. Стотысячная толпа ‒ ремесленники и рабочие из предместьев, буржуа ‒ окружила палату. Солдатам, выстроенным перед палатой, в особенности генералам и офицерам, кричали: «На границу!» Войска обнаруживали смущение.
Делегаты от толпы ворвались в палату и, окружив левых депутатов, потребовали, чтобы с империей было покончено. Но эти господа начинают действовать только тогда, когда старая власть уже устранена и когда остается только занять ее место. 9-го положение представлялось неясным. В следующие дни было уже поздно: правительство приняло свои меры и сумело протянуть еще почти месяц.
В 20-х числах французская армия понесла новые тяжелые поражения. 2 сентября главные силы этой армии, находившиеся под командованием маршала Мак-Магона, были окружены под Седаном и взяты в плен вместе с императором Луи Бонапартом.
Революционное движение, вылившееся на парижские улицы еше к вечеру 3 сентября, на следующий день сделалось широким и непреодолимым. Империя рухнула, как карточный домик; настроение армии было подавленное, лишавшее ее способности действовать. Депутаты, ставленники Наполеона, состав-














Й
И
И
О„ Я
~

~Ъ
а41
Ъ
Й






Мявшие не менее двух третей палаты, запуганные всем происшедшим, больше всего старались о том, чтобы их не заметили.
Национальные гвардейцы, вторгшиеся в палату, требовали не только немедленного низложения Наполеона, но и объявления республики. Депутаты левой колебались и медлили. Они хотели облечь переворот в законные формы, ‒ они хотели, чтобы он совершился с благословения бонапартистской палаты. А с другой сторойы, они торопливо распределяли между собой министерские портфели. Все шло так, как в Петрограде в февральские дни 1917 г.
В конце концов депутатов левой принудили отправиться в ратушу (городскую думу). Красные знамена были почти незаметны среди трехцветных знамен: первенствующую роль в сентябрьском перевороте захватила буржуазия со своей муниципальной гвардией, патриотическая, националистическая. Голоса рабочего класса не было слышно.
Пришедшие в думу (ратушу) депутаты левой уже подготовились. Они с большой помпой и самоуверенностью огласили составленный ими список членов нового министерства сплошь парижские депутаты, представители буржуазной оппозиции, ни одного революционного имени. Из толпы прозвучали имена Ледрю Роллена развалины, сохранившейся от 1848 г., Деле- клюза, Бланки. Гамбетта, член новоиспеченного правительства, легко отвел эти страшные имена, способные потревожить сон буржуазии, заявлением, что членами правительства могут быть только парижские депутаты. И толпа примирилась с установлением атого диковинного ценза, ограничившего допустимые кандидатуры в министры только депутатами, да притом еще исключительно парижскими депутатами. События 4 сентября направлялись людьми, которые стремились во что бы то ни стало придать перевороту внешний вид законности, преемственной связи с прежней законной властью. Это должно было послу.жить назиданием для рабочего класса, если бы он захотел создать революционную власть, представляющую полный разрыв с собственническими законами и властями.
Впрочем, делая маленькую уступку революционным слоям Парижа, в состав нового правительства ввели Рошфора. Это был просто крошечный красный бантик, пришпиленный
г
5 И. Степанов


к громадному трехцветному флагу. 51 октября, убедившис~ в своем полном бессилии, он вышел из состава правительства.
Жюль Фавр, Жюль CNMQH, Жюль Ферри, Кремье, Эммануил Араго, Гарнье Пажес ‒ таковы наиболее громкие имена в составе временного правительства, ‒ как на лодбфр, озлобленные ненавистники социализма. Некоторые из них сыграли позорную роль еще в революции 1848 г.: открывали, как Жюль Фавр, травлю против Луи Блана, стремясь поразить в его лице рабочий класс, расставляли ловушки, в которые в конце концов попали и сами. Все ‒ верные сторожевые псы собственности. Одному из них, блестящему адвокату, все тому же Фавру, надлежащее место было бы на скамье подсудимых. Этот поборник собственности и семьи в стремлении к богатству не остановился ни перед подделкою документов, ни перед двоеженством. Мильер, впоследствии коммунар, раскрыл его грязные и преступные проделки. Это не помешало Фавру и впоследствии играть влиятельнейшую политическую роль, а Мильер поплатился жизнью за свои разоблачения.
Из носителей громких новых, молодых имен в правительство вошел Гамбетта. Внешняя кипучесть, энергия и пламенность ораторских высгуплений сочетались в нем с безволием, с колебаниями, осуждавшими его на половинчатость, а позже превратившими в оппортуниста, все неудержимее катившегося направо.
Правительство было явно правительством nporrièâ рабочего класса, правительством буржуазного порядка, правительством против революции. Это сразу понял Делеклюз.
Встретив Артура Арку к вечеру того же 4 сентября, он сказал: «Мы пропали». Это видел и Арку. Но все они сознавали свое бессилие и бессилие рабочего класса.
Переворот 4 сентября прежде всего был патриотическим, оборонческим переворотом. «Теперь у всех нас одна задача: прогнать пруссаков». Это говорили и муниципальная гвардия, представлявшая буржуазию, и бланкисты вместе со своим вождем, которые превратились в самых пламенных оборонцев, и парижские члены Интернационала.
Арку, рассказывая о 4 сентября, пишет: «Солдаты регулярных войск открыто братались с народом. Но не надо было


по этому поводу предаваться иллюзиям. Тут не было нй революционного духа, ни даже патриотизма. Они надеялись только, что результатом падения империи будет конегг войны».
И в дальнейшем Арну неоднократно обдает своим оборонческим презрением и солдат, раздавленных бессмысленностью войны и бестолковостью ее ведения, вытекавшей то ли из бездарности, то ли из прямой измены командующих, и (<деревенщину», крестьянство, которое ничего так не жаждало, как немедленного мира.
При том уровне, которого тогда достигла в своем развитии классовая борьба, ни Арку и никто другой во Франции не способны были понять, что решительная оборона могла бы найти для себя небывало широкую опору при одном непременном условии: если бы она сделалась революционной обороной. Но направляющим центром революционной войны может сделаться только действительно революционная власть. Таким образом, революционная война предполагает, что совершился глубокий общественный переворот, переместивший власть в руки нового класса, революционизирующего все общественные отношения. Только при этом условии даже война, начатая предыдущим правительством как обычная династическая или захватническая война, может изменить свой характер, превратиться в классовую войну и тем самым вызвать к деятельности новые боевые силы. Прежних пассивных бойцов, которые шли на войну, как тупое стадо или просто подчиняясь насилию, голому принуждению, такая война может превратить в сознательных революционных борцов. Но, далее, революционная война предполагает полную перестройку всего военного аппарата, не исчерпывающуюся поверхностными изменениями, некоторой чисткой командного состава и т. д., а идущую вглубь, превращающую всю армию в орудие нового класса.
Сделавшись революционной, классовой, война способна была бы разлагать армии противника. Но превратить войну в революционную может только класс, который в своем развитии обособился, отрешился от старого общества, дошел до сознательного противопоставления ему, выдвинул совершенно ноBbIe задачи и цели. абсолютно не совместимые с господством


старого класса. А для того чтобы сделалось возможным раэло. жение революционной войной и неприятельских армий, необходимо, чтобы в их странах экономическое развитие уперлось непосредственно в революцию.
Но этого не было в данное время ни в Германии, ни во Франции. Во Франции даже члены Интернационала находили, что «сегодня у всех нас, т. е. у буржуа и у рабочих, одна задача: прогнать пруссаков».
Вся перемена 4 сентября исчерпалась сменою одного министерства другим, ‒ таким министерством, в оценке которого единодушны якобинец Делеклюэ и прудонист Арку: «Мы, т. е. революционный авангард рабочего класса, а вместе с тем и дело рабочего класса пропали». Где же видел Арку те силы, которые должны были внести пламенную энергию в массы3 Где была та новая идея, которая всколыхнула бы и замученных солдат и темную деревню3 Ту деревню, которая, до сих пор слепо следуя эа ничтожным племянником блестящего дяди, вдруг увидала только груды искалеченной крестьянской молодежи да грозящее разорение и ничего иного не могла ожидать от продолжения, от затяжки войны.
Раздражение Арку лучше всего показывает, что рабочий класс и прежде всего его идеологи еще не обособились от буржуаэного мира. Буржуазия не просто захвитила власть, она вела эа собой массы, подчинение ей было еще не только внешним, чисто вынужденным, но в не малой мере и внутренним, идеологическим.
Лиссагарэ, автор другой книги о Коммуне и сам участник Коммуны, рассказывает, что представители рабочих союзов и члены Интернационала 4 сентября отправили новое воззвание к германским рабочим, «эаклиная их воздержаться от участия в этой братоубийственной войне». И непосредственно следом эа этими строками он говорит: «Исполнив (отправкой воззвания.‒ И. С.) свой братский долг, французские рабочие всецело занялись обороной и потребовали от правительства, чтобы оно ее организовало».
От временного правительства требовали только одного: ~тобы оно было искренне республиканским правительством и чтобы оно было правительством национальной обороны.


«Республика» пока была общей, расплывчатой формулой. Пролетариат еще не выступал со своими классовыми требованиями, он еще не пытался по-своему определить характер республики, он считал это преждевременным, так как главная и пока единственная задача ‒ «прогнать пруссаков».
Поле действия без всякой борьбы было оставлено за представителями либеральной буржуазии... Им не хотели мешать, чтобы не повредить делу обороны.
4 сентября было делом «священного единения», «гражданского мира», «общенациональных задач», оттесняющих все классовые противоположности.





ОТ 4 СЕНТЯБРЯ ДО 8 ФЕВРАЛЯ

равительство называло себя «правительством национальной обороны» и устами Фавра не уставало повторять: «Мы не уступим ни одной пяди нашей земли, ни одного камня наших крепостей». Темперамент и ораторские громы Гамбетты придавали правительству вид величайшей активности.
Однако немногое изменилось в общих условиях. Старое правительство. ушло, но ушла только верхушка. Ставленники его остались. И меньше всего перемен произошло в армии. Везде и повсюду ‒ прежние генералы и офицеры, те самые, которые выдвинулись прислужничеством, которые не сумели создать армию и в войне вели ее от поражения к поражению.
4 сентября устранило бонапартистскую «головку», министерство, но везде оставило бонапартистов: и в гражданском управлении и в особенности на командных должностях.
Правительство делало вид, что оно готовится к самой отчаянной обороне. к войне до последней возможности, а в дей-


ствительности отправило Тьера к европейским дворам просить о посредничестве и через самого Фавра начало переговоры с Ьисмарком. Оно успокаивало, усыпляло народ, так как боялось его больше, чем внешнего врага, и хотело только выиграть время, чтобы в наиболее выгодных для себя условиях принять столкновение с внутренним врагом, который в своем патриотическом простодушии принимал патриотизм правительства за чистую монету.
Правительство уверяло, что Париж неприступен, и не принимало никаких действительных мер для усиления его укреплений. А ученик иезуитов генерал Трошю, поставленный во главе обороны и все время бахвалившийся, что он сумеет удержать парижские укрепления, в беседах с приятелями признавал: «Оборона Парижа была бы героическим безумием».
Правительство национальной обороны было правительством национального обмана.
Все шло попрежнему. В 20-х числах сентября Париж был облохсен неприятельской армией и отрезан от провинций. В начале октября сдались неприятелю крепости Туль и Страсбург.
Между тем революционные элементы Парижа, ремесленники и рабочие предместьев Сент-Антуан, Тампль, Бельвиль, Монмартр, Гренель и т. д., успели создать «самочинную» органиэацию, которая для тогдашнего уровня жономического развития была тем же, чем в русских революциях 1905 и 1917 гг. были советы рабочих депутатов. Это был Центральный республиканский комитет 20 округов, на которые разделялся тогдашний Париж.
Через ремесленников пролетариат связывался с остальным населением. В нем еще не было сознания своей особенной исторической роли ‒ быть авангардом и вождем в революции, которая должна преобразовать весь общественный строй. Он шел на буксире за другими классами общества и, убежденный, что единственная задача момента ‒ «прогнать пруссаков» обща для него со всей нацией, еще менее способен был противопоставить себя остальным классам. Поэтому Центральный комитет возник не как классовая организация, не из выборов рабочим
I
классом, а как демократическая органиэация ‒ иэ всеобщего голосования,





Центральный комитет сформировался из представителей окружных (районных) наблюдательных комитетов, по ~åT~ðå делегата от каждого, и таким образом составился из 80 членов. Наблюдательные комитеты были избраны по округам прямым голосованием на общих собраниях жителей каждого округа.
В .их задачу входила передача требований граждан администрации. а в особенности контроль за действиями окружных служащих, в частности мэров (районных городских старшин) и их помощников, назначенных правительством и сразу вызвавших недоверие и своей личностью и нежеланием считаться с требованиями масс.
Буржуазия, в особенности в предместьях, держалась в стороне от народных собраний: ее интересы были достаточно представлены и надежно ограждены временным правительством. Поэтому Центральный комитет был организацией, где скорее всего мог бы пробиться голос рабочего класса.
Он собирался в помещении на улице Кордери, куда уже раньше перебрались парижское отделение Интернационала и общее представительство профессиональных союзов. Эти три организации, называвшиеся для краткости одним словом «Кордери», нередко действовали совместно. Центральный комитет сохранял постоянную связь с составившими ero округами, а те в свою очередь тесно были связаны с клубами кварталов и улиц. Таким образом, Центральный комитет завершал организацию революционных и социалистических элементов Парижа.
Уже вечером 4 сентября Кордери обратилась к правительству с требованием, чтобы мобилизуемой национальной (народной) гвардии было предоставлено право самой выбрать командующих взамен офицеров, назначавшихся сверху и вызывавших основательное недоверие.
К половине сентября Центральный комитет предложил правительству провести ряд мер, которые подготовили бы Париж к близкой осаде. Он требовал немедленно взять на учет и экспроприировать все съестные припасы и предметы первой необходимости, привлечь к этому делу особые комиссии, избираемые жителями по кварталам, и выдать владельцам отобранных припасов расписки, гарантирующие расплату по окончании войны. «Необходимо распределять съестные запасы среди


всех жителей Парижа
при помощи карточек,
которые будут выдаваться им в каждом
округе соразмерно:
i) количеству ~ членов
семьи каждого гражданина; 2) количеству
съестных припасов, взятых на учет указанными
комиссиями, и 3) предположению о наивозможно большей продолжительности осады.
Кроме того, муниципалитеты («районные думы» отдельных округов) обязаны обеспечить
каждому гражданину и
его семье необходимое
помещение».
Валлес. Член I Интернационала, член
реди сорока подпи- Парижской коммуны и комиссии насей под этими требова- родного просвещенил. Был гаочно приговорен версальцами к смертной казни.
ниями одиннадцать принадлежат позднейшим
членам Коммуны: Клюзере, Жоаннару, Лефрансе, Ш. Лонге, Бенуа Малону, Ранвье, Вальяну, Валлесу, Пенди и т. д. Здесь же стоит подпись Мильера.
Правительство не приняло этих мер они нарушали священную свободу торговли, они представляли вторжение в собственнические права.
«Во время осады прусской армией конина превратилась для масс населения в лакомство. Поедали кошек, собак и крыс. Женщины в мороз или при сильном дожде целыми часами стояли в очередях, дожидаясь жалкого пайка. Вместо хлеба иногда выдавали какие-то отвратительные черные лепешки, от которых воротило с души. А в это самое время ресторанная жизнь дупла так, как в мирное время: посетители первоклассных заве-


дений не замечали никаких перемен в своем привычном столе. Хозяину одного из таких ресторанов его посетители поднесли впоследствии громадную золотую медаль, на которой за подписями этих господ значится, что, собираясь у него во время осады Парижа, они ни разу не заметили, что обедают в городе с двумя миллионами осажденных». В числе подписавшихся‒ Э. Ренан, Т. Готье, Э. Гонкур, крупные имена французской литературы.
Вот как правительство подготовило Париж к обороне! Кордери скоро открыла, что правительство не способно и не хочет организовать оборону, что от него нельзя ждать серьезных мер в этом направлении. Значит, его необходимо устранить и заменить революционным, действительно патриотическим правительством. До пруссаков можно добраться только одним способом: предварительно устранив фальшивое «правительство национальной обороны». Значит, надо захватить ратушу и отсюда провозгласить новое правительство, как это сделало теперешнее.
Кордери выражала то. что начинало волновать массы. Такие настроения выдвигали в первые ряды бланкистов.
Сами настроенные патриотически до последней степени, они хотели использовать патриотические настроения для захвата власти, чтобы затем воспользоваться ею для организации действительной обороны.
Первая попытка была сделана 8 октября, но она была расстроена в самом начале.
К концу октября возбуждение Парижа достигло точки кипения. Еще в сентябре все надежды сосредоточились на генерале Базене ‒ одном из «героев» мексиканской экспедиции, который с 160-тысячной армией был заперт в крепости Мец. Правительство подогревало эти надежды, время от времени сообщая о «блестящих вылазках славного генерала», не изменявших общего положения. Даже Феликс Пиа почувствовал правду и 27 октября в своей газете «Битва» напечатал, что в действительности Базен готовится к сдаче Меца и что его адъютант уже прислан в Версаль (под Парижем), чтобы ускорить заключение мира. Правительство обиженно опровергло оба сообщения как злостную выдумку, подсказанную пруссаками, и призвало на


голову Пиа «возмездие общественного мнения». Уличный сброд разгромил редакцию газеты и расправился бы с самим Пиа, если бы он не успел скрыться.
29 октября парижане из правительственных сообщений узнали, что один город, Бурже, отбит у пруссаков. Им уже казалось, что это начало перелома в войне.
Но тем тяжелее были впечатления 31 октября. В один день‒ три ошеломляющих сообщения, которые раскрывали лживость правительства и разбивали последние надежды: Базен сдался со всей армией, Бурже отбит пруссаками, приехал Тьер, который должен заключить перемирие с пруссаками и договориться о сдаче Парижа.
Через какой-нибудь час по расклейке сообщений толпа переполнила площадь перед думой, а затем ворвалась и в самую думу. От захваченных членов правительства требуют объяснений. Они путаются и путают. Проносятся крики: «Долой Трошю!» (поставленного во главе вооруженных сил), «Долой перемирие!» И уже здесьраздавались возгласы: «Да здравствует Коммуна!»
Феликса Пиа, который случайно оказался в толпе, насильно вталкивают в думу. Он сопротивляется, заявляет, что может войти в думу только как выборный, но не насильственным путем. Этот революционер фразы, BTOT якобинец на словах хочет совершить переворот «законными способами»: положение еще шаткое, исход выступления неизвестен.
В думе толпа разбилась по разным залам, и в каждом зале началось составление списков нового правительства. Воцарилась полная суматоха. В борьбе имен, кружков, групп сказалась полная раздробленность революционного и социалистического движения и отсутствие организации, которая своей борьбой и агитацией в предыдущие годы превратилась бы в передовой отряд, в признанного вождя радикальной мелкой буржуазии Парижа.
Сторонники и члены арестованного правительства использовали склоку среди руководителей восстания, а также страх прудонистов и обывателей перед такими революционными именами, как, например, Бланки, вошедший в списки нового <р>- вительства.


Часть из руководителей восстания поверила обещаниям немедленно назначить коммунальные выборы и даже выборы нового временного правительства. В ближайшие дни эти обее
щания были нагло нарушены, но 31 октября они достигли своей цели: успокоили часть вожаков и внесли колебания в их ряды. К вечеру удалось подобрать вооруженные силы, которые разогнали все сборища и тем закончили попытку 31 октября.
Вопреки обещаниям, правительство издало приказ об аресте виднейших участников демонстрации и тем освободилось от наиболее энергичных противников. В приказе об аресте была пущена гнусная клевета: приказ уверял, будто полиция получила доказательства, что преследуемые подкуплены наполеоновской полицией и что 31 октября ‒ бонапартистская махинация. Хотя члены Интернационала не принимали заметного участия в движении, правительство хотело йспользовать старинные подозрения радикалов, будто парижское отделение Интернационала находится в какой-то связи с наполеоновским правительством.
4 и 7 ноября состоялись выборы мэров (районных городских голов по 20 округам) всеобщим голосованием. Результаты их были отрицанием попытки 31 октября. Прошли почти сплошь правительственные кандидаты, рьяные охранители буржуазного порядка. Таковыми же оказались и помощники мэров. Правда, в предместьях прошли четыре решительных революционера: Делеклюз, Ранвье, Мильер, Флуранс. Но их устранили упомянутыми выше приказами об аресте и заменили правительственными назначенцами. Прошло всего несколько социалистов прудонистской окраски да 4 ‒ 5 революционеров. К тому же мэры с помощниками служили только для декорации и не играли никакой роли. Напротив, на самый влиятельный пост общепарижского мэра был назначен Жюль Ферри, член правительства. Командующим национальной гвардии правительство сделало Клемана Тома, в 1848 г. расстреливавшего восставших рабочих.
Парижское октябрьское выступление нашло отголосок в Марселе, Тулузе и Сент-Этьене, которые и в период Коммуны последовали за Парижем. Но и там движение было быстро подавлено.


И самом характере движения лежал источник ero неуда~й. Правительство могло его бить его же оружием. Главная, общая цель, перед которой должны стушеваться все частные задачи, борьба с пруссаками, их изгнание. Об этом неустанно твердили газеты и журналы Бланки, Делеклюза, Вермореля, Пиа, к атому же призывали собрания на улице Кордери, в округах и в клубах. Но мелкая буржуазия, следуя за этими лозунгами, решила, что преступно осложнять положение правительства обороны излишней подозрительностью и придирчивой критикой. Она подвергла разгрому редакцию газеты Пиа, она срывала воззвания, обвиняющие правительство в медлительности, она, поколебавшись, 31 октября опять стала на сторону правительства и затем усилила его своими голосованиями. А ведь это был момент, когда, по позднейшим признаниям Жюля Ферри, «парижское население все, сверху донизу. было враждебно к нам (правительству) настроено. Все находили, что мы заслужили того, чтобы нас устранили».
Но так было утром. А к вечеру радикализм испарился, и мелкие буржуа решили: «Не будем устраивать мятежей на глазах у врага. Долой фанатиков!»
И начали верить правительственной лжи, будто все волнения вызываются то ли агентами Бонапартов, то ли агентами Пруссии.
Потребовалось еще много времени и много тягостных, кровавых опытов, пока парижские массы не убедились, что правительство только делает вид, будто оно помышляет об обороне, а в действительности без борьбы сдает врагу все позиции.
Еще в октябре начались сражения парижан с прусской армией, которая все теснее сжимала Париж. Но военный губернатор Парижа Трошю каждый раз предпринимал наступление с ничтожными силами. Если же они добивались некоторого успеха, то поддержки не появлялось, и пункт, захваченный с великими жертвами, приходилось оставлять.
Серьезную боевую силу могла бы дать Парижу национальная гвардия. С началом осады промышленность была совершенно парализована, заводы и мастерские закрылись. Ремесленники и рабочие устремились в национальную гвардию, где они получали хотя бы кусок хлеба: им уплачивалось по 1 /~ фр.


(около 55 коп. на довоенные деньги) в день. При господствовавших патриотических настроениях небольшой подготовки было бы достаточно для того, чтобы создать хорошую армию в 300‒ 400 тыс. человек, способную оказать отчаянное сопротивление и причинить громадный урон осаждающим.
Начались сборы на снабжение артиллерией. Батальоны соперничали между собою, чтобы превзойти друг друга по количеству орудий. Но хотя в Париже былии материалы, и мастера, и все цриспособления для этого дела, правительство не торопилось с отливкой орудий. Оно, памятуя о 1848 г., с большими опасениями смотрело на эту силу, которая могла выступить против буржуазии, и вооружало ее нехотя и недостаточно. Генеральный совет Интернационала уже 9 сентября указал, что (<правительство унаследовало не только развалины империи, но и ее боязнь рабочего класса».
У «идиота и солдафона» Трошю, как характеризовал его Бланки, были свои политические соображения, которыми определялась его военная стратегия. Наступательные действия против неприятеля он предпринимал только для виду, только уступая требованиям национальной гвардии. Он не придавал им серьезного значения, во-первых, потому, что хотя и кричал о неприступности Парижа, однако с самого начала признавал оборону Парижа безнадежным «героическим безумием»; вовторых, для наступательных действий пришлось бы создатьи организовать «вооруженный народ», а всякие военные успехи повышали бы в национальной гвардии сознание своей силы. Но этого-то Трошю, подобно всем членам временного правительства, боялся больше всего: он, как и все политические вожди буржуазии, страшился вооруженного народа больше, чем пруссаков.
Этим определилась тактика правительства. Национальную гвардию, которая вследствие страшной безработицы превратилась в вооруженную силу рабочего класса и полупролетаризированных ремесленников, не оставляли без дела. Но ей давали такие дела, которые, не имея никакого смысла, не приводя ни к каким результатам, до бесконечности изнуряли ее, выматывали душу, истощали терпение, разряжали ее ряды, требовали больших жертв.


Многими сутками сотни и тысячи гвардейцев бессменно В «О. лод и дождь стояли на караулах, ожидая появления неприятеля, который так и не показывался; а другие сотни и тысячи в то же время изнывали в бездействии, и никто не указывал им на необходимость сменить изнуренных товарищей. Когда же предпринимались выступления, они совершались при таких условиях, как будто их главной целью было подвести революционные батальоны под огонь неприятеля и породить сознание своего бессилия.
Предоставив жителям продовольствоваться, как они знают, главным образом, на началах «свободной торговли», правительство ограничивалось пассивным сопротивлением неприятелю ‒ верный способ дотянуть до того момента, когда голод убьет воинственные настроения и заставит помышлять о сдаче. Правительство попрежнему уверяло, что о прекращении борьбы, об уступках неприятелю не может быть речи, но про себя оно решило, что война окончена, что необходим быстрейший мир, что можно пойти на значительные уступки Пруссии.‒ только бы развязать руки внутри.
28 ноября Трошю возвестил, что предстоит крупное дело. Генерал Дюкро, на которого было возложено командование наступлением, заявил: «Я приношу клятву перед важи, перед всем народом, что Париж увидит меня либо убитым, либо побеэ
дителем. Я, может быть, паду, но не отступлю».
Произошла обычная история. Выступив, открыли, что ничего не готово для наступления, не навели 'даже мостов. Потеряли целый день в ожидании, дав неприятелю понять, какая операция предстоит. Он принял надлежащие меры, Ожесточенное сражение ‒ и в результате Дюкро въехал в Париж во главе отступающих, потеряв в этом бесплодном деле 8 тыс. убитыми и ранеными из 50 тыс., принимавших участие в сражении, и из 100 тыс. всех выступивших из Парижа.
21 декабря ‒ такое же дело. Сначала успех, захват позиции у неприятеля, мужественная ее оборона без всякой поддержки, без всяких подкреплений, а потом приказ: оставить позицию, она ни к чему.
Регулярная армия, солдаты после каждого такого сражения все больше падали духом; среди них все чаще слышались


возгласы: «Да здравствует Mmp!» А национальную гвардиЮ все больше охватывали подозрения против генералов, против правительства. Бомбардировка города. время от времени открывавшаяся пруссаками, порождала энергичные, боевые настроения в парижских массах.
6 января 1871 г. Центральный комитет выпустил воззвание, в котором обрисовывалось сложившееся полонсение. «Исполнило ли свой долг правительство, взявшее на себя дело национальной обороны1 Нет. Своей медлительностью, своей ыерешигельностью, своим бездействием люди, которые нами управляют, привели нас на край гибели. Они не сумели ни управлять, ни сражаться. Люди умирают от холода и чуть ли не от голода. Бесцельные вылазки, бесплодные кровопролитные сражения, повторные неудачи... Правительство себя показало, оно нас губит. Продолжение такого порядка вещей ‒ это капитуляция».
Да, капитуляция, т. е. полный отказ от борьбы, согласие принять условия неприятеля, была уже решена. Трошю уже в конце декабря заявил, что новые выступления невозможны. В половине января все члены правительства увидали, что тянуть дольше нельзя. 18 января, собрав мэров, правительство обрисовало безвыходность положения. Мэры, зная настроение национальной гвардии и населения вообще, высказали свои сомнения. Вместо того чтобы с самого начала прямо и честно обрисовать обстановку, вместо того чтобы, в особенности теперь, открыто сказать национальной гвардии о полной безнадежности обороны, Трошю решил дать ей новый кровав .й урок и тем повернуть ее настроение.
19 января Трошю предпринял новую обширную операцию с 84 тыс. человек. Войска с боем захватили все намеченные позиции. Генералы не распорядились об-их закреплении. Прусская армия двинулась в контратаку, но, встретив решительное сопротивление, остановилась. Трошю отдал приказ отступать. Между тем из 150 орудий всего 30 были пущены в дело, а из 84 тыс. бойцов в сражение была введена едва половина; потери убитыми и ранеными не превысили 3 тыс.
Отступление и все дело приобретали вид какого-то кровавого издевательства. Впоследствии один армейский полковник
80


~ М~ ' ~ъЭ
о ° ~ ° О ~ С> Й Й- ~
~ю Ф
~ 12 Ф ~ '~
lI. Степан<~в


открыто признал, к .каким целям стремилось командование:
-«Мы немножко пообщипдем национальную гвардию, так как она этого хочет». Вели не на сражение, а на бойню.
На этот раз от правительства отпали многие из тех, кто поддержал его 31 октября. Республиканский союз ‒ организация, охватывавшая самые разношерстные элементы.‒ 22 января опубликовал воззвание, приглашая Париж всеобщим голосованием избрать 200 граждан, которые возьмут на себя управление и оборону. В тот же день была сделана попытка захвата ратуши. Движение, с самого начала лишенное однородности и внутренней спайки, совершенно распалось, когда распространились известия о двух маленьких переменах.
Первой переменой была отставка Трошю. Вместо него военным губернатором назначили бонапартистского генерала Винуа. Хотя не было никаких оснований считать эту перемену выигрышем, мелкие буржуа почувствовали себя победителями: Трошю убран, ‒ чего же лучше3 Чего еще требовать от правительства1
Другую перемену в настроения внесла весть об освобождении из тюрьмы Флуранса, революционера 1848 r. Буржуазия, которая сначала сочувственно отнеслась к требованиям Республиканского союза, теперь в ужасе отшатнулась: социалисты возвращаются, они подчиняют себе движение, воскресает 1848 год с его ужасами!
Прудонист полковник Ланглуа, который со своим отрядом утром был за захват ратуши, к вечеру стал на сторону правительства, отражая, таким образом, общие шатания мелкой буржуазии.
Ничтожные силы двинулись к ратуше, и послушные правительству национальные гвардейцы из провинции, а также солдаты беспощадно расстреляли их, открыв пальбу без всякого предупреждения. Перед ратушей пало до 30 человек убитыми и р анеными.
27 января прусские осадные орудия замолчали. 28 января были опубликованы основные условия подписанного правительством соглашения с Пруссией: перемирие на 15 дней; немедленно созывается Национальное собрание для утверждения условий капитуляции; военные действия прекращаются во всей


Франции; форты Парижа немедленно передаются неприятелю; все солдаты в Парихсе, за исключением одной дивизии, и:прибывшие из провинции национальные гвардейцы . (мобили) разоружаются (пария~окая национальная гвардия сохранила оружие, так как правительство все равно оказалось бы бессильным провести разоружение); в течение 15 дней Париж уплачивает контрибуцию в 2~0 млн. фр. (75 млн. руб. на довоенные русские деньги).
29 января на парижских фортах уже развевались германекие флаги.
Казалось, с Парижем все было кончено.





С НАЧАЛА ФЕВРАЛЯ ДО 18 МАРТА

8
февраля в Париже и во всей Франции состоялись выборы
в Национальное собрание.
При составлении кандидатских списков еще раз сказалась вся раздробленность, а вместе с тем и бессилие революционного и социалистического движения в Париже. Избирателям предлагали голосовать не за определенную программу m, не за тот или иной выдержанный способ ведения революционной борьбы, а за отдельных известных лиц, выдвинувшихся в прежние десятилетия или в последнее время. В одном и том же списке стояли кандидаты, которые положительно ни в чем не могли бы договориться между собою.
По чисто случайным, кружковым и групповым соображениям в списки вносились одни лица и исключались другие. Революционным массам Парижа приходилось делать выбор между несколькими списками и 43 именами.
Парижские массы были стихийно революционны. Выборы


протекали в условиях, при которых массы могли до известной степени выразить эту стихийную революционность, но при кОторых ничего не делалось для превращения ее в революционное сознание.
Кордери пошла на выборы с расплывчатыми лозунгами, под которыми могла бы подписаться всякая сообразительная буржуазная партия, так как ни к чему определенному, за исключением, пожалуй, вопроса о сохранении республиканской формы, они не обязывали: «Необходимо, чтобы среди людей, стоящих у власти, были рабочие», «Воспрещается кому бы то ни оыло перерешать вопрос о республике; необходимо отстаивать участие рабочих в правительстве, уничтожение господства групповых интересов в политике и феодализма в промышленности».
Париж решительно высказался против «правительства национальной обороны». Из его членов проскочил только один‒ жюль Фавр. Париж избрал Гамбетту, но не потому, что последний был членом правительства, а как раз потому, что он в противоположность остальным членащ серьезно относился к делу обороны и на этой почве стал во враждебные отношения к правительству.
пая IacTb социалистических EaH~H~aToB ‒ слесарц
г
токари, портные, столяры и т. д., известные только в своем тее;.- f ном кругу, ‒ не прошла. Удалось провести в Национальное собрание двух членов Интернационала: Малона и Толена, из которых второй вскоре предал Паринс; прошли также Мильер и прудонист Ланглуа.
Наибольшее количество голосов получил Луи Блан. Радикальная мелкая буржуазия и рабочие голосовали за его прошлое, буржуазия ‒ за его настоящее.
Виктор Гюго, поэт, непримиримый враг империи, изгнанник за все время ее существования, и Гарибальди, герой-борец за демократическое, республиканское объединение Италии, не были политическими кандидатурами в точном значении этого слова, это были почетные кандидатуры.
Прошли также Делеклюз и Феликс Пиа, а Бланки был забаллотирован.
При всей пестроте исхода выборов в Париже они ясно сказали одно: против правительства, за республику.
86


Но результаты выборов в провинции были ошеломляющие для Парижа. Даже крупные города дали победу членам временного правительства. Там совершенно не понимали того, что делается в Париже., Верили правительственной клевете, будто 31 октября и 22 января прусские агенты, подняв мятеж, хотели открыть ворота Парижа для неприятельской армии; рассказы'- вали, будто национальная гвардия неизменно обращалась в бегство перед неприятелем.
Деревня решительно высказалась против войны и за мир всякой ценой. С августа 1870 г. наборы потребовали до 700 тыс. человек; в германский плен попало более 250 тыс., убитые и раненые составили несколько десятков тысяч, под ружьем оставалось всего 350 тыс. Из деревни неоднократно брали ополченцев, теперь предстоял призыв запасных. Где же конец?
«Республика ‒ 3a войну. Долой республику! В Париже бесчинствуют социалисты, враги собственности, сторонники раздела. Голосуйте за противников республики и Парижа!»
Из 750 членов Национального собрания, созванного в Бордо, так как Париж был окружен неприятельской армией, не менее 450 человек были монархист.'., яростные враги республики, сторонники Бурбонов, Орлеанов и Бонапартов. Тьер был избран в 23 департаментах (губерниях), ведь он добился перемирия и вел переговоры о мире. Пигмей, он корчил из себя великого человека и был велик только в своей жестокости и беспощадности, в которых отражал жестокость и беспощадность эксплоататоров, охваченных страхом за свое господство.
Маркс характеризовал этого «отвратительного выродка» в следующих суровых, но заслуженных выражениях: «Мастер мелкого государственного плутовства, виртуоз вероломства и измены, артист в низких военных хитростях, коварных уловках и обманах парламентской борьбы партий; всегда готовый раздуть революцию, когда он отстранен от власти, и потопить ее в крови, как только ему снова удастся получить власть в свои руки; человек с классовыми предрассудками вместо убеждений, с тщеславием вместо сердца, одинаковс подлый как в своей частной жизни, таус H 8 своей общественной деятельнОсти»,


Идол деревни, видевшей в нем лучший оплот против «разде- листов>, каковыми представлялись ей социалисты, îí сделался главою правительства. В его министерство вошли представители самой черной буржуазной реакции, откровенные сторонники Орлеанов и Бурбонов, ‒ Жюль Фавр, Жюль Симон, Никар, члены предыдущего правительства, которые обманывали Париж и превратили оборону в кровавое издевательство над национальной гвардией.
Первые же заседания Национального собрания в Ьордо ознаменовались дикими сценами, в которых нашла себе выряжение тупая ненависть к Парижу. Гарибальди под уиолн~канье большинства собрания сложил свои полномочия. Через некоторое время так нсе выпроводили Виктора 1'юго. В своей мстительности, в своей ненависти к революционному и республиканскому Парижу собрание поставило вопрос о том, чтобы вообще не возвращаться в Париж и, таким образом, лишить его звания столицы. Грубые выходки, прямая провокация, низкие оскорбления перемешивались с булавочными уколами и держали парижское массы в состоянии растущего возбуждения.
1 марта пруссаки вступили в Париж и заняли район между рекой Сеной, площадью Согласия и предместьем Сент-Оноре. Национальное собрание, подгоняемое Тьером, работало быстро, чтобы развязать себе руки и затем все силы направить на подчинение Парижа. Оно утвердило условия мира с Пруссией, захват Эльзас-Лотавингии Германией, уплату 5 млрд. фр. (около 2 млрд. рублей на довоенные деньги), передачу пруссакам западных укреплений Парижа и западных департаментов (губерний) Франции впредь до выполнения последнею условий мирного договора. По упорным настояниям Тьера, который хотел непосредственно руководить усмирением Парижа, Н ациональное собрание постановило перебраться в Версаль (16 ‒ 19 километров от Парижа).
Парихс ‒ не буржуа, а ремесленники, рабочие и мелкие служащие ‒ попрежнему голодал. Уверяли, что в Париже нет продовольствия. В действительности оно было. В марте, когда власть перешла к Коммуне, скоро удалось разыскать огромные запасы муки, зерна, картофеля, риса, солонины. Из этих запасов, ‒ хотя правительство многое погноило,‒


Первая с>праэиаии еизппы «Сын ою|иаи Дюшени».
Фрак ци л, дерэки, в руках 7'ьера: «И вотп,~т ~~ экой у ааставютпь призиигль»


продовольствовалась национальная гвардия в течение двуу месяцев существования Коммуны.
Под градом ударов, сыпавшихся на Париж, национальная гвардия создала новую организацию. Вследствие продолжающейся безработицы жалкое вознаграждение национального гвардейца в 1~~2 фр. превратилось в единственный источник существования для ремесленников и рабочих. Та же безработица, раскрывая всю пустоту прудонистских рецептов, сближала ремесленников с рабочими, соответствующим образом воздействовала на весь их душевный уклад, роднила ero с пролетарской психикой. Верный буржуазный инстинкт подсказывал Тьеру и всему Национальному собранию, что наиболее опасный для них враг не прусская армия, а парижская национальная гвардия.
Еще в феврале были устроены собрания национальных гвардейцев. Их всколыхнули первые же провокационные выступления Национального собрания. Они увидали необходимость теснее связать батальоны национальной гвардии, чтобы в случае нужды дать отпор врагам республиканского Парижа.
Уже в конце февраля неоформленная организация начала действовать. Передавая пруссакам часть Парижа, правительОТВо удивительным образом «позабыло», что B этом районе стоят 400 орудий национальной гвардии. Неприятель неизбежно овладел бы ими, так же как он уже захватил 12 тыс. ружеи, которые во-время не убрали по такой же «небрежности». Не исключается возможность. что в этом не было случайности и халатности: для правительства это могло послужить ловким способом разоружения Парижа. Во всяком случае таково было убеждение национальной гвардии.
Извещенные об опасности, батальоны бросились к орудия~ и развезли их по своим округам и кварталам. В этом деле они нашли поддержку у солдат регулярной армии.
3 марта состоялось собрание представителей 200 батальонов национальной гвардии. Оно приняло устав республиканской федерации (объединения) национальной гвардии. Вот важнейшие пункты устава: (~Республика, являясь единственным правительством права и справедливости, стоит выше всеоб~iero голосования, которое само создано республикой». Н ациональная


гвардия заявляла, таким образом, что монархическое по своему большинству Национальное собрание не должно посягать на республиканскую форму. В дальнейшем говорится: «Национальная гвардия имеет абсолютное право назначать всех. своих начальников и увольнять их, как только они лишатся доверия тех, кто их избрал». По предложению Варлена, собрание постановило, что начальники всех рангов должны подвергнуться немедленному переизбранию. Во главе всей организации становился Центральный комитет, составленный из делегатов, по три от каждого округа, избираемых на собраниях всех национальных гвардейцев округа.
В ближайшие дни к этой организации присоединилось 215 из общего количества 270 батальонов, на которые разделялась вся национальная гвардия Парижа. Вне организации остались батальоны буржуазных районов, так как вообще буржуазия держалась в стороне от революционных и демократических собр аний.
Центральный комитет национальной гвардии превратился для своего времени в то, чем были советы рабочих и солдатских депутатов в России в 1905 и 1917 гг. Добровольное устранение буржуазии повело к тому, что, несмотря на свое «демократическое» происхождение, почти из всенародного голосования, Центральный комитет оказался все же приближением к классовой организации, хотя бы и смутной, расплывчатой, слабо отграниченной от сопредельных общественных классов и групп. Как приближение к классовой организации он стоял выше позднейшей Коммуны, для которой своими постановлениями и действиями прокладывал путь.
Орель де-Паладин, генерал паркетных полов, бонапартист, постоянно готовый к кровавым расправам с безоружным населением, еще ранее был назначен главнокомандующим национальной гвардии. Конечно, он остался на своем посту и после постановления 3 марта. Прибыв в Париж, он вызвал начальников батальонов. Явилось всего тридцать. Орель предложил им немедленно очистить национальную гвардию от вредных элементов. Центральный комитет ответил призывом организовать батальонные собрания и советы легионов.
В начале марта правительство начало обработку провинции


против Парижа. Газеты кричали, что город охвачен пожарами и грабежами, что в нем воцарились бандиты, преступники, вырвавшиеся из тюрем. 4 марта, т. е. -Непосредственно после того как национальная гвардия стала организовываться, в Бордо было получено известие, что в Париже восстание и что Винуа, губернатор Парижа оттеснен восставшими на левый берег реки Сены. Депутаты, отправленные в Париж для проверки слухов, телеграфировали, что Париж «совершенно спокоек». Но министр внутренних дел, выражая мнение всего правительства, сказал: «Спокойствие показное, пора действовать».
Против лжи и клеветы Париж был безоружен. Винуа, объявив в столице осадное положение, прекратил издание шести республиканских газет, которые говорили слишком громко и прямо и из которых четыре расходились в количестве до 200 тыс. экземпляров каждая. Если бы Центральным комитетом руково'дила определенная социалистическая партия с выработанной программой, - e последовательно революционной тактикой, с разветвлениями хотя бы в крупнейших городах провинции, ее сторонники, несмотря на значительную отрезанность от Парижа осадой, все же сумели бы разобраться в парижских событиях и могли бы повести борьбу с завываниями и запугиваниями контрреволюции. Но Центральный комитет был чисто парижской организацией, возникшей внезапно, ничем и никак не связанной с провинцией. Он был одинок.
К половине марта у правительства назрело решение арестовать Центральный комитет. Но добраться до него можно было только через национальную гвардию. А она представляла вооруженную силу, далеко ' превышавшую все, чем в данное время располагало правительство.
Национальное собрание новыми постановлениями подлило масла в огонь.
На время войны была установлена отсрочка платежей по векселям (мораторий); пока торговля и IIpoMbIIIIJIBHHocTb OcTB- вались парализованными, всякие платежи были невозможны. Хотя осада Парижа только во много раз ухудшила положение, однако Национальное собрание постановило, что векселя, срок которым истек между 13 августа и 13 ноября, подлежат оплате через два дня, 13 марта, с начетом процентов. Это означало, что


тысячи и десятки тысяч «арижских торговцев и ремесленных мастеров сделаются банкротами. Действительно, за 4 дня, с 13 по 17 марта, было опротестовано полтораста тысяч векселей.
Полная приостановка всех дел, наступившая с осадой Парижа, вынудила в качестве оощей меры отсрочку взимания наемной платы за квартиры и комнаты с.1 октября 1870 г. Теперь мир был заключен, и домовладельцы готовились взыскать плату разом за две четверти года, по апрель. (В Париже квартирная плата обычно взимается по четвертям года.) Тщетно Мильер умолял Национальное собрание решить этот страшный вопрос, приняв во внимание экономическое положение Парижа. Собрание собственников, к тому же обозленных на республиканский и революционный Париж, было беспощадно. 17 марта предстояло уплатить просроченное или же убирагься из квартир. Эта мера отдавала во власть домовладельцев до 300 тыс. человек, не только рабочих и мелкую буржуазию, но в значительНой степени и среднюю буржуазию. Вместе с прекращением отсрочек по векселям она восстанавливала против Национального собрания самые разнообразные элементы, до буржуазии включительно.
Жестокий удар готовился и против национальной гвардии; Национальное собрание уже постановило, что 1~~2 фр. будут впредь выдаваться только тем гвардейцам, которые станут об этом просить. Вскоре должно было последовать уничтожение всякой платы за службу в национальной гвардии: наиболее верное, безошибочное средство для того, чтобы вытолкнуть из нее всех, для кого труд ‒ единственный источник существования, и превратить ее в чисто буржуазное учреждение, в полицейский аппарат для подавления угнетенных, эксплоатируемых. Это было безошибочное средство для того, чтобы десятки тысяч безработных сделались жертвою голода.
Возможно, что провокационные выходки Н ационального собрания поддерживали и усиливали оборонческие настроения Парижа. Это собрание «деревенщины», это монархическое собрание заключило мир, не испроэовав всех возможных средств борьбы. Оно признало войну законченной, хотя решительных сражений, казалось, и не было: командующие просто сдавали армии и крепости. Парижу казалось, что, сбросив генералов-
94


изменников, низвергнув правительство обманщиков, ~pzpppp словами «национальная оборона» пр]икрывало капитуляци~> перед неприятелем, можно с надеждой на успех воэобновить войну, опираясь на 300 ‒ 400 тысяч национальной гвардии Парижа и на части Франции, еще не поддавшиеся малодушию.
Но эти настроения все больше углубляли разрыв между Па. рижем и регулярной армией. Солдаты, измученные этой бессмысленной и безалаберной войной, в которой они чувствовали себя на каждом шагу преданными и проданными, не желали ничего, кроме мира. Париж, поддаваясь воспоминаниям о революционной Франции конца XVIII в., которая вела победоносную борьбу с целой Европой, презирал эту -тупую пассивность и не старался скрывать своих чувств. Противники Парижа умело подошли к армии. Солдату втолковали, что единственная помеха миру ‒ это бездельники, которые, не желая работать, раздули национальную гвардию, и что они же своими октябрьскими и январскими выступлениями мешали организации обороны. Солдаты кричали национальным гвардейцам: «Тридцать су!» (1%> франка ‒ '«полтинник»). Те B свою очередь отвечали солдатам оскорблениями.
Клин между национальной гвардией и солдатами вбивался все глубже. В некоторых манифестациях и при увозе орудий солдаты на моменты захватывались общим настроением толпы и начинали брататься с нею, но затем все шло попрежнему.
Расходясь по деревням, демобилиэуемые рассказывали, что обезумевший Париж хочет окончательно погубить Францию и обрушить на нее ужасы новой войны.
Солдаты и деревня так и считали: успех восстания B Париже ‒ это не мир, а война.
Выбор был прост: эа Национальное собрание и против Парижа.
В этом громадное отличие парижского движения от русской революции 1917 г. Своей классовой борьбой против войны передовой отряд пролетариата, большевистская партия, достиг того, что уже Февральский переворот 1917 г. был для рабочих и солдат переворотом, направленным против войны. В борьбе за влияние на массы буржуазия благодаря содействию меньшевиков и эсеров на короткое время заняла господствующее


положение. Но героической работой большевики вырвали массы из-под ее влияния. Классовое обособление пролетариата ~» рука об руку с борьбой против войны и через солдат тесно сплачивало его с деревней. Ясная и отчетливая постановка классовых задач в революции в свою очередь все теснее связывала борьбу за пролетарские интересы с борьбой за деревенские интересы, борьбу против капиталистической собственности с борьбой против помещичьей собственности. Борьба против войны вырастала в борьбу за целостную социалистическую программу H -превращала массы деревенского населения, а следовательно, и армию в боевых союзников рабочего класса. От февраля‒ марта движение неудержимо шло к октябрю.
Все это исключалось уровнем экономического развития тогдашней Франции.


Провозглашение Коммуны на плои~ади Ратуши






18 МАРТА.
ЦЕ НТРАЛЬ Н ЫИ КОМИТЕТ
. равительство
подготовляло удар против: национальной
7 И. Степанов
гвардии.
Для ареста Центрального комитета у него не было сил. В его распоряжении было не более 40 тыс. солдат, которых еще яе успели надлежащим образом обработать.
Впоследствии сам Тьер рассказывал, что его осаждали биржевые спекулянты, требуя покончить с революционным. Парижем, представлявшим постоянную угрозу «порядку». Они говорили: «Не следует упускать такой момент; стоит поэквртвовать какими-нибфдь пятью-десятью тысячами. человек, ‒. и воризонт прояснится, дела поправятся». Они откровенно требовали человеческих жертв своему богу ‒ спекуляции.
i7 марта Тьер решил действовать: генералы в течение ночи должны были собрать войска и на рассвете двинуться на Монмартр-и Бельвиль, чтобы внезапным нападением овладеть орудиями национальной гвардии и увезти их. Начальники


буржуазных батальонов национальной гвардии, запрошеннь|е министром внутренних дел, заявили, что нельзя рассчитывать на их содействие. Их оставили в покое. Действия Тьера раздражали и буржуазию.
К утру 18 марта на улицах Парижа была расклеена прокламация за подписями Тьера и министров. Прокламация первым делом указывала на Центральный комитет национальной гвардии как на главного виновника всей разрухи. Он был назван «анонимной» (т. е. без имен), «тайной» организацией, хотя в действительности заседал совершенно открыто и имена его членов легко было бы усгановить во всякое время.
Указав на застой в делах, прокламация говорила, что они не оживятся, пока «люди беспорядка» будут удернсивать у себя «орудия, похищенные у государства», ‒ в действительности отлитые за счет добровольных сборов среди парижан, в особенности среди рабочих и ремесленников, и увезенные от вступающих пруссаков. «В ваших собственных интересах, в интересах вашего города и всей Франции правительство решилось действовать; виновные, которые домогались учредить правительство, будут преданы обыкновенным судам», т. е. без всякого снисхождения будут отданы на расправу военным судам. «Необходимо добиться какою бы то ни было ценою, не теряя ни одного дня,
I
чтобы порядок ‒ условие вашего благосостояния ‒ восстановлен был вполне, немедленно и ненарушимо».
.Ранним утром наскоро набранные отряды солдат ‒ без ранцев, без припасов ‒ направились во все стороны, где были' расположены намеченные к захвату орудия. Никто не ожидал нападения. Слабые караулы гвардейцев были расставлены в немногих пунктах. Солдаты и жандармы, разогнав и частью перебив их, кое-где уже приступили к увозу орудий. Но второпях ничего не было подготовлено: пришлось посылать за лошадьми и упряжками. Время уходило.
° Перед лавками уже собирались женщины и вытягивались в очереди. Они принимали самое горячее участие еще в увозе пушек от пруссаков. Теперь, как и тогда, они бросились к солдатам и начали их усовещивать. К ним присоединились дети и национальные гвардейцы. Все напирали на растерянных сол; дат, совершенно сбитых с толку, не видевших смысла всего. этого
98.


дела. По сигналам тревогй национальная гвардия вькьшала на улицу. Натиск произвел свое действие: сначала в одном месте, а потом и в других солдаты повернули ру~ья прикладащи вверх, показывая, что они не будут стрелять, и арестовали своих офицеров, не успевших бежать. Так был задержан и генерал Леконт; командовавший на Монмартре и возбуждавший страстную ненависть в солдатах своими угрозами.
Ранее наступления полдня окончательно определился исход операции: полное поражение на всех пунктах; национальная гвардия сохранила все свои пушки, за исключением трех-цяти, некоторые воинские части, перемешавшись и побратавшись с толпой, совершенно вышли из повиновения своим генералам; Других, смущенных и подавленных бессмысленностью совершившегося, удалось вывести из Парижа.
Кроме Леконта, толпа захватила генерала Клемана Тома;
/
предшественника Орель де-Паладина в ксмандовании нацио; калькой гвардией. Этого июньского (1848 г.) убийцу узнали, когда он осматривал одну из баррикад, к достройке:. которых приступили предместья. Национальные гвардейцы с трудом защищали его от ярости толпы, как генерала Леконта ‒, от ярости солдат, ~которым раньше, когда они отказались стрелять в парижан, он грозил: «Ваша песенка спета». Обоих пленников отвели на улицу Розье и заперли в помещении комитета этой улицы. Ожесточенная толпа, в особенности солдаты, добрева; лись немедленной расправы. Национальные гвардейцы долго с напряжением всех сил оттесняли толпу. Но, наконец, растущий напор их опрокинул. Толпа вывела Клемана Тома и Леконта в узкий палисадник. Раздались выстрелы. Кто застрелил гене-,. ралов, так и осталось неизвестным. Всего вероятнее, что rоидаты. Центральный комитет узнал о происшествии только на другой день.
Орель де-Паладин сделал попытку пробить сбор s централь; ных кварталах и пригласить буржуа присоединиться к войскам для (<восстановления законного порядка и спасения реопублики от анархиио. Тьер в свою очередь обратился с прокламацией к национальной гвардии. «Распространяют неленые,елухи, ‒. говорится в прокламации, ‒ будто правительство подготовляет переворот. Оно' хотело и хочет только одного: покончить

. '89


с мятежным комитетович, члецй которого являются поборниками коммунистических идей; они хотят предать Париж грабежу и уготовить Франции могилу».
Желанных результатов не получилось. Там, где Орель деПаладин рассчитывал собрать 15 ‒ 20 тыс. человек, явилось всего каких-нибудь пять сотен. Буржуа вообще. предпочитают, чтобы за них дрались другие. А в данное время они еще не были на стороне Тьера, ‒ скорее напротив.
Правительству оставалось только как можно быстрее бежйть из столицы.
Тьер изменил план. Он решил оставить Париж и вывести из него всю армию, чтобы потом, усилив и. восстановив ее против мятежников, задушить последних-действиями извне. Во время Великой французской революции-такой- план задумывали жи~ рондисты против парижской «черни», - поддерживавшей якобинцев; при начале февральской-революций 1848 r. caM Тьер предлагал его королю Луи-Филиппу,- и, наконец, в австрийской революции 1848 г. контрреволюция успешно применила его против Яраги и Вены,. Теперь никто не препятствовал Тьеру испытывать его на -Париже.
Солдаты, уходившие-'за Тьером из Парижа в Версаль, представляли не войско, а беспорядочную, недисциплинированную толну. Один из ближайших друзей- и - доверенных Тьера так описывал отступление: «Двигавшиеся - беспорядочные банды, подгоняемые жандармерией, представляли все, что еще оставалось от французской. армии. По мере наступления ночи громад. ное человеческое 'стадо начинает-все больше. упрямиться. Благодаря какому чуду эти люди с наглыми физиономиями и бунтовским видом не вернулись ооратно, расстреляв предварительно перед возвращением в-Ilapu~ экипажи,‒ которые увозили правительспгво? На флангах колонн, подавляя бешенство B душе, ехали униженные и негодующие офицеры, делая вид; что не слышат непристойных ругательств. Они чувствовали, что вся. кое их строгое действие поведет к открытому возмуи~ению. Они довольствовались только стараниями не норывать ту слабую нить, которая еще: держала в относительной дисциплине их ко- MaggM, охваченные злыми замыслами».
Достаточно было небольшоге-телчка,~ничтожного нажима. со


стороны парижан, чтобы задержать всех солдат в цариже, привлечь их на свою сторону. Опыт русской революции пока. зал, что регулярная армия в таких случаях ждет инициативы со стороны, хочетп, чтобы ее оторвали от правительства, быстро поворачивается против золотопогонников, но не берет на себя дочина, дожидается его со стороны революции.
Париж упустил этот критический момент. Он дал правительству увести солдат. Он дал Тьеру и всему правительству возможность бежать из Парижа. Более того, в следующие дни он оставил Версаль в полном покое, не преследовал бежавших, дал им время для усиления и воссоздания армии, для того чтобы подлой и низкой травлей восстановить ее против парижан. Вместо того чтобы нападать и преследовать, он ждал, когда противник, оправившись и подготовившись, нападет на него.
К ночи Ы марта министры бежали; никому не пришла в голову мысль помешать их бегству, задержать их. Единственной властью в Париже сделался Центральный комитет, ‒ как и в предыдущие дни фактически он остЖался единственной силой, распоряжения которой стала бы выполнять национальная гвардия.
18 марта в Париже получилось, примерно, такое положение, как в России с первых дней марта 1917 r., когда железно, дорожники не пускали поездов с Родзянко, Гучковым, Львовым и Романовыми, не получив на то согласия только что возниищего Петроградского совета рабочих депутатов.
Среди членов Центрального комитета не было ни одного., который принадлежал бы к составу господствующих классов. Это были большей частью представители мелкой буржуазии: лавочники, торговые комиссионеры, служащие, переплетчики, повара и т. д. Реже ‒ представители рабочего класса, как, например, рудокоп из Крезо. Центральный комитет был выражффием боевого союза радикальной мелкой буржуазии и пролетариата с громадным преобладанием первой.
Это было естественно, В этом ‒ источник силы и влияния комитета, превращавший era в совет депутатов революционной части Парижа.
Но члены этого комитета ‒ люди, «чуждые всем партиям, да в большинстве случаев и политике» до того времени (<засе-
g9l


давшие разве на семейном илн' на своем батальонном совете». ~рну говорил: «Все эти граждане, выбранные частичными выборами сввих рот или батальонов, были известны только тем небольшим группам, делегатамй которых они являлись. Я как журналйст по профессии, принимавший участие в движении, имел уже многоч'исленные связи 'со всеми социалистическими и- революционными партийными организациями и потому знал ;иодей; однако даже мне были известны едва пять-шесть имен из тех. которыми подписаны первые прокламации Центрального комитета».
Положение было бы лучше, если бы в комитете составилось котя небольшое ядро людей с отчетливой программо~~, онирающейся на переворот, подготовляющей к перевороту, к захвату политической власти. Когда обстоятельства отдали бы власть в-руки Центрального комитета, это ядрО стало бы действовать быстро, энергично и уверенно. Стихийные настроения масс оно претворяло бы в революционное сознание и в революционнь1е действия:и, освещая своей сознательностью путь борьбы, организуя ее, превратилось бы, чуждое нерешительности и колебаний, в руководителя масс, предохраняющего их от расточения сил.
Но предыдущая история, достигнутый уровень экономического развития и классовой борьбы не выдвинули такого ядра, Не Центральный комитет и не позднейшая Коммуна вели за собой массы, а, напротив, массы своей стихийной революционностью все более заставляли эти учреждения считаться с логикоф классовой борьбы и выпрямляли линию их поведения.
Центральный коМитет не -; ни к -власти, Он хотел только отстаивать «законные права Парижае и ~',мотрел на себя как на-силу-исключительно обороиаи®.~~~~~®.
Революция пришла совершенно внезапно,:и столь же внезапно место, занятое властью, оказалось пустым. Кто-нибудь должен был занять его, как-говорит Арку, «во избежание больших неечастий и ужасных-катаатрофю, т. е. 'опять-таки с чисто предохранительными, а не революционными целями.
Толпа окружала ратушу. Она, йамятуя о прежних революциях, ожидала, что отсюда будет провозглашено новое .правн-

169


тельство. Члены Центрального комитета в течение нескольких часов колебались. Уже близко к полуночи они поодиночке начали приходить в ратушу испуганные и нерешительные, как говорит Лиссагарэ. Их первым заявлением было: «Никто не уполномочил нас управлять».
Они забывали, что не могло бы совершиться ни одной реврлюции, если бы новая революционная власть ожидала, чтобы ей в конституционном порядке были даны полномочия на управление. «Полномочна» или (<неполномочна» революционная власть, ‒ это решается только успехом или неуспехом революции. А в данном случае члены Центрального комитета как бы просили извинения за то, что они заняли место, оставленное -правительством.
Перед своим бегством министры назначили главнокомандующим национальной гвардии полковника Ланглуа, члена Ин-тернационала и .прудониста, того самого, воззрения которого с утра до вечера 22 января претерпели такой полный переворот. Больше всего и прежде всего он был политически беспринципным карьеристом. Явившись в Центральный комитет, он объявил о своем назначении. Ему ответили, что национальная гвардия сама изберет своих начальников. Ланглуа возразил, что существует только одна законная власть ‒ Национальное собрание, но оно никогда не признает ничего, исходящего «от комитета мятежников». Ланглуа освистали и выпроводили.
,Центральный комитет назначил главнокомандующим национальной гвардии бывшего морского офицера Люлье. Проблесками ума он произвел на Центральный комитет известное впечатление. Да и выбирать командующих было не из кого. Оценивая его роль, невозможно сказать, чем определялось его поведение: беспросыпным ли пьянством или же -трусливым стремлением «застраховать» себя со стороны Версаля.
Первые же его действия, или, точнее, бездействие, показали, что от него нечего ждать. Солдат все еще выводили из Парижа. Ничтожной демонстрации, чисто показательного противодействия со стороны национальной гвардии было бы достаточно..для того, чтобы лишить Тьера этой силы и удержать ее в Париже.
Люлье не ударил палец о палец и оставил все ворота.от.крытыми. Хуже того: когда национальная гвардия по собствен-




Фому почину задерживала уходивших солдат и в особеняоств офицеров, Люлье являлся на место и добивался их беспрепятственного пропуска. Он ничего не сделал для того, чтобы захватить укрепления, господствующие над Парижем, и дал время версальцам, оправившись, занять их значительными силами., Особенно роковое значение для Парижа получила утрата. форта Мон-Валерьен. Люлье положился на слово коменданта- версальца, что гарнизон будет соблюдать полный нейтралитет, и не выгнал несколько десятков солдат, первоначально занимавших форт.
На следующий день, 19 марта, в Центральном комитете, царила прежняя нерешительность и боязнь революционных. действий, Отдельные члены высказывались за немедленный походна Версаль, разгон Национального собрания, эа опрос, Франции посредством новых выборов. Дюваль предложил захватить министров, замешкавшихся в Париже, и требовал удержать солдат, которых еще не успели вывести из Парижа. Но это ‒ одинокие голоса, которые заглушила буря протестов.
Правительство не скрывало своего отношения к совершившемуся, Еще к ночи 18 марта, когда несколько «примирителей» попытались притти к соглашению с оставшимся в Париже Яюлемфавром, он первым делом спросил: «Верно ли, что гене.ралы Леконт и Тома расстреляны?» Получив утвердительный 'ответ, он резко сказал Мильеру и другим: «С убийцами не.разговаривают!»
19 марта правительственная газета так сообщала о событиях предыдущего дня: «Правительство сделало все для примирения. Какой-то комитет, называющий себя Центральным, хладнокровно убил генералов Клемана Тома и Леконта. Кто члены этого комитета? Коммунисты, бонапартисты, пруссаки, Яерете вы на себя ответственность за их убийство?»
Несмотря на вызывающее поведение бежавшего правитель. ства и начатую им кампанию наглой лжи, Центральный комитет все еще чувствовал смущение и нерешительность. Члены его, оооравшись, «избегают высказываться о павшем правительстве»; Главной их мыслью было ‒ как можно быстрее освободиться от положения, в которое их поставили непредвиденные ij%4t


события, Утром 19 марта была расклеена следующая прокла мация за подписью комитета:
«Национальным гвардейцам Парижа. Граждане, вы упол. номочили нас организовать защиту Парижа и ваших прав. С помощью вашего великодушного мужества и замечательного
Ъ
хладнокровия мы изгнали правительство, которое нам изменяло, В данный момент наши полномочия выполнены, и мы возвращаем их Вам, потому что не стремимся занять место тех, кого только что ниспровергло движение народа. Итак, готовьтесь K выборам и совершите их немедленно, а нам B вознаграждение дайте то, R чему мы постоянно стремились: видеть, как вы уста™ новите истинную республику. В ожидании этого (т. е. до выборов) мы продолжаем именем народа занимать ратушу».
° ~
таковы были настроения подавляющего большинства комитета. Утром 19 марта, открывая его заседание, Эдуард Моро говорил; «Я того мнения, что нам не следовало заседать в ратуше (т. е. становиться у власти),.но, раз мы уже здесь, необходимо возможно .быстрее выяснить Пария~у положение и произвести выборы в кратчайший срок»;
В тот же день в вечернем заседании Бурсье,- возражая на очень умеренные:предложения, сказал: «Здесь:,заговорили о социальной революции..:-Я заявляю,. что, мьг не уполномочены совершить.‒ ее».: Сочувственные возгласы .поддержали его,, как будто когда-либо и кому-нибудь' даются «полномочия» на; какой-либо..переворот. и на какую 'би, то'.ни .было революцию, Продолжая, Бурсье протестовал против-. всяких помышлений о переменах в 'политическом строе республики: «Наша задача проще, она исчерпывается выборами»'.;
В 1870 г. Мильер ставил в печати вопрос о.том,. что делать .в случае успешного восстания в Париже','и. отвечалнадо. будет учредить революционную. диктатуру народа с;цен~гром, в ратуше; Париж будет при этом отображением всей Франции.
Переворот совершился, и 19 марта Мильер говорил на'заседании Центрального коМитета: «Используйте движение. возможно лучше и не бойтесь:удовольствоваться малым: однй устуйка служит средством' добыть.:другую. Я заклинаю вас Уступать место собранию депутатов и маров Парижа, Ваше доверие не будет обмануто».
: И.э


К нему присоединился Малон: «Национальное собрание не станет ничего слушать, пока Центральный комитет буде»озяином Парижа. Напротив, если Париж вернется к своим гакониым представитпелям, через них мы можем получить и муниципальный совет (думу), и выборы национальной гвардии, и game
ю
уничтожение закона о векселях...о
Значит переворот должен был получить помазание «законности» от мэров и депутатов Парижа, которые могли бы установить видимую преемственность с бежавшей «законной» властью, объявившей Парижу беспощадную войну. Следовательно, дело шло уже не о том, чтобы комитет, дождавшись выборов, передал полномочия новым парижским представителям, а о том, чтобы немедленно уступить место депутатам и мэрам Парижа. Центральный комитет всеми силами искал щели, которая позволила бы ему ускользнуть из ратуши и по ряду мостков возвратить Париж к «законной власти».
Комитет решил вступить в переговоры с мэрами и отправил к ним Варлена, Моро, Журда и Арнольда. Преобладающее настроение, с которым они встретились у мэров, выразилось в словах: «Мы не вступим в сношения с Центральным комитетом. В Париже существует только одна законная власть‒ собрание мэров», собрание мэров, частью попросту назначенных правительством и в большинстве являющихся агентами правительства. С своей стороны они обещали только одно: приложить все усилия, чтобы добиться от правительства назначения городских выборов в кратчайший срок.
Луи Блан, депутат Парижа, присутствовавший при переговорах, обрушился на делегатов Центрального комитета с ругательствами: «Вы восстали против свободно. избранного Национального собрания. Мы, законные уполномоченные," не можем пойти на объединение с бунтовщиками, не хотим, казаться вашими пособниками в глазах Франции».
Стороны не пришли к соглашению. Утром 20 марта появилась афиша Центрального комитета, назначавшего городские выборы на 22 марта. В особом воззвании комитет говорил: «Мы, облеченные полномочиями, давившими нас своей ужасной ответственностью, мы выполнили их без колебаний, без страха. Теперь, достигнув цели, мы говорим народу: вот полножочия,


Воззвание Центрального rîìèòå~ïà пациональной гвардии о со~ni»iuu
рсволюционного прави~пелъс~ива 19 марта 18TI г.


доверенные нам тобою. Неизвестные несколько дней тому назад, ьщ неизвестными возвратимся в твои ряды и покажем правящим, что можно, высоко держа голову, спуститься по ступеням. твоей ратуши с увере»»остью встретить внизу пожатие твоей честной и могучей руки».
1Яэры и депутаты Парижа внесл» в Национальное собрание предложение относительно некотофых перемен:в организации городского управления Пар»жа. Тфошю под радостное завывание собрания выступил с исступЛенными ругательствами против «жалких злодеев», «коноводов гражданоквй войны, которые во. время осады раз дебятЬ едва не впустили неприятеля в Иа-. риж». Но .правительству надо было выиграть время, и палата признала парижские предложения неотложными.
В том же заседании, по предложен»ю министра внутрещиих дел Пикара, постановлено распространить осадное положение на весь.депаутамент, в котором находится Париж.
На следующий день часть мэров и депутатов обратилась к населению с:прокламацией Изображая дело так, как будто бы Нациоцальнав собрание удовлетворило все желания парижан, они предлагали не. и;гти на.выборы, к которым их призы-. вали незаконно, не имея Hà это никакого права. В тот.же:день газеты напечатали воззвание, под.которым подписалосв 35 редакций. Они говорили: так как созыв избирателей является де. лом только верховной власти, организованной на,основе все. общего голосования, то Центральный комитвт;не уполномочен назначать выборы. Газеты заявили, что, если выборы-по.предо ложению комитета состоятся 22 марта, они будут недействи-: тельны. Долг. граждан ‒ отказаться от,участия в них.
Издававшиеся в Париже газеты. сочиняли и печатали сказки о том, как толпа терзала трупы двух генералов и:надругалась над ними. Рассказывали, будто казначейства и частное имуще~ ство подверглись разграблению, буды в предместьях наплыв прусского золота, к которому присоединилось бонапартист' ское золото, будто Центральный комитет уничтожил судебныв архивы, чтобы замести следы неоднократной судимости своих членов. Центральный комитет не препятствовал этой бешеной травле. Когда возмущенная толпа разнесла киоски двух. осо-. беино подлых газет, он угрожающе заявил через свою газету~


Т.
что заставит уважать свободу печати. Положительно не было границ его долготерпению и «демократизму». С другой стороны, комитет сам не представляц, насколько велики его сила и влияние. Смущенный неожиданно свалившейся к нему властью, он сам не видал всей ее полноты.
Контрреволюция., поощряемая бездействием комитета, от слов перешла к действиям. В первые дни даже буржуазия была раздражена против покинувшего ее правительства. Но уже 19 марта студенты начали собираться у мэрии (районной думы) второго округа. Учащаяся молодежь, принимавшая самое активное участие в июльской революции 1830 г.. и в февральской ðå.- волюции 1848 г., разделявшая общее негодование Парижа против «правительства обороны», почувствовала, что перед нею совершенно новое движение..Она решительно отмежевалась от Центрального комитета, в котором не было ни одного адво-, ката и крупного имени, ни одного из светил буржуазной оппозиции.
21 марта «Союз друзей порядка» устроил свою первую мани-. фестацию. Остановившись на Вандомской площади, где поме-. щался штаб национальной гвардии, манифестанты кричали: «Да здравствует Национальное собрание!» Их скоро рассеяли.
На следующий день демонстрация повторилась. Во главе ее шли биржевики, отставные офицеры, пресмыкавшиеся перед буржуазией литераторы. Толпу составляла отчасти учащаяся молодежь, было много членов «Общества объединенной дубинки» ‒ черносотенной, бонапартистской организации, провокаторов, бонапартистских шпиков и агентов, которые считали полезными для себя всякие беспорядки. На Вандомской площади, где демонстранты с криками: «Долой убийц!», «Долой комитет!», хотели прорвать цепь национальных гвардейцев; вдруг раздались выстрелы. По всей вероятности это были провокационные выстрелы со стороны демонстрантов: некоторые из них были ранены в спину. После многократных предупреждений национальные гвардейцы, окружаемые «объединенной дубинкой», открыли огонь. Улица опустела в мгновение ока. На месте осталось до 30 убитых и раненых со стороны толпы, двое убитых и 8 раненых со стороны национальной гвардии.
f ~0


«Друзья порядка» были здесь явно нападающей стороной. Реакция никогда не решалась этого оспаривать, и впоследотвии военные суды, привлекавшие членов комитета и Коммуны за все ими содеянное и не содеянное, ни разу не пытались обвинять их за происшествия 22 марта.
Ничтожное количество участников ‒ не . более тысячи‒ и жалкий исход демонстрации показали, что у версальцев нет опоры в Париже. Биржевики, спекулянты, крупнейшая буржуазия, пройдохи, аферисты, великолепные проститутки обоего пола, все эти столпы религии, собственности, нравственности и семьи, охваченные паникой, скорыми поездами и в собственных экипажах помчались в Версаль ‒ под охрану Тьера, всенародного собрания и бонапартистских генералов. Верхи эксплоататорского общества отслоились и отделились от парижского движения.
Между тем соглашатели продолжали свои попытки посредничества: со стороны Центрального комитета ‒ по простодушию, вытекавшему из межеумочной классовой позиции большинства его членов, со стороны мэров и депутатов ‒ по желанию дать правительству. время оправиться и укрепить свою позицию.
21 марта парижские депутаты, на этот раз даже Луи Блан, умоляли Национальное собрание скорее рассмотреть предложения относительно нового устройства Парижа и таким образом предотвратить незаконные выборы, назначенные на 22 марта. Тьер резко выступил против неотложности: «К чему приведут уступки? Неужели вы полагаете, что принятие законопроекта способно обезоружить партию разбоя, партию убийц3»
Затем слово взял Жюль Фавр: «Париж в руках кучки негодяев, выдвигающих против прав Национального собрания какой-то кровавый, разбойничий идеал. Чего они хотели, чего добивались? Осуществления того пагубного учения, которое в философии может быть названо индивидуализмом и материализмом, а в политике ‒ республикой, поставленной над народным голосованием». Эта фраза привела в безумный восторг всех монархистов. «Эти новые профессора не скрывают своего намерения оторвать Париж от Франции. Но пусть знают бунтовщики: если мы покинули Париж, то B надежде вернуться туда, чтобы вступить с ними в решительный бой (в собрании

211


буря восторга). Если би кто-нибудь из нас попал в руки этих дюдей, захвативших. власть только для насилия, убийств и гра-. бежей, смерть была бы его..участью. Состояние Парижа ‒ это грабеж, воровство, убийство, возведенные-в социальную стему, и мы все это увидим,.если не победим его. Никакой сла бости, никакого снисхождения! Франция ие поддастся кроваsoMy-èãó негодяев, угнетающих столицу! Поспешим расправить'ся с .ними!»
. Адмирал Сессэ, назначенный .главнокомандующим нацио-: нальной гвардии„воскликнул: «Итак, призовем провинцию и идем .на Париж!» Палата, .диким ревом подчеркивавшая наиболее.. кровожадные. места.в речи Фавра, подняншись, кричала: «Да, идем ..на Париж!»
- Это было'прямое объявление беспощадной войны Парижу..; Тем не менее депутаты и мэры Парижа расклеивали проклама; ции, предлагавшие.населению терпеливо ждать .решений Национального собрания. Центральный комитет в свою очередь извещал„что.выборы откладываются до 23 марта,
21 марта появилось несколько новых воззваний Централь-.. ного комитета. В них.звучала горечь, но.все..еще не было. боевых нот.. Например,;комитет. просто говорил:. «Виновники всех...наших, бедствий покинули. Париж, и о них никто не станет.'жалеть; Солдаты, мобили, национальные гвардейцы объединены теперь единой -мыслью, единым .желанием, единой целью: все хотят, единения и мира..Пусть на улицах не будет больше возмуще ний! Довольно крови, пролитой. за этих тиранов!»
Другая прокламация,. подписанная . Д1овалем,. дает отвес на некоторые. выдумки 'версальцев. В ней говорится::«Париж далек от намерения отделиться: от Франции: ради нее,терпел он.имдерию; правительство национальной оборони, все. ero. из-, мены и 'все его:низости. И сегодня.он не.думает отказаться от, нее, но только говорит ей в качестве. старшего .брата: сумей. постоять за себя, как это сделал.'.я, восстань против угнетения,, как восстал я».
Э
B тот же день в правительственной газете Коммуны.появилась статья, которая делает шаг:вперед в выяснении смысла, раа-.:; вернувшихся. событий. «1Хролетарии столицы в:момент слабостей и измены йравяи~аю recco@ .нонали, что.настал mr час сцас.ги;





О о Й





«Надо надеяться, что подльетатт в псследмтй раз»
(Нарикагпура Де-Фра~~да)

8 И. Стеианои


положение, взяв B свои руки ведение общественных дел. Только что достигнув власти, они спешат созвать народ Парижа в избирательные собрания. В истории нет другого примера временного правительства, которое так спешило бы сложить свои полномочия. Ввиду такого бескорыстного поведения невольно возникает вопрос, как может печать осыпать клеветами, оскорблениями и обидами таких граждан? Работники, ‒ те, которые все производят и ничем не пользуются, ‒ неужели они всегда будут служить мишенью для оскорблений? Неужели им никогда не позволят работать над своим освобождением, не подымая против них целого хора проклятий? Неужели буржуазия, их старшая сестра, освободившаяся три четверти века тому назад, не понимает, что черед освобождения настал сегодня для пролетариата? Зачем же она так упорно отказывает ему в его законной доле?о
Здесь уже пробивается понимание, что развертывается столкновение между буржуазией и рабочим классом. Но еще не изжиты соглашательские надежды убедить, уговорить буржуазию, пробудить в ней совесть напоминанием о ее собственной бОрьбе. Еще нет ясного представления, что борьба вызвана не случайным недоразумением, не близорукостью буржуазии, а, напротив, силой ее классовых инстинктов и ясностью ее классового сознания; еще нет отчетливого понимания, что действительное освобождение пролетариата требует уничтожения буржуазных доходов и, следовательно, буржуазной собственности, а потому глубоко,.в корне противоречит ясно сознанным интересам буржуазии; что оно может быть достигнуто не с ее согласия, а в решительной борьбе против нее.
Буржуазия хорошо видела, из-за чего идет борьба. Пролетариат еще не видел этого.
Часть мэров, холопов правительства, не утрачивала надежды организовать борьбу против Центрального комитета в самом Париже. Их не образумил исход демонстрации 22 марта. В тот же день они созвали на площадь Биржи перед районной думой национальную гвардию порядка.. Так как Тьер ед«- ственной властью в Париже объявил мэров, то банк не отказывал им в выдаче средств. Они объявили, что с 23 марта все национальные гвардейцы будут получать жалованье в здании


биржи. Им удалось собрать до 25 тыс. человек, и, опираясь на эту силу, они заняли мэрии (здания районных дум) 1-го и 12-го округов.
Они приняли военные меры: укрепили здания эахваченных
Ю
дум, повсюду расставили небольшие отряды и часовых, заменили на вокзале батальон, верный Центральному комитету, батальоном порядка.
Все это означало организацию неприятельской вооруженной силы в самом сердце Парижа. Это было ударом для соглашателей в составе Центрального комитета. Он вынужден был заговорить энергичнее. 23 марта появилось воззвание, в котором он указал на поведение реакции, открыто объявившей войну, и на действия мэров и депутатов, всеми способами затруднявших производство выборов. Он заявил, что -принимает борьбу и сломит всякое противодействие; он больше не будет отсрочивать выборов: несмотря ни на что, они должны состояться в воскресенье 26 марта.
В тот же день в другой прокламации комитет писал: «Каждый город, как и нация, должен иметь свое собрание представителей, которое может называться муниципальным (городским), или коммунальным собранием, или коммуной. Граждане, Париж хочет не власти, а свободы. Он не стремится ни к какой иной диктатуре, кроме диктатуры примера. Он не хочет ни отрекаться от своей воли, ни навязывать ее другим. Он одинаково не склонен ни сыпать приказами, ни подчиняться плебисцитам. Он просто подает пример, первый начиная движение, и, создавая себе свободу, тем самым готовит ее другим. Он никого насильственно не толкает к республике: ему достаточно того, что он первый ее усвоил».
Здесь определенно выставлена программа преобразования политического строя Франции путем создания самостоятельнык городских республик-коммун. Но обходится полным молчанием вопрос, какой класс заинтересован в таком преобразовании и будет носителем политического переворотами Этого вопроса еще не существовало для авторов этого воззвания. Центральный комитет, поняв на один момент, что начинается борьба между пролетариатом и буржуазией, в следующий момент опять увидал в себе борца за (<общенациональные» интересы.

116


Версальцы не останавливались ни перед чем, чтобы повре дить Парижу. Они открыли двери провинциальных тюрем и направили в Париж освобожденных преступников. Центральный комитет протестовал против такой низости и объявил, что вся-
Ф
кий, застигнутый на месте грабежа, будет расстрелян. Уголовные элементы не решились действовать: никогда не было в Париже такой безопасности от нападений, как во время отсутствия общегосударственного правительства.
23 марта мэры сделали еще раз попытку договориться с Версалем. Когда они явились в Национальное собрание, республиканская левая приветствовала их возгласами: «Да здравствует республика!» Монархисты ‒ подавляющее большинство ‒ повскакали с мест и, угрожая левой кулаками, кричали: «Да здравствует Франция! К порядку!» Это ‒ призыв к президенту наказать депутатов, высказавшихся за республику. Президент собрания, республиканец Греви, что не мешало ему быть политическим другом монархистов, объявил собрание закрытым.
Перед тем оно приняло закон об организации в провинции добровольческих батальонов," которые долн~ны защищать «верховную власть нации». Собрание не скрывало, что эти белогвардейские банды будут направлены против Парижа.
Негодование опять захватило широкие круги средней буржуазии, когда она узнала о диких сценах, разыгравшихся в собрании. А тут еще была опубликована телеграмма Тьера, который извещал, что берет под свое покровительство трех наиболее ненавистных из бывших министров Наполеона, арестованных в провинции, и приказывает немедленно освободить их..В дополнение к этому стало известно, что,генерал Канробер, соучастник изменника Базена, прибыл в Версаль и нашел хороший прием у правительства. Значит правительство все откровеннее подкапывается под республику! Нападки буржуазно-республиканских газет на Центральный комитет прекратились: в его выступлениях была явная правота.
Почувствовав под собой более прочную почву, Центральный комитет с 24 марта стал действовать энергичнее. В своей правите~тьственной газете он опубликовал приказ, назначавший выборы окончательно на воскресенье 26 марта и определявший их
.117


условия: на 20 тыс. хсителей избирается один член городского совета, т. е. в общей сложности 90 выборных, и т. д.
Люлье к этому времени окончательно спился. Еще накануне он выпустил из Парижа целый полк с оружием и обозами. Центральный комитет арестовал Люлье, устранил не внушавших доверия его помощников и поручил главное командование трем надежным и испытанным лицам, близким к пролетариату. Это были Брюнель, Эд и Дюваль, получившие звание генералов.- [Они заявили: «Время слов и парламентаризма прошло. Пора действовать. Великий город не допустит нарушений порядка».
Брюнелю' было поручено покончить с гнездом версальцев, захвативших площадь Биржи. Он взял с собою до 500 надежных национальных гвардейцев с Бельвиля и два орудия и добился сдачи первой мэрии.
На следующий день действия версальского правительства оттолкнули от него и многих из тех его сторонников, которые еще оставались во второй мэрии. Противодействие Центральному комитету растаяло.
~Монархисты Национального собрания, не понимая, что Тьер своею игрой, переговорами с мэрами и депутатами Парижа и т. д. выигрывает время для подготовки, начинали думать о его устранении. Подготовлялся заговор и переворот. Тьеру прищлось действовать.
24 марта в ночном заседании Национального собрания предстояло рассмотреть доклад комиссии, в которую были переданы предположения по парижским делам. Председатель комиссии, уже настроенный Тьером, предложил снять вопрос, так как его обсуждение чревато великими опасностями. Тьер, взяв слово, пошел еще дальше в запугивании: «Если вы представляете действительно политическое собрание, ‒ говорил он, ‒ то я умоляю вас голосовать так, как предлагает комиссия, и не требовать разъяснений, которые в данный момент очень опасны. Какое-нибудь неосторожное слово, случайно вырвавшееся без всякого худого намерения, может вызвать потоки крови. Если же прения возникнут, к несчастию для страны, то вы увидите, что не наш интерес заставляет нас молчать». Этого было достаточно: председатель собрания Грези закрыл заседание, не
148


продолжавшееся и 10
минут.
Большинство собрания окончательно рас!
пояшется, открыто выразит свою неистовую
ненависть к республике
и к Парижу, ставшему
на ее защиту, примет
ненавистнические решения, отбросит к Центральному комитету
республиканскук) буржуазию, откроет провинции глаза на создав-
шееся положение вот
единственное, чего вполне основательно боялся Тьер от прений по
парижским делам. А в
провинции, в особенности в больших городах,
и без того уже начиналось сочувственное Парижу движение. В Лиске уже провозгласили Коммуну, близко к тому же было в Марселе.
Но и совершившегося в Национальном собрании было достаточно для того, чтобы внести разложение в ряды пока немногочисленных сторонников Версаля в Париже. Часть мэров и депутатов от Парижа стала сговорчивее. В субботу 25 марта появилось пзвещение Центрального комитета: «Парижские депутаты, мэры и их выборные помощники и члены Центрального комитета национальной гвардии, убежденные, что единственное средство избежать гражданской войны и кровопролития в Париже и в то же время укрепить республику состоит в немедленных выборах, созывают всех граждан в избирательные собрания на завтра, в воскресенье».
lli9


Парижское население не заметило, что под извещением из 40 депутатов департамента Сены подписалось всего шесть, из девятнадцати мэров ‒ только семь, и даже из 76 их помощников ‒ всего 32. Как бы то ни было, выборы получали от этих подписавшихся характер «законностио, преемственной связи с существовавшими до того времени властями.
И не знало парижское население, что сам Тьер накануне сообщил одному из своих доверенных: «Не продолжайте долее бесполезного сопротивления! Я надеюсь, что, наладив армию, недели через две-три мы получим достаточные силы и сумеем ос во бо дить П ар иж».
Он рассчитывал, что избранная Коммуна с увлечением предастся парламентской болтовне и даст ему время отточить нож против Парижа.
Позже, когда торжествующая реакция производила следствие о Коммуне, мэры и депутаты из подписавшихся под извещением определенно заявили, что своей соглашательской канителью они сознательно удерживали парижан от похода на Версаль; они затягивали переговоры, чтобы парализовать Центральный комитет и дать Версалю возможность собраться с силами.
Такая предательская низость нисколько не удивительна. Среди парижских мэров одним из наиболее левых был величайший политический плут Клемансо, который тогда был в начале своей длинной государственной карьеры.
Власть свалилась на плечи Центрального комитета. Ему волей-неволей пришлось взять на себя управление. И в этой области он обнаружил то же смущение, ту же половинчатость. Только подчиняясь неумолимому давлению обстоятельств, он становится смелее, решительнее. В этом отношении он все время развивался, шел вперед не только в течение iO дней до избрания Коммуны, но и во все время до конца Коммуны.
19 марта он начал с того, что проявил всю безграничную широту своего демократизма: издал декрет о снятии военного положения, об отмене военных судов и об амнистии за все политические проступки и преступления.
20 марта перед комитетом выступила грозная задача: надо поддержать 300 тыс. безработных; они уже семь месяцев жили


на 1,'2 фр. в день, которые выдавались за службу в национальной гвардии. Значит ежедневно требовалось 450 тыс. фр., не считая разных других расходов. В городских кассах лежало 4 млн. фр., но ключи от хранилищ были в Версале. От взлома замков уклонялись, чтобы не повредить начавшимся соглашательским переговорам с мэрами. Попробовали добиться займа в частных банках, но из этого не вышло толка. Тогда Журд и Варлен отправились во Французский банк. Управляющий банком сразу ассигновал один миллион. Вероятно, втайне он подсмеивался над смирением этой новой власти, которая довольствовалась получением крох из чужих рук там, где она могла бы взять все.
21 марта комитет постановил прекратить распродажу вещей, заложенных в ссудной кассе, отсрочил на месяц платежи по векселям, воспретил домовладельцам выселять квартирантов впредь до нового распоряжения. Это было еще не решение мучительных вопроссв, а, скорее, отсрочка решения, но этого было достаточно, чтобы завоевать комитету поддержку широких масс.
К 22 марта миллион, взятый из банка, был израсходован. Варлен и Журд пришли за новой суммой и получили всего 300 тыс. фр. Вечером они возвратились во главе двух батальонов национальной гвардии, и управляющий быстро смирился: выдал второй миллион. Впоследствии он уже без возражений удовлетворял скромные требования комитета.
Накануне выборов Центральный комитет обратился с прощальным воззванием к избирателям: «Не забывайте, что наилучшие услуги окажут вам люди, которых вы изберете из собственной среды, которые живут вашей жизнью, болеют вашими горестями. Одинаково опасайтесь честолюбцев и выскочек. Не доверяйте и краснобаям. Избегайте баловней судьбы, так
Ю
как слишком редко случается, чтобы человек, владеющий большим имуществом, смотрел на рабочего, как на брата; Отдавайте предпочтение тем, кто не будет добиваться ваших голосов. Истинные заслуги скромны, и рабочие лучше, чем заискивающие у них, знают, что им нужно».
Несколько расплывчатая, беспрограммная, это все же была рекомендация классовых рабочих кандидатур.





КОММУНА
выборам не производилось никакой организованной подготовки. Это дело могла бы взять на себя только политическая партия, которая, не страшась исторической ответственности, стала бы во главе масс и увлекала бы их за собою соответствием своей программы их жизненным интересам, научным предвидением неизбежных общих условий борьбы. Но только дальнейшее экономическое развитие могло создать основу для возникновения и развития такой социалистической партии.
С подобием программы выступил только старый Центральный комитет двадцати округов, действовавший во времена правительства национальной обороны. Программа была составлена прудонистами. Во главу ее ставилось преобразование государственной организации, кладущее в основу политического строя автономные, т. е. самоуправляющиеся, коммуны, связывающиеся между собою чисто договорными отношениями,
174


IIoJIHbIM молчанием обходится вопрос, является ли такой строй иелью развертывающейся борьбы или же борьба уже теперь должна получить в нем опору. Несколько сантиментальные и простодушные прудонисты, не замечая всзй неумолимой суровости борьбы, призывающей к строгому сосредоточению всех сил, вообще решали вопрос во втором смысле. Затем программа давала обычный реестр демократических свобод: слова, печати, собраний, союзов. Необходимо особо подчеркнуть требования избрания, ответственности и сменяемости всех общественных и государственных властей. Требования для Парижа: уничтожение полицейского управления и постоянной армии; самоуправление национальной гвардии; уничтожение расходов на религиозные цели; светское, общее и профессиональное образование. Экономическая часть программы ‒ мелкобуржуазная: организация системы общественного страхования от всякого рода общественных опасностей, в том числе от банкротства; постоянное и настойчивое изыскание способов предоставить производителю капитал, орудия труда, сбыт и кредит.
Вообще же избирателям пришлось голосовать за один из двух списков: или за список, составленный мэрами, или за список, составленный советами легионов и окружных комитетов. Своим голосованием избиратели просто говорили: за Версаль они или против Версаля, за республику цли против республики.
В такой обстановке выборы политически ничего не проясняли, сливали пролетариат с полупролетарскими элементами, с ремесленниками, вообще с мелкой буржуазией и республиканской средней буржуазией. Они не двигали вперед избирателя в его классовом самоопределении. Раньше подавляющая часть парижского населения шла под лозунгом: (<За войну во что бы то ни стало!» Этот лозунг и теперь еще не был изжит окончательно, но к нему присоединился, несколько оттесняя его, новый, столь же общий, лозунг: «За республику, против монархистов Версаля!»
На выборы пришло 230 тыс. избирателей. Реакция не переставала кричать, будто в выборах участвовала лишь небольшая часть парижского населения. Она ссылалась на то, что в списки избирателей ко времени майского плебисцита 1870 г. было внесено 485 тыс., но умалчивала, что за время войны в населении


произошли громадные перетасовки и что уже 8 февраля 1871 г. на выборах в Национальное собрание участвовало всего 328тыс. С другой стороны, сам Тьер определял цифру бежавших из Парижа за февраль и март в 100 тыс. человек, что точка в точку соответствует разнице в числе поданных голосов.
Ссылки реакции на понижение числа голосовавших доказывают только одно: всю тщетность стремления эксплоатируемых опереться на всеобщее голосование как на выражение «общенародной воли».
Голосование было устное, открытое. Тем не менее и озлобленные враги Коммуны не отрицали, что избиратели подавали свой голос совершенно свободно, не опасаясь никаких преследований и неприятностей.
В богатых округах 1, 2, 9 и 16-м прошли мэры, их помощники и рекомендованные ими кандидаты. Это были прямые или замаскированные сторонники Тьера. Некоторые ни разу не появлялись на заседаниях Коммуны. Всего из лиц, выдвинутых мэрами, было избрано 21 или 22 человека. Даже наиболее радикальных из них охватывали раскаяние и страх при дальнейшем развитии событий: отношения выступали с полной обнаженностью, не оставалось и видимости законности, под которою можно было бы укрыться. Не проходило ни одного заседания Коммуны без того, чтобы несколько членов не заявило о своем выходе. Некоторые из них удалились в Версаль. Таким образом, освободилось 31 место.
С революционной точки зрения не было никаких оснований жалеть об уходе этих господ. Благодаря им все, что происходило даже в закрытых заседаниях Коммуны, должно было не-
Ъ
медленно доходить до Версаля.
Но ведь оставшиеся более революционные члены Коммуны представляли только часть парижских округов. Можно ли лишить представительства остальные округа? Это было бы «недемократично», это превращало бы коммунаров из выразителей «общенародной воли» в (<захватчиков».
Характерно, что Арку, через 7 лет рассказывая о выходе таких членов Коммуны, как, например, Ранк, скорбит, что Коммуна лишалась людей, которые «дали бы ей нужный противовес, необходимый во всяком совещательном или правитель-


ственном собрании>). На марксистском языке это означает: необходимо, чтобы представители эксплоатируемых встречали oTIIop и противодействие в представителях эксплоататорских интересов. Необходимо, чтобы эксплоатируемые, стремясь изменить свое положение, провести свою программу, с самого начала встречали помеху в отпоре эксплоататоров.
При таких настроениях, при стремлении сохранять вид «законности», Коммуна рабски цеплялась за парламентарные формы и в половине апреля назначила дополнительные выборы. В это время они уже окончательно утрачивали всякий- смысл. Наперед можно было ожидать, что в округах, представители которых дезертировали, избиратели последуют пх примеру и не придут на выборы. Многие из них бежали в Версаль. Действительно в этих округах на апрельских выборах было подано всего 16 тыс. голосов вместо 51 тыс., поданных 18 марта.
С другой стороны, в это время уже шла отчаянная борьба с Версалем. Весь-Париж превратился в баррикаду. Все революционные элементы были на укреплениях. Три наиболее преданных Коммуне округа в сущности отсутствовали на дополнительных выборах: они в это время сражались. Даже Арку при"нает, что при таких обстоятельствах выборы были игрою
парламентаризм.
За большинство кандидатов голосовало менее восьмой части избирателей, внесенных в списки: менее того минимума, которого для действительности избрания требовал закон наполеоновской империи, подтвержденный и Центральным комитетом. Выборы утрачивали всякую (<законность», что представлялось самым существенным для одних членов Коммуны, приобретали случайный характер, что находили наиболее существенным другие.
Вопрос об утверждении избранных вызвал страстные прения, в которых впервые начало оформляться большинство и меньшинство. В конце концов Коммуна утвердила только 20 избраний. Вновь вошедшие не внесли заметных изменений в соотношение избранных 28 марта членов, удержавшихся в Коммуне. Пожалуй, они несколько усилили ту группу, которуго Лиссагарэ называет «романтиками». Весь смысл революции
125


они видели в преобразовании, которое в основу всего политического строя Франции поставит автономную Коммуну.
Как основные, так и дополнительные выборы ввели в Коммуну мало рабочих. Большинство было из мелкой буржуазии: чиновники, бухгалтеры, врачи, учителя, служащие, литераторы, выдвинувшиеся своей борьбой против империи.
Многие из них неоднократно подвергались судебным преследованиям, провели в тюремном заключении долгие годы, иногда до трех десятков лет, как Бланки, остававшийся в заключении у версальцев и за все время Коммуны. Подавая за них свои голоса, парижское население голосовало не за какую- либо программу, а против преследователей, было ли то правительство империи или национальной обороны. Оно не могло видеть, что между преследуемыми часто не было ничего общего и что даже их ненависть к общему врагу вытекала из разных ИСТОЧНИКОВ.
В первое время, в особенности пока не разбежались ставленники мэров, решительный перевес принадлежал соглашателям. Впрочем, почти во все время существования Коммуны многим казалось, что борьба между Парижем и Версалем ‒ плод недоразумения. Поэтому до конца апреля и даже позже предпринимались и поддерживались всякие примирительные попытки. Подавляющее большинство Коммуны не понимало, что история поставила ее в центре обостреннейшей классовой борьбы, превратившейся в гражданскую войну. Чем бы первоначально ни была Коммуна и во что бы ни хотели превратить ее заседавшие в ней члены, уже действиями противников, руководимых классовым инстинктом и классовым сознанием, она превращалась в революционную власть восставшего пролетариата.
С половины апреля в составе Коммуны более или менее оформились большинство и меньшинство, решительно разошедшиеся прежде всего по вопросу о действительности апрельских выборов.
П. Л. Лавров («Парижская коммуна 18 марта 187~ г.»), которого социалисты-революционеры называют своим первоучителем, но который как действительный социалист и революционер с негодованием и презрением отвернулся бы от них, ~ удивительной ясностью описывает, по каким основным линиям
126


Заседапие Парпэ~сской комльукы


шла борьба между большинством и меньшинством. Он одинаково критически относится к той и другой стороне, так как ни одна из HlIx не была в состоянии понять, что Коммуна должна руководить пролетпирской революцией. Лавров с поразительной убедительностью показывает, что выдержанной, последовательной, революционно целесообразной в споре между ними была бы только позиция, которую в настоящее время назвали бы большевистской, коммунистической тактикой в пролетарской революции.
Насколько осуществление самых широких свобод, признанных революцией 18 марта, можно было примирить с необходимостью сдерживать и подавлять многочисленные элементы, враждебные Коммуне и все еще остававшиеся в Парихсе? Сохраняя в своих руках все источники экономической силы, не могли ли контрреволюционные элементы причинять крупный вред, составлять заговоры. всячески помогать версальцам". Что такое представляло собрание избранных Парижем (Совет Коммуны)? Была ли эта диктатура, единовластие, органом, не ограниченным никаким другим классом, классовой власти пролетариата, который должен был сломить всякое сопротивление своих классовых врагов и устранить все помехи, стоящие на пути к его торжеству? Или н:е, напротив, это было обыкновенное парламентарное учреждение, в котором должны найти надлежащее представительство все противоположные интересы разнообразных и разноклассовых элементов парижского населения? Должно ли оно смело и диктаторски руководить революцией или нсе в каждый момент строго и робко сообразовываться с изменчивыми настроениями этого населения, в котором то пролетарские настроения получали перевес, то оказывала свое действие мелкобуржуазная стихия? В каких взаимных отношениях должны находиться Совет Коммуны, избранный овсенародным голосованием», и Центральный комитет национальной гвардии, который еще вчера был единственной властью в Париже? В какой мере большинство Коммуны обязано было считаться с мнениями MBHbIIIHHGTBa? Не должно ли оно было наложить на себя некоторую узду? Могло ли оно признать за меньшинством право на известное противодействие решениям и действиям большинствами

9 И. Степанов


Все эти вопросы, отвечает Лавров, не представляют никаких затруднений для революционного социалиста. Раз происходит социалистическая революция, пролетариат должен захватить в свои руки все материальные источники общественной силы. Лишенные капиталов. враги пролетариата едва ли были бы в состоянии собрать около себя самоотверженные массы сторонников для своих демонстраций, для издания газет, листков, для сношений с врагами. Если бы революция осознала себя как революция рабочего класса, тем самым было бы признано, что гражданином здесь лвляетпся только mom, кто признает новый общественный строй, кто прямо и искренне вступает под знамя социалистической революции. Требования равноправия со стороны врагов рабочего класса были бы смеисны и иелепы.
Парижская революция должна была бы прямо сказать, что она составляет Совет Коммуны из представителей рабочего класса, «решившегося раздавить господствующие классы, поставившего это первой задачей избранным и подчинившего все п~ очие организационные задачи этой основной задаче борьбы труда с капиталом».
Вместо того Коммуна составилась по выборам, в которых участвовали все разноклассовые жители города.
В этих выборах был «некоторый внешний смысл», пока революция 18 марта не успела выявить себя как революция пролетариата, пока движение не расслоилось, пока оставались надежды, что его цели могут быть достигнуты соглашением, широкой сделкой меж.'ду классами, а вместе с тем и соглашением с Версалем.,Но они утратили даже этот «некоторый внешний смысл» r, того момента, когда движение фактически сделалось движением пролетариата, революцией, не допускающей сделок.
Эсеры, Каутский, меньшевики ‒ все в один голос обрушиваются на Советскую конституцию, которая дает гражданские права лишь тем, кто, еще раз употребляя прекрасное выражение Лаврова, «примыкает к новому революционному строю». Все они, распинаясь за учредилку, приводят Парижскую коммуну в пример и укоризну коммунистам.
Лавров им отвечает: в сформировании Коммуны посредством

130


всенародного го;ии:ования вйразилась не сила, а слаоодщ~ парижского движения; и эта слабость коренится в общих условиях политического развития Франции, не выдвинувшего сильной революционной пролетарской партии, которая, признав себя органом диктатуры рабочего класса, смело стала бы руководить его борьбой. Другой источник этой слабости‒ 1 спутанности, полной сумбурности той обстановки, в которой возникало движение. Сначала оно объединило «весь Париж» общим «патриотическим» негодованием против фальшивого правительства национальной обороны, оказавшегося правительством систематического обмана. Затем оно объединило парижское население, безраздельно республиканское, против монархического Национального соо~~ания «деревенщиню> и против правительства, капитулировавшего перед врагом и тянувшего за собою бонапартистов. Выборы, о которых говорили 18 марта, должны были послужить именно всенародной демонстрацией Парихса против Бордо. Дальше этого движение в тот момент не шло, других, клиссовчх, целей перед ним не было, оно их просто еще не видело и не предчувствовало.
Только благодаря особым обстоятельствам Совет Коммуны не оказался, несмотря на всеобщность голосования, еще более слабым учреждением, чем он был в действительности. Еще во время осады состоятельное население начало разбегаться из Парижа. Уход Тьера и правительства дал новый сильнейший толчок беженству. Жалкое крушение демонстрации 22 марта и более энергичный язык, который затем нашел Центральный комитет, навели панику на верхушки буржуазии. Если она еще не успела бежать, то во всяком случае припряталась. Таким образом, в составе избирателей повысилось значение пролетарских и полупролетарских слоев.
В этом отношении Центральный комитет национальной гвардии был во всяком случае выше Совета Коммуны. Из 270 батальонов гвардии 55 не прислали в комитет своих представителей. Это были батальоны наиболее состоятельных, буржуазных округов и кварталов. С другой стороны, пролетарии и ремесленники, пролетаризованные еще до войны и в особенности пролетаризованные во время осады, вследствие почти полного отсутствия работы вынуждены были искать
101


пристанища в национальной гвардии с ее 11~2 фр. жалованья в день. Таким образом, несмотря на формальную всеобщность выборов, Центральный комитет фактически был представительством парижской революционной демократии. В его воззваниях и прокламациях чаще и ярче прорываются пролетарские ноты. Нерешительный, смущенный вначале, ко времени выборов он выравнялся, начал схватывать к.гассовый характер революции и делать из этого необходимые практические выводы.
Вот почему Маркс уже 12 апреля из Лондона писал своему другу Кугельману: «Вторая ошибка парижской революции (первая ошибка в том, что парижане немедленно не пошли на Версаль. ‒ П. С.): Центральный комитет слишком рано сложил свои полномочия, чтобы уступить свое место Коммунео.
Значит, и по Марксу не следовало торопиться с созывом «всенародного» собрания: было бы лучше, если бы Центральный комитет, все же более однородный по своему классовому, а вместе с тем и политическому составу, подольше удерживал власть в своих руках.
Центральный комитет, несомненно, скоро увидел, что он промахнулся. Поэтому, хотя он и уступил свое место Совету Коммуны, он время от времени делал шаги, в которых Коммуна видела вторхсение в свою сферу. Дело было сделано, и выступления комитета, ничего не исправляя, приводили только к лишним трениям между ним и Советом Коммуны.
Между миром эксплоатации трудящихся, теми, кто живет чужим трудом, и новым миром труда нет, не может и не должно быть примирения, писал Лавров. Если бы Коммуна с самого начала признала, что она представляет революцию эксплоатируемых против эксплоататоров, совершенно отпал бы вопрос о законности. «Законность» ниспроле,> нутого общества есть сплошное отрицание бесклассового общества, уничтожающего всякую эксплоатацию. И вопрос о новых политических формах был бы вопросом о том, какая из них более целесообразна, более благоприятствует укреплению социалистического переворота. По завершении его можно было бы говорить о том, чтобы положить в основу политического строя свободное договорное объединение автономных экономических групп,

133


формирующихся по свободному реждению производителей. ях внутренние и внешние отношения стали бы определяться уже соображениями чисто зкономической, а не политической вообще и в особенности не революционной целесообразности.
Не поставив вопроса ребром, Коммуна осуждалась на противоречия и даже на эквилибристику С одной стороны, она заявляла, что видит сьою единственную задачу в защите автономных прав Парижа, которым угрожает Версаль, что она хочет послужить просто примером другим коммунам Франции, что она ни в какой мере не касается прав нации, не претендует на то, чтобы взять на себя функции государства и общегосударственного правительства. Но в то же время она отменила общегосударственный закон о постоянной армии и рекрутских наборах, называла свою газету «Правительственным вестником французской республики», провозгласила отделение церкви от государства, отмену расходов на религиозные цели и т. д.
Все было бы ясно, отчетливо, если бы Коммуна прямо сказала, что она революционная власть, созданная рабочим классом, борющимся за социалистический переворот во всех общественных отношениях, или, употребляя точные выражения Лаврова. ‒ если бы она «откровенно выступила тем, чем она была на самом деле и что одно оправдывало исторически ее восстание, ‒ если бы она выступила, как мятежный (восставший) пролетариат, сознательно решивший ниспро-' вергнуть экономическое господство буржуазиио.
Не было бы, указывает Лавров, и бесплодных споров о диктатуре, в которых большинство и меньшинство не чувствовали под ногами прочной опоры. Не было бы их, если бы ре волюционный взрыв пост авил во главе движения лиде f~, являющихс я выразителями и пре дст авите лями выдвинувшей их партии, тесно и широко связанной с рабочими массами, если бы нги люди были просто исполнителями ее программы. В таком случае не может быть речи 06 их личной диктатуре, о принудительцости их власти по отношению к сторонникам: они осуществляют общую с ними программу. Всей своей тяжестью их дпктатура обращается против побежденных, но не уничтоженных врагов ре волюции. Все прежние законы имели своей задачей охрану собственнических привилегий;


все они уничт ожаются ре волюционной дикт атурой. Н овое общество должно обезопасить себя от тех, кто, живя рядом, были и остаются его врагами. Следовательно, «на другой день после победоносной революции неизбежно создается необходимость принудительных отношений к враждебному элементу, необходимость диктаторских отношений к врагам нового строя, тогда как внутри нового строя элемент принуждения тем более будет отсутствовать, чем лучше была заранее организована и выработана победившая партия, чем теснее ее материальная, умственная и нравственная связь с ее делегатами, которых обстоятельства поставили во главе движенияо.
Лавров, учитывая уроки Парижской коммуны, снова и снова старается выяснить тактику рабочего класса в борьбе за социалистический переворот. Надо прямо сказать, за исключением Маркса и Энгельса, ни один социалист Запада не сделал таких плодотворных выводов из уроков Коммуны, ни один не изучил этих уроков с такой глубиной, ни один с таким удивительным революционным прозрением не уяснил действительной обстановки будущего ре волюционного переворота. Недаром Лавров в дни Коммуны жил в Париже и не только наблюдал, но и участвовал в ее борьбе.
Идя вместе с буржуазией, говорит Лавров, пролетариат ни при каких обстоятельствах не может добиться своих классовых целей. Буржуазия повернулась бы спиной к революции, если бы она, оставаясь чисто политической, превратила пролетариат в вооруженную силу, ‒ недаром Коммуна началась с попытки разоружить пролетариат. Пролетариат должен одновременно совершить экономическую и политическую революцию: он должен одновременно лишить противников их экономических сил (муниципализация или национализация капиталов и земельной собственности, аннулирование процентных бумаг и т. д.) и сделаться единственною вооруженной силой нового строя. При победоносной социалистической революции рабочий класс должен охранять свои политические и экономические завоевания вооруженной силой, состоящей из согласованных групп пролетариата, не допускающих кроме этой никакой другой вооруженной силы.
Противники октябрьского переворота. в России, в осабен-


ности меньшевики и эсеры, много хихикали над «декретощанией», над «декретинизмом» советской власти. Действительно, в первые месяцы декреты издавались в количестве, превышавшем силы тогдашнего административного аппарата, да они и не давали какого-нибудь строгого и до последних частностей выработанного плана, а имели скорее декларативный характер, т. е. возвещали новые принципы, новые начала новой, пролетарской, социалистической общественности. Они возвещали, что новая власть в центре и на местах отвергает старые законы и правила и будет стремиться к достижению новых целей. В этом было главное предназначение некоторых из первых декретов.
«Это ‒ - детская игра, серьезные люди подобными пустяками не занимаютсяо, ‒ кричали эсеры и меньшевики.
И опять они могли бы с пользой поучиться у Лаврова, если только способны чему-нибудь научиться.
Коммуна, говорит он, дала мало положительных социалистических мер. Для этого у нее было слишком мало времени, да и не до того было. Коммуна была только баррикадой, как выражается Лиссагарэ, а не нормально и спокойно работающим правительством. Но и при таких условиях, продолжает Лавров, можно было бы кое-чего достигнуть, если бы существовала социалистическая партия, уверенно руководящая массами. Достаточно было выдвинуть хотя бы весьма несовершенный план переворота в экономических отношениях, коренных перемен в организации производства и распределения. Следовало немедленно провести эти меры в качестве исходного пункта пролетарской революции (такое значение имел в России, например, первый октябрьский декрет 1917 г. о национализации земли, затем декреты о национализации заводов и фабрик и т. д.) и уже потом можно было бы заняться постепенным, медленным, строго продуманным пересмотром этого временного революционного законодательства, если бы победа нового строя упрочилась. Подобный план даже в случае поражения и гибели Коммуны остался бы чрезвычайно важным заветом будущему. И, несмотря на то, что революция была подавлена, потрясение самых основ старого экономического' строя, хотя бы и временное, сделало бы невозможным полный"
.1З6


возврат к старому; никакие починки уже не уничтожат в нем трещин, которые неминуемо поведут его к разрушению. И как раз такая тактика, связывая массы с переворотом, скорее всего способна привести к победе.
Опять возвращаясь
к вопросу о терроре, диктатуре, отношении к свободам, Лавров уже в конце своей работы говорит: дело не в том, кругы или кротки применяемые меры, не а терроре или любвеобилии к врагам. Важно
Флуранс. Активный участник марио с одно: необходимо~ ской коммУны. 81/1 V 1871 г. был вгят Q~ применяемые меры 8 n~ceR Версальцами и убит на ~ecme.
были меры действительные. «В момент, когда исторические комбинации позволят рабочим какой-либо страны, хотя бы временно, побороть врагов и овладеть течением. событий, рабочие должны теми средствами, которые будут целесообразны, каковы бы ни были эти средвтпва (подчеркнуто, как и ниже, у Лаврова), совершить экономический переворот и обеспечить его прочность, насколько это будет возможно. Все остальное должно находиться в зависимости от этой главной задачи».
«Если наши враги защищают интересы или убеждения, от которых мирным путем отступиться, по всей вероятности, не могут, то именно те люди, которые дорожат человеческой жизнью, человеческой кровью, дол~кны стремиться организовать возможность быстрой и решительной победы и затем действовать как можно быстрее и энергичнее для подавления


врагов, так как лишь
этим путом можно сократить до возможных
размеров количество
неизбежных жертв, количество пролитой крови. В настоящем общественном строе выгоды, которыми пользуется господствующее
меньшинство, слишком
значительны, чтобы существовала для предстоящей социальной
борьбы хотя малейшая
надежда добровольного
отказа от этих выгод:
будут отстаивать
всеми силами; мы должны это знать и должны
к этому готовиться».
Указав, что Национальное собрание не
могло уступить даже
самым скромным парижским требованиям, Лавров говорит: «А если борьба, кровавая, насильственная борьба была неизбежна, разве она не ограничилась бы меньшим числом жертв, если бы она с самого начала велась энергично и быстро3 Если бы Версаль был занят 20 марта, если бы после победы парихсан, ‒ а она тогда была возможна, и после совершившегося в Париже радикального экономического переворота явились в города Фр анции эмиссары Парижа с «призывом к бедняками и быстро собрался бы конвент, опирающийся на вооруженные коммуны рабочего класса, ‒ во всей Франции разве больше пролилось бы кро1и для осуществления постановлений этого конвента, чем пролито ее в «кровавую неделю»3 Всякий переворот, совершающийся во имя прогрессивной идеи, выгоднее совершать путем наступлегщя на врага, чем





путем самозащиты... Когда мы убедились, что между нами и врагами нашими мира быть не может, что они не могут уступить нам добровольно то, чего мы требуем, и когда мы уверены, что будущность человечества зависит от наших начинаний, то во имя человеколюбия, в видах доведения числа неизбежных жертв до минимума, мы должны наносить удары смело, быстро и решительно именно потому, что мы боремся за будущность человечества».
Лавров говорит о «конвенте, опирающемся на вооруженные коммуны рабочего класса». Таким образом, это не коммуны, организованные «демократически», со всеобщим избирательным правом и т. д., а коммуны, в которых власть захватил рабочий класс. Тогда перед Лавровым была единственная попытка пролетарского переворота, где орган власти назывался Коммуной. Но это был Ко своему составу и способу сформирования (формально всеобщие выборы) не классовый, а (<всеклассовый» орган, всеклассовый в противоречии с историческими задачами переворота. Конечно, в настоящее время Лавров не стал бы держаться за выражение «коммуна рабочего класса», а стал бы говорить î coeemas. И раз его «конвент» опирался на «вооруженные коммуны рабочего класса», то незачем было воскрешать историческое название: «конвент». Раз речь идет об общегосударственном органе диктатуры пролетариата, новейшая история выдвинула здесь названия: «съезд советов», «центральный исполнительный коьпттет советов» и т. и.
Прошлое историческое развитие Франции не создало такой революционной рабочей партии, которая решительно, без всяких колебаний повела бы пролетарские массы, а затем увлекла бы и мелкобуржуазные массы на путь революционной целесообразности.
Громадный перевес мелкой буржуазии во Франции вообще, ремесленников в Париже в частности, неизбежно придавал огромную силу и живучесть жажде соглашательства и согла брательским иллюзиям.
В литературе тога времени редко прорывается мысль, что идет борьба классов, в ко.горой нет места ' примирению и посредничеству. Вот. йесколько,примеров беспомощности .и
138.


шаткости в воззрениях революционеров и социалистов того времени.
Журнал «Коммуна», в котором работали Мильер и некоторые прудонисты, 28 марта, в день провозглашения Коммуны, писал: «В особенности не забывайте, что население такого города, как Париж, состоит из различных злементов. Будьте справедливы ко всем классам общества, охраняйте все иниересы».
На следующий день он высказал такие пожелания: «Должен существовать союз между капиталистом и работником, но такой, чтобы первому не доставалась львиная доля в барышах».
Правительственный журнал Коммуны 30 марта писал: «Печальное недоразумение, которое в июньские дни (1848 г.) вооружило друг против друга два общественных класса, заинтересованных, хотя и не в равной степени, в великих экономических реформах, зта гибельная ошибка, которая сделала июньское подавление столь кровавым, не могла уже возобновиться. Противоположности классов перестали существовать».
3 апреля, на другой день после того, как Версаль открыл военные действия против Парижа, в том же журнале было напечатано: «Теперь всякий раздор сгладится, потому что все солидарны, потому что никогда не было так мало социальной ненависти, социальных противоположностей».
Верморель, впоследствии один из наиболее стойких коммунаров, хотя и примкнувший в Совете Коммуны к прудонистско-социалистическому меньшинству. даже после 18 марта в своем журнале измышлял самые неожиданные способы для предотвращения гражданской войны. Он взывал к парижской буржуазии, которая, полагал он, должна спасти страну и от версальской реакции m от такого революционного правительства, которое могли бы навязать (наиболее пролетарские) предместья ‒ Бельвиль и Монмартр. Еще недавно он вел решительную борьбу против либеральной партии, а теперь приглашал стоявшую за ней буржуазию создать «правильную власть, которую признает и станет уважать все парижское население».


Правда, через месяц он писал: «Надо разрушить до основания старое правительственное здание и воссоздать его по новому плану на основаниях справедливости и науки. Надо
Ф
принять целительные меры, сообразные строгой справедливости, чтобы передать в руки рабочих богатства, остающиеся непроиэводительвыми или получающие гибельное употребление вместо того, чтобы быть приложенными к общему улучшению общественного благополучия... Только труд может получать вознаграждение... а те, которые не трудятся, не имеют права жить, не имеют по крайней мере права участвовать в общественной жизни». Это местами звучит достаточно решительно. Но вся энергия расслабляется положениями иного характера: «Мы должны господствовать над нашими врагами нравственною силою. Не следует прикасаться к свободе и к н~иэни личностей». И это печатается 24 апреля, когда Версаль беспощадными расстрелами пленных и отказом от всяких разговоров с примирительными целями, казалось бы, сделал положение совершенно ясным.
19 апреля в прокламации, обращавшейся к французскому народу, Коммуна говорила о безусловных гарантиях «личной свободы. свободы совести и свободы труда», о необходимости «создать учреждения для развития и расширения образования, производительности, обмена и кредита, для того чтобы сделать всеобщим достоянием власть и собственность сообразно требованиям времени, желаниям участников дела» и т. д. В этой программе, чисто прудонистской по своему общему характеру, действительно не было ничего, что с самого начала исключало бы поддержку более дальновидных групп буржуазии и соглашение с ними.
Большинство и меньшинство в Совете Коммуны составились не потому, что на выборах кандидаты представляли более или менее отчетливую программу. Вообще голосовали аа лиц, а не эа программы. При всей пестроте воззрений уже в самой Коммуне отдельные лица сблизились между собою и составили сравнительно устойчивые групцировки, удерживавшився при повторных голосованиях.
Большинство в Коммуне принадлежало «якобинцам>~ и «бланкистам». «Якобинцы» ‒ почитатели преданий 1793 г.,


когда революция решительнейшими мерами и террором сломила всякое внутреннее сопротивление cBODx противников. Бланкисты, требовавшие диктаторских, властных мер, в большинстве случаев голосовали с якобинцами. Члены этих групп в общем были далеки от рабочего движения и социализма. Их мысль не шла дальше политического переворота и устранения версальского правительства. Они не задумывались над тем, каким образом связать этот переворот с интересами какого-нибудь определенного класса. Сами они представляли большое разнообразие по своему классовому положению и по своим классовым связям. И как это не помешало им политически сойтись между собою, так они не видели оснований, почему бы всей Франции не пойти в конце концов за революционным правительством. Они хотели повторить методы 1793 г. и не видели, как связать эти методы с особыми классами и с особыми классовымй требованиями, порожденными новой Францией.
Избиратели голосовали за многие годы, которые эти коммунары провели в тюрьмах, за нескончаемые преследования, которым они но вергались со стороны разных правительств. Многие из них в ходе революционной борьбы начали склоняться к социализму.
Меньшинство составляли преимущественно «сопиалистические» члены Коммуны, более или менее связанные с рабочим движением и социализмом. Конечно, это были прежде всего прудонасты. А так как прудонисты играли видную роль во французском отделении (секции) Интернационала, то оказалось, что члены последнего, избранные в Коммуну, примыкают, главным образом к меньшинству. Из 17 коммунаров- интернационалистов с меньшинством, составлявшим 23 человека, в решительные моменты голосовало 10 ‒ 11 человек, по подсчету Арку и того больше: 13 ‒ 14 человек.
По своим воззрениям меньшинство во многих отношениях напоминает мирных анархистов или толстовцев. Главная и почти единственная задача революции исчерпывалась для него следующими требованиями: (<Признание и утвернсдение республики. Безусловная автономия общин, распространенная на все местности Франции и обеспечивающая
141


каждой из нпх всю полноту ее прав и всякому французу полную деятельность его сил и способностей как человеку, гражданину и рабочему» и т. д.
Лиссагарэ, характеризуя меньшинство, может быть слишком резко говорит: «В этой думе (Совете Коммуны), находившейся вне закона, были люди, совершенно помешанные на законности. Париж должен был задохнуться от их спасительных принципов. Именем священной автономии, которая запрещает вмешиваться в самоуправление соседа, исполнительная комиссия (Коммуны) уже отказалась вооружить общины, подчиненные Парижу и стремившиеся выступить против версальцев. Тьер не мог сделать ничего лучшего-для того, чтобы изолировать Париж».
Во имя прав личности меньшинство противодействовало целому ряду мер, казалось бы, безусловно необходимых в сложившейся обстановке. Так было в чжтности с мерами, касавшимися парижских газет.
Арку пишет: «Обстоятельства были ужасны. Шло непрерывное сражение, со всех сторон грозили казни; газеты, почти
ъ
целиком находившиеся в руках буржуазии, были органами версальцев, неустанно призывали к уничтожению Коммуны, рукоплескали при наших поражениях, поносили национальных гвардейцев, описывали наши военные передвижения, открыто вступали в заговор с неприятелем.
Население возмущалось глумлением над своими страданиями, и национальные гвардейцы требовали прекращения этой гнусной провокации и открытого заговора». Однако тот самый Арку, который боялся что-нибудь подсказать избирателям, на этот раз пишет: «Со стороны Коммуны, многие члены которой сами были журналистами и которые во время империи с одинаковым жаром требовали свободы печати, собраний и союзов, преследования печати казались нелогичными и противными».
Переходя к мерам, которые принимала Коммуна, Арну говорит: «Она сделала в этой области достаточно, чтобы осрамить себя (отрицанием свободы клеветнической печати в боевой обстановке! ‒ И. С.) и дать повод к нападкам, но недостаточно для того, чтобы серьезно защититься. Запрещенные журналы

144


назавтра появлялись под новым названием. Преследуемый газеты представлялись жертвами, взывали к великим принципам».
Конечно, клеветники говорили, что литераторы Коммуны преследуют газеты противников с целью устранить конкурентов. И эти нападки господ, являвшихся шпионами и пособниками Версаля, уже расстреливавшего попавших в плен национальных гвардейцев, производили величайшее впечатление на Арну. «Чтобы избежать подобных подозрений,‒ говорит он, ‒ я, пока заседал в Коммуне, не позволял себе писать ни строчки в газете, хотя только литература и давала мне заработок». Умилительная застенчивость! Трогательно рыцарское отношение и противнику, у которого, по словам самого Лрну, оставался весь аппарат газетного дела! Арну и в то время, когда противник вел самую бешеную клеветническую травлю в Париже и в провинции и доводил ею солдат до белого каления, хотел вести с ним чисто идейную борьбу в таких формах и при соблюдении таких условий, как в каком-нибудь научном или литературном обществе. Он сам налагал на себя ограничения, забывая, что противник совсем разнуздался. Он совершенно забыл об условиях, которые в свое время версальцы создали для революционной печати в Париже, а теперь распространили на всю Францию, где всякое робкое слово о Коммуне, но не против Коммуны немедленно каралось истреблением газет, виновных в такой дерзости.
«Ни одна армия в мире, ‒ продолжает Арку, ‒ не может и не должна терпеть у себя изменников, шпионов, тех, которые желают ее гибели и работают в таком направлении».
C одной стороны, «истинные непреложные принципы свободы», а с другой ‒ самоочевиднейшие требования войны, от которых никак нельзя отвертеться. Совершенно растерянный и беспомощный, Арку хочет ввести газеты заклятых врагов Коммуны в загородочку, где они пользовались бы свободой: «Если бы они довольствовались тем, что обсуждали бы наши действия, критиковали нашу политику, оспаривали пером наши тенденции и желания, ‒ это было бы их право, право безусловное., неприкосновенное». (Подчеркнуто мною. ‒ П. С.)

142


Ну, а если бы «журналисты при помощи газет устраивали заговор на гибель Коммуны или давали неприятелю сведения о наших военных передвижениях, разве обыкновенных законов было бы недостаточно, чтобы покарать эти преступления»,‒ после того, как они ух~э принесли свои плоды и, может быть, стоили жизни десятков и сотен борцов Коммуны.
Большинство Коммуны в конце концов намечало свои меры против печати, союзной с версальским врагом, грозило ей карами. Но, говорит Лавров, правительство Коммуны вообще состояло из людей, которые не приводили в действие своих угроз, и этого правительства враги не боялись. Или, как говорит Арку, характеризуя Совет Коммуны в целом: «жестокость на словах, умеренность в поступках».
Но это уже характеристика не меньшинства, а большинства Коммуны, или, точнее, Коммуны в целом. И характеристика в общем верная. Напрасно было бы искать в действиях Коммуны твердой, выдержанной линии. Слова о диктатуре, о терроре в значительной степени были декламацией, данью воспоминаниям о 1793 г.; дел за ними не следовало. Подобно меньшинству большинство, не чувствуя под собою твердой классовой опоры и не способное найти или хотя бы ощупать единственно возможную опору для революции в рабочем классе, до конца апреля не изжило мелкобуржуазных иллюзий соглашательства. И оно в развернувшихся событиях готово было видеть только трагическое «недоразумение».
В противополохсность этому Центральный комитет несколько меньше сбивался с толку усилиями примирителей. В его воззваниях нередко звучали пролетарские ноты. Так, 3 апреля, после нападения версальцев, он писал в своей прокламации: «Рабочие, не ошибитесь теперь! Это ‒ великая борьба. Борются паразитизм и труд, эксплоатация и производительность. Если вам надоело прозябать в невежестве и коснеть в нищете; если вы хотите, чтобы ваши дети были людьми, извлекающими пользу из своего труда, а не какими-то животными, дрессированными для мастерской и для сражения; если вы не хотите, чтобы ваши дочери, которых вы не можете воспитывать и блюсти по вашему желанию, были орудиями наслаждения в объятиях денежной аристократии; если





о ):.'3 о й;~ :3 ~ И ~) Ю„





вы наконец стремитесь
к царству справедливости, рабочие, поймите значение момента и
восстаньте 1»
Среди литераторов
Коммуны, которые при
своем мелкобуржуазном, прудонистском социализме призывали соблюдать равную справедливость по отноше-
нию к интересам труда
и к интересам капитала
а затемняли, затушевывали беспощадно классовый характер развернувшейся гражданской
войны, совершенно осооое положение занимает Андре Лео (писа-
.Густав Еурбе. Франц ~]зский экивописец, тельница). Несмотря активный участник парижской коммуны. на идеалистический спо- Обвинен е ниспро~ержеыии Вандомской
колонны. Эмигрировал в Швейцарию, соб выражений, она
вплотную подходила к
признанию глубоко социального, экономического значения новой революции.
9 апреля в газете «Коммуна» она говорила: «Вам надо достойным образом поддерживать свое верование, выказать в полном блеске идею, которой вы имеете честь быть представителями. Париж, восставший против Национального собрания, это уже не Коммуна (т. е. дело уже не в требовании широкой городской автономии, самоуправления), это революция. Он и должен откровенно быть революцией. Пусть Франция и весь мир услышат его голос. Гордо укрепившись в своем праве и в своей цдее, пусть он победит с ними и с помощью их, если это возможно, или пусть он падет, оставив невежественному и бедному народу наследство идеи, которая

10 И. Степанов


освободит этот народ. Париж обладает социальной идеей. Он должен высказать ее громко, определенно, ясно. В настоящую минуту ему нечем дорожить».
Парижане вообще относились с нескрываемым презрением к «деревенщине». Они осыпали оскорблениями солдат, которые помышляли только об одном: поскорее разойтись по домам. Парижане в сущности требовали, чтобы «деревенщина» просто примкнула к их ярко оборонческим, патриотическим настроениям. При этом новая война была бы простым продолжением старой и, не связываясь с особыми интересами ни крестьянства, ни рабочего класса, не предполагая коренного переворота во всех общественно-экономических отношениях, никак не могла бы быть названа революционной войной в строгом значении этого слова.
Андре Лео и по отношению к деревне сделала значительный шаг вперед. В той же газете «Коммуна» в первой половине апреля появилось ее воззвание «К французским крестьянам», которое впоследствии было разбросано по Франции с воздушных шаров в количестве 100 тыс. экземпляров. Исходя иэ общего требования: «земля ‒ крестьянину, орудия труда‒ рабочему, работа ‒ всем», Андре Лео хотела выяснить сельскому населению задачи парижской революции. «Париж хочет, ‒ писала она, ‒ чтобы сын крестьянина был таким же акающим, как сын богача, и чтобы он бесплатно получал образование. Париж требует, чтобы суд не стоил ничего и чтобы народ сам избирал судей. В настоящее время война Парижа, это ‒ война против ростовщиков, лжецов и бездельников.
е
Плоды земли должны принадлен'ать тем, кто ее обрабатывает; всякому ‒ свое, и работа ‒ всем. Не должно быть более ни слишком богатых, ни слишком бедных. Не должно быть ни работы без отдыха, ни отдыха без работы. Это возможно. Для этого нужны лишь хорошие законы, которые будут существовать, когда рабочие не захотят, чтобы их и впредь обманывали праздные люди. Дело Парижа ‒ ваше дело; он работает для вас, как и для фабричного рабочего». Заключительные слова воззвания показывают, что Андре Лео видела, каким образом движение могло бы перерасти парижские рамки. (<Артиллерия Парижа, ‒ говорит она, ‒ это социальная идея.


Он должен послать призыв беднякам». Но лозунги 11арижа только в исключительных случаях способны были овладеть деревней и приковать к себе пролетариат Франции. Чаще они были «всеклассовыми», «национальными» лозунгами...
28 марта, когда на торжественном параде были оглашены имена избранных в Совет Коммуны, весь Париж еще находился во власти соглашательских иллюзий. Никто еще не предвидел, какие великие страдания предстоят городу. Единодушные восторги произвели свое действие и на зрителей, тянувшихся к Версалю. Даже они говорят, что величавая церемония никогда не изгладится из их памяти.
«Батальоны с барабанным боем, со знаменами, украшенными фригийскими шапочками, с красной бахромой у ружей, усиленные солдатами, артиллеристами и матросами, которые остались верны Парижу, текли по всем улицам и по Гревской площади, как притоки одной громадной реки. Перед ратушей, против середины здания, впереди центральной двери, выстроена большая э.'трада. На ней возвышается и как бы осеняет собравшихся бюст Республики с красной лентой через плечо, сверкая связками красных флагов. На фасаде развешены громадные красные щиты, возвещающие Франции радость. Сто батальонов выстраиваются перед ратушей со своими штыками, на которых играет солнце. Те, что не могли пробраться туда, стоят на набережных, на улице Риволи, на Севастопольском бульваре. Знамена, расставленные перед эстрадой, почти все красные; есть лишь несколько трехцветных, но и те убраны красным, ‒ это служит 'символом победы народа. В то время как батальоны выстраиваются перед зданием, раздается пение хора, военная музыка гремит «Марсельезу», горнисты трубят, пушка Коммуны 1792 г. на набережной дает выстрел.
«Водворяется тишина, все готовятся слушать. На эстраду поднимаются члены Центрального комитета и Коммуны с красными лентами через плечо. Ранвье говорит: «Центральный комитет возвращает Коммуне свои полномочия. Граждане, сердце мое переполнено, радостью. и я не могу говорить. Позвольте мне лишь воздать хвалу населению Парижа, показавшему миру такой великий пример». Один из членов Центрального комитета, брат ребенка, убитого в 1852 г. на улице


Тикетон, ‒ «дитя было ранено двумя выстрелами в голову»,‒ читает имена выбранных. Гремят барабаны, двести тысяч голосов снова п.>ют «Марсельезу», ‒ не надо больше никаких речей. Ранвье едва удается уловить момент, чтобы крикнуть: «Именем народа Коммуна провозглашена!»
«В ответ раздается бурный крик восторга, вырвавшийся из двухсот тысяч грудей: «Да здравствует Коммуна!» На штыках качаются кэпи солдат, знамена развеваются в воздухе. Из окон тянутся тысячи рук, машут платками. Непрерывный грохот пушек, музыка, звуки труб, бой барабанов ‒ все сливается в одну величественную симфонию. Сердца трепещут, на глазах выступают слезы. Еще ни разу с 1790 г. Париж не был так потрясен в своих недрах>и
Это был день, когда, казалось, весь Париж слился воедино против версальцев; это был день, когда будущее представлялось в радужных красках. Это был день, когда многим представлялось возможным, что Версаль, увидав такое единодушие, будет охвачен колебаниями и отступит. Это был день не только величайшего торжества, но и величайших иллюзий.






ОРГА НИЗАЦИЯ
ТЕКУЩЕГО УПРАВЛЕНИЯ
т демонстраций ‒ к управлению, от торжественных парадов ‒ к текущей работе. Нельзя было медлить ни дня, ни часу.
Ни одно из правительств Франции, захватывавших власть после переворота, не оказывалось перед такими затруднениями, как Совет Коммуны..
Революции 1830 и 1848 гг., наполеоновский переворот, 4 сентября ‒ во всех этих случаях перемена касалась прежде всего верхушки, «головки» административного аппарата, п,чти исчерпывалась сменою министерства. Один слой или гр, ппа собственников оттеснялись другою, и должностные лица, выполнявшие распоряжения министерства, являвшегося приказчиком одной группы собственников, не видали никаких оснований, почему бы им не выполнять велений другого министерства. Рабочий состав министерств, департаментов, канцелярий мало затрагивался переходом власти от Бурбонов
149


к орлеанистам, от орлеанистов к республиканцам, от республиканцев к бонапартистам и от последних ‒ к правительству обороны. Последнее, как и Тьер, удерживало бонапартистов на многих самых ответственных должностях. Все эти перевороты были выражением некоторой передвижки в сравнительном влиянии и силе отдельных групп внутри господствующего класса, но не затрагивали господства класса в целом; они были переменой государственной формы, возвещали мелкие внешние перемены в способах извлечения прибавочной стоимости из работников, но не касались и ничем не угрожали самой частной собственности, лежащей в основе всякой эксплоатации.
Совсем не то было с Парижской коммуной. Если сама она не поняла себя, то собственники, видя перед собрй вооруженный пролетариат, разом уразумели, что Коммуна ‒ это в конечном счете отрицание собственности. Почувствовав это, они после неудачи попытки разоружения решили, что следует всеми спосооами увеличить ее затруднения и прежде всего необходимо отнять у нее правительственный аппарат.
Личный состав этого аппарата, за исключением полупролетарских низов, тысячами нитей связанный с собственниками, послушно подчинялся всем приказаниям Тьера. В результате Коммуна не могла просто захватить и использовать существующую правительственную машину, как было в прошлых буржуазных революциях: она нашла ее совершенно разбитой, расстроенной и дезорганизованной.
«Ни в думе, ни в министерствах, ни в мэриях, ‒ пишет Арну, ‒ не осталось ни одного чиновника. Чтобы узнать, где помещаются канцелярии, чтобы найти, например, книги, где вписываются браки, рождения, смерти, приходилось обращаться к привратнику, если он остался, или терять целые часы на поиски самых простых вещей, нарочно спрятанных либо прямо унесенных.
Когда я с Паскалем Гауссе вступил B министерство иностранных дел, привратник и полотер были единственными нашими проводниками и, не имея возможности дать нам другие разъяснения, по крайней мере познакомили нас с расположением здания.


Поэтому приходилось все создавать с начала до конца, все организовать вновь, начиная от ведения списков умерших и родившихся до подметания и освещения улиц».
Все службы и учреждения ‒ продовольственные, сообщения, почты, санитарные, благотворительные ‒ все было брошено на произвол судьбы и по мере сил и возможности приведено в состояние, исключающее быстрое налаживание дела.
Тьер хотел поставить Париж в такое положение, чтобы он быстро почувствовал муки голода, захлебнулся в грязи, задохнулся в миаамах, был бы отрезан от всего мира.
Это был такой же саботаж, точнее, полная забастовка,‒ как и примененный русскими собственниками и послушными им меньшевиками и эсерами против победившей в открытом бою Октябрьской революции 1917 г.
Правда, мелкие государственные и коммунальные служащие остались в Паринсе, несмотря на повторные требования и угрозы Тьера. Это были служащие по взиманию городских сборов; ночью 29 марта они явились в заседание Совета и заявили, что остаются с Коммуной. Это были мелкие почтовые чиновники, которые в ближайшие дни, не щадя своих сил, старались ‒ и с большим успехом наладить деятельность почты. Это были низшие служащие мэрий (районных дум), которые не последовали за бежавшими мэрами и их помощниками. Все они ‒ до 20 ‒ 25 тыс. ‒ пришли на помощь Коммуне и отказались исполнять приказания Версаля об оставлении Парижа, о немедленной отправке всех поступающих сумм в Версаль. Министр внутренних дел издал декрет, предписывающий им под угрозой отставки и лишения права на пенсию немедленно явиться в Версаль. Но и эта мера не оказала ожидаемого действия.
Однако это мало устраивало. Все это были исполнители, не способные охватить дело в целом, знакомые только с маленьким отделом, с маленькой частью огромного аппарата. Надо было связать их, согласовать их работы, направить по общему плану. Значит, требовались заведующие отделами, организатпоры, понимающие машину в целом. А они-то, захватив деньги из общественных касс, и сбежали в Версаль.
Париж остался, как фабрика без инженеров, без техников,


без управляющих, без бухгалтерского персонала, с одними рабочими или даже чернорабочими.
Заменить организаторский персонал ‒ не легкое дело. Это вновь показал опыт русской революции. Здесь ставят помехи не только отсутствие необходимых навыков, но даже и просто низкий уровень грамотности, неуменье считать и т. д.
Некоторые молодые люди иэ буржуазии в первые дни являлись с предложением своих услуг. H о, убедившись, что здесь нет надежды на получение высоких окладов, скоро исчезли и больше не показывались.
Коммуне оставалось одно: направить на работу своих собственных членов. Они целиком поглощались порученными им специальными делами, прикреплялись к ним и вследствие этого в значительной степени отрывались от Совета Коммуны.
30 марта Коммуна назначила для общего заведывания текущими делами постоянную исполнительную комиссию и организовала 9 специальных комиссий. 20 апреля исполнительная комиссия была превращена в совещание представителей специальных комиссий. Работа в каждой иэ них направлялась одним или двумя лицами, делегированными Коммуной иэ числа ее членов. Среди них два-три человека были ремесленники ‒ ювелир, бронэировщик; большинство вышло иэ мелкобуржуазной интеллигенции, счетоводов, торговых служащих.
Под умелым и энергичным руководством членов Коммуны бывший резчик Тейс был поставлен во главе почты, бронэировщик Камелина ‒ во главе монетного двора, старый революционер Трельяр ‒ во главе общественного призрения (больницы), и т. д.; комиссии быстро и более или менее удовлетворительно разрешили возложенные на них задачи. Даже почта, несмотря на величайшие трудности, работала сносно благодаря самоотверженности служащих. Во многих отраслях ‒ в чеканке монеты, в типографии ‒ были проведены некоторые усовершенствования. И даже «учреждения, связанные с финансовым делом и обыкновенно предоставляемые высшей буржуазии, управлялись искусно и экономно людьми, которые не думали о своей карьере, ‒ и это было не самым ничтожным из и~ преступлений в глазах версальской


~ '« ~ ~: еО о
~.) ~с
;~: В~ ~д 2: о 0 ~ ~ б~
~ 1% О ~ (\) ~ч ~.' (~ о
3 ~~ \ю v N ~~ Ф ~ с "4


буржуазии» (Лисса'ape). Эта экономность расшатывала предрассудок, будто без колоссальных окладов для единиц и без нищенской платы для массы служащих учреждения не могут работать правильно. Коммуна ни разу не дошла до наивысшего оклада в 500 фр. (около 200 руб. на довоенные деньги) в месяц, в прин~ипе допускавшегося ею для «специалистово. Но зато она значительно повысила оклады низших почтовых и других служащих и, почти удвоив вознаграждение учителей, довела его до 2 тыс. фр. (750 py6.) в год.
Лавров, во время Коммуны живший в Париже, говорит: «Как администраторы и организаторы управления обширного города представители парижского пролетариата оказались не только не хухсе, но едва ли не лучше представителей обычной чиновничьей рутины. Практическая сообразительность, энергия и действительное желание принести пользу обществу легко победили здесь все препятствия».
Коммуне не пришлось работать над разрешением задачи, которая по опыту русской революции оказывается одной из труднейших, ‒ много труднее, чем организация текущего управления, городских служб, почты, и т. д.: над подчинением себе всех экономических отношений, над организацией хозяйства. При решительном преобладании раздробленного производства, далеко еще не порвавшего с ремеслом, создание обобществленной промышленности не могло выдвинуться в качестве непосредственной задачи. Важнейшим, почти единственным вопросом в этой области был вопрос о помощи безработным. Но он пока требовал только известных финансовых мер и некоторых забот об усиленной доставке продовольственных средств и об их целесообразном распределении. Пока Коммуна была прежде всего баррикадой, служба в национальной гвардии давала хотя бы и временное, но достаточное решение. Вопрос о такой экономической организации, которая могла бы дать работу и заработок всем безработным, мог быть поставлен только при более или менее длительной передышке, которой Коммуна за 72 дня существования никогда не видала.
После 18 марта из Парижа «бежали правительство, армия, полиция, администрация, магистратура. Не осталось ни одного


официального представителя организованного общества. Пусты министерства, пусты казармы, пусты префектура полиции и префектура Сены! Пусты суды, начиная от кассационной палаты и кончая скромной залой мирового суда!»
«Народ-победитель имел перед собою богатства, собранные старым миром, тем миром, который смотрит на него как на презренного раба и который зксплоатировал и оскорблял его в течение веков. Перед ним были богатства, которые представляют сумму его страдании, избыток, который говорит о его лишениях, произведения рук, являющиеся результатом его рабства, золото счастливых, которое является кровью обездоленных» (Арну). И тем не менее за все время существования Коммуны «не пришлось покарать ни одного преступления».
«Самые богатые и самые скромные магазины четвертого
/
округа, за двумя-тремя исключениями, оставались открыты, как и B дни наибольшего доверия, начиная от менял, ювелиров и часовщиков, выставляющих свои богатства в витринах, до магазинов новомодных изделий, громадные запасы одежды в которых являлись как бы издевательством и провокацией для батальонов, идущих в траншеи в грязи, под дождем, в плохом платье, в слишком тонких брюках, в дырявых башмаках, которых Коммуна еще не могла заменить.
В некоторых аристократических кварталах, обитателей которых страх и ярость перенесли в Версаль, магазины были
I
заперты и покинуты воими хозяевами; и эти закрытые витрины вдоль улиц, бывшие оскорблением и угрозой народу-победителю были пощажены. Ни одному из них не пришлось считаться с гневом и правосудием этого всемогущего народа, доведе.'|ного до крайности» (Арну).
Впоследствии, когда торжествующие версальцы производили расследование о Коммуне, начальнику полиции с видимой неохотой пришлось признать, что с начала 1871 г. число преступлений «уменьшилось», а для времени от 18 марта увеличение (<не могло быть доказано».
Члены правительства, эксплоататоры, спекулянты со своими полчищами паразитов, агентов, шпионов, городовых, жандармов, судей, содержанок и содержанцев бежали в Версаль‒
1об


и в Париже водворилась небывалая личная и имущественная безопасность.
«Не было более ни полиции, ни судов. Кроме постов в мэриях, в разных министерствах, в думе, никакой вооружен- ноЯ силы ни на улицах, ни в предместьях, ни в возбужденных кварталах. И никогда Париж не пользовался таким абсолютным спокойствием. Ни одного преступления!» (Ap~y).
Но Лавров вполне правильно отмечает мимоходом, что «Париж рабочих слишком щепетильно охранял материальное могущество своих непримиримых врагов».
Почему бы в самом деле Коммуне не забрать хотя бы собственность, покинутую явными врагами Коммуны, и не использовать ее для общественных нужд3 Неужели допустимо было оставлять ее на складах, не принимая никаких мер для того, чтобы версальцы тайком не могли перетаскивать ее к себе и употребить против Коммуны3 И, с другой стороны, почему бы не использовать домов и квартир, оставленных бежавшими в Версаль владельцами и не разместить в них рабочих и национальных гвардейцев1 Ведь еще в половине сентября 1870 г. Центральный комитет 20 округов говорил, что городское управление «обязано обеспечить каждому гражданину и его семье необходимое помещение». Если раньше приходилось требовать этого от буржуазного правительства, то теперь не было никаких помех на пути к осуществлению требования.
Арку, вместо действительного объяснения поведения парижан, только декламирует и говорит, что народ охранял собственность своих врагов, так как (<его моральный уровень был выше вашего (версальского), так как он ‒ носитель цивилизации, а вы ‒ представители варварства, так как на его стороне ‒ право, а на вашей ‒ сила1»
И недаром в других местах своей книги он с увлечением толкует (<об истинном уважении к самому принципу собственности» и провозглашает, что (<собственность бедного так же священна, как и собственность богатого».
Мелкобуржуазная интеллигенция, поставленная обстоятельствами во главе парижской революции, не возвышалась над принципами экономического либерализма. Это в


равной мере относится к большинству и к меньшинству, к тем, кто считал себя якобинцами, и к тем, кто назывался социалистами.
Маркс, уступая такой мелкобуржуазной интеллигенции, должен был внести в Устав и в Учредительный адрес Интернационала «элементарные законы нравственности и права» и «право, справедливость и нравственность» в качестве «основы отношений ко всем людям».
Та же мелкобуржуазная интеллигенция в сущности заглушала, искажала, подавляла голос пролетариата и, умиляясь перед своим великодушием, которое было лишь выражением ее духовного пленения буржуазией, отвлекала от мер, которых повелительно требовали уже чисто военные соображения.
Неудивительно, что голос пролетариата прорывался так редко итак слабо и что он зазвучал явственнее только в последние недели Коммуны.
С величайшей отчетливостью роль мелкобуржуазных руководителей проявилась в финансовой политике Коммуны.
Поскольку дело касается технической стороны, Коммуна нашла усердных, на редкость добросовестных и искусных работников в лице Журда и Варлена и блестяще преодолела все затруднения. Из 600 тыс. работников, работавших у хозяина или самостоятельно, занято было всего 114 тыс., в том числе 62 тыс. женщин. Ежедневно приходилось давать средства существования для 300 ‒ 350 тыс. человек. Затем необходимо было выплачивать жалованье служащим в разных учреждениях. Все это требовало крупных расходов.
В городских кассах оставалось всего 4i/ млн. фр. Во Французском банке городских средств было около 9~~2 млн. фр. Затем поступали доходы от разных учреждений (телеграфа, почты), прямые налоги, табачная пошлина, таможенные, акцизные и рыночные сборы. Но все эти статьи дали в общей сложности около 30 млн. А расход Коммуны за время ее существования, несмотря на величайшую бережливость и строгую экономию, составил 46 млн. С первых же дней Коммуне пришлось изыскивать дополнительные средства из других источников.

1б8


В покинутом министерстве финансов нашли 214 млн. ценными бумагами, 'однако их решили оставить в полной неприкосновенности.
Но в Париже был Французский банк, и в нем оставались огромные ценности: 77 млн. звонкой монетой, банковых билетов на 166 млн., государственных ценных бумаг на 900 млн., гарантированных ценностей на 120 млн., золота в слитках на 11 млн., драгоценностей на 7 млн., вкладов на 900 млн.‒ н общем разных ценностей до 3 млрд., из них целый миллиард наличными деньгами.
Лиссагарэ говорит. «Все серьезные восстания начинались с того, что поражали нерв неприятеля ‒ кассу. Одна Коммуна от этого отказалась. Она отменила бюджет на религиозные нужды, которым распоряжается Версаль, и в почтительном трепете остановилась перед бюджетом высшей буржуазии, бывшим у нее под рукой».
Сношениями с банком заведывал Бела. Сын либерального депутата, глава крупного промышленного предприятия, сначала член либеральной партии, затем республиканской, к концу жизни (в 1871 г. ему было 72 года) он склонился к социализму. Он был одним из основателей Интернационала, но потомдержался от него в стороне.
Социализм Белэ, как и многих других парижских социалистов того времени, прекрасно характеризуется следующими заявлениями, с которыми он 29 марта выступил в исполнительной комиссии:
(<Необходимо уважать банк со всеми его привилегиями и преимуществами; надо, чтобы он стоял высоко с его безупречным кредитом и с его билетами, обмениваемыми на звонкую монету франк за франк. В этом заинтересована вся Франция, следовательно и Версаль. Но настолько же, и даже больше, заинтересован и Париж, а вместе с Парижем и Коммуна. Если мы приступим к захвату банка, если мы займем его национальной гвардией, то можем завладеть металлическим фондом...
е'
Произойдет ужасающий кризис, за который на Париж ополчится весь свет, а на Коммуну ‒ все парижское население».
Такие же заявления неоднократно делал и Журд. 2 мая он говорил, что, по его мнению, задача заключалась в (<успокоении
109


кредита, в восстановлении монетного обращения». Он,‒ в то время, когда под рукой были готовые громадные средства,‒ помышлял о производстве для Коммуны «вполне обеспеченных займов» и утверждал, что для Коммуны «чрезвычайно существенно оберегать Французский банк» и даже «помогать ему». В равных случаях он уверял, что Коммуна будет чтить частную собственность и что одна из его главных забот ‒ как бы его финансовые операции не эапугали «кредита». В заседании Коммуны 25 апреля он с гордостью заявил, что Коммуна «еще никогда не нарушала прав собственности».
Де-Плек, присланный Тьером для ограждения Банка, несомненно сразу понял, с кем он имеет дело. 30 марта, когда Белэ впервые явился в банк, де-Плек встретил его во главе 430 своих служащих. Белэ попросил у него денег на выдачу жалованья. Де-Плек, раздавший всем служащим ружья, хотя и беэ патронов, имел дерзость заговорить о самообороне. Вместо того чтобы властно прервать его, напомнив, что в Париже существует национальная гвардия и что единственная власть ‒ Коммуна, Бела скромно сказал: «Но если бы Коммуна, чтобы избегнуть кровопролития, сама назначила управляющего банком?» ‒ «Управляющего? ‒ ответил де-Плек. ‒ Ни под каким видом! Но вот делегата, ‒ это пожалуй дело другое. Если бы вы были делегатом, мы верно договорились бы». И очевидно решив, что было бы легко направлять Бела, как ему угодно, обратился с мольбой: «Помогите мне в этом деле спасения. Это ‒ богатство вашей родины, это ‒ имущество Франции!»
И в тот же самый день в вечернем заседании Совета Коммуны Белэ повторил, явно гордясь своим глубоким пониманием финансового аппарата буржуазии: «Банк Франции есть имущество страны. Вне его нет промышленности, нет торговли. Если вы захватите его силой, все бумаги утратят свою ценностьо.
Когда один батальон национальной гвардии по собственной инициативе занял банк, ато вызвало страшный переполох в Коммуне: устойчивость кредита не мирится с военными мерами. Батальон был немедленно выведен.
Де-Плек царствовал в банке, выполнял все приказы Версаля. Буржуазия чувствовала себя спокойно: ее общий
160


Заседание ясенского клуба в церкви


денежный сундук, все ее вклады, векселя, ценныо бумаги, все ее денежные богатства наход(лись в надежных руках. Версальское правительство могло действовать таким образом, как если. бы оно перевело банк со всеми ценностями в Версаль. Война против Парижа никогда не теряла солидной финансовой опоры.
Правы историки Коммуны, указывая, что в ее руках было мощное средство несколько укротить противника. Конфискация вкладов, уничтожение долговых документов и банковских книг сделали бы версальцев сговорчивее. И, если в Париже оставались надежды на соглашение, следовало применить меры, которые заставили оы буржуазию л- ее правительство искать соглашения. Правы историки Коммуны, указывая, что, раз банк со всеми капиталами оставался в Париже, Коммуне нечего было разыскивать заложников, когда уже вся «головка» сбехсала в Версаль: оанк был таким заложником, которого буржуазия постаралась бы спасти всякой ценой.
Дюбрейль («Коммуна 1871 г.») справедливо указывает, что в лице Белэ и Журда Коммуна имела «методичных и точных счетчиков и неподкупных, преданных кассиров». ‒ но и только. По своему классовому положению, по своим воззрениям, по всей натуре это не были люди, способные руководить финансовой политикой в пролетарской революции. Обстоятельства вынудили их соучаствовать в занятии постов, оставленных бежавшею властью. Но их ум до самого конца не мирился с тем, что они ‒ новая, революционная власть. Всякие энергичные меры, всякий решительный разрыв со старой законностью представлялся им «эксцессом» ‒ недопустимым излишеством.
Но столь же прав Дюбрейль, когда он указывает, что дело ие в личностях Бела и Журда. Коммуна, довольствуясь тем, что ее делегаты ех~едневно получали от де-Плека F00 тыс. фр., необходимых для восполнения недостачи в доходах, ни разу не ставила вопроса об изменении финансовой политики. Она выслушивала отчеты Журда и единогласно их одобряла.
11олитика Белэ и Журда по отношению и банку была политикой Лом.иуны. За все время существования последней из банка взяли в общей сложности около 16~~~ млн. фр., дефициты

11 JT. Стспаион
1М


вполне покрывались выдачами де-Плека, и этим дело было исчерпано.
Возможно, что Коммуна воздерживалась от энергичных мер иэ боязни лишиться поддержки буржуазных элементов в самом Париже. Они до конца апреля все еще посредничали и время от времени возобновляли соглашательские попытки.
Но в самом конце апреля в Коммуну было внесено несколько сравнительно решительных предложений. Так, 28 числа один член Коммуны требовал конфискации собственности железнодорожных компаний, другой ‒ наложения военной контрибуции на всех торговцев, бежавших иэ города. Эти предложения не нашли необходимой поддержки.
Уже 21 мая, в тот самый день, когда версальцы ворвались в Париж, в «Правительственной газете» появилась заметка, сообщавшая, что в течение 48 часов будут сожжены все записи ренты и большая долговая книга. Однако эта заметка, неиэвестно кем напечатанная, вызвала в Коммуне всеобщее негодование. Тем не менее в тот же день Паскаль Груссэ внес предложение о сожжении всех долговых документов и записей, по которым получать платежи предстояло версальцам.
Но было слишком поздно. Наступала неделя самых свирепых кровавых расправ и окончательного подавления парижской революции.





ДЕКРЕТЫ КОММУНЫ
о отношению ко всем мерам, касавшимся масс парижского населения, между большинством и меньшинством не было разногласий. Все декреты, которые многие историки Коммуны считают «социалистическими», прошли единогласно. Нельзя указать ни одного случая, когда социалистическое меньшинство, предложив ту или иную реформу, натолкнулось бы на противодействие якобинско-бланкистского большинства. Но прудонисты по общему складу своих воззрений не могли проявить достаточной энергии и широкой инициативы в этой области.
BO всяком случае правительство Коммуны резко отличалось от всех предыдущих правительств. Все они, захватив власть, старались закрепить аа собой господствующее положение и торопились извлекать из него материальные выгрды. Никто не начинал с того, чтобы сократить оклады министров и высших чиновников. Все разными способами поддерживали
11


тот предрассудок, будто хорошее управление немыслимо чрезвычайных окладов для лиц, направл;пощих деятельность главных учреждений и сколько-ниб5 дь значительных отделов.
Замещением должностей посредством назначения сверху, несменяемостью и высокими окладами должностные лица превращались в особый общественный сло~т, связанный круговой порукой и оо~цими интересами, выходили из-под всякого контроля управляемых, составляли бюрократию ‒ устойчивую и замкнутую, внутренно сплоченную группу чиновников, правителей по гтрофессии, оторванных и враждебных массе населения.
Коммуна возвестила в этой области новые принципы. Все должностные лица подлежат избранию и затем периодическому переизбранию по истечении известного срока или даже до срока если того потребуют граждане, недовольные их деятельностью. Никому не следует уплачивать жалованье более 6 тыс. фр. (около 2 300 довоенных рублей) в год, т. е. не следует уплачивать более того, что зарабатывает искдсиый раоогий в профессии, требующей средней подгоггговкт нли квалификации.
Члены Коммуны, работавшие неограниченное время, обык-
I
новенно исполнявшие три или четыре обязанности, сопряжен-- ные с ночной работой, свое вознаграждение определили в 15 фр. в день, т. е. меньше наивысшего оклада для должностных лид. Впрочем, последний был предположен, но никто и никогда фактически не достигал ero. Занимая несколько разнообразнейших должностей, они могли получать жалованье только по одной. Недаром про Журда, Белэ и других все едн огласно рассказывают, что их ехседневный обед стоил 1г/. фр., т. е. около 5э коп.
Выборность, сменяемость и оклады, ооычные для среднего рабочего должны были положить конец карьеризму, погоне за местами, обособлению правящей касты. Но, разумеется, эта перемена была бы закреплена лишь при том условии, если бы революция в своем дальнейшем ходе уничтожила эксплоататорские отношения вообще, вырвала бы их с экономическим корнем, т. е. с капиталистической собственностью. В этом

164


Офик~ии.сыия газепга Франг~узской респуолики о>п,. апрелч 1871 г.
Декрет об окладе до.сэ~сиосттаых лии Ио.члуссы, устанавливаю'ссси с'с их оклад зсе вьтсе 6 пгыс. г/эуэ. в год


смысле можно сказать, что уже декрет о выборности и окладах должностных лиц подтверждал, что это была революция пролетарская.
Одним иэ первых декретов Коммуны все дела по обвинению должностных лиц гражданского и военного ведомства и поставщиков во взяточничестве, хищении и краже передавались военным судам, что означало усиление наказаний.
По округам Парижа были организованы так называемые муниципальные (районные) комиссии, которые под ответственным руководством членов Коммуны заведывали всей текущей работой. Члены этих комиссий получали по 5 фр. (около 2 руб.) в день, хотя нередко это были лавочники и искусные рабочие, добывавшие в своей профессии много больше.
Сократив высшие оклады должностных лиц, Коммуна пошла в сторону уравнения, повышая жалованье низших служащих. Как уже упомянуто, она, например, увеличила жалованье низшего почтового персонала и почти удвоила жалованье учащих, доведя его до 2 тыс. фр. в год.
Одним иэ первых актов Коммуны была помощь жертвам борьбы против Версаля. Каждый национальный гвардеец, раненный в бою 3а Коммуну, должен был получать ежегодную пенсию от 300 до 1 200 фр. (120 ‒ 480 руб.). Это была полная противоположность практике государства эксплоататоров, которое, выплачивая огромные пенсии генералам, оставляло на произвол судьбы солдат, изувеченных в войне эа эксплоататорские интересы.
По другому декрету ежегодная пенсия в 600 фр. назначалась жене национального гвардейца, убитого неприятелем, независимо от того, была ли она «эаконной»или (<неэаконной» женой. Кроме того, ежегодная пенсия в 365 фр. (около 12 руб. в месяц) выплачивалась каждому ребеку, оставшемуся после убитого, независимо от того, оформлено или не оформлено было признание его ребенком убитого.
В этом декрете пробивается уже чисто пролетарская мораль, создавшаяся совершенно новыми, никогда еще небывалыми в истории условиями пролетарского быта. Для современного пролетария любовь ‒ чисто индивидуальное отношение, свободное от всяких собственнических, производственных,
4
767


да и вообще экономических мотивов. Являясь чисто личным отношением, она не нуждается ни в каком искусственном закреплении, ни B какой внешней оформленности. Она впервые в истории становится человеческим отношением.
Это был разрыв не только с лицемерием крупнособственнической буржуазной семьи, построенной на размежевании сфер влияния и разделении функций между «законной» семьей, имеющей чисто экономическог значение, и укрепляющей, подпирающей ее проституцией, которая посредством купли- продажи восполняет то, чего капиталистической личности не дает семья. Это был не менее полный разрыв с неумолимо беспощадной моралью мелкого буржуа: сурово управляемая мужем семья, превращающая женщину в домашнюю рабыню, является B его глазах главной опорой производства, и поэтому он проникается одинаковой ненавистью и к тому, что непосредственно угрожает ремесленным формам, и к тому, что угрожает им через расшатывание семьи. Нет более жестокого тирана, чем примерный семьянин из мелкой буржуазии, и никто с таким негодованием не обрушивается на «незаконные» браки.
Понятно, что прудонисты, которые на конгрессах Интернационала всеми силами боролись против всего, что хотя бы отдаленно угрожало мелкобуржуазной семье, и здесь оказались, по крайней мере, некоторые из них, противниками уравнения «закойной» и «незаконной» семьи.
Новый строй отношений между мужчиной и женщиной, исключающий все внешнее, принудительное и превращающий женщину в товарища мужчины, ярко отразился на обороне Парижа. Женщины боролись за Коммуну с таким же самозабвением, как и мужчины. Историки, которые приписывают это декрету о пенсиях, говорят пустяки. Пролетарские женщины сыграли крупн~ю роль уже при увозе орудий, которые иначе могли бы захватить пруссаки. 18 марта при попытке отнять у национальной гвардии артиллерию они первые подняли тревогу и своим решительным выступлением, своим натиском на солдат в величайшей мере содействовали счастливому для Парижа исходу этого дела.
Во всех апрельских и майских сражениях пролетарская женщина не щадила себя. Она в разгар сражения, под выстрелами


версальцев, выносила
раненых, она появлялась на самых опасных
местах, ободряла уставших своим примером,
воодушевляла охваченных малодушием. В самые тягостные моменты
она сохраняла неизменную бодрость и ласковым словом, приветливым взглядом, беззаботной шуткой заставляла
отважно и смело воз-
вращаться в сражение
борцов, которым женщины же несли на ли-
нию огня съестные припасы и напитки. Многие
сами боролись на баррикадах с винтовкой в руБ~р~сере. Сын национал ы(ого твардей ца, сиро~а а. усыновленный Х1оммупо й.
диями. Составлялись целые женские батальоны.
Участие женщин в борьбе одна из наиболее славных страниц в истории славной борьбы Парижской коммуны.
В беззаветной отваге, в презрении к смертельным опасностям с ними соперничали, может быть, только подростки и дети. Воспоминания участников и очевидцев 1~оммуны сохранили бесконечный ряд примеров этого беспримерного юного героизма.
Версальцы видели это. В своих кровавых расправах с Парижем, в расстрелах по приговорам и без приговора, в приговорах к тюрьмам и ссылке они не давали никакого снисхождения женщинам и подросткам.
Если бы это было в пределах возможного, они были бы готовы уничтожить весь этот пролетарский Париж со всеми ero мужчинами, женщинами и детьми, весь этот Париж, своим бытом,


своей новой нравственностью, своей жизнью и своей смертью возвещавший смерть буржуазному обществу.
Отказ Национального собрания облегчить сколько-нибудь просроченные платежи квартиронанимателей и постановление о платежах по векселям, как указано выше, вызвали широкое негодование Парижа против версальцев. Уже 30 марта Коммуна оповестила Париж: «Сегодня будет принято решение относительно платы за квартиры, завтра ‒ относительно платежей до истекшим векселям».
По первому из этих вопросов декрет, принятый Коммуной, гласил: «Общая отмена для квартиронанимателей уплаты в сроки платежей: октябрьского 1870 г., январского и апрельского 1871 г.; перечисление сумм, уплаченных квартиронанимателями в течение этих девяти месяцев, в уплату за будущие сроки» (в Париже квартирная плата вносится вперед по' четвертям года).
Таким образом, Коммуна сказала, что не одни только парижские массы должны нести жертвы войны и осады, ‒ что некоторую их долю придется взять на себя и собственникам вообще, домовладельцам в частности.
В декрете был один недостаток, отмечаемый Арну и Лиссагарэ: он имел слишком общий характер, распространялся на всех квартиронанимателей. Между тем не все пострадали от осады в одинаковой мере: живущие на доходы от процентных бумаг ничего не лишились. А многие аферисты и спекулянты сумели заработать во время осады огромные барыши. Теперь они получили от Коммуны крупный подарок ни за что, ни про что.
На другой день одиннадцать членов Коммуны предложили принять следующее дополнение к декрету: «Все граждане, пользовавшиеся обычными доходами во время осады, обязываются внести в муниципальные кассы суммы их квартирной платы. В каждом округе назначается комиссия, которая должна установить лиц, находящихся в таком положении». Но Коммуна отступила перед таким расследованием.
С другой стороны, как показал и опыт во многих русских городах после Октябрьской революции 1917 г., подобных декретов недостаточно для ограждения квартиронанимателей. Домо-

170


владельцы пренебрегали декретом и, ловко пуская в ход замаскированные угрозы, добивались платежей от квартирантов, которые все еще никак не могли освоиться G тем, что Коммуна представляет полный переворот в существовавших отношениях... Пока домовладение не уничтожено, у собственников остается широкая возможность вымогать платежи, хотя бы декреты их уже отменили.
Все богачи, торговцы, все, кто хотел ладить со своими домовладельцами, внесли платежи в'обычные сроки. Другие постарались застраховать себя на всякий случай и, уплатив треть или половину, заставили домовладельцев выдать расписку в получении полной суммы.
Тем не менее, десятки тысяч квартирантов, несомненно, использовали декрет, который ярко показал, какая глубокая разница существует между Национальным собранием и Коммуной.
Когда версальцы покорили Париж, домовладельцы, мстя квартирантам, засыпали полицию десятками тысяч доносов.
Вопрос о сроке платежа по векселям много сложнее, пока общество остается на почве капитализма. Нельзя было решать его по-версальски. По признанию даже самых крайних реакционеров, версальский закон, предписавший немедленное производство платежей, приводил (<значительную часть парижской торговли к неизбежному банкротству, т. е. к разорению и позору». Отмена платежей или хотя бы отсрочка на неопределенное время не могла служить выходом. Кредитные отношения создают запутанную сеть: кредитор по отношению к одному сам является должником другого.
Признавая сложность дела, Коммуна уже 1 апреля заявила, что она отвергает версальское решение вопроса, но что в поисках решения, примиряющего все интересы, она обратится к содействию различных союзов, наиболее осведомленных в данной области. Это были, с одной стороны, рабочие союзы, а с другой‒ организации промышленников и торговцев.
На изучение и подготовительные работы ушло полмесяца. Только 16 апреля появился декрет, согласно которому платежи по всяким долгам следовало произвести без начисления процентов в трехгодичный срок, считая с 15 июля 1871 г., по
° Ю
171


истечении каждого года по одной трети. Но пока подготовлялся этот декрет, торговая буржуазия уже утратила веру в прочность Коммуны.
В ужасное положение попала парижская беднота, вынужденная, чтобы как-нибудь перебиться во время осады, закладывать разные вещи в ссудных кассах. В конце концов заложенное переходило через торги к торговцам подержанными вещами.
H ациональное собрание ничего не сделало для того, чтобы облегчить положение. Коммуна уже 29 марта приняла декрет, единственный параграф которого гласил: «Продажа предметов, заложенных в ссудной кассе, прекращена».
Это не было окончательное решение: бедноте мало было пользы от того, что вещи оставались на складах. Журд долгое время противился единственно правильному решению вопроса: он останавливался перед значительным расходом из средств, которыми могла бы располагать Коммуна. Только 6 мая, после оесконечных пренитт, появился декрет, который, однако, представлял в сущности только первый подступ к делу. Он разрешал безвозмездную выдачу предметов одежды, домашней утвари, белья, постельных принадлежностей и орудий труда, если эти вещи были заложены до 25 апреля, причем стоимость возвращаемого не дол~кна превышать 20 фр. (7 р. 50 к.). На основании декрета предстояло возвратить до 2 млн. разных вещей. Предполагалось по жребию определить 48 очередей выдачи, первая жеребьевка состоялась 12 мая, вторая ‒ 20 мая, но уже 21 мая версальцы ворвались в Париж.
Один из декретов отменял рекрутские наборы и уничтожал постоянную армию, которая заменялась национальной гвардией (народной милицией). Уничтожение казарменной армии, оторванной от народа и дрессируемой против народа, должно было разрушить силу, на которую опирается зксплоатирующее меньшинство против эксплоатируемых масс.
За краткостью своего существования Коммуна не могла видеть копросов, которые выдвигаются в этой области в период острой гражданской борьбы. Она, например, до самого конца не отступала от такого способа формирования национальной гвардии, который по существу являлся дооровольческим. Дело заходило настолько далеко, что отдельные батальоны по соб-

17Ì


ственной инициативе выходили из сражения и опять возвращались в бой и что отдельные гвардейцы, ничем не рискуя, могли следовать и не следовать со своими батальонами. Вследствие безработицы добровольческий характер национальной гвардии не отразился на ее списочном составе, но он оказал жестокое влияние на численность собственно боевой части гвардии и на ее общую организацию.
В Совете Коммуны декрет об уничтожении постоянной армии встретил решительных противников. Они находили, что Коммуна покидает почву законности, дает лишнее орудие своим врагам, вторгается в область прав, принадлежащих только центральному правительству, не удерживается на единственно надежной почве защиты кол~мунальной слмостоятельносттг Парижи.
Арку и через семь лет писал в своей книге, что достаточно было бы добавить слова: «в Париже», ‒ и декрет, как касающийся исключительно парижских дел, был бы безукоризнен по форме и содержанию.
Он все еще не видит, что нельзя перенести в современную Францию автономные средневековые коммуны. Новое развитие расшатало все условия их государственной самостоятельности. В современном государстве осуществление новой организации армии, проводимое без предварительного соглашения с другими коммунами, с самого начала нарушает те политические отношения, создать которые был призван, по Арну, парижский переворот. Не.дожидаясь их согласия, оно делает шаг, который далеко не безразличен для них.
Многим членам Коммуны все еще жутко было прямо признать, что парижские события ‒ революция, ниспровергающая все старое общество и государство. Они все еще хотеж| уве- Ф
рить себя и других, будто перемены, производимые ими в Париже, не выходят из рамок того, что предоставляется ведению городского самоуправления. В результате они путались в неразрешимых противоречиях.
Такие we возражения вызвали декреты относительно учебных заведений и религии. Делегатом Коммуны в комиссии по народному образованию был Вальян. Она не пошла дальше подготовительных работ: за 72 дня существования Коммуны

1ТЗ


некогда было выработать более или менее целостную программу и приступить к ее проведению. Кое-что было сделано самими округами. Они выселили монахов из некоторых монастырей и использовали помещения для открытия новых школ. В 20-м округе было организовано питание детей и снабжение их одеждой.
Вальян вырабатывал систему профессионального образования, при которой приобретение научных знаний сочеталось бы с производительным трудом. Он привлек к этому делу выдающихся ученых, между прочим знаменитого географа Элизе Реклю, который вообще стоял на стороне Коммуны.
Профессора медицинского факультета присоединились к версальцам и бежали из Парижа. Вальян обратился к штатским и военным врачам, а также к оставшимся профессорам и студентам и предложил им выработать новые учебные планы и возобновить преподавание. Точно так же он оказывал всяческую поддержку союзам художников. Но все эти начинания, ясно показывавшие, в каком направлении стал бы действовать пролетарский Париж, если бы у него было время, не пошли дальше первых подготовительных мер.
Большое принципиальное значение имело распорян~ение Вальяна об уничтожении всякого преподавания религии в школах и об удалении из них всех религиозных изображений. То же надо сказать о декрете Коммуны, проводившем отделение церкви от государства и уничтожавшем всякие государственные ассигновки на религиозные цели. Тот же декрет объявил национальной собственностью все имущества, принадлежавшие религиозным общинам и союзам.
Конечно, Арну прав, отмечая, что левая буржуазная оппозиция во времена империи постоянно выдвигала соответствующие требования. Но он забывает напомнить, что эти требования всегда выдвигались, пока она была оппозицией, и отбрасывались прочь, когда она становилась у власти. После Коммуны буржуазия их надолго забыла. Через несколько десятков лет наглое наступление монархистов, объединившихся с церковью, вынудило вновь поставить вопрос об отделении церкви от государства. Смехотворная борьба, в которой буржуазия боялась наносить действительные удары, растянулась больше чем на


Декрет Ко.и.иуны об отделении церкви om государства 8 апреля 1871 г.


десятилетие и закончилась рядом мер, вынужденных абсолютной неуступчивостью церкви, внутренно нелепых и противоречивых. Буржуазия страшится, что без религии ей трудно справиться с массами, и жаждет соглашения с духовенством. С другой стороны, допуская устранение преподавания религии из школ, она торопится заменить ero преподаванием «морали»‒ т~пой, буржуазной, собственнической морали, способной не меньше религии калечить умы.
Очень мало успела сделать Коммуна в области экономических отношений. Здесь оказал свое действие не только недостаток времени, но и мелкобуржуазный состав Совета Коммуны и низкий уровень, на котором стояли социализм и рабочее движение, не успевшие выдвинуть широкой и стройной программы переворота в общественных отношениях. Принятые Коммуной меры носили частичный, дробный характер и, не связываясь в общий план, вызывались в первую очередь чисто практическими потребностями, связанными с борьбой.
Коммуна не могла итти впереди и вести за собой в этой области. При отсутствии программы и плана она ожидала, что сами массы дадут ей то и другое.
Комиссия труда и обмена, организация которой была возложена на Лео Франкеля, была под его руководством не столько комиссией действия, сколько комиссией изучения и исследования. В программе ее деятельности говорится: «Комиссия имеет своей задачей изучение всех форм, которые необходимо ввести как B общественных службах Коммуны, так и B отношениях рабочих ‒ мужчин и женщин ‒ к их хозяйствам; пересмотр торгового устава, таможенных тарифов, преобразование всех налогов, прямых и косвенных, а также общее обследование труда и обмена через создание статистики труда».
Франкель создал инициативную подкомиссию, составленную из рабочих и намечавшую необходимые практические меры. По округам были открыты бюро по приисканию работы. По почину комиссии Коммуна приняла декрет, воспрещавший штрафы и другие формы вычетов из заработной платы.
Комиссия труда намеревалась обстоятельно изучить деятельность подрядчиков и поставщиков. Для нее было ясно, что они, идя на понижение цен, не затрагивают своих барышей, а

<2 И. Степанов
177


урезывают заработную плату рабочих и всякими способамй ухудшают общие условия труда. В борьбе с этим злом комиссия не пошла дальше первых шагов. По ее предложению была заведена книга, в которую заносилась заработная плата рабочих на предприятиях, получивших от Коммуны заказы или подряды с торгов. В общем же при сдаче работ с торгов предпочтение оказывалось рабочим организациям (производственным кооперативам) .
По предложению той же комиссии Коммуна издала декрет, воспрещавший ночную работу в пекарнях.
Во всех этих мерах не было ничего социалистического. В общем они отставали и от предписаний, заключающихся в фабричных законах, которые, подчиняясь давлению рабочего класса, время от времени должен был проводить английский буржуазный и помещичий парламент.
Если же Коммуна даже здесь прокладывала новый путь, была пионером, то лишь исключительно вследствие крайней экономической отсталости Франции.
Преобладание ремесленных форм в промышленности должно было сильно суживать реформаторскую деятельность Коммуны. Она опасалась оттолкнуть от себя ремесленных мастеров. Если бы не безработица, делавшая мастеров равнодушными к мерам Коммуны, она, может быть, в раздумьи остановилась бы даже перед декретом о воспрещении штрафов и вычетов. Состоялось воспрещение ночного труда, но при большом количестве мелких пекарен, при отсутствии органов, которые наблюдали бы за соблюдением декрета, при умолчании о взысканиях за его нарушение он слабо проводился на практике.
Мелкобуржуазная по своему составу, окруженная мелкобуржуазной средой, Коммуна оставляла открытый путь для соглашений даже в таких случаях, когда обстоятельства, казалось бы, требовали окончательного и бесповоротного решения.
Многие промышленные заведения были брошены хозяевами, скрывшимися из Парижа. Рабочие оказались на улице. По докладу, одобренному комиссией труда и обмена, Коммуна издала декрет об этих покинутых заведениях. Советы профессиональных союзов должны были собрать данные и составить описи мастерских со всеми необходимыми сведениями об их

178


инвентаре и о состоянии орудий труда. На основании собранHbIx данных предстояло внести доклад о (<практических условиях, при которых возможно было бы быстро пустить.B ход эти мастерские, но уже не через покинувших их хозяев, а через кооперативные объединения занятых в них рабочих».
Но этим все еще не было покончено с прежними хозяевами. Для них, явно враждебных Коммуне, оставлялась лазейка. Тем же декретом предписывалось образовать третейский суд, который по возвращении хозяев мастерских должен был определить «условия окончательной уступки мастерских рабочим обществам и сумму вознаграждения, которую обязаны будут выплатить рабочие общества прежним хозяевам».
Итти дальше в преклонении перед собственническими правами некуда. Коммуна ни словом не упоминает о необходимости расследования, почему и куда скрылись хозяева мастерских, не оказывают ли они содействия врагам Парижа. Стоит им возвратиться ‒ и не Коммуна, а третейский суд, который составится очевидно из лиц, одинаково приемлемык для Коммуны и для хозяев, определит, какую вьпсупную сумму уплатят рабочие, брошенные ими на произвол судьбы.
Поставленное в сходные условия, ни одно буржуазное правительство не проявило бы такой берен~ности и деликатности. Оно объявило бы бежавших изменниками и конфисковало бы все ими покинутое. Якобинцы, к памяти которых так любило взывать большинство Коммуны, не обнаруживали никакой почтительности к земельной собственности эмигрантов.
Несомненно, положение Коммуны было очень трудное. Яко-
1
бинцам приходилось иметь дело с крупнейшими землевладельцами, которых крестьяне фактически начали экспроприировать уже с первых месяцев Великой революции. Объявляя бежавших дворян лишенными собственности, революция привлекала на свою сторону бесконечно более широкие слои ‒ миллионы крестьянства.
Такой же простой была бы политическая сторона дела, если бы бежавшие из Парижа хозяева были собственниками крупных капиталистических предприятий. Тут пролетариат продиктовал бы Совету Коммуны свое решение, в равной мере согласное и с пролетарским социализмом и с велениями классовой войны,

17~9


тут он быстро сломил бы мелкобуржуазные колебания Коммуны.
В действительности большинство бежавших было очевидно ремесленные мастера, перепутанные с оставшимися самыми разнообразными связями, до родственных включительно. И хотя оставшиеся шли за парижским движением, но только до поры, до времени, до тех пор, пока их увлекал натриотический характер, обманчивая первоначальная «всенародность» подъема, казавшийся несомненным верный и близкий успех. По мере того как шло время, обострялась борьба и Версаль начинал теснить Коммуну, они делались ненадежными союзниками, готовыми повернуть фронт. Совету Коммуны приходилось с этим очень и очень считаться, тем более что он не в состоянии был сам нащупать для себя широкую и надежную опору в пролетарских и полупролетарских элементах.
Если бы Париж продержался дольше, эти элементы выдвинулись бы на более видное место, оттеснили бы Коммуну и сделали бы необходимые политические выводы иэ расслоения населения, оставшегося в Париже. И в интересах успешности обороны потребовался бы такой политический вывод: не с мастерами, близкими к буржуазии, не с хозяевами, потянувшими к Версалю, а с пролетариатом и are более пролетариэуемыми ремесленниками, ‒ при случае, вопреки мастерам и против крупных хозяев, называющих себя ремесленниками.
Но дело не дошло не только до такого более решительного поворота, но и до практического проведения уже изданного декрета: было слишком поздно, надвигался конец.
В тех случаях, когда не было опасности столкнуться с экономическими интересами мелкой буржуазии, Совет Коммуны действовал с большей решительностью и революционностью. Он не считал необходимым предварительно опрашивать избирателей, не боялся «навязать» им свои мнения. Он превращался в таких случаях в выразителя пролетариата с его беспощадным отрицанием всего старого хлама, всей исторической ветоши, всего, что свято для эксплоататорского общества. Замечателен в этом отношении декрет об уничтожении Вандомской колонны и его быстрое исполнение.
Вандомская колонна ‒ огромный столб на площади того же
i80


названия с бронзовой статуей Наполеона I наверху, поставлен ный в память его блестящих побед.
12 апреля Коммуна приняла декрет о ниспровержении этого памятника, (<так как он является памятником варварства, символом грубой силы и ложной славы, укреплением военщины, постоянным оскорблением победителями побежденных, вечным покушением на один иэ трех велпкихпринципов Французской революции ‒ на братство народов».
Инженер, взявшийся за дело, обязался «5 мая, в годовщину смерти Наполеона, выполнить приговор, произнесенный ему историей и объявленный Парижской коммуной». Но только к 16 мая удалось закончить подготовительные работы: перепилить поперек колонну над пьедесталом. На том месте, куда должен был упасть памятник, подготовили настилку из хвороста, песку и навоза.
16 мая в присутствии национальных гвардейцев, переполнивших площадь, и многочисленной толпы. теснившейся на улицах и облепившей окна и крыши, под звуки «Марсельезы» колонна, увлекаемая канатом, прикрепленным к вороту, рухнула и при криках восторга разбилась в куски. Голова статуи докатилась по улице.
На следующий день B «Правительственной газете» Коммуны появилась статья, выясняющая смысл совершенного. В ней
говорилось:
«Декрет Парижской коммуны, предписывающий уничтожение Вандомской колонны, вчера был приведен в исполнение при одобрительных криках громадной толпы, которая серьезно и сознательно присутствовала при крушении ненавистного памятника, созданного в честь ложной славы честолюбивого чудовища.
Число 26 флореаля (16 мая) будет славным в истории, потому что оно знаменует наш разрыв с военщиной, этим кровавым отрицанием всяких прав человека.
Первый Бонапарт принес в жертву своей ненасытной жажде господства миллионы детей народа. Он задушил республику, поклявшись защищать ее. Сын революции, он окружил себя привилегиями и смешной высокопарностью королевской власти. Своею местью он преследовал всех, кто еще решался мыслить


или хотел быть свободным. Он хотел заклепать ошейник на шее народа, чтобы тщеславно царствовать одному среди всеобщего принижения. Вот его дела в течение пятнадцати лет.
Дела эти начались 18 брюмера нарушением присяги, поддерживались бойней, завершились двумя нашествиями; после них остались лишь развалины, долговременный духовный упадок, уменьшение территории Франции, наследство в виде Второй империи (Наполеон Ш), которая, начавшись 2 декабря, дошла до позора Седана.
На обязанности Коммуны лежал долг свергнуть этот символ деспотизма. Она исполнила его. Этим она доказывает, что ста-
Ъ
вит прево выше силы и предпочитает справедливость убийству, даже когда последнее приводит к торжеству.
Пусть каждый твердо знает: колонны, которые воздвигает Коммуна, никогда не прославят какого-нибудь исторического разбойника, но запечатлеют в памяти потомства славные победы в науке, в достижении свободы.
Пусть Вандомская площадь называется отныне Ннтернаггиональной (Международной) площадью».
Такой громадный путь за. цва месяца прошла парижская революция.
Она началась как узко национальное движение, как страстный протест против капитуляции перед прусской армией, как требование ювойны до последней возможности», как взрыв оборончества, сливший все классы B патриотическом единении.
Через два месяца она отрешилась от буржуазного мира, отбросила все патриотические побрякушки, в огне страданий сожгла все святое для старого мира, ниспровергла его богов и героев.






ПРИГОТОВЛЕНИЯ ВЕРСАЛЯ
К РАСПРАВЕ.
НАЧАЛО БОЕВЫХ ДЕЙСТВИИ.
ДЕКРЕТ О ЗАЛОЖНИКАХ

растаявшей толпой сброда, в которую превратилась 40-тысячная армия, бежало правительство из Парижа.
Нечего было и думать о наступательных действиях. Немыслима была даже серьезная оборона. В первые дни со стороны Парижа достаточно было небольшого нажима, чтобы рассеять неприятельский лагерь и отбросить его в Бордо или в другой город провинции.
Мэры, часть из которых направлялась непосредственно Тьером, сделали свое дело. Люди, оказавшиеся во главе, в заботах о законном прикрытии революции целых десять дней убили на пустяки: на бесплодные переговоры и на то, чтобы получить, как выражается Арну, думу, (<избранную по предложению законных мэров и официальных депутатов Парижа и потому имевшую вполне законный характер в глазах местных, беспристрастных и здравомыслящих людей».
Тьер настойчиво и ловко обрабатывал провинцию: 19 марта


он сообщил: «40-тысячная армия в полном порядке стянулась к Версалю», ‒ в действительности было всего 22 тыс., расстроенных и разложенных. 20 марта: «Правительство не хочет применять кровавых мер, хотя его к этому вынуждают». 21 марта, доведя армию до 45 тыс.: «Восстание встречает всеобщее несо- чувствие». На следующий день: «Со всех сторон правительству предлагают батальоны мобилей (национальной гвардии из провинции), чтобы поддержать его против анархии». 23 марта: «Все части Франции объединились и сосредоточились вокруг Национального собрания и правительства». А мэры все это время подавали Парижу надежды на соглашение.
26 марта, в день парижских выборов, Тьер телеграфировал по провинции: «Франция, смелая и возмущенная, сплачивается вокруг правительства и Национального собрания с целью подавить анархию. Эта анархия все еще пытается управлять Парижем. Соглашение, к которому правительство непричастно, произошло между так называемой Коммуной и мэрами и имеет целью производство выборов. Они произойдут сегодня, вероятно, не свободно, а следовательно не будут иметь морального значения. Пусть страна не беспокоится ими и питает доверие. Порядок будет восстановлен в Париже, как и в других местах». А в Париже радовались, что дума, избранная с согласия мэ. ров, ‒ «законная» дума.
28 марта, в день провозглашения Коммуны, Тьер сообщал: «Если правительство, в видах возможно большей отсрочки пролития крови, и медлило, то оно не оставалось бездеятельным. Благодаря отсрочке те силы, которые предназначены для вос. становления порядка, окажутся лишь лучше подготовленными и более надежными».
Он всеми способами старался отделить и отрезать Париж от провинции и не выпускать из Парижа никаких сообщений. Провинция только от него должна была узнавать о положении.
1 апреля он нашел, что предварительная подготовка закончена, что- у него теперь имеется армия, хотя и небольшая, но для начала достаточная. Он телеграфировал: «В Париже Коммуна уже разделилась на партии. Пытаясь повсюду сеять ложные сведения и грабя общественные кассы, она бессильно мечется из стороны в сторону и внушает отвращение парихсанам,


с нетерпением ожидающим своего освобождения от нее. Нацио'нальное собрание, сплотившись вокруг правительства, спокойно заседает в Версале, где уж заканчивается организация одной из прекраснейших армий, которыми когда-либо обладала Франция. Итак добрые граждане могут успокоиться и надеяться на скорый конец кризиса, который, хотя и был мучителен, зато был кратковременен».
Тьер обманывался и во всяком случае обманывал: до «конца кризиса» было далеко, парижане более полутора месяцев сопротивлялись вторжению освободителей.
Но было верно, что организации армии против Парижа посвящалось столько внимания и заботливости, сколько не было направлено на нее для национальной обороны. Тьер сам рассказывал (в показаниях перед следственной комиссией от 18 марта) о принятых им мерах: «Я отдал приказ сосредоточить армию, и, главное, обособить ее. Главные наши силы были расквартированы в Сатори с приказанием не пускать к ним кого бы. то ни было. Отдан был приказ стрелять во всякого, кто рискнул бы приблизиться. В то же время я рекомендовал снабдить наших солдат самым лучшим продовольствием. Я увеличил рационы, в особенности мяса, признанные недостаточными. Я был уверен, что при хорошем питании, при отдыхе и пребывании офицеров в одних помещениях с солдатами войска преобразятся очень быстро и придут в превосходное состояние. По окончании осады пруссаками солдаты были оборваны, плохо снабжались. Вид у них был недовольный. Я был уверен> что при неусыпном энергичном надзоре за солдатами все эти недостатки скоро исчезнут. Надежда меня не обманула, потому что уже через несколько дней, ко всеобщему удивлению, внешний вид армии совершенно преобразился». Он не упомянул еще о систематическом накачивании спиртными напитками, в особенности перед сражениями.
В то же время продолжалась травля Парижа через газеты и посредством особых прокламаций. Чтобы дать представление
1
об этой стороне дела, достаточно привести выдержки из воззвания генерала Дюкро, хоти оно относится уже к апрелю:
«Офицеры и солдаты! Отечество ждет от вас нового усилия. Сброд негодяев пытается на развалинах нашей несчастной

1®э


страны доставить торжество лености, разврату, разбою и убий-
% ству. Благодаря нравственному падению, не имеющему примеров в истории, Париж стал добычей этих людей, являющихся накипью несчастной войны. Солдаты! Пойдем и прогоним их! Идем, чтобы навсегда выбросить из нашей столицы этих беэумцев и злодеев».
Солдат до крайности раздражало уже то обстоятельство. что вместо возвращения по домам им приходилось вновь подвергаться опасностям и лишениям.
Но было бы затруднительно заново сформировать достаточно сильную армию. Тьер беэ всяких колебаний обратился эа помощью к пруссакам, все еще стоявшим около Парижа. Он сам говорил в своих показаниях перед следственной комиссией: «Несмотря на договор, определивший численность парижской армии в 40 тыс. человек, г. фон Бисмарк согласился на ее усиление сначала до 80 тыс., а затем до 130 тыс. Он сам дал нам эту возможность, возвратив значительное количество наших пленных солдат, возвращение которых он было приостановил ввиду возникших недоразумений».
То же рассказывает в своих воспоминаниях и генерал Винуа, главнокомандующий версальской армии: «Первые две недели, с 19 марта по 2 апреля, обе стороны употребили на органиэацию военных сил, которые должны были начать борьбу. Прежде всего необходимо было увеличить наличный состав армии, а сделать это было возможно только с согласия пруссаков. Начатые по этому поводу переговоры увенчались полным успехом. Германский главный штаб, сделав доклад императору Вильгельму, согласился, чтобы армия, которая должна была отвоевать Париж у Коммуны, была усилена с 40 тыс. до 80 тыс. Это число вскоре еще было увеличено на 20 тыс., и B момент, когда мы получили возможность войти в Париж, так называемая версальская армия превышала 100 тыс. бойцов. Она была реформирована главным образом при помощи многочисленных военнопленных, возвращенных нам Германией, и прежде всего‒ офицеров, что позволило нам тотчас же образовать новые кадры, в которые и влились отпущенные следом затем солдаты».
Версаль не переставал утверждать, что крупную роль в парижских событиях сыграли прусские агенты, что Коммуна
786


находится в постоянных сношениях с неприятелем, что в угоду ему разрушена и Вандомская колонна.
Правда заключалась в том, что перед лицом восставших эксплоатируемых эксплоататоры разом забыли разделявшую их так называемую (<национальную вражду» и участливо протянули друг другу руку помощи. Борьба из-за раздела плодов эксплоатации, из-за распределения ее сфер отступила на задний план, когда за парижским движением они увидали угрозу существованию эксплоатации вообще.
Пролетариату было далеко до буржуазии в уменьи быстро переступать национальные границы для налаживания солидарного интернационального действия. И даже после того, как буржуазия воюющих стран практически обнаружила против него свое боевое единство, он около полувека только говорил о необходимости действенного интернационального единения.
С последних дней марта шла ружейная перестрелка менсду передовыми постами национальной гвардии и версальцев. Усыпленный соглашателями, Париж не ожидал наступательных действий со стороны неприятеля и уж во всяком случае сам не предпринял бы никаких серьезных операций против Версаля.
Грохот орудий, раздавшийся в 10 часов утра 2 апреля, возвестил, что Тьер считает себя подготовленным. Две густые колонны пехоты, сопровождаемые артиллерией, кавалерией и обозами, в общей сложности до 30 тыс. человек, двинулись на Париж.
Повсюду, на всех укреплениях, они встретились с очень слабыми силами: отбивали наступление не более 3 тыс. национальных гвардейцев. Париж не ожидал, что Версаль начнет действовать так скоро.
Национальная гвардия местами оказывала упорное сопротивление. Но силы были слишком неравны. Ее позиции осыпались снарядами с фронта Мон-Валерьен, а у нее не было орудий на этих позициях. Ей пришлось оставить атакованные пункты.
Но для Тьера это была только проба отточенного им оружия. К вечеру версальские войска вернулись обратно.
Бомбардировка и нападение версальцев вызвали взрыв пламенного энтузиазма в Париже. Эти низкие люди, не перестававшие обдавать Париж клеветой, эти трусы, капитулировавшие


ийуздншь Ппрс(мс (нирикссн! ури Спида).


Ответ господину Фавру в Версаль: Дайте лжне еи~е один льиллтард,
и л наведу порядок s Лариэзсе (карикатура Саида).


перед пруссаками и так позорно бежавшие в Версаль, осмеливаются нападать!
Париж, вспоминая, в каком состоянии находилась армия Тьера, и подкрепляемый чувством прочной внут~.енней спайки всех слоев населения, требовал немедленного ответа. «На Версаль! Вылазка!» Через. несколько часов все площади покрылись вооруженными национальными гвардейцами. Число их очевидцы определяют цифрою больше 100 тыс. человек. Энтузиазм массы увлек за собою и командование, которое в данное время было возложено на Верньере, Дюваля и Эда.
То, что обнаружилось во время последующей операции. постоянно наблюдалось и во всех дальнейших боевых действиях Коммуны. Части без всякого плана и толку передвигались с места на место и охватывались смертельной усталостью, раньше чем их вводили в сражение. Обозы не следовали за ними. Пронизывающий туман, ни огня, ни пищи. В результате уже к полуночи на 3 апреля в распоряжении командующих осталось едва 37 тыс. национальных гвардейцев.
Разведка совершенно отсутствовала. Почему-то все были убеждены, что Мон-Валерьен, оставленный Люлье у версальцев, комендант которых поручился за нейтралитет, действительно не станет стрелять. Захватили с собою самое недостаточное количество орудий и не захватили санитарных повозок.
Офицеров было мало, постоянное руководство отсутствовало. Некоторым батальонам самим приходилось решать, что следует делать.
Боевые схватки начались около 3 часов утра. Повсюду повторилось одно и то же: сначала успех, замешательство ничего не ожидавших версальцев, а затем резкий и крутой поворот. Жестокая канонада, внезапно открытая с форта Мон-Валерьен, произвела ошеломляющее действие на национальных гвардейцев. Из трех пушек, выставленных против него, две были моментально подбиты. Версальцы, оправившись от неожиданности, подтягивали свежие силы, занимали удобные позиции, маневрировали, развивали убийственный огонь, поддерживаемый многочисленными орудиями. А батальоны национальной гвардии, лишенные уверенного управления, метались из стороны в сторону и лишенные поддержки, растерянные, подозревая


измену, вынуждены были отступать перед подавляющими силами противника.
Несмотря на мужество национальной гвардии, ее поражение было полное. 4 апреля версальцы добивали и рассеивали последние остатки национальной гвардии, принявшей участие в вылазке и беэ орудий, беэ съестных припасов все еще продолжавшей сопротивляться.
3 и 4 апреля были убиты командовавшие в выступлении и захваченные в плен Флуранс и Дюваль. Это была тяжкая потеря для Коммуны.
Зверские расправы и издевательства над взятыми в плен коммунарами начались собственно уже 2 апреля. Лиссагарэ пишет: «Банда версальцев в полном составе явилась на парижскую дорогу, чтобы встретить взятых в плен в Шатильоне. Все бежавшие из Парижа ‒ чиновники, изящные светские девушки, проститутки шакалы и гиены, выскочили, чтобы ударить узников, кто кулаком, кто палкой или зонтиком; с пленных срывали фуражку и одежду при криках: «Убийца! На гильотину!» Прежде чем отвести пленных в жандармские казармы, конвой несколько раз останавливался,чтобы дать толпе время утолить ее ярость. После этого их бросили в Саторийские сараи».
О пребывании в Сатори один иа взятых в плен рассказывает так: «Невозможно описать прием, оказанный нам. По низости это превосходит все, что можно вообразить. Избиваемые, под ударамии палок, среди града свистков и воплей, мы вынуждены были дважды обойти весь город, останавливаясь на известных пунктах, чтобы нас с большим удобством могла преследовать .своими зверствами толпа шпионов и полицейских, суетившихся по обе стороны улиц, которыми нас проводили. Сначала нас отвели в кавалерийское депо, где мы стояли по крайней мере 20 минут. Толпа рвала с нас плащи, фуражки, манерки; ничто не ускользало от ярости этих бесноватых, опьяневших от ярости. Отсюда нас повели в казармы. Нас заставили войти во двор, где мы встретили господ, осыпавших нас градом отборнейшей ругани. Затем, по команде офицеров, они зарядили свои шаспо (ружья) и со смехом говорили, что перестреляют нас, как собак. Окружив конвоем этой военной сволочи, нас

791


повели в Сатори и заперли в числе 1 685 человек в военном складе. Изнемогая от усталости и лишений, при невозможности лечь, ‒ настолько мы стискивали друг друга,‒ мы провели здесь стоя две ночи и два дня, каждый по очереди ложась на клочок сырой соломы. У нас не было другой пищи, кроме хлеба и вонючей воды для питья, зачерпываемой нашими караульными в луже, в которую они же, не стесняясь, испр.ажнялись».
Несколько пленных коммунаров, когда их вели под конвоем, встретились с генералами Винуа и Галифе и были убиты по их приказанию. Сам Галифе в следующей написанной им прокламации признавался в расправах с пленными: «Война объявлена бандитами в Париже. Вчера, позавчера, сегодня они убивали моих солдат. Я объявляю этим убийцам войну без устали и пощады. Я должен был показать пример сегодня утром. Пусть он будет спасительным. Желаю, чтобы я не был вынужден вновь прибегнуть к таким же крайностям. Не забывайте, что страна, а следовательно,и право зависят от Версаля и Национального собрания, а не от смехотворного собрания в Пари~ке, называющего себя Коммуной».
Министр внутренних дел Пикар, сообщая провинции о победе, говорил о забранных пленных: «Никогда еще низкая демагогия не представляла опечаленным взорам честных людей более гнусных физиономий». А среди этих пленных был и знаменитый географ Элизе Реклю.
Тьер телеграфировал: «Нравственное воздействие превосходно». Он ликовал, так как видел приближение дней, когда вонзит в жертву приготовленное им оружие.
На расстрелы пленных и избиение раненых Коммуна ответила двумя декретами. 2 апреля, после первого нападения версальцев, она издала декрет, в котором статья первая гласила, что Тьер, Фавр, Пикар, Симон предаются суду по обвинен~ю в том, что они начали гражданскую войну и убивали национальных гвардейцев, женщин и детей. Согласно второй статье декрета, на их имущество налагался арест впредь до того времени, когда они предстанут перед народным судом'.
' Дом Тьера в конце концов был разрушен. Конечно, «благодарная
пация» впоследствии с лихвою вознаградила его за потерю.
193





13 И. Степаноо


4 апреля в заседаййи ~газета Коммуны Вальян говорил'. «Чтобы ответить на убийства версальского правительства, Коммуна должна вспомнить, что у нее есть заложники. Пусть она воздаст ударом за удар».
5 апреля Делеклюз внес проект декрета о заложниках, который и был единогласно принят Коммуной. Вот важнейшие его положения:
(<Всякое лицо, уличенное в сообщничестве с версальским правительством, подлежит немедленному обвинению и заключению под стражу. В течение 24 часов будет учрежден суд присяжных для разбора пдВтупающих в него дел о преступлениях. Суд присяжных постановляет свой приговор в течение 48 часов. Все обвиненные вердиктом присяжных считаются заложниками парижского народа. Всякая казнь военнопленного или сторонника законного правительства Парижской коммуны немедленно вызовет казнь тройного числа заложников, определяемых по жребию. Всякий военнопленный отводится в суд присяжных, который постановляет, подлежит ли он немедленному освобождению или задержанию в качестве заложника».
Эту меру следовало провести раньше, немедленно после 18 марта, когда в Париже оставались еще верхи правительственного и буржуазного мира. В данное же время Коммуна могла захватить и действительно захватила только людей, которые не представляли особенной ценности для Версаля и которыми он впоследствии на самом деле пожертвовал. Это были парижский архиепископ, его главный викарий, несколько попов разных рангов, несколько отцов-иезуитов, один биржевик, один судья и т. д., в общей сложности до 40 человек.
Дюбрейль несколько раз повторяет, что угроза расстрелять
Ф
этих заложников оказала сдерживающее действие на Версаль, который до последней кровавой недели не повторял своих расправ над пленными. В этом позволительно сомневаться. В течение апреля Версаль едва ли верил в серьезность угрозы. Уже прокламация, извещавшая о новом декрете, обнаружила какието шатания: в ней говорится, что на убийство пленных Версалем Коммуна ответит казнью заложников в равкол~ или двойном количестве, между тем как декрет говорил о тп~.о~гиом количесгве.
Ю
13


9 апреля Бланше, напомнив, как гнусно обращается Версаль с попавшими в плен коммунарами, предложил Коммуне ответить на это соагветствующим режимом для заложников. Коммуна без прений отвергла это предложение. Заложники по- прежнему могли получать извне пищу, белье, книги, газеты, принимать друзей и даже репортеров иностранных газет!
В объяснение вопиющих противоречий между «жестокостью на словах и умеренностью в поступках» Арну снова и снова говорит о великодушии, о высоких нравственных чувствах, присущих народу и представлявшему его Совету Коммуны.
Но по отношению к Совету Коммуны вернее будет сказать о противоречии между смутным сознанием, как должны были бы действовать вожди глубокой социальной революции, во главе которой они были поставлены обстоятельствами, и вытекавшей из их классовой межеумочности неспособностью так действовать.
Для сознательного вождя социалистической революции нет места для каких-либо колебаний. Перед нами ясно обрисовывается существующий эксплоататорский мир, который предстоит ниспровергнуть, уничтожить. Но столь же ясен для его сознания и другой мир, за который он борется. Страстная ненависть к эксплоататорскому миру неотделима от столь же страстной преданности нарождающемуся, в отчаянной борьбе социалистическому миру. Раз совершился политический переворот, этот мир, ‒ общество, окончательно вырывающее все корни эксплоатации, для него уже существует в такой мере, как для собственников, эксплоататоров, паразитов все еи~е существует их общество и государство. Следовательно, нанося окончательные удары, он проникается такой же твердостью и неуклонностью, как эксплоататоры, когда они отражали все попытки наступления эксплоатируемых. В его глазах контрреволюция ‒ сторона, нападающая «на существующий строй». Он не только в своем мышлении отрицает государство, законы, нравственность эксплоататоров ‒ политическим переворотом
е
они уже уничтожены в действительности. В его глазах виновные в попытках восстановить уничтоженный строй ‒ преступники, и новый закон, новая нравственность требуют проведения

190


действительных мер для пресечения преступных покушений на созидаемое социалистическое общество.
Совет Коммуны не мог так ставить вопрос. Члены его были бесконечно далеки от того, чтобы сознать в себе орган революционного класса, совершающего социалистический переворот. Они не противопоставляли Коммуну как пролетарскую власть всему буржуазному обществу. Напротив, они говорили, что стремятся к удовлетворению «справедливых» требований рабочих и предпринимателей, т. е. признавали«справедливыми» (<в разумных границахо и предпринимательские интересы,‒ значит и сами еще не отрешились от капиталистической, эксплоататорской справедливости. В Отом, а не в каких-то «нравственных» соображениях, корень их нерешительности в борьбе с Версалем.
Такие наиболее популярные лозунги, как, например, «защита республики», являвшейся какой-то совершенно общей, абстрактной формой, отвлеченной от всякого определенного содержания, сделавшейся каким-то идеалом, которому остается только поклоняться, в свою очередь связывали их с многочисленными элементами старого общества. Многие буржуа ничего не имели также против требования коммунальной автономии и в защите «законвых прав Парижа» некоторое время шли вместе с действительными революционер ами.
Коммуна признавала в известных пределах «справедливость> предпринимательских интересов, ‒ часть буржуазии считала справедливыми требования, которые Коммуна при своем возникновении написала на своем знамени. Не размежевание, не борьба, а какая-то «общая линия».
Эта внутренняя слабость Коммуны, неспособность организовать революционную борьбу против Версаля, не останавливаясь ни перед какими мерами, необходимыми для уменьшения количества неизбежных жертв, сказывались во всем. Лиссагарэ, рассказывая о бестолковщине, царившей в национальной гвардии, говорит: «Храбрые люди не хотели зависеть ни от кого, кроме самих себя, другие избегали службы. Так же поступали офицеры: они покидали свой пост, чтобы участвовать в стрельбе соседа, другие совсем оставляли его. Военный суд под председательством Росселя хотел ввести наказания. Тогда аожало-


вались Коммуне на его строгость. Лонге говорил, что у Росселя нет политического такта. Коммуна отменила его постановления
%
и заменила смертную казнь тремя месяцамы тюремного заключения».
Арку пишет: «Только свою собственную кровь народ проливал без пощады, без сожаления. Он умел и мог быть герОем».
Вернее будет сказать, что вожди движения при своих колебаниях между старым и новым обществом неспособны были организовать войну таким образом, чтобы кровь героев принесла наибольшие результаты, чтобы по возможности сберечь кровь атих героев,






ОР~'ЛНИЗАЦИЯ ОБОРОН~Я

оммуна, организуя оборону, во всех отношениях отставала от Версаля.
Для привлечения провинции на сторону Коммуны была учреждена Комиссия внешних сношений, которой руководил делегат Коммуны Паскаль Груссе. Одной из очевиднейших ее задач было выяснить смысл парижской революции и дать хотя бы некоторый отпор лжи версальцев. В этом отношении она делала очень мало: отправила в провинцию, отчасти посредством разбрасывания с воздушных шаров, краткое изложение задач Коммуны и два воззвания к крестьянам.
При попытках непосредственно связаться с провинцией комиссия сделала несколько промахов. Она воспользовалась услугами нескольких субьектов, которые оказались просто проходимцами или даже предателями, доставившими полученные ими документы в Версаль.


При первых слухах о событиях в Париже крупные провинциальные города начали волноваться. В Лионе, Сент-Этьене, Крезо провозглашение Коммуны состоялось лишь несколькими днями позже, чем в Париже. Еще через несколько дней за ними последовали Марсель, Тулуза и Нарбонна. Повсюду движение носило (<всеклассовый» характер, как первоначально B Париже. К нему присоединялась национальная гвардия в целом, иногда‒ существующие городские думы и мэрии. Отчетливо выдвигался только один лозунг: за республику, против монархического Национального собрания.
Движение было непрочно уже по совершенной разнородности объединявшихся в нем «лементов. Власти, растерявшиеся в первый момент, оправившись, повсюду подавляли его без особенного труда.
Решительным сигналом для провинциальных властей послужили вести, до чрезвычайности преувеличенные и раздутые, о победах версальцев 3 и 4 апреля.4 и 5 апреля был раздавлен Марсель, последний из провинциальных городов, где еще удерживались восставшие. Начались беспощадные расправы с восставшими. В ламповом отделении 'вокзала, казармах, в фортах арестованные расстреливались без разбора. В ближайшие дни было произведено до тысячи арестов.
Рабочие Лиможа вскоре по провозглашении Коммуны в Париже отправили туда делегата, который должен был узнать ее программу и привезти в Лимож комиссара Коммуны. По словам Лиссагарэ, «исполнительная комиссия ответила, что в настоящий момент это невозможно, после видно будет». Таким образом, Коммуна опасливо воздерживалась от того, чтобы с самого начала придать движению широкий размах, связывала себе руки и нерешительностью ответов могла только спутать провинцию, но отнюдь не содействовать прояснению ее сознания.
3 апреля в Лимож пришли известия о поражении Коммуны, 4-го началось движение среди рабочих-каменщиков. В Версаль вызывался отряд в 500 человек. Рабочие обступили его, уговаривая не итти на подавление Парижа. Солдаты начали брататься с народом и отдавать оружие. Революционная демократия на время захватила город. Полки вышли из повиновения офицерам


н на все увещания отвечали возгласами: «Долой Версаль!», «Да здравствует Париж!» Поезда с войсками, направляемыми в Версаль, задерживались на вокзале.
Никто не организовал двихсения, никто не руководил им. Национальные гвардейцы разбрелись, в полках, оставленных без руководства, начался упадок настроения. Власти оправились и приступили к арестам.
Повсюду повторялось одно и то же. Не было людей, которые могли оы превратить стихийную революционность масс в революционное сознание и связать задачи движения с особыми интересами этих масс. Не было организации, которая своей прошлой историей, своими широкими связями с самого начала ставилась бы во главе движения, превращалась бы в его твердого и уверенного рулевого. Рабочие делали решительный натиск, идя с с лозунгом: «Да здравствует республика! Да здравствует Коммуна!» Но в этом лозунге не было ничего, что ясно, прочно, глубоко и неразрывно связывалось бы с их классовыми интересами. Через несколько дней их энтузиазм падал, в особенности когда они видели измену своих вчерашних союзников ‒ буржуазных республиканцев и демократов.
Члены Коммуны выезжали в провинцию и посетили некоторые города. Но они не могли дать провинции того, чего не было и у самой Коммуны. Почти единственным их лозунгом была защита республики.
Еще меньше сделала Комиссия внешних сношений для того, чтобы связаться с рабочим классом других стран. Во всей Европе, в особенности в Германии, пролетариат жадно ловил все, что доносилось о парижских событиях. Инстинктом он чувствовал, что произошло великое столкновение труда с капиталом, что это ‒ предвестие его собственных будущих битв. Но он питался исключительно версальской ложью, снабжался только версальскими газетами и IIo этим сообщениям сам должен был догадываться о правде.
Коммуна совершенно пренебрегала этой стороной дела. Характерно, что, повидимому, ничего не делалось с той целью. чтобы просветить хотя бы германских рабочих, а через них связаться.и с германской армией, стоявшей под. Парижем. Ца данной ступени развития сознательный, действенный интерн4-
201


ционализм был еще невозможен. Коммуна боролась молча и молча умирала.
Правда, у Комиссии внешних сношений были самые ничтожные средства: ей ассигновали всего 100 тыс. фр. (40 тыс. довоенных рублей). Но, судя по всему, комиссия и не требовала увеличения ассигнований.
Комиссия общественной безопасности или полицейской префектуры по своим задачам соответствовала чрезвычайным комиссиям Советской России. Главную роль в ней играли Ферре и в особенности Риго. Со стороны своей честности и революционности оба они стояли выше всяких подозрений. Но. по общим отзывам современников, они не умели организовать дело. Запрещенные утроы газеты по вечерам поступали в продажу. Версальские газеты распространялись в Париже. У Тьера было множество соумышленников и прямых агентов в Париже. Они постоянно держали версальцев в курсе того, что делается в городе. Тьеровские шпионы, посещая кофейные, многое узнавали от офицеров национальной гвардии, для которых их положение было ново и которые, хвастая знанием военных тайн, громко их выбалтывали знакомым и полузнакомым. Некоторые агенты Тьера проникли в разные учреждения Коммуны в качестве должностных лиц, старались дезорганизовать их работу и, повидимому, умели освобох1дать своих сообщников, накрытых на месте преступления. Есть основания думать, что такие господа были и в полицейской префектуре и среди офицеров национальной гвардии.
Конечно, их особенное внимание должно было направляться в эту сторону. Немногие случаи попыток подкупа лиц из командного состава были раскрыты Комиссией безопасности; о многих таких случаях стало известно уже после падения Коммуны, но, несомненно, было еще больше успешных попыток, оставшихся неизвестными. В национальной гвардии кроме продажных душ были, бесспорно, и убежденные версальцы.
Тьер мечтал о том, чтобы подготовить внутри Парижа выступление (<людей порядка>, которые в решительный момент напали бы на коммунаров с тыла и оказали бы помощь наступаю.щей версальской армии. Получив такие задания и хорошие
I
суммы, агенты Тьера беа труда проникали в Париж и начинали


свою работу. Повидимому, в некоторых случаях они находили предателей. Были попытки передать важные укрепленные пункты версальцам.
Знаменательно, что большая часть таких случаевстала известна только впоследствии из показаний самих агентов Тьера. Конечно, они старались преувеличить свои заслуги в борьбе с Коммуной. Но все же картина получается мрачная: враги Коммуны были не только перед Парижем ‒ они, почти не укрываясь, жили и вели свою подлую работу в самом Париже.
Рауль Риго, бланкист, стойкий и преданный революционер, но молодой и, главное, слишком самонадеянный человек, совершал многочисленные промахи и в то же время не хотел слушать никого и ничего. Он производил многочисленные аресты, но более или менее бестолковые. Арестованных вели днем по улицам, давая, таким образом, их сообщникам возможность BO-время узнавать об опасности и подготовляться. Н аталкиваясь при обысках на удивительные факты, которые следовало бы решительным образом использовать против церкви одного иа влиятельнейших пособников контрреволюции, Комиссия безопасности оставляла дело беа всякого движения. Так, при обыске в одном женском монастыре сразу удалось установить, что он служил местом страшного заточения и истязания девушек, от которых их семьи хотели отделаться по тем или иным причинам. Этому делу дали замереть, к величайшей радости версальцев.
По некоторым указаниям, Риго в ущерб своим прямым обязанностям с увлечением копался в судебных и полицейских архивах, прослеживая полицейскую механику борьбы старых правительств с революцией. Советская Россия показала, какое неоценимое оружие в борьбе с противниками способно дать раскрытие тайн, запрятанных в архивах разных учреждений. Лиссагарэ говорит: пользуясь архивами министерства юстиции, префектуры полиции, дипломатическими и т. д., аа два месяца «можно было развернуть перед глазами народа сокровенную историю революции, директории, первой империи, июльской монархии 1848 г., Наполеона III. Достаточно было пустить по ветру все документы, предоставляя будущему разбираться в них. В действительности были напечатаны только две или три


тетради. Делегаты Коммуны спали рядом с этими сокровищами и, казалось, не подозревали о них».
Конечно, личность
Риго могла сыграть свою роль в малоуспешности борьбы с контрреволюцией, которая нагло вела свою подрывную работу внутри П ариж а. Н о случаи, когда Коммуна с ужасом отшатывалась от репрессий, безусловно необходимых в данных условиях, делали по- Рауль Риго. Член и прокурор Иариясской
коммуны. Расст.релян версаль цами 24 мая нятным стремление Риго 1871 г.
выйти из-под ее контроля. а главное, борьба с контрреволюцией представляла в условиях парижской революции величайшие, положительно небывалые трудности.
В эпоху Великой французской революции естественно было искать заговорщиков и активных врагов прежде всего среди дворянства, а затем среди тесно связанного с ним высшего духовенства: переворот был направлен в первую очередь против их сословных привилегий, против их земельной собственности, против их государства. Еще яснее обстановка, созданная в России Октябрьской революцией 1917 г. Она упразднилапомещичью и капиталистическую собственность. Рабочий класс в целом носитель революции, трудящееся крестьянство ее союзник. Здесь могут быть сбитые с толку, одураченные контрреволюцией, но искать здесь ее сознательных пособников так же нелепо, как нелепо было бы якобинцам 1793 г. заподозрить парижскую бедноту, «санкюлотов». Открытые и затаенные, активные и пассивные враги революции, организаторы и пособники

31М


кОнтр революционных
заговоров и выступлений могут быть главным
образом среди землевладельческого дворянства
и верхов бюрократии,
среди капиталистической буржуазии и рантье (ростовщиков, получателей процентов по
займам), среди духовенства, в особенности
высшего, среди тянувшихся к буржуазии
и наиболее приближавшихся к ней групп
служащих. А затем
остаются (<жирондисты»
разных современных на- Феррер. Член ]Парижской коммуны и званий меньщевики M Коми~ие~па общественной безоасности.
Расстрслян версальцами 28 ноября 1871 г.
эсеры, которые беспомощно мечутся из стороны в сторону, все чаще, как и подобает идеологам верхушек мелкой буржуазии, подчиняясь дирижерской палочке крупнособственнических классов.
В противоположность этому перед Парижской коммуной была самая пестрая неразбериха. Кто за нее и против Hee? За нее «весь Париж», возмущенный отказом от борьбы с пруссаками, капитуляцией перед ними, решением вопроса о квартирной плате и платежах по векселям, провоцируемый лишением его звания столицы, Раздражаемый самыми наглыми выходками отъявленных черносотенцев, получивших подавляющее большинство в Национальном собрании. За нее все, кто в преобразовании всего политического строя видит способ охраны республики и «законных прав» Парижа от таких собраний. как версальское. Конечно, за нее пролетариат, ремесленные массы Парижа. Но и многие мэры не были враждебно настроены


против нее; и буржуазия, раздраженная j'дарами, которйЬ наносил Версаль ее деловым операциям, соучаствовала в протестах Коммуны; и муниципалитеты (городские думы) всей Франции, смешанные IIQ своему классовому составу, но с большим перевесом буржуазии, скоро постарались оказать Коммуне поддерн~ку; и все испытанные республиканцы, все политические радикалы отнеслись к ней с сочувствием. Ну, а против нее ‒ низкое «правительство национальной обороны», его преемник, тьеровское правительство, бонапартисты, монархисты, собрание «деревенщины» и сама эта тупая «деревенщина».
Следовательно, самый характер парижского движения, в особенности на его первоначальных ступенях, был таков, что не давал никакого классового компаса, который позволял бы определить, хотя бы в самых грубых чертах, где надо искать главные очаги контрреволюции. Отсюда ‒ бессистемность и бестолковость в действиях Комиссии безопасности, отсюда‒ бесплодность всех фраз о необходимости террора.
Еще хуже обстояло дело с собственной военной организацией Коммуны.
Ояа нашла громадные боевые запасы. В ее распоряжении были сотни тысяч рублей, 1 200 орудий, большое количество пороха и снарядов ‒ всего хватило бы на несколько лет войны. Приходится удивляться, каким образом наполеоновское правительство и «правительство национальной обороны» так слабо использовали.все это в войне против пруссаков. Оборона могла опираться на пять фронтов, на линию укреплений, которые поддерживались высотами Монмартра, Бельвиля и Пантеона.
Хуже обстояло дело с хсивой силой, с бойцами. К началу Коммуны в национальной гвардии числилось 96 тыс. рядовых и до 4 тыс. офицеров; вторичный набор, предполагалось, дал до 100 тыс. рядовых и 3 500 офицеров. На 2 ‒ 3 мая силы определялись в 85 тыс. рядовых и 3 500 офицеров в маршевых батальонах и в 78 тыс. рядовых и 3 тыс. офицеров в батальонах местной обороны, т. е. в общем близко к 190 тыс. человек. Версальцы, стремившиеся раздуть размеры своей победы, впоследствии оценивали численность войск Коммуны еще выше:


r,
99 тыс. в маршевых батальонах и 115 тыс., расположенных по районам; итого 214 тыс. бойцов.
Действительные силы национальной гвардии были много меньше. Для сражений 2 и 3 апреля выступило едва ли более 100 тыс. человек. Вследствие полной неорганизованности зта сила быстро растаяла, и фактически в деле участвовало менее 40 тыс. С начала мая военное командование Коммуны в наиболее благоприятных случаях располагало самое бо.лысее 30 ‒ 35 тыс. человек: 12 ‒ 15 тыс. на юге и 15 ‒ 20 тыс. на северо-западе.
Кавалерия числилась только по спискам. Вообще в распоряжении национальной гвардии было не более 500 лошадей для перевозки артиллерии и фургонов. Из всех орудий, которые имелись в Париже, в дело ввели только 200. По спискам значилось 2 500 артиллеристов, а в действительности их было всего 500. И с такими-то ничтохсными силами приходилось выдерживать натиск превосходно снабженной и снаряженной 100-тысячной, под конец почти 150-тысячной армии, обладавшей многочисленной артиллерией разнообразных калибров, до крупнейших включительно.
Обслуживание бойцов не было организовано. Отсутствовал всякий план в использовании боевых сил. Одни батальоны по 20 ‒ 30 дней бессменно проводили на укреплениях, другие все время оставались в резервах. Состав сражающихся в батальонах был текучий, изменчивый: отдельные гвардейцы приходили, чтобы принять участие в сражении, а затем уходили.
Париж едва успел возвыситься над той зачаточной формой военной организации, которая существовала, например, в Москве в декабрьские дни 1905 г. Национальная гвардия Коммуны ато была еще не «народная милиция», а скорее совокупность «боевых дружин», напоминающих те, которые в 1905 г., и отчасти и в следующем году, вели борьбу в Москве, на некоторых железных дорогах, в Латвии, на Кавказе, Урале.
Декабрьские дни в Москве видели самые разнообразные боеВые дружины: студенческая, кавказская, армянская, таких-то железнодорожных мастерских, такой-то фабрики или завода. Спайку и сплоченность им давали старые товарищеские связи, старинная близость, работа на одной фабрике или заводе. Внешне принудительная регламентация едва зарождалась. Необходимая


дисциплина поддерживалась, во-первых, силой революцион. ного подъема и, во-вторых, боязнью товарищеского осуждения. При кратковременности существования дружин и при фактической разрозненности и раздробленности их боевых действий этого было достаточно. А главное ‒ не было времени пойти дальше. Мехсду тем оборона Москвы по единому плану, с систематическим распределением и переброской боевых сил, с сосредоточением главных ударов на более уязвимых пунктах противника и тогда могла бы причинить ему несравненно больший урон и при таких хсе жертвах на стороне революции продлить ее сопротивление. «Общего командования» в Москве у революции не было. Боевые действия дружин не направлялись по общему плану из единого центра: каждый район был более или менее самостоятельным центром отдельной дружины, сформировавшейся в нем или избравшей его полем борьбы. Но уже на этих боевых дружинах сказалась организующая сила крупного производства. Рабочий приносил сюда привычку к согласованию своих действий с действиями товарищей. Таким образом, боевая дружина с самого начала была организацией, а не просто суммой отдельных бойцов. Дисциплинирующая способность крупнопромышленного пролетариата также должна была сказаться на внутренних отношениях боевых дружин. Можно сказать, что пролетариат приносил с собою организацию в боевые дружины из производстпва.
Разумеется, 1:.оенная организация Парижской коммуны пошла значительно дальше, но в ней все еще многое оставалось от первичной бесформенности. При господстве ремесленных форм в Париже не объединение в производство и для производства, а соседство лежало в основе организации. «В национальной гвардии каждый батальон, каждая рота ‒ это настоящая семья, составленная из соседей, товарищей по мастерской (это при мелких размерах производства не играло особенной роли.‒ П. С.), обитателей одной и той же улицы, одного и того же дома>, (Арну). В этом отношении Париж еще сохранял кое-что от средневековых отношений, когда боевые силы городов строились по цехам, а цехи размещались по концам, районам и улицам (Гончарные и Плотницкие, Суконные и Оружейные улицы и концы).


Ь ~%(~
°
Ъс~
О~)
Э~а~
>З
М
~.
3
С~












Ясе лица, которые последовательно стояли во главе нациоиальной гвардии или имели к ней близкое касательство, неспособны были понять, что необходимо считаться со свойствами живого материала. По выражению Арку, «все они хотели вести правильную, классическую войну».
Одним из первых шагов Клюзере, который после вылазки 3 апреля фактически сосредоточил в своих руках все военное дело, было преобразование национальной гвардии по образцу постоянных армий ‒ ее переформирование в полки и т. д. Это сопровождалось разрывом существовавших в гвардии связей.
C другой стороны, раз хотели создать аппарат, приспособленный к правильным и крупным операциям большими массами, нельзя было отказываться от средств, применяемых в постоянных армиях. Надо было признать необходимость строгой военной дисциплины и проводить ее самыми решительными мерами. Но Коммуна на это не шла.
Если же приходилось брать национальную гвардию в том виде, как она уже сложилась, то необходимо было отбросить подражание старым образцам, революционным войнам конца XVIII B., действиям полководцев, которые могли осуществлять более или менее стройные планы сражений. направляя и перебрасывая массовую силу в том или ином найравлении. Необходимо было изменить тактику и построить совершенно новую тактику.
Ко всему душевному укладу полупролетарских, полуремесленных элементов, дававших главную боевую силу Коммуны, наиболее подходили бы действия сравнительно мелкими частями. Они открывают широкий простор чисто индивидуальным выступлениям, как бы исходят из признания слабой организованности, из учета индивидуализма, характеризующего раздробленных производителей. В то же время они дают исход безумной отваге, жажде личного героизма, которые с такой изумительной мощью развернулись в последнюю неделю борьбы. Да и не только в последнюю: историки Коммуны сообщают о блестящих действиях небольших групп, об их внезапных нападениях на версальцев, о дезорганизации, которую они вносили в ряды солдат своим беззаветным порывом.

14 И. Степанов
209


Для «партизанских» действий условия осады открывали довольно широкий простор, в особенности в первое время. Здесь не было никакого подобия «позиционной войны». К концу апреля армия Тьера немногим превышала 100 тыс. человек, и к концу мая она не превосходила 150 тыс. Мелкие отряды могли найти здесь достаточно широкое поле для своих действий, для того чтобы постоянно тревожить противника, деморализовать его неожиданными ударами, расстраивать связи между частями, нападать на обозы и т. д.
Начав с действий небольшими частями, национальная гвардия скоро могла бы перейти к более широким массовым операциям. И сам командный состав подготовился бы, таким образом, к действительному управлению гвардией во время сражений.
Вместо того, выступления гвардии начались с действий в самом крупном масштабе, с «вылазки» 3 апреля, произведенной почти всеми наличными силами, с операции, для успешности которой необходимо, чтобы армия была уже внутренно сплоченным организмом, способным к точному выполнению единого плана, и чтобы командный состав уже научился выработке таких планов и руководству крупными массами. К 3 апреля не было ни такой армии, ни такого командного состава.
Для создания стройной и широкой военной организации не
г
было времени. Русская революция 1917 г. имела возможность учесть опыт 1905 г. и быстро, уверенно, кое-что повторив из него (организация Красной гвардии, собственно, еще к концу лета 1917 г.), пойти дальше. Да и нанести русской революции смертельный удар было много труднее: ее защищали необозримые пространства с слабой железнодорожной сетью, с редким населением, с целым рядом помех продвижению крупных армий. Она могла отступать перед противником на многие сотни верст, не допуская его до своих жизненных центров, и, отступая, могла проделывать новые и новые опыты, учиться, сменять и подбирать командный состав, изживать такие измены, что одной из них было бы достаточно для быстрой и окончательной расправы с Парижем.
Не в таком положении была Коммуна. Правительство Тьера откатилось всего на какие-нибудь 20 км. Отступать революции из Парижа было некуда: с одной стороны ‒ прусская армия,

310


другой ‒ версальская армия. Руки версальцев тянулись прямо к горлу Парижа. Он не мог уйти от них, ‒ он мог ~одд,ко, пока хватало сил, отводить их от своего горла.
Как бы то ни было, в распоряжении Коммуны была боевая масса, немногочисленная, но несравненная по величайшей преданности революции и по несравненному героизму. Надо было только суметь эти силы организовать и надлежащим образом использовать, считаясь с их особенностями. Решающая роль принадлежала здесь командному составу.
В этом отношении положение пролетарских революций тяжелое. Так было с Коммуной, так долгое время было в России. Специалистов в области промышленности или транспорта, техников, бухгалтеров, медиков и т. д. пролетариат может подчинить себе постепенно, шаг за шагом, попеременно применяя то меры принуждения, то меры поощрения. Он может налаживать контроль, он все время знает, что даже при желании вредить эти специалисты могут нанести ему тяжелые, но не смертельные удары. Да он и не остается совершенно один в этой области к нему сравнительно быстро присоединяются средние специалисты, которые могут взять на себя хотя бы временное руководство самыми неотложными делами и помогут подчл»1ить бастующих и саботирующих специалистов.
Не то с войной. Здесь унтер-офицер, собственно, организатор, и уже с подпоручика начинается чужой, вра~~:- дебный класс. Военные специалисты в эксплоататорском обществе, как на подбор, ‒ представители эксплоататорских классов. Они натаскиваются таким образом, что обособляются в касту, которая глубоко пропитывается сознанием, что она призвана к господству, и столь же глубоко и бесконечно презирает эксплоатируемых.
Конечно, отдельные лица отрываются от своей касты, предлагают свои знания пролетарской революции. Но это так необычно, что с самого начала возбуждает в революционной армии подозрение в затаенных коварных целях. Первая же неудача превращает подозрения в уверенность, вызывает упадок духа, стремление разбирать и критиковать приказы вместо немедленного их исполнения. И действительно, среди начальников национальной гвардии Коммуны были прямые
311


изменники. Два батальонных командира в решительный момент перешли на сторону версальцев.
Сдругой стороны, ,военные специалисты, ,честно предлагавшие свои услуги парижской революции, по существу были ей глубоко чужды, совершенно не понимали ее задач, ее бесконечного отличия от всех прошлых революций, не представляли себе особенных свойств того человеческого материала, которым им приходилось командовать, его отличия от казарменных армий, от армий, рекрутируемых преимущественно из крестьянства. Они не способны были ни наладить отношения с революционной армией, ни приспособить тактику к ее особенным свойствам.
Опыт русской революции показал, что выработка командного состава для армий пролетарской революции ‒ трудное дело, требующее большого времени, тщательного и осторожного отбора из старых специалистов, главным образом, из их более молодых групп, и пополнения свежими элементами из пролетарских рядов. И тот же опыт показал, что новая тактика не рождается разом из какой-нибудь гениальной головы, а складывается в ходе классовой войны как приспособление к ее особым условиям и требованиям.
И опять-таки на все это у Парижской коммуны не было необходимого времени.
Коммуне выбирать было не из чего. С первых чисел апреля командование национальной гвардией попало в руки Клюзере.
В июне 1848 г. он, поручиком сражаясь против восставших рабочих, заслужил награждение орденом. В Крымской кампании получил чин капитана. Участвовад на стороне Северных штатов в гражданской войне в Америке, где получил чин бригадного генерала. Возвратившись во Францию, сделался членом Интернационала и в последние годы империи участвовал в оппозиционном движении. После сентябрьского переворота 1870 г. этот честолюбец и авантюрист домогался и от правительства обороны и от Гамбетты назначения главнокомандующим армии, для чего у него, кроме высокой самооценки, йе было никаких данных.
Упомянутой выше попыткой реорганизовать батальоны он только дезорганизовал их и ослабил даже численно.


Никакого плана у него не было ‒ все целиком предоставлялось инициативе командующих на отдельных пунктах. Он не добился даже того, чтобы вся гвардия была вооружена ружьями «шасно» (наиболее совершенная для того времени система). После захвата Парижа версальцы нашли на складах 300 тыс. ружей этой системы, около 200 тыс. магазинных ружей и т. д., а в гвардии были вынуждены пользоваться разным старьем.
Клюэере все предоставил собственному течению, и все в военном ведомстве быстро разваливалось и раэлагалось.
При Коммуне существовала комиссия баррикад. Парижские массы ‒ несравненные мастера баррикадного боя. За два месяца в этой области можно было бы сделать многое: эа первой линией укреплений соорудить вторую и третью. Наступающие версальцы, прорвав первую линию, убедились бы, что приходится почти все начинать сначала. Неминуемым последствием был бы упадок духа.
Но план остался на бумаге. Постройка баррикад сдавалась подрядчикам, а те, вне всякого сомнения, саботировали, так как они были сторонниками Версаля. Клюэере и здесь проявил обычную для него беззаботность. На все вопросы он успокоий
тельно отвечал, что все необходимое делается. А в действительности Арну уже 22 мая, когда версальцы ворвались в Париж. убедился, что реиительно ничего не сделано: только на одной улице стояли развороченные и ни к чему не пригодные баррикады. Упущенное пришлось наверстывать в разгаре боя, беэ всякой системы и плана, наспех, кое-как. И, разумеется, не было никакой возможности наверстать.
В конце апреля, когда неудачи следовали за неудачами, а развал военного ведомства стал очевидным, Клюэере был смещен и арестован. Он был бездарный человек, но не был изменником и отличался большим личным мужеством и хладнокровием. Однако в течение месяца он не наладил, а в сущности расстроил дело обороны своей неописуемой халатностью.
Преемником Клюзере с 30 апреля был Россель, начальник его штаба и, следовательно, человек, не в малой мере ответственный за то, что творилось в течение предыдущего месяца. Попав в немецкий плен вместе с Базеном, он бежал и, получив чин полковника, начал работать при Гамбетте. При вести

213


о событиях 18 марта он ушел из регулярной армии и явился в Париж. Смешанный и спутанный характер первоначального движения ввел его в заблуждение. Он воображал, что Париж возобновит войну с Германией, и был захвачен воспоминаниями о головокружительной карьере первого Бонапарта.
С первых же шагов он возбудил национальных гвардейцев своей резкостью и уже 3 апреля был арестован. Освобожденный двумя членами Коммуны, он поступил в штаб Клюзере, а затем сделался ero преемником.
Было так поздно, что никто, никакой военный гений не мог бы исправить положение. Россель, по недоразумению примкнувший к парижской революции, несмотря на свою молодость, был уже глубоко проникнут воззрениями и предрассудками военной касты. При встречах с версальскими офицерами и во время Коммуны и даже впоследствии, перед расстрелом, он всячески старался показать им, что он прежде всего офицер, человек, разделяющий все воззрения и обычаи той среды. Для него существовала только одна ‒ регулярная армия и один спосоо войны ‒ при помощи регулярных армий, которые, не рассуждая, выполняют все приказания начальников и которые тем выше, чем более приближаются к автомату. Поэтому он продолжил реформы Клюзере и, стремясь втиснуть национальную гвардию в привычные для него организационные рамки и формы, успел кое-что привнести от себя в ее разложение.
Убедившись, что ошибся в своих расчетах на Коммуну, Россель, несомненно, охладел. Многие его разумные и безусловно необходимые меры и предложения встречали отпор в мягкосердечном Совете Коммуны. Бестолковщина еще более увеличилась вмешательством Центрального комитета, который видел в себе высшую военную власть.
Россель, последний военный специалист, стоявший во главе национальной гвардии, занимал это место всего 10 дней. Его преемником был Делеклюз, старый революционер, пользовавшийся вполне заслуженным всеобщим уважением, но не имевший до того времени никакого касательства к военному делу.
Судьба Коммуны была решена в предыдущие недели. При Делеклюзе шла ее агония.





ОБОРОНА КОММУНЫ.
ПОСЛЕДНИЕ ПРИМИРИТЕЛИ

апреля форт Мон-Валерьен, заново вооруженный сильнейшими орудиями, начал бомбардировку Курбвуа. По истечении 6 часов гвардейцам пришлось занять позицию за большой баррикадой моста Нейли, где их поддерживала артиллерия, выставленная у ворот Майльо.
С 7 апреля защита этой местности была возложена на поляка Домбровского, участвовавшего в польском восстании 1863 г., одного из гарибальдийских офицеров. Бесстрашный, выдержанный, хладнокровный, он скоро завоевал доверие национальной гвардии. С половины апреля он нашел достойного сотоварища в лице Врублевского, который получил боевое крещение тоже еще в восстании 1863 г. и теперь заведывал обороной фортов Исси и Ванв.
Не ограничиваясь обороной, ати офицеры временами переходили в наступление, наносили противнику серьезный трон, захватывали отдельные позиции. Но все их усилия


превращались в ничто вследствие развала военного ведомства. Клюзере порицал большую трату снарядов, хотя в Париже были громадные запасы пороха и гранат и хотя только артиллерийским огнем и можно было бы отстоять Нейли, подвергавшийся ожесточенной бомбардировке противника. Заняг. важную позицию двумя с половиной сотнями гвардейцев, Домбровский требовал подкреплений ‒ и получил какие- нибудь три сотни. К 17 апреля он после отчаянной обороны был вытеснен в нескольких пунктах, имевших большое значение для Парижа. 25 апреля пришлось очистить Нейли, ва который версальцы посылали до полуторы тысяч гранат ежедневно.
C двадцатых чисел апреля главные удары версальской армии направились на форты Исси и Ванн. Все укрепления оборонялись ничтожными силами ‒ по нескольку сот гвардейцев и по нескольку слабых орудий в каждом. Сражавшиеся, никем не сменяемые, подвергаясь постоянным атакам днем и ночью, не выпускали ружей из рук. Обойденные, выбитые, они, подготовив новые траншеи, отступали на несколько шагов. Они лишь очень слабо могли отвечать на сыпавшийся на них
град чугуна.
29 апреля, понеся большие потери убитыми, ранеными и попавшими в плен, со всех сторон стиснутые неприятельскими траншеями, гвардейцы покинули форт Исси. Версальцы не захватили ero только потому, что не подозревали î ero оставлении. Через несколько часов он снова был занят коммунарами.
Это происшествие раскрыло глаза Парижу на состояние обороны. Клюзере был отставлен, арестован и замещен Росселем.
Все шло попрежнему. 1 и 2 мая версальцы в штыки взяли станцию Кламар, а затем после кровопролитного сражения‒ замок Исси. 250 коммунаров было убито, 400 попало в плен.
3 мая были перебиты два батальона национальной гвардии, захваченные врасплох в Мулен-Саке.
Форт Исси все дерхсался. «Это уже не был форт, едва ли даже сильная позиция, ‒ это была просто груда земли и камней, взрытая гранатами. Из разбитых казематов можно было видеть поле. Пороховые погреба раскрылись. Половина

216


Ярослав Домбровский. Участник польского восстания 1868 г., активный деятель Парижской коммуны, бы г назначен генералом. Убит па баррикадах 23 мая 1871 г.


третьего бастиона превратилась в ров. В бреши можно было бы въехать в коляске. Около 12 орудий отвечало на град выстрелов 60 версальских орудий. Почти все артиллеристы были перебиты» (Лиссагарэ). Командовавшие здесь инженеры Рист и Жюльен вели дневник. Вот небольшие выдержки из него:
«4. В нас стреляют разрывными снарядами, которые взрываются с треском, подобно треску разбиваемой капсюли. Фургоны не прибывают. Провианта мало, и скоро нехватит снарядов для 7-фунтовых гаубиц, наших лучших орудий. Подкрепления, которые нам обещают каждый день, не показываются. Два начальника батальонов отыскали Росселя. Он гринял их очень плохо и сказал, что имел бы право расстрелять их за то, что они покинули свой пост. Они описали наше положение. Россель ответил, что форт может защищаться штыками: цитировал труд Карно. Тем не менее обещал подкрепления... Наши госпитали переполнены. Тюрьма и коридор, который к ней ведет, загромождены трупами. Их больше трехсот. Омнибус походного госпиталя прибывает вечером. Мы слон~им туда кучами по возможности больше раненых. Версальцы осыпают пулями переезд из форта в деревню Исси.
5. Огонь врага не прекращается ни на минуту. Наши амбразуры уже не существуют. Прислуга при орудиях 5-го батальона несет большие потери, но твердо остается на своем посту. Теперь в темницах навалены трупы сплошной грудой до трех аршин в вышину. Траншеи версальцев находятся в 80 шагах от контрзскарпа. Они все больше приближаются.
6. Больше нет провианта. Мы едим только лошадей. Вечер. Вал не может дольше держаться.
7. Мы получаем до 10 гранат в минуту. Валы совершенно без прикрытия. Все орудия, кроме трех, подбиты. Прибавилось 30 трупов. Теперь нас окружают...»
8 мая 70 осадных орудий, поставленные версальцами в Монтрету, начали действовать. Кроме того, более 200 орудий гремели с высот Севра, Бельвю и Медона. Одна из бомб, брошенная в форт Исси, убила 16 человек. Дальнейшее сопротивление сделалось невозможным.
@орт был оставлен и занят версальцами.
Идя от неудачи к неудаче, Россель видел, что его дело


кончено. Коммуна перестала его поддерживать. Центральный комитет и отдельные члены Коммуны все чаще вмешивались в его распоряжения. Повидимому, у Росселя зрело намерение применить против Центрального комитета самые решительные меры, до ареста включительно. 9 мая произошли бурные объяснения с начальниками легионов национальной гвардии, которые питали величайшее недоверие к Росселю. На упрек в бессилии всех распоряжений Россель ответил, что у начальников легионов нет никаких действительных сил. Он предложил на следующий день привести на площадь Согласия 12 тыс. вооруженных гвардейцев и обещал предпринять с ними какоето новое выступление.
Неизвестно, что OH задумывал: сделать ли новую вылазку или совершить переворот ‒ устранить Коммуну и объявить себя диктатором.
Начальники легионов старались всю ночь, чтобы на следующий день собралось как можно больше людей. В полдень 10 мая Россель явился на площадь, быстро объехал ряды и, бросив: «По моему счету не выходит», уехал обратно.
Он схватил перо и, написав слова: «Трехцветное (версальское) знамя развевается на форте Исси, оставленном вчера гарнизоном», самовластно, ни у кого не спрашивая, велел отпечатать и расклеить эти обескураживающие строки в количестве 10 тыс. экземпляров, между тем как подобные сообщения вообще печатались в 6 тыс. экземпляров.
Затем он написал следующее заявление: «Граждане члены Коммуны, уполномоченный вами временно заведывать военными делами, я сознаю, что не могу дальше нести ответственность за командование там, где все рассуждают и никто не хочет повиноваться. Когда надо было организовать артиллерию, Центральный комитет занимался рассуждениями и ничего не предпринял... Коммуна рассуждала и не принимала никаких решений. Центральный комитет рассуждает и еще ни разу ничего не сделал. В течение этого времени враг охватывал форт Исси, производя рискованные и неблагоразумные атаки, за которые я наказал бы его, если бы в моем распоряжении были хотя бы самые скромные военные силы, сколько-нибудь дисциплинированные».


Рассказав ‒ по-своему и с большими неточностями ‒ об обстоятельствах оставления форта Исси и оо осмотре на площади Согласия, где он будто бы нашел вместо обещанных 22 тыс. всего 7 тыс. человек, Россель так закончил свое заявление: «Таким-то образом, ничтожество артиллерийского комитета помешало организации артиллерии; нерешительность Центрального комитета парализует управление; недостаточная
г
заботливость начальников легионов мешает мобилизации войск. Мой предшественник напрасно старался бороться с этим нелепым положением. Наученный его опытом, я знаю, что сила революционера заключается только в ясности положения. Для меня остается только один из двух исходов: или уничтожить препятствия, мешающие моей деятельности, или удалиться. Я не в силах уничтожить препятствия, так как они в вас и в вашей слабости... Я удаляюсь и имею честь просить вас дать мне камеру в Мазасео (название тюрьмы).
Россель мог, выгораживая себя, адресоваться с самыми ясестокими обвинениями в Центральный комитет и в Коммуну. Этого права не стал бы никто за ним отрицать. Но он направил свое письмо через газеты, напечатал в газетах. Это было, пожалуй, более сильным ударом для обороны, чем оставление форта Исси, и, раскрыв дрязги, разногласия, внутреннюю борьбу, дезорганизованность Парижа, доставило большее торжество Версалю, чем самая крупная победа. Россель сеял панику в собственных рядах и вливал бодрость во врага. Это было величайшее военное преступление.
Самый факт напечатания этого заявления в газетах говорит очень многое. Он показывает, что мягкотелая Коммуна никому не внушала страха. Как раз в данное время в ней чаще всего призывали к террору. Но какой же может быть террор без террористов3
Коммуна отдала приказ об аресте Росселя. Члены Коммуны, на которых было возложено это дело, халатно отнеслись z поручению и дали возможность арестованному бежать.
Впоследствии, попав в руки версальцев, он мужественно держался на суде и так же мужественно встретил смерть.
В последние надели марта буржуазия признавала справед'1ивость многих требований Коммуны. Поражения начала

МЗ1


апрзля вызвали в ней поворот. 5 апреля и в ближайшйе дни заявили о своем выходе из Коммуны последние представители центральных кварталов.
Однако буржуазия не сразу повернула фронт против Коммуны: переходной ступенью для нее послужили HOBme norrarTII;H умиротворения, которые, не достигнув цели, восстановили некоторые мостки между нею и Версалем.
5 апреля примирители выступили с воззванием, которое предлагало Национальному собранию признать демократическую и светскую республику и не лишать большие города права самим избирать мэра. Но в Т0М же воззвании решительнейшим образом порицались «политические поползновения Коммуны»; ей предлагали превратиться в обыкновенную городскую думу. За этим воззванием стояли профессора, врачи, адвокаты, студенты, которым не по себе становилось от перевеса в Коммуне «низов» парижского населения.
Коммуна правильно возражала: «Реакция любит прикрываться всякими масками. На этот раз она выбрала маску примирения. Примирение с палачами и монархистами, которые избивают наших безоружных пленных, по справедливости следует назвать изменойо.
Миротворцы не оставили своей суетни. Они начали действовать через две организации: Национальный союз синдикальных палат и Республиканский союз прав Парижа.
В первом объединялось до 50 торгово-промышленных палат, в которых состояло членами более 7 тыс. промышленников и торговцев. Этот союз выступил с воззванием, которое уверяло, что,разногласия ‒ результат исключительно недоразумения и что выяснить его способно благожелательное вмешательство третьих лиц. Союз готов вступить в переговоры с Национальным собранием и с Коммуной и предложить им в качестве основы миролюбивого соглашения «установление республики, вне которой нас ждут только замешательства и бедствия», и «организацию городских вольностей Парижа на самых демократических основаниях, не затрагивающих, однако, политической власти, которая всецело относится к сфере общих интересов Франции».
В Республиканском союзе прав Парижа объединились

922


три парижских депутата, которые только что сложили с себя полномочия, так как им слишком уже тяжко стало оставаться в черносотенном Национальном собрании, несколько отставных районных мэров, несколько лиц с большим общественным весом ‒ вообще представители зарождавшейся новой партии, радикальной по внешности, консервативной по существу. Уже 3 апреля она выступила с воззванием следующего содержания:
«Избегнуть гражданской войны оказалось невозможно. Нежелание версальского собрания признать законные права Парижа роковым образом повело к пролитию крови. В настоящее время надо позаботиться, чтобы борьба, которая приводит в отчаяние всех граждан, не имела своим роковым последствием потерю республики и наших свобод. Ввиду этого необходимо, чтобы ясно составленная программа, объединяющая одной общей мыслью все громадное боЛьшинство парижских граждан, положила конец смуте умов и разъединенности усилий... Мы приняли следующую программу, выражающую, по нашему убеждению, желания парижского населения: признание республики, признание прав Пария'а на самоуправление и на самоопределение при помощи совета, свободно избранного и автономного и осуществлении свободы совести и в заведывании полицией, финансами, общественной благотворительностью, образованием. Охрана Парижа поручается исключительно национальной гвардии, составленной из всех способных к военной службе избирателей». В заключение союз сообщает, что необходимо предпринять энергичную попытку с целями примирения, которое только и способно восстановить мир и спасти республику.
За этими союзами потянулись другие, затем ‒ молодые представители буржуазной науки, искусства и литературы, профессора, адвокаты, врачи, художники, кто с коллективными обращениями и воззваниями, кто с единоличными письмами.
Все это были выразители и представители так называемой прогрессивной буржуазии, изворотливые, ловкие, смышленые, уразумевшие, что рабочий класс пробуждается, что надо скорее добиваться устранения всего, что напоминает о грубом насилии над эксплоатируемыми: надо добиваться такого строя,

924


который прикрывал бы цепи наемного рабства формальным равенством и свободой и придавал бы эксплоатации такой вид, как будто она существует велениями «общенародной воли» и с сознательного и добровольного согласия самих эксплоатируемых. Монархия давно была опорочена, республика благодаря своей истории во Франции еще долго могла служить мишурой, затуманивающей взоры рабочих.
Классовый смысл всей суматохи был один. Классовый инстинкт как раз наиболее прогрессивных слоев буржуазии говорил, что Париж ‒ это надвинувшаяся вплотную со~иалистическая опасность. Представители этой буржуазии, наблюдая Париж, в котором они оставались, лучше и быстрее схватили значение восстания, чем сами восставшие. Перед лицом пролетарской революции необходимо было единение (<всех живых сил страны». Тупое упорство и упрямство версальцев, которые не хотели поступиться даже пустой формой, разлагало самое буржуазию, мешало ей сомкнуть ряды, отстраняло ее передовые ряды, которые, попросту примкнув к версальцам, скомпрометировали бы себя, попортили бы все дело спасения капиталистического общества прямым союзом с поборниками самых грубых, неприкрытых, насильнических методов эксплоатации. Добиваясь признания республики и расширения чисто городских прав Парижа, они хотели вынуть классовое жало у парижской революции, свести ее до уровня чисто местного столкновения по недоразумению, отнять у нее характер первого восстания, поднятого передовым отрядом французского пролетариата и передовым для того времени отрядом пролетариата всего мира, оторвать от парижской революции
I
многочисленные элементы, примкнувшие к ней по недоразумению, ослабить ее, присоединить к себе оторванных от Парижа и составить вместе с Версалем «единый республикански1~ фронт» против пролетарской революции.
Таков был классовь|й смысл всех этих демонстраций. недаром в организации их виднейшую роль играл Клемансо.
Он дожил до осуществления ‒ в конце XIX в. ‒ своих мечтаний, когда действительно составился (<единый револ~оционный фронт» с участием «социалистов». Он дожил до боль-. шего: до того, что социалисты с начала империалистской


° Ъс~ ~ О~ Ъ~,~ б,' «3 М 'Ф Cq




М
М
'3
Ц


войны впрягли в колесницу буржуазии широкие рабочий массы.
Но он дожил и до того, что Коммуна, потопленная в крови, оодававшаяся грязью со стороны противников, опять подняла голову, на этот раз уже как мировая пролетарская революция.
B апреле 1871 г. все усилия миротворцев разбились о тупость версальцев, представлявших самые отсталые, заскорузлые, узколобые слои собственников ‒ провинциальную буржуазию, провинциальных помещиков, крестьянство, ‒ далекие от новейших форм капитала, цеплявшиеся за «старинку» в своей экономической практике.
Тьер принял делегатов от нескольких миротворческих союзов, но всем дал один ответ: «Пока я у власти, я гарантирую существование республики. Городские вольности Парижа будут те me, что у всех других городов, а именно, какими их наделит закон, выработанный Национальным собранием. Армия войдет в Париж». А в общем с Парижем можно будет разговаривать лишь после того, как он смирится, сложит оружие и впустит версальскую армию.
Он постарался по-своему использовать хлопоты примирителей. После приема одной из делегаций он сообщал: «Восстание проявляет много признаков усталости и истощения. В Версаль приходило многб посредников для переговоров, конечно, не от имени Коммуны, ‒ так как они понимали, что если бы явились от ее имени, их даже не приняли бы, ‒ но от имени искренних республиканцев, требующих сохранения республики и желающих, чтобы к побен~денным восставшим были применены более умеренные меры». Затем он воспроизвел содержание своих ответов делегациям.
У Тьера нашлись союзники. Два парижских депутата, Гарибальди и Гюго, почти с самого начала вынуждены были оставить Национальное собрание. Несколько депутатов открыто стали на сторону Коммуны и отказались от депутатских полномочий: Делеклюз, Курие, Пиа, Малон, Разуа, Мильер. Tpm депутата, Клемансо, Флоке и Лакруа, вышли в начале апреля, чтобы получить большую свободу действий по отноше-. нию к слишквм уж провокационно антиреспубликанскому собранию. Толен, занявший промежуточную позицию, с уклоном

15 И. Степанов
gg>r


к версальцам, впоследствии, всеми силами выгораживая себя, окончательно перешел на их сторону, был прощен реакцией и закончил свою политическую карьеру сенатором.
Но в Национальном собрании оставались еще парижские депутаты, пользовавшиеся большим уважением в широких демократических кругах: Луи Блан, Эдгар Кипе, Пейра, Эдмон Адам, Бриссон. Тьеру приходилось считаться с ними. Они не нашли ничего лучшего, как покрыть Национальное собрание своим авторитетом. 8 апреля они выступили с письмом к избирателям, в котором между прочим говорилось: «Обращаясь к парижскому населению, мы ему скажем, что республика в конце концов существует фактически, что она имеет в собрании энергичных и бдительных защитников, что еще ни один член большинства не поставил открыто вопроса о республиканском принципе». На том основании, что открыто пока не решались отвергать республику и что в собрании сидели Блан и его сотоварищи, они убеждали парижан немедленно сложить оружие. «Что же касается нас, продолжает воззвание, ‒ мы останемся на посту, на который послало нас голосование наших сограждан, как ни трагично положение, созданное для нас событиями. Мы останемся, пока не иссякнут наши силы. Если республике будут угрохсать опасности, то это обстоятельство явилось бы для нас только лишним поводом защищать ее там, где она больше всего нуждается в защите и где это возможно сделать с помощью действительно плодотворного оружия: свободного обсуждения и разума».
Республиканская левая пошла за Тьером. Опираясь на нее, Тьер посылал в провинцию телеграммы, уверявшие, будто «собрание в своем новом воззвании подтвердило республику», между тем KRK в действительности это собрание отвергло предложение закончить свое заявление словами: «Да здравствует республика!» И в то время как республиканская левая обрушивалась на парижских «захватчиков», Коммуна почти ничего не делала для того, чтобы выяснить провинции свои задачи и цели.
Единственное, чего достигли все примирители, было короткое, на 16 часов, перемирие, которым воспользовались жители


Нейли, для того чтобы .покинуть свои убежища, полураэру. шенные бомбардировкой.
Попытку посредничества сделали масоны. В данное время масонские братства стояли на распутье. Ничего не оставалось от прежних тайных обществ и от былой тесной спайки между членами. Масонские ложи превращались в своего рода клубы, довольно легко принимавшие самые разнородные элементы. Перевес принадлежал мелкобуржуазной интеллигенции. Но уже начали примыкать и крупные коммерсанты и начинающие политики. Во всяком случае масонство еще не превратилось в ту необходимую ступень для политических карьеристов, домогающихся депутатского места, важного назначения или министерского портфеля, каким оно сделалось позже.
21 апреля масоны протестовали против муниципального закона, только что принятого Национальным собранием и подчинявшего крупные города администрации (нааиачаемый мэр и т. п.). «Но, ‒ возразил Тьер, ‒ это самый либеральный закон, который мы имели в течение 24 лет!» ‒ «А наши коммунальные учреждения 1791 г.?» ‒ «А, вы хотите вернуться к сумасшествию наших отцов?» ‒ «А вы, значит, решили пожертвовать Парижем?» ‒ «Там будет несколько разрушенных домов, несколько убитых, но сила останется на стороне эакона». Масоны, возвратившись в Париж, огласили этот ответ и решили обратиться к мерам иного характера.
Депутация от масонов явилась к Коммуне с белым энаменем, на котором красовалась сентиментальная надпись: «Любите друг друга». Члены Коммуны встретпли делегатов в своих красных шарфах. Над их головами развевалось знамя ярко- пурпурового цвета. На заседании Коммуны Тирифок от имени франк-масонов заявил, что они, присоединяясь к Коммуне, все же считают своей обязанностью сделать последнюю попытку примирения враждующих сторон. Со своими знаменами они пойдут на позиции, и, если неприятельская граната разорвет хотя бы одно иэ масонских энамен мира и братства, братья возьмутся эа ружья и, «покрытые масонскими орденами, пойдут в огонь во главе батальонов Коммуны».
Только несколько человек иэ Совета Коммуны воэран'али против подобной политической наивности и сентиментальности.


Но они ничего не могли поделать со всеобщим энтузиазмом, охватившим Коммуну.
Белэ, старейший член Коммуны и старейший среди франкмасонов, ответил несколькими прочувствованными словами. Затем отвечал Феликс Пиа ‒ мелодраматический якобинец, который напускал на себя самый страшный вид и в последнее время требовал новых и новых террористических мер. И вот этот-то «террорист из террористов» заявил, что «вся Коммуна хотела бы пойти в огонь с франк-масонами, но она связана другими обязанностями; а так как ни один из членов не хочет отказаться от этой великой чести, то они прибегнут к жребию».
«Феликс Пиа, ‒ рассказывает Арну, ‒ попал в число выбранных и радовался этому».
Составилась чрезвычайно красочная процессия: за стариками Белэ и Тирифоком, несшими белое знамя мира и любви и красное знамя революции, двинулось до 10 тыс. масонов,‒ каждая ложа со своим знаменем. Масоны поставили знамена на укреплениях и добились того, что Тьер принял Тирифока. Ответ был прежний: «До сдачи Парижа не может быть никаких разговоров».
Рассказывая об этой демонстрации, Арку непреднамеренно выдает, какое расслабляюшее значение имели все такие попытки. Он пишет: «Видя эту длинную процессию людей, мирных, уважаемых, известных своею честностью всему миру, коммерсантов, высокопоставленных лиц, которых нельзя было оклеветать, как массу народа, обвинить в алчных желаниях и гнусных страстях, Париж думал одну секунду, что Версаль будет тронут и поймет, что он имеет дело не с восстанием, а с истинной и великой революцией».
И слишком много было таких «секунд», когда Коммуна, а за ней и Париж начинали забывать, насколько неумолима борьба, и питали надежды на успех посредничества разных (<мирных, уважаемых, известных людей», «коммерсантов и высокопоставленных лиц».
29 апреля были водружены масонские знамена на парижских укреплениях, а через 28 часов вновь заревели орудия и растерзали в клочья хоругви масонов.
Масоны действительно обратились с призывом к братьям.

428


«Теперь мы, ‒ писали они, ‒ не мох<ем принять никакого иного решения, кроме решения сражаться и прикрыть нашим священным щитом сторону права. Вооружимся же для защиты! Спасем Париж! Спасем Францию! Спасем человечество!»
Эти призывы не имели практического значения. Часть масонов с оружием в руках уже давно защищала Коммуну. А другая часть была с версальцами, и «среди офицеров, призывавших стрелять в масонские знамена, были франк-масоны» (Арну).
Большими осложнениями угрожало Тьеру движение, начавшееся в провинции с первых чисел апреля. Муниципальные советы (думы), встревоженные характером Национального собрания. требовали от Тьера упрочения республики и примирения с Парихем. Из Лилля, Лиона, Труа, Нима, Макона, Дрома, Воклюза, Савойи и т. д. направлялись соответствующие адресы и делегации. Местами делались попытки воспрепятствовать отправке войск и припасов для Версаля. Национальные гвардейцы устраивали процессии с красными знаменами. Движение кое-где перебрасывалось и в деревню.
Республиканская левая ‒ Луи Блан, Шельхер, Эдмон Адам и др. ‒ помогла Тьеру усыпить эту провинциальную оппозицию. Все муниципальные и департаментские делегаты: адвокаты, врачи, коммерсанты, проникнутые величайшим уважением к прославленным светилам этой левой, конечно, в перr
вую очередь обращались за советом к ним и, разумеется, получали самые успокоительные заверения: пока они в Национальном собрании, ничто не угрожает республике. Луи Блан добавил к этому: «Да с кем же разговаривать в Париже? Люди, которые там оспаривают друг у друга власть, ‒ глупцы или мошенники, не говоря уже. о бонапартистских и прусских интригах».
Депутаты, говорившие так, были не только республиканцами: это были, кроме того, парижскме депутаты, что придавало их аловам особый вес в глазах провинции.
30 апреля по всей Франции состоялись выборы в муниципальные советы (городские думы), Они дали решительную победу республиканцам и демократам. Быстро возник план объединиться g общими силами оказать воэдействие на


Версаль, чтобы добиться упрочения республики, расширения муниципальных прав и примирения с Парижем. Предположено было в первых числах мая созвать съезд представителей городов. Возникала сила, с которой Версалю пришлось бы считаться как с серьезным противовесом.
Тьер знал цену буржуазному радикализму. В «Правительственной газете» от 8 мая появился грозный окрик против всей муниципальной суетни. «Заявления и программа, обнародованные комитетом департаментов, ‒ говорилось в правительственном сообщении, показывают, что цель организуемого союза состоит' в том, чтобы явиться судьей между восстанием, с одной стороны, и правительством ‒ с другой, и заменить, таким образом. авторитетом союза авторитет Национального собрания. Долг правительства состоит в том, чтобы воспользоваться властью, предоставленной ему законом. Можно быть уверенным, что правительство воспользуется ею. Оно изменило бы Национальному собранию, Франции и цивилизации, если бы наряду с законной властью, установленной всеобщим голосованием, допустило образование съездов коммунизма и возмущения».
Министр внутренних дел Пикар говорил в Национальном собрании об инициаторах съезда: «Ничье покушение не было более преступным, чем их покушение. Вне этого собрания нет права».
Провинциальные власти получили предписание воспрепятствовать дальнейшим собраниям и арестовать лиц, которые дерзнули бы отправиться на предположенный съезд. Действительно, было произведено несколько арестов.
Этого оказалось достаточно, чтобы сломить движение. Дело не пошло дальше пустых заявлений.
В апреле же была предпринята еще одна попытка-оказать некоторое воздействие на Версаль.
f7 марта был арестован измученный и больной Бланки, заочно приговоренный к смертйой казни за руководство восстанием 31 октября 1870 г. Хотя этот приговор был отменен, однако в последственном заключении и затем по приговору суда ему предстояло провести в тюрьме еще 8 лет. Он был освобожден только за два года до смерти, в 1879 г., 75.летним стариком, проведя в тюрьмах в общей сложности 37 лет.


Рауль Риго, фактически стоявший во главе полиции Коммуны, восторженный поклонник Бланки, пришел к мысли добиться его освобождения в обмен на важнейших заложников Коммуны: архиепископа Дорбуа и его сестру, его главного викария Лагарда, кюре церкви Мадлены Дегерри и еще на некоторых лиц,
I
8 апреля архиепископ обратился к Тьеру с частным письмом, в котором, сообщая о варварских расстрелах пленных коммунаров, умолял его «предупредить повторение таких жестоких эксцессов». Тьер оставил письмо без ответа. Через несколько дней Флотт, старинный друг Бланки, уже прямо предложил Тьеру освободить Бланки в обмен на заложников и опять не добился никакого результата. 12 апреля Лагард, несколько раз повторив торжественное обещание возвратиться в Париж, если не достигнет успеха, отправился в Версаль с письмом архиепископа к Тьеру. Изложив предложение Коммуны освободить некоторых заложников в обмен на освобождение Бланки, архиепископ продолжал:
«Хотя я и заинтересован лично в этом деле, однако все же осмеливаюсь представить его вашей высокой благосклонности и надеюсь, что мои мотивы покажутся вам заслуживающими внимания. Среди нас и без того уже слишком много поводов к несогласиям и раздражению. Ввиду этого и так как теперь представляется случай к переговорам, которые к тому же касаются личностей, а не принципов, не благоразумно ли было бы пойти им навстречу и содействовать таким образом успокоению умов. Общественное мнение, пожалуй, в этом случае использовало бы отказ в нежелательиом смысле. В острых кризисах, как тот, который мы переживаем, репрессии, казни ва возмущение, хотя бы они.коснулись только двух или трех лиц, только усиливают страх одних, ненависть других и вообще еще более ухудшают положение. 1~озвольте мне, не вдаваясь в подробности, сказать вам, что этот вопрос гуманности заслуживает того, чтобы вы при настоящем положении вещей в Париже обратили на него все ваше внимание.
Осмелюсь ли я, господин президент, высказать вам мой последний мотив? Тронутая рвением того лица, о котором я уже писал, и его искренней дружбой к г. Бланки, моя душа
++3 1


человека и священника не могла противиться его прочувствованным просьбам, и я принял предложение просить вас о возможно скором освобождении г. Бланки,
Я был бы счастлив, господин президент, если бы просьба моя не показалась вам невозможной. Ее исполнением была бы оказана услугр многим лицам и асей моей стране»,
Тьер, которому лично было вручено письмо, пять дней не давал никакого ответа. За это время в одной из газет Коммуны было напечатано первое письмо архиепископа, который просил Тьера прекратить избиение пленных коммунаров. Только на него и ответил Тьер архиепископу. Он нагло отрицал все. «Факты, на которые вы обращаете мое внимание,‒ писал он, ‒ безусловно ложны, и я искренне удивлен, что такой просвещенный прелат, как вы, ваше высокопреосвященство, мог хотя на мгновенье допустить, что в них могла быть какая-нибудь доза истины. Никогда армия не совершала и не совершит позорных преступлений, приписываемых ей людьми, которые сами убивают своих генералов B не страшатся в дополнение к ужасам внешней войны вызвать ужасы войны гражданской. Итак, я отвергаю, ваше высокопреосвященство, ту клевету, которую вы слышали, и утверждаю, что никогда наши солдаты не расстреливали пленных. Примите выражения моего уважения и сожаления, испытываемого мною, видя вас жертвой ужасной системы заложничества, которая перенята у режима террора и, казалось бы, никогда не должна была бы возрождаться у нас».
Лицемерное выражение сочувствия заложникам ‒ и ни слова о плане освободить их посредством обмена на Бланки!
Правда, в свое время, получив известие об аресте Бланки, Тьер воскликнул: «Наконец-то мы захватили самого отъявленного разбойника!» Правда,. он уверял, что выдать Бланки‒ это все равно, что послать целый армейский корпус на помощь Кощкуне.
Но и это было сплошное лицемерие. Тьер хорошо знал, что старый, измученный, больной Бланки мало даст Коммуне, как и вообще в данное время уже никто не мог бы спасти ее. Расстрел Коммуной заложников, в том числе и архиепископа, нисколько не противоречил планам Тьера, скорее напротив;


это превосходно доказано всем последующим. С другой стороны, архиепископ Дорбуа не пользовался симпатиями монархистов и иезуитов Национального собрания: он был защитником некоторой самостоятельности французской церкви по отношению к Риму и потому плохо ладил с папой и клерикалами. И в то же время венец мученичества пошел бы церкви только на пользу.
Лагард, клявшийся, что он возвратится в Париж, хотя бы ему угрожал расстрел, остался в Версале, несмотря на то, что архиепископ несколько раз и в самой настойчивой форме напоминал об обязательстве возвращения.
Посланник Соединенных штатов, папский нунций и некоторые из заложников еще неоднократно обращались к Тьеру с просьбой пойти навстречу предложениям Коммуны. Тьер молчал, так как он, очевидно, желал, чтобы Коммуна привела свою угрозу в исполнение.
Следовательно, уже не Коммуна, а Тьер удерживал заложников.
Коммуна же через несколько дней после крушения всех попыток посредничества освободила сестру архиепископа.
Все усилия примирителей разбились о стремление Версаля дать жестокий, надолго незабываемый урок беспощадной расправой с восставшими.
Париж был один против Версаля. Все иллюзии, все упования на примирителей должны были рассеяться. Революционному Парижу оставалось сражаться и ‒ умирать,






ПЕРЕД КОНЦОМ.
БОРЬБА В НУТРИ КОММУН bI

ь
ер уже к началу мая закончил все приготовления.
У него была армия в 120 тыс. человек. Канробер, предполагавшийся в главнокомандующие, показался Национальному собранию слишком уже ярким бонапартистом, и потому его заменили Мак-Магоном. Солдаты при помощи чудовищной лжи и алкоголя были достаточно обработаны. За земляными насыпями, сооруженными пруссаками в период осады, расположили многочисленные батареи. Подвезли до сотни осадных и морских орудий крупного калибра. Траншеи версальцев все ближе подходили к Парижу.
Правая в Национальном собрании волновалась. Она не понимала военных хитростей Тьера и требовала от него объяснений по поводу переговоров с миротворческими дедегациями. 11 мая Тьер заявил: (<Среди вас есть еще неблагоразумные люди, которые слишком торопятся. Пусть подождут еще восемь дней. Через восемь дней опасности уже не будет,


и дело будет стоять так, как. желательно для вашего рвения и мужества»,
Буржуазия и ее лакеи в предчувствии близкого конца сбросили всякую маску. Так, Сарсе, призывая к беспощадной расправе, писал: «Если бы это восстание можно было потопить только в потоках крови, похоронить только под развалинами сожженного города, пришлось бы это сделать, так как м~рное соглашение невозможно. Если бы сегодня отменили эшафот, пришлось бы восстановить его для защитников баррикад».
Классовая война, поставившая буржуазию перед «внутренним врагом», преисполняла сердце Сарсе нежностью к внешнему врагу, от которого он теперь ждал помощи. Коммуна заставила его примириться с пруссаками, «честными, оклеветанными людьми». Звуки немецкой речи говорят его душе: «Да, бедный француз, мы здесь, не бойся ничего. Тебя не посадят в тюрьму, ты будешь иметь право свободно ходить, тебе не придется больше читать проповеди Жюля Валлеса или кровавые пасквили водевилиста Рошфора. Ты здесь в свободной стране, да на дружественной территории, да под покровительством баварских штыков».
И буржуазия Версаля нитала своего Сарсе и успокаивалась в сознании, что в этой «свободной» стране, занятой германскими армиями, ее в случае крайности защитят штыки баварских солдат.
В половине мая, в день одного большого католического праздника, газета «Фигаро» выступила с такими требованиями: «Мы формально требуем чтобы все члены Коммуны, Центрального комитета и подобных ему учреждений, чтобы все журналисты, из трусости ставшие на сторону победоносного восстания, чтобы все беженцы-поляки,. властвовавшие в течение двух месяцев над самым красивым и благородным городом в мире, чтобы все.эти люди вместе со своими адъютантами, полковниками и прочей сволочью в аксельбантах 'после короткого суда из тюрьмы, куда они будут посажены, были отведены на Марсово поле и там в присутствии народа расстреляны».
Делеклюз, поставленный во главе обороны, был бессилен что-нибудь изменить. Бестолковщина и безалаберщина оста-


вались прежние. Ничего не делалось для поднятия дисциплины в национальной гвардии, для ее организации.
Дуло с постройкой баррикад стояло на месте.
А в то же время полторы тысячи солдат, оставшихся в Париже и получавших от Коммуны продовольствие, слонялись без дела под тем предлогом, что они не могут присоединиться ни к той, ни к другой стороне. Центральный комитет выступал все более самостоятельно.
Он производил аресты, расходовал средства, не Клара фурье.Наводчпкнаканонеркемущажь суще ствва
КОммдня. нием военной комиссии.
Но так как и военная комиссия управляла, то получались только бесконечные столкновения и возрастали разнобой и развал.
В ночь на 13 мая версальцы обошли отчаянно защищавшийся форт Ванв. Утром следующего дня над ним уже развевался версальский флаг.
Брюнель .с напряжением всех своих сил защищал деревню Исси. Гарнизон в 2 тыс. человек бессменно держался здесь уже 41 день. Орудий было всего четыре. Брюнель потребовал свежих батальонов. Ему дали всего две-три сотни человек.
15 мая измученные батальоны оставили деревню Исси.
13 мая флотилия канонерок, которая, двигаясь по реке Сене, все время поддерживала военные операции Коммуны, потерпела крупную неудачу и потеряла одну из канонерок.
Домбровскому тоже пришлось отступить. Наконец, орудия,



чстановлейные коммунарами на возвышенностях Монмартра, по неопытности или измене
артиллеристов осыпали ядрами национальных гвардейцев и не причиняли никакого вреда осаждающим.
16 мая ураганным огнем версальцев были выбиты все защитники
.4нка Ротшильд. Наводчик Иа кйкбндрке
Коммуны.
9.37
на пространстве от левого берега Сены до
Пти-Ванв. Непрерывный град снарядов сыпался на протяжении
от Вожирара до Нейли.
Батальонам пришлось
искать защиту за хюлезнодорожным виадуком окружной дороги.
17 мая произошел
взрыв фабрики патронов на улице Рапп. Человеческие останки, горящие бревна взлетали с 'Марсова поля на громадную вышину; на окрестности сыпались взрывчатые снаряды. Четыре дома обрушилось, до 40 человек было изувечено. Быстро явившиеся пожарные успели выхватить из огня фургон со снарядами и несколько бочек с порохом. Причина взрыва осталась невыясненной, но совершенно естественно здесь предполагали измену.
В тот же день версальцы поставили батареи осадных орудий в новых пунктах. 18-ro версальцы попытались ворваться в город, начав неожиданное наступление с криками: «Да здравствует Коммуна!» Был пойман шпион, признавшийся, что он передал версальцам план укреплений Коммуны. После военного суда его расстреляли ‒ третий расстрел за два месяца существования Коммуны.


И мая было днем сравнительного затишья. Но в субботу 2О мая, с часу дня батареи версальцев, до трехсот морских и осадных орудий, открыли ужасающую бомбардировку, предвещая приближение решительного момента...
Внутренние отношения в Коммуне все более обострялись.
Разногласия в Совете Коммуны обнаружились с первых же его заседаний. Они проявлялись по самым разнообразным поводам. Должны ли быть заседания публичными или закрытыми3 Представляет ли Коммуна военный совет, основная задача которого заключается в организации обороны, или же это обычное парламентское учреждение, каждый шаг которого должен быть подконтролен массам избирателей1 Является ли дело Парижа чисто парижским делом или же это исходный пункт общефранцузской революции1 И должен ли Париж действовать только примером или же ему следует выступать в качестве революционной общегосударственной власти3
В этих спорах постепенно складывалась группа меньшинства с преобладающей прудонистско-социалистической окраской. Ей противостояло «бланкистско-якобинское» большинство, в котором, однако, было очень мало якобинского. Так как среди меньшинства было больше литераторов и вообще интеллигентов, то его воззрения нашли более отчетливое выражение в программных заявлениях Коммуны.
Меньшинство окончательно оформилось уже ко второй половине апреля, прежде всего в связи с решением вопроса о действительности дополнительных выборов в Коммуну. В дальнейшем всякий сколько-нибудь существенный тактический вопрос вызывал резкое столкновение между двумя группами.
Версаль убедил солдат, что коммунары ‒ воры и грабители, выпущенные из тюрем пруссаками и Коммуной, что они пытают и расстреливают попавших к ним в плен. Солдаты, в особенности возвратившиеся из германского плена, были доведены до белого каления. Повторились новые случаи дикой расправы с коммунарами. Офицеры подавали пример. 2> апреля неожиданным нападением были захвачены четыре национальных гвардейца. Офицер уложил их револьверными выстрелами в голову. Но двое из них были только. ранены, доползли до соседней траншеи и рассказали о происшедщем.
338


На следующий день этот случай обсуждался в Еоммунй. Раздались голоса: «Надо принять ответные меры и расстрелять несколько заложников». Замечательны некоторые воэражения, представленные членами Коммуны из меньшинства‒ Тридоном, Авриалем и Журдом: «Зачем убивать двенадцать человек эа четырех1 Вы не имеетпе на зто права. Надо действовать, оставаясь на почве закона». Это ‒ все то же стремление подчинить революцию существующим законам. Но к чему же, в таком случае, было принимать декрет о эаложниках3 И, в ужасе отшатываясь от его применения, не поощряла ли Коммуна дерзость врагов, которые все смелее вели свою работу в самом Париже3 Не осуждала ли она на полную бесплодность все свои меры устрашениями
Уже на этот раэ прения были настолько бурны и приобрели настолько личный характер, что Коммуна решила не опубликовывать их протокола. Никакого решения не было принято.
Неудачи конца апреля вызвали большое возбуждение в Коммуне. 28 апреля Жюль Мио предложил «беэ фраз» приступить к созданию Комитета общественного спасения, который стоял бы над всеми комиссиями и был бы уполномочен «снимать голову всякому изменнику».
Предложение с самого начала подкупило якобинское большинство: фразеология 1793 г. и учреждение с названием из той же эпохи. Это большинство не видело, что дело не в названиях, а в тесных, живых, непосредственных связях с широким общественным классом, идущим к разрешению своих исторических задач, и в том, чтобы вожди этого класса способны были сделаться органом его революционной воли, неумолимо сокрушающей все помехи его историческому движению
После окончательного падения форта Исси это предложение 1 мая было вновь поставлено в Совете Коммуны. Некоторые члены Коммуны возражали, что незачем пытаться возродить учреждения Великой революции: надо вообще не болтать, а действовать, надо превратиться в работоспособное учреждение. Мотивируя свое голосование, Вальян заявил: «Я не разделяю иллюзий собрания, которое думает, что в Комитете общественного спасения создает новое руководящее политическое учреждение. В действительности оно


1юдновляет йовйм названием свою исполнитеЛьную Комиссию первых дней. Если бы собрание хотело получить истинный ХХсполнительный комитет, который взял бы на себя действительное руководство, ему следовало бы начать с преобразования самого себя; ему следовало бы перестать быть маленьким болтливым парламентом, который завтра по капризной фантазии разрушает то, что сделал вчера... надо организовать Коммуну и ее деятельность, надо делать дело революции, а
Ф
не заниматься агитацией и подражанием».
3а название «Комитет общественного спасения» было подано 34 голоса, за «Исполнительный комитет» ‒ 28 голосов. За проект в целом голосовало 45, против ‒ 23 члена. Некоторые примирились с названием, надеясь, что, наконец-то, будет создана сильная власть. Мотивируя подачу голоса, Феликс Пиа раскрыл, какую власть имели слова над его группой. Он заявил: «Голосую за по той причине, что слова «общественное спасение» относятся к той самой эпохе, как слова «Французская республика» и «Парижская коммуна». Тридон, подавая свой голос, едко ответил ему: «Пропгив, так как я не люблю ненужного и смешного старья».
Текст декрета был короткий: «Ввиду серьезности обстоятельств и необходимости принятия самых радикальных и знергичных мер Коммуна постановляет: 1) Немедленно организуется Комитет общественного спасения. 2) Он составляется из пяти членов, избираемых Коммуной. 3) Этот комитет наделяется самыми широкими полномочиями по отношению ко всем комиссиям. Ответственен комитет только перед Коммуной».
Семнадцать членов меньшинства подали следующее письменное заявление: «Полагая, что существенным результатом учреждения Комитета общественного спасения будет создание диктаторской власти, которая не придаст никакой силы Коммуне; признавая, что зто учреждение будет в полном противоречии с политическими стремлениями массы избирателей, представительницей которых является Коммуна; признавая, что создание всякой диктатуры Коммуной было бы, таким образом, с ее стороны захватом верховной власти народа, ‒ мы голосуем против>.


























О И ~Й О


С революционной точки зрения вопрос решался бы просто. Избиратели, выбрав Совет Коммуны, поручили ему проводить все необходимые меры для обороны Парижа. В военной обстановке было бы бессмысленно снова и снова обращаться к опросу избирателей. Здесь надо проводить быстрые, решительные меры, способные усилить сопротивление Парижа. Несколько изменяя выражения Арну, одного из подписавшихся под заявлением, следовало бы сказать: та или иная мера революционна и в конечном счете «демократична» не потому, что она каждый раз проводится по обсуждении революционными массами, ‒ она революционна и демократична не в формальном., а в глубоком значении этого слова, если она по своим свойствам способна привести эти революционные массы к торжеству.
Опасения, что создаваемый комитет «захватит власть», были совершенно несостоятельны: через несколько дней Коммуна так же легко устранила комитет, как со~дала его. Подобные опыты были и в русской революции: реввоенсоветы и ревкомы, создаваемые в моменты, когда необходимо было величайшее сосредоточение власти, по миновании надобности без всяких трений всегда уступали место органам более нормального управления. И те же опыты показали, что такие диктаторские учреждения способны сыграть громадную роль в периоды величайшего обострения гражданской войны, Но для этого люди, учреждающие и составляющие их, должны быть сделаны из другого материала. Тридон, один из членов 'меньшинства, выразил это словами: «Я не вижу людей, которых можно было бы посадить в этот комитет».
Те же 17 членов, голосовавших против учреждения комитета, вместе с присоединившимися к ним еще 6 членами, всего 23 человека, заявили о своем отказе принять участие в избрании членов комитета. Они писали: «Принимая во внимание, что учреждение Комитета общественного спасения является, по нашему мнению, забвением тех принципов социальных реформ, из которых возникла революция 18 марта, и возврат, опасный или бесполезный, насильственный или безвредный, к прошлому, очень поучительному, но которому не следует подражать, мы воздерживаемся от голосованияо.

<<. Степанов


«Социальные реформы» для группы ‒ это йолитическм иреобразование, которое немедленно превратило бы Францию в союз автономных. коммун, составленных цз автономных личностей, которые с самого начала, еще в период разгорающейся гражданской войны, связываются между собой чисто договорными отношениями. Это «демократизм», немедленно осуществляемый в полном объеме, до последних выводов.
При выборах комитета голосовало всего 37 из 60 членов, находившихся на заседании. Арку получил 33 голоса, Мелье и Ранвье ‒ по 27, Феликс Пиа ‒ всего 24 и жерарден‒ только 21. Незначительное количество голосов уже само по себе лишало комитет необходимой авторитетности. Да и по своему личному составу он неспособен был действовать сколько- нибудь толково и энергично. Получилась простая лишняя декорация, которая ни на кого не оказывала устрашающего действия, но дала версальцам дополнительный повод кричать об ужасных террористах, захвативших власть над Парижем. По справедливому выражению Дюбрейля, это были (<мишурные террористы>}. Никого не запугивая, они в то же время не могли и организовать оборону. Бестолковщина все увеличивалась, развал шел дальше.
На следующий день все борцы революции узнали, что в Коммуне идет внутренняя борьба за меньшинство, заявления которого были напечатаны B газете Коммуны и которое решительно расходится с большинством в своих воззрениях по вопросам, касающимся жизни и смерти Парижа. Колебания и сомнения были брошены в ряды борцов в самые тяжелые моменты борьбы. В преклонении перед догмами демократизма меньшинство не понимало неумолимых требований войны. На баррикадах оно (<апеллировало к избирателям».
Усиливающийся натиск версальцев, явная беспомощность организаторов обороны и в особенности окончательное очищение форта Исси раскрыли несостоятельность Комитета общественного спасения. 10 мая его деятельность и деятельность Росселя подверглись в Коммуне жестокой критике. Страсти разгорелись, борьба приняла личный характер и, быть может, еще больше обострилась потому, что председательствовавший Феликс Пиа старательно раздувал ее. Однако


меньшинство на этот раз решило принять участие в голосо- BBHHH и провести в состав Комитета общественного спасения одного из своих сторонников. Но большинство вообще перестало считаться с меньшинством и составило комитет исключительно из своих представителей: Ранвье, Гамбона, Арно, Зда и Делеклюза. Хотя и более дееспособный по своему составу, этот комитет не в силах был изменить общее положение.
В ближайшие дни мелочная борьба разыгралась еще сильнее. На меньшинство сыпались постоянные булавочные уколы. Его-вообще начали избегать, преднамеренно не являясь на назначенные заседания и устраивая таковые в его отсутствие. Представители меньшинства ‒ Верморель, Варлен, Тридон, Авриаль, ~ORHHBp изгонялись из всех комиссий и заменялись представителями большинства, иногда совершенно бездарныйи людьми. (<Якобинское» большинство, охваченное историческими воспоминаниями, тр актовало меньшинство как жирондистов, постоянно грозило арестами, но, не способное ни на какой решительный шаг, только раздражало и оскорбляло. И это тем более, что у него не было ни особой программы, ни выдержанной тактики, которая, в противоположность меньшинству, превращала бы его B действительную надежную опору революции. Получалась борьба не за принципы, а за слова, не за революционную дикта-уру, а за невинные археологические украшения.
15 мая меньшинство намеревалось выступить на заседании Коммуны с протестом против поведения большинства. Последнее, как бывало уже не раз, не явилось и сорвало заседание. Тогда меньшинство решило передать вопрос на суд «общественного мнения» и послало свой протест в газеты.
Протест начинается утверждениями, которые едва ли мондино признать правильными: «Особым голосованием Парижская коммуна отреклась om своей власти. в пользу диктатуры, которой дала имя Комитета общественного спасения. Большинство Коммуны своим голосованием заявило, что оно не ответственно и передало всю ответственность за наше положение этому комитету».
Забывая, что и само меньшинство голосовало за второй комитет и что Коммуна остается ответственной и за состав


комитета, и за ero действия, и за самое его создание, меньшинство продолжало: «Во имя выборов, представителями которых мы являемся, мы требуем права одним нести ответственность за наши действия перед своими избирателями, не прячась за высшую~ диктатуру, допуспгилгь и признать которую на.м не позволяют наши полномочия».
Следовательно, меньшинство возвещало, что оно в самой тяжелой боевой обстановке не будет подчиняться постановлениям большинства.
Заявив затем, что меньшинство B дальнейшем не станет посещать заседаний Коммуны, и, показав, таким образом, что оно не берет на себя никакой ответственности за действия остающихся, оно говорит: «Преданные нашему великому комю
мунальному делу, за которое ежедневно умирает столько граждан, мы возвращаемся в свои округа, может быть, слишком забытые. Убежденные, с другой стороны, что вопрос войны в данный' момент имеет первенствующее значение перед всеми остальными, мы будем все время, остающееся в нашем распоряжении от исполнения муниципальных обязанностей, проводить среди наших братьев из национальной гвардии и примем участие в этой решительной борьбе, которая ведется во имя прав народа.
Так мы сумеем с пользой послужить нашим убеждениям и избегнем необходимости создавать расколы среди Коммуны, которые мы отвергаем, убежденные, что мы все, большинство и меныиинство, несмотря на наши политические разногласия, преследуем одну и my же цель».
Меньшинство не замечает, что, раз оно не может обвинять большинство в измене революции, оно не имеет права в разгар сражения выносить свои обиды на суд сражающихся.
Под этим манифестом меньшинства подписались Белэ, журд, Тейс, Лефрансэ, Е. Жерарден, Верморель, Клеман, Андрие, Сервайе, Лонге, Артур Арку, Виктор Клеман, Авриаль, Остен, Франкель, Пенди, Арнольд, жюль Валлес, Тридон, Варлен, Курбе и Малон.
Можно представить себе, какое разложение внес этот манифест в ряды борцов и какое великое торжество доставил он Версалю.


17 мая меньшинство поняло свою ошибку, и 15 человек из его состава возвратились на заседание Коммуны. Оно оказалось полным, как уже давно не было: 66 членов. Паскаль Груссе предложил Коммуне остановиться на недопустимых действиях меньшинства. Немногие члены из большинства высказались в примирительном духе, но в конце концов была принята резкая и оскорбительная резолюция против меньшинства.
Хотя Версаль и торжествовал при выступлении меньшинства, раскрывшем развал в руководящем учреждении парижской революции, для него не было ни большинства, ни меньшинства: на следующей неделе он без разбора расстреливал представителей того и другого, а впоследствии отправлял в тюрьмы и в ссылку, хоронил заживо.






ВТОРЖЕНИЕ ВЕРСАЛЬЦЕВ
В ПАРИЖ. КРОВАВАЯ НЕДЕЛЯ



мая один из версальских шпионов-заговорщиков, все время остававшихся в Париже, послал донесение, что ворота Монруж, Ванв, Вожирар, Пуан-дю-Жур, Дофин, подвергшиеся бомбардировке, покинуты национальной гвардией. Версальцы немедленно стянули войска к указанным пунктам.
21 мая, около 3 часов дня, версальпы сосредоточили всю силу своих батарей на воротах Сен-Клу, от которых остались одни обломки. Дюкатель, добровольный шпион, поднявшись на бастион X 64, замахал белым платком и крикнул солдатам в ближайших траншеях: «Входите, никого нет!» Убедившись, что это действительно так, версальский офицер известил об этом свой штаб. Орудия прекратили огонь, и солдаты, нигде не встречая сопротивления, из траншей начали распространяться по покинутым укреплениям. Только у ворот Отейль произошла короткая схватка. К вечеру в город уже вошли четыре корпуса версальцев,


Как раз в последние дни многие члены Коммуны, видя, какой оборот принимают дела, настойчиво спрашивали, делается ли что-нибудь для создания второй линии укреплений, которая могла бы на долгое время задержать версальцев. Они получали успокоительные ответы..Но на самом деле почти ничего не было построено, ‒ по халатности или вследствие измены, которая, несомненно, свила гнездо и в военных учреждениях Коммуны.
Громадный город несколько часов не подозревал, что настунает конец. Недалеко от мест вступления версальцев, в саду Тюильри. происходил концерт в пользу вдов и сирот Коммуны. По окончании концерта офицер главного штаба Коммуны взошел на эстраду и сказал: «Граждане, Тьер обещал вчера вступить в Париж. Он не вошел и не войдет. Приглашаю вас на будущее воскресенье на большой, концерт в пользу вдов и сирот». И даже при наступлении ночи жизнь в театрах и на бульварах текла своим чередом, как будто ничего не случилось.
В 7 часов вечера Совет Коммуны, не спеша, разбирал дело Клюзере. Только в этот момент явился член Комитета общественного спасения Бильорэ и принес сообщение Домбровского, что версальцы вступили через ворота Сен-Клу. Бильорэ, чтобы ослабить подавляющее впечатление, добавил: (<Подкрепления уже посланы. Комитет общественного спасения бодрствует». «Бодрствование» для Бильорэ выразилось в том, что он вскоре исчез. и затем уже не появлялся в Комитете общественного спасения.
Заседание возобновилось. Клюзере оправдали. На заверениях Бильорэ успокоились: комитет несет за все ответственность, он сделает все необходимое. «Никто не требует oR- явить ааседания непрерывными, никто .не .предлагает своим товарищам оотаться и ждать дополнительнЫх сведений, вызвать сюда Комитет общественного спасения. Не находится человека, который сказал бы, что в. эгот момент .Роковой неизвестности, когда придется наскоро. создавать план обороны, принимать важные решения в случае несчастия, место защитников Ларижа в-центре, в доме Коммуны, à..нв в их округах» (JTucсагарэ). В 8 часов заседение было закрыто, ‒ последнее оформленное -заседание Коммуны,


В это же самое время Делеклюз получил частные сообщения, что все обстоит попреяснему, и распорядился известить население, что показавшиеся версальцы отброшены, ворота Отейль не взяты и т. д.
Пользуясь такой атмосферой беспечности, версальцы почти беспрепятственно в течение всей ночи захватывали и укрепляли за собою новые и новые позиции: они овладели недостроенными баррикадами, распространялись по местам расположения национальной гвардии, которая все еще ничего не подозревала, избивали ее раньше, чем она успевала притти в себя.
К рассвету 22 мая в город вступило уже больше 50 тыс. солдат, которые захватили не менее пятой его части. Только тогда на всех колокольнях раздался набат, и барабаны повсюду забили тревогу.
Делеклюз, член Коммуны, стоявший после' Росселя во главе обороны, стойкий и самоотверженный революционер, чуждый всего мелкого и личного, но романтик, совершенно далекий от военного дела, сделал невозможной всякую планомерную организованную оборону. 22 мая он приказал расклеить по стенам следующую, составленную им прокламацию:
«Довольно милитаризма! Долой главные штабы с их мундирами, расшитыми галунами и мишурой! Дорогу народу, борцам с обнаженными руками! Пробил час революционной борьбы. Народ ничего не смыслит в ученых маневрах. Но когда у него в руках ружье и камни мостовой под ногами. он не боится никаких стратегов монархической школы... Перед вашим грозным сопротивлением неприятель, похвалившийся, что он покорит вас, сам покорится под влиянием стыда за те преступления, которыми он запятнал себя в течение двух месяцев. Коммуна полагается ' на вас, и вы полагаетесь на Коммуну!»
Воззвание упало на благодарную почву. И раньше планомерная, по-военному централизованная организация обороны наталкивалась на мелкобуржуазную психику главных боевых масс Парижа. Ремесленники со своим по-ремесленному связанным кругозором, с более или менее прочной оседлостью в определенных улицах и квартддф:~, g ggMorp ццчада неохотно
М8


покидали свои округа и сопротивлялись всяким перегруппировкам, которые могли бы превратить отдельные батальоны в единый, стройный, внутренне расчлененный и связанный боевой организм.
Теперь сама военная власть благословила, одобрила, возвела в систему это стихийное тяготение к бессистемности. Каждый национальный гвардеец торопился в свой квартал, чтобы возвести там баррикады, которые преграждали бы подступы к нему. Он не заботился о судьбе соседних кварталов, и они, ниоткуда не получая подмоги, поодиночке могли захватываться методически наступающим неприятелем. Все сопротивление разменялось на мелкие стычки, в которых одна эа друго|о уничтожались маленькие группы коммунаров. Якобинец Делеклюэ в деле обороны так далеко провел полную автономию улиц и кварталов, как, пожалуй, даже в мирной обстановке не провел бы на практике ни один прудонист.
Все члены Коммуны в свою очередь решили разойтись по округам для ускорения постройки баррикад и для обороны кварталов. Четыре оставшихся в Париже члена Комитета общественного спасения все время появлялись в наиболее опасных местах, но у них и в мыслях не было, что их основная задача ‒ в обидней организации обороны.
Средневековые организации ремесленников ‒ цехи мастеров, товарищества подмастерьев, ‒ лежавшие в основе стройной военной организации средневекового города, давным- давно исчезли и разложились. Теперь преобладание мелкобуржуазных форм в промышленности Парижа приводило к разоблачению и распылению обороны. Его могла бы преодолеть только организующая сила крупнопромышленного пролетариата, если бы ею руководила авторитетная и энергичная революционная социалистическая партия.
В понедельник, 22 мая, версальская армия еще не продвинулась дальше аристократических кварталов. Но, по общему признанию, при некоторой энергии она могла бы овладеть в этот день большею частью Парижа и встретила бы сравнительно слабое сопротивление. Постройка баррикад только начиналась, подавляющее впечатление неожиданности не было изжито. Однако легкая победа с небольшим кровопролитием не


входила в расчеты Тьера. Он хотел примерной расправы: ему были нужны тысячи трупов, реки крови, ‒ его должны были признать спасителем общества от грозной опасности. Надо было дать Парижу хотя несколько подготовиться к сопротивлению. Тьер отдал приказ замедлить наступление и приостановить его на определенной линии.
В тот же день при диком завывании правой и восторженных аплодисментах левой Тьер заявил в Национальном собрании: «Судя по тому сопротивлению, которое мы встречаем, можно думать, что Париж скоро будет возвращен своему верховному владыке, т. е. Франции. Правосудие совершится, пользуясь своими обычными путями. Мы прибегнем только к закону, но он будет применен во всей его строгости. При помощи закона необходимо поразить мерзавцев, которые уничтожали частные владения и, превзойдя дикарей, разрушали национальные памятники. Искупление будет полное. Оно произойдет именем закона, при помощи закона и на основании законао.
Приостановка наступления пошла на пользу обороне. Повсюду, не только в пролетарских кварталах, но и в центре Парижа, даже в аристократических участках, возникли многочисленные баррикады. Некоторые из них были настолько сильны, что более двух суток задерживали напор подавляющих сил версальцев и покидались только после того, как их обходили с флангов и тыла. При спешности постройки и при отсутствии общего плана и руководства они, при всей своей многочисленности, конечно, не представляли продуманной системы укреплений, которая предупредила бы разбрасывание сил осажденных и позволила бы им все внимание сосредоточить на немногих, но зато решающих пунктах. Тем не менее в несколько часов способность Парижа к обороне значительно повысилась. Небольшая баррикада, едва достигавшая высоты человеческого роста, s некоторых случаях двумя-тремя десятками восставших оборонялась против нескольких полков в течение многих часов. Парижский пролетариат и полупролетариат при некотором уменьи руководить им, очитаясь с его особенностями, представлял бы несравненный боевой материал.- Но в действительности не толька отсутствовало


общее руководство: далеко не были использованы многие ресурсы обороны. - Так, например, орудия на высотах Монмартра и Пантеона, которые могли бы нанести громадный урон версальцам,- не поддерживали осажденных и безмолвствовали.
23 мая версальцы направили главный удар именно на Монмартр. В течение ночи таж распространилась паника. Повидимому, версальские агенты вели усиленную подготовку. Они раздували тревогу и подозрительность. По их указаниям подвергались аресту новые и новые военные и гражданские должностные лица, обвиняемые в предательстве. Создалось удручающее настроение. Батальоны таяли. Артиллерия бездействовала, большинство орудий оказалось испорченным. Измена была несомненна. Только в одном пункте 200 ‒ 300 человек оказали отчаянное сопротивление и надолго задержали версальцев. Это было все, что удалось собрать для обороны Монмартра, который при условии энергичной и планомерной борьбы был бы почти неприступен. Версальцы, ведя наступление с разных сторон и только кое-где встречая слабое и разрозненное сопротивление, овладели позицией, господствующей.над важными центрами парижской обороны.
В некоторых пунктах версальцы наткнулись на упорное сопротивление, На площади Бланш долго держался батальон женщин под командой Луизы Мишель и русской Дмитриевой. Площадь Согласия,с большой энергией и искусством целых два дня оборонялась Брюнелем. Но в конце концов вследствие численного перевеса и единого руководства версальцы проникали все глубже в Париж; К ночи во власти коммунаров осталось не более половины города.
В этот . день был смертельно ранен Домбровский. Его тяготило недоверие, с которым в. последние дни относились к .его действиям B Коммуне и среди национальной гвардии;, Не менее тяготило его и сознание, что нет возможности справиться с растущим развалом. Этот мужественный человек сам искал и нашел смерть.
В тот же день, 23 мая, начались варварские расправы с пленными. С захватом Монмартра они приняли самый беспощадный, исступленный характер. Самые многочисленные


избиения совершались на улице Розье, в доме № 6, где в марте были убиты генералы Тома и Леконт. Камиль Пельтан ‒ один из представителей новой политической группировки, радикальной по фразам и темпераменту, выдержанно консервативной по существу, следовательно, классовый противник Коммуны так описывает версальские зверства:
«Когда явилась армия, она как бы вообразила, что самая улица преступна и что
Глизавета Ямигггриева, русская. видная каждый из ее жителей деятелъница 1 Интернацггонала, актив- забрызган кровью Кленая уиастница Париогсской коммунъг.
Бежала в Швейцарию.
Расстреливали без пощады и массами. Затем расположились в доме ¹ 6. Теням обоих генералов были принесены ужасные жертвы, и сад был свидетелем. таких изощренных пыток и убийств, которые были бы вполне достойны варварско-суеверной изобретательности XI в. Но кто были те пленные, которых сводили сюда со всех сторон? Это были все, кто подозрениями и доносами предавался в руки озверелых войск, все арестованные за какую-нибудь блузу, штаны, пару башмаков, все жители тех домов, которые очищались с подвала до чердака, все, кого по слепому гневу какого-нибудь унтера схватили за косой взгляд, все, на кого, как на преступника, слепая месть соседа указала в такой момент, когда всякие доносы достигали своей цели. Пленные были набиты в этом саду и должны были просить прощения за преступление, которого не совер-



Луиэа ЛХи и~ель. Учительница. Активная
участница Парижской коммуны. Сослана
на каторгу в Новую Каледонию.
шали, просить прощения у стен, у штукатурки, у сломанных
деревьев, у выбоин от
пуль! ..
II JIB HHbIfI, простершись на земле, должен
был лежать лицом в
пыли и не одно мгновенье, а целыми часами, целый день. Два
ряда несчастных, среди
которых были старики,
женщины и дети, подвергнуты были этому
мучению в виде публичного покаяния перед
штукатуркой. Щебень
резал им колени, пыль
набивалась в их рты и
глаза, их напряженные
члены немели, нестерпимая жажда сжигала
их пересохший рот и
пустой желудок, майское жгучее солнце обжигало их обнаженные головы, а если кто-либо плохо лежал, приподнимал голову или хотел выправить затекшее колено, удар прикладом принуждал мятежника вновь принять прежнее положение. Когда пытка оканчивалась, некоторую часть несчастных отделяли и отводили на пригорок, где их расстреливали. Остальных отправляли в Сатори».
Сюда привели 42 мужчин, 3 женщин и 4 детей, захваченных в разных местах, с обнаженными головами выстроили их на коленях у стены, у которой 18 марта расстреляли генералов, и всех расстреляли. Одна женщина с ребенком на руках отказалась стать на колени и крикнула своим товарищам: (<Покажите этим несчастным, что вы умеете стоя смотреть в глаза смерти».


Такая же бойня шла на сквере Ватиньоль, на площади Ратуши, у ворот Клиши, в парке MQHGO, в различных пунктах Монмартра, на внешних бульварах.
А Комитет общественного спасения и Центральный комитет национальной гвардии в это самое время еще обращались с печатными увещеваниями к версальским солдатам. Они все еще не видели, что за два месяца Тьер довел их до крайней степени озверения и что слова утратили всякую силу и смысл.
В 2 часа ночи Рауль Риго явился в тюрьму Сен-Пелажи, где сидели заложники, и, потребовав Шодея, который расстреливал народ во время движения 22 января, и трех жандармов, велел вывести заложников и расстрелять.
Пожары начались еще 22 мая. На следующий день огонь бушевал во многих пунктах Парижа. Горело здание министерства финансов, горели здания на берегу Сены, Тюильри, Почетный Легион, государственные совет и контроль, улицы Рояль, Бак, Лилль, Круа Руж. Вихри дыма заволокли всю западную часть Парижа. Взрывы следовали за взрывами. C каждым часом пожар разрастался. Многие здания загорались от снарядов, но некоторые дома поджигались национальной гвардией, чтобы затруднить наступление версальцев и прикрыть СвОй ОтхОд.
Как всегда бывает в таких случаях, контрреволюция всю ответственность за пожары постаралась свалить на Коммуну. Она ставила вопрос таким образом, как будто какой-нибудь исторический памятник, созданный человеческими руками, может быть дороже сотен человеческих жизней. И контрреволюция истребляла десятки тысяч коммунаров, прикрываясь местью за уничтожение груд камней, в котором коммунары в действительности были неповинны.
Солдаты начали разгром магазинов. оПорядок» торжествовал. Спиртные напитки довершили превращение версальцев в бешеных зверей.
24 мая все шло так же, как в предыдущий день. В Комитете общественного спасения царила растерянность. Общего руководства не было. Да оно сделалось и затруднительным. Недовольство и недоверие, с каким национальные гвардейцы относились к своим офицерам вообще и к офицерам Главного штаба


Последние декреты Иоммуны.








OO °
Ъвю~ ~с OQ 9с~ 6~
Ю
М
О~)
Ф2
~ ~ Я CL,
~ч
:3 :3 ~ ~ б А'.





в особенности, все сильнее прорывались наружу. Офицеров, которые пробирались с приказами или за распоряжениями, останавливали и заставляли таскать камни на баррикады. Одного из офицеров, строгого в обращении с гвардейцами, захватили и, без всяких оснований обвинив в предательстве, расстреляли. Каждый отряд упорно держался на своем участке, хотя небольшого продвижения было бы достаточно, чтобы вместе с борцами соседнего квартала отбросить наступающего противника.
Коммуна действительно не успела построить боевой силы, которая была бы цельным, стройным, внутренне сплоченным и связанным организмом.
Но парижский пролетариат еще раз показал, что он несравненный баррикадный борец, что он действительно умеет «умирать сражаясь». Одну баррикаду 30 человек защищали два дня, другая долго держалась с полутора десятками борцов.
В 13-M округе Врублевскому удалось собрать несколько тысяч борцов. Он отбил четыре атаки, произведенные целым армейским корпусом, и перешел в наступление. Всю ночь он сохранял за собою захваченные позиции.
Но версальцы шли со всех сторон, захватывали новые и новые площади, улицы, здания, пункты, которые по тем или иным причинам имели особенное значение для Коммуны, как, например, ратуша. К концу дня на левом берегу Сены за Коммуной остался только 13-й округ, а на правом ‒ часть между рекой, Севастопольским и Страсбургским бульварами, линией Восточной железной дороги и укреплениями. Все богатые кварталы были заняты версальцами; борцы были загнаны в их собственные кварталы.
В этот день на кладбище Пер-Лашез похоронили Домбровского. Его смерть всем показала, кого потеряла B нем оборона. Верморель произнес речь, в которой между прочим сказал: «Вот он, тот, кого обвиняли в предательстве! Он один из первых отдал свою жизнь за Коммуну. А мы, ‒ что делаем мы, вместо того чтобы подражать емуЪ> И, описав растерянность, проникшу~о s ряды гвардии, он закончил: (<Поклянемся же, что мы оставим это место только для того, чтобы умереть!»
Расправы версальцев шли своим чередом. Захватив почти

17 И. Степанов


без борьбы Пантеон, они по приказанию своего полковника расстреляли 40 пленных. Здесь же был убит Рауль Рига. Он не пытался скрыться, как сделали многие члены Коммуны, например Пиа; напротив, обычное штатское платье он переменил на офицерскую форму. Узнанный, он сам подошел к сол-
1
датам и сказал: «Чего вам надо1 Да здравствует Коммуна!» Его оттащили к стене и расстреляли. Но избивали не только обезоруженных борцов: всякую плохо одетую женщину, направлявшуюся с крынкой молока или с пустой бутылкой, хватали, ставили к стене и приканчивали выстрелами из револьвера. Версальцы втолковали солдатам, что коммунарки бросают в подвалы домов бутылки с керосином, поджигают и таким образом распространяют пожары.
Газета «Франция» писала: «Это уже не солдаты, выполняющие свой долг, это существа, в которых проснулись инстинкты тигра. Нельзя выйти из дома за провизией без риска быть убитым. Версальцы добивают прикладами раненых, обшаривают трупы: производят «последний обыск», как презрительно выражаются иностранцыо.
Общественные учреждения и остатки Коммуны перебрались в мэрию 11-го округа. Сюда же стекались остатки батальонов, отбрасываемых версальцами. Обменивались впечатлениями. Рассказывали о зверствах. Положение обрисовывалось с беспощадной ясностью. Это классовая война, в которой буржуазия никому не дает и не даст пощады. Это не одна из тех политических революций, после которых победители оставляли побежденных в полном покое. Это борьба, в которой эксплоататоры хотят уничтожить и раздавить взбунтовавшихся эксплоатируемых, показать устр ашающий пример на целые десяти%
летия. В этой войне нет пленных: плен ‒ только мучительная отсрочка смерти, только пытки и надругательства перед последним часом.
До сих пор массы, сбиваемые соглашательскими иллюзиями руководителей, не схватывали всего значения своего восстания. Теперь буржуазия своей беспощадностью сказала им: класс идет против класса. Между ними нет примирения, так как буржуазия не может отказаться от господства, от эксплоатации.


С этого времени борьба умирающей Коммуны поднимается на героическую высоту, которая делает Коммуну бессмертной., в глазах пролетариата. Полупролетариат; предпролетариат: вырос в борца, в котором рабочий класс, сознатеЛф,фо вступаю. щий в последний, решительный бой, видит образец 'для 'себя.
Но в этих борцах, естественно, вспыхнула и страстная ненависть. На удар ударом! Они мучают и избивают наших товари-', щей, они не щадят женщин и детей. Мы не можем добраться до. того центра, который направляет 'руку убийц, мы'не можеЫ, поразить палача в сердце. Ответим истреблением.'фх,друзей. версальцев, которые у нас под рукой.
Такие действия отличаются величайшей йееосредствен-.' костью, стихийностью. Было бы совершенно щйибочио под-. ходить к ним с меркой целесообразности.
В мэрии 11-го округа старый революциойер-МГацтон:,,случайно избежавший расстрела в и~оке 1848 г,;.; .отваццщй борец Коммуны, подобрал тридцать человек и отправился в тюрьму. Ла-Рокет, куда накануне перевели арестовайных. «Так как версальцы расстреливают наших, ‒ заявил Жантон, ‒ то шесть заложников будут сейчас казнены».
В восьмом часу вечера из камер вывели шесть заключенных,, в том числе архиепископа Дарбуа и трех иезуитов, и, поставив к стене, расстреляли. В 11 часов ночи Делеклюз получил известие о казни заложников. Этот старый 60-летний революционер, этот якобинец, у которого смерть уже вырвала многих: товарищей и друзей, измученный, подавленный кровавыми впечатлениями, без передышки работавший днем и ночью, превратившийся в бледную тень, закрыл лицо руками и произнес: «Сколько ужаса в этой войне! Сколько ужаса!» Но затем, овладев собою, воскликнул: «Мы сумеем умереть!»
Догорали старые пожары, вспыхнули новые. Густые клубы дыма поднимались от Тюильри, Пале-Рояля,' ратуши, Лирического театра, церкви Евстафия, ворот Сен-Марте~, префектуры полиции. Над Парижем пылало красное зарево.' Орудийная канонада не умолкала всю ночь.
Четверг 25 мая. На одного коммунара теперь приходилось более десятка наступающих версальцев. Тем не менее 3а наскоро построенными баррикадами бйстро редеющие ряд~


гвардейцев оказывали упорное сопротивление; Брюнель четыре дня с большим уменьем и выдержкой руководил боем, отступая лишь после того, как определялся обход с флангов или угрожало захождение с тыла. Пулей ему пробило бедро, и. его перенесли в мэрию 11-го округа. Туда же раненая Дмитриева привела еще более тяжело раненого Фр анкеля.
Врублевский медленно, подчиняясь крайней необходимости, оставлял ОДНУ ПОЗИЦИЮ ТОЛЬЯО для того, чтобы опять :Врублевский. Участник польского восстания Я8бЯ г., активный участник париж ОстаНОВИТЬСЯ На СЛЕДУЮ- ской коммуны, был нааначен генералом. щей 0н обнаружил по Бежал в Англию. Заочно приговорен версальцами и смерти. , добно Домбровскому,
выдающиеся командные способности. Ему удавалось организовать батальоны, от которых отказывались другие, считая их непригодными. C ними Врублевский умел сдерживать натиск подавляющих сил противника. Делеклюз предложил ему общее командование. Врублевский спросил: «Найдется ли у вас несколько тысяч смельчаков?» «Самое большое несколько сот», отвечал Делеклюз. Врублевский отклонил предложение: с такой горсточкой бойцов нечего было помышлять об обидней организации обороны.
Баррикада на площади Шато-д'О (теперешняя площадь Республики) долго под градом снарядов сдерживала натиск версальцев. 18-летний юноша со знаменем в руке стоял наверху баррикады. Когда пуля сразила его, другой подросток


Протокол заседания Генерального совета I Интернационала orn 28 мая 1871 г., на котором К. маркс выступил с речью о Парижстй коммуне. В этой речи К. Маркс сказал: «Принципы Коммуны вечны и несокрушимы, они снова и снова будут подтверждаться, покуда рабочий класс не добьется освобождения».


выхватил знамя и стал на его место. Несмотря на приказания Вермореля, Тейса, Жаклера и Лисбона, он оставался там, пока и его не сразила пуля. Один лейтенант был убит перед баррикадой. 15-летний мальчик спрыгнул вниз и, несмотря на град пуль, принес товарищам кепи убитого.
В предместье Тампль на одной баррикаде мальчик дольше всех поддерживал стрельбу. Захватив баррикаду, версальцы перестреляли у стены всех борцов. Ребенок попросил разрешения у офицера отлучиться на три минуты: «Напротив живет мать; она хоть что-нибудь сохранит, если я отнесу ей свои серебряные часы». Хотя и версалец, офицер взволновался и, отпустив мальчика, думал, что он не вернется, но тот возвратился через три минуты, вскочил на тротуар и прислонился к стене рядом с трупами расстрелянных товарищей.
В 7 часов вечера Делеклюз, находившийся в мэрии 11-го округа, без всякого оружия, опираясь на палку, отправился к площади Шато-д'О. сопровождаемый Журдом, Лиссагарэ и полсотней гвардейцев. По дороге они встретили раненого Лисбона, которого поддерживали Верморель, Тейс и Жаклер. Тяжело раненый Верморель упал. Его подобрали и унесли на носилках.
Раненого Вермореля принесли в мэрию 11-го округа. Ферре, который все время подписывал приказы, допрашивал приводимых шпионов и отдавал распоряжения, обнял его. «Видите, ‒ сказал ему Верморель, ‒ и меньшинство умеет умирать за дело революции».
Это была правда. За исключением немногих, бежавших с самого начала, как Бильоре и Феликс Пиа, выделявшихся в Коммуне беспредельным героизмом фразы, представители большинства и меньшинства в одинаковой мере появлялись в самых опасных местах и делали все, что от них зависело, неся все трудности и лишения вместе с борцами.
Метрах в 40 ‒ 50 от баррикады на Шато-д'О сопровождающие отстали от Делеклюза, так как бульвар осыпался снарядами. «Делеклюз шел все тем же шагом. Он был единственное живое существо на бульваре. Дойдя до баррикады, он с левой стороны взошел наверх. Мы в последний раз увидали это стро-


гое, обрамленное седыми волосами лицо, глядевшее в глаза смерти. Вдруг Делеклюз исчез. Он упал, пронизанный пулями» (Лиссагара). На другой день версальцы похоронили ero.
Перед уходом он оставил письмо, которое его друг должен был передать сестре. «Дорогая сестра, ‒ писал Делеклюз,‒ я не хочу и не могу быть жертвой и игралищем торжествующей реакции. Прости, что я ухожу раньше тебя, посвятившей мне всю свою жизнь, но мне нехватает мужества, чтобы перенести новое поражение после стольких, уже перенесенных мною. Перед тем как я найду последний покой, моим последним воспоминанием будет мысль -о тебе. Благословляю тебя, горячо любимая сестра, ‒ вся моя семья после смерти нашей дорогой матери. Прощай, прощай! Целую тебя еще раз. Твой брат, который будет любить тебя до последнего вздоха».
Так как парижская революция оставалась чисто местным восстанием и для членов Коммуны не укладывалась как часть, как отдельное звено в целый революционный процесс, охватывающий не один город и не один год, то им и тем, кто шел за ними, должно было казаться, что с падением Коммуны для них все кончено. Оставаться на своем посту до последнего конца, погибнуть вместе с Коммуной ‒ это при данных условиях было в историческом смысле величайшее дело, какое они могли совершить как передовой отряд международного пролетариата.
В этом глубокое отличие Коммуны от современного коммунизма. В 1919 г., когда спартаковцы Германии поднимали восстание, они знали, что это первая битва и что поражением в ней еще ничто не решается. В интересах развертывающейся мировой революции важно было сохранить те кадры, которые превращают боевой материал в стройно организованную армию. Поэтому мировой пролетариат, как и пролетариат Германии, пережил жгучее, величайшее горе, когда он узнал, что Карл Либкнехт и Роза Люксембург не ушли от подлой руки лакеев буржуазии. Их жизнь дала бы больше мировому движению, чем их смерть. Жизнь тысяч сознательных революционных пролетариев, павШих с того времени, была Оы сохранена, если бы они остались живы и организовали борьбу. Их


задача была ‒ не стрелять из винтовки, а направлять действия миллионов стрелков...
Итак, за баррикадами перемешались и слились большинство и меньшинство Коммуны. Здесь были Арку, Гамбон, Журд, Ранвье, Курке, Мортье, Вердюр, Мартле, Шамни, Ж.-Б. Клеман, Вальян (впоследствии вождь французского социа. лизма), Жоаннар, Виар, Шардон, Жерем, Дерер, Тренке, Потье (автор слов «Интернационала», написанного в дни Коммуны), Алликс, Брюнель, Валлес, Лонге, Арнольд, Франкель, Пенди, Серайе, Авриаль, 3. Жерарден, Лефрансе, Верморель, Тейс, Остен, Варлен, Малон:, здесь уже никто, и прежде всего версальцы, не различали большинства и меньшинства.
Кольцо сжималось все теснее. Еще 22 мая между версальским правительством и принцем Саксонским было заключено соглашение, по которому версальцы могли повести свои войска на усмирение Парижа через нейтральную полосу. Германская армия обложила Париж с севера и востока. Она отрезала северный вокзал, укрепила линию канала со стороны Сен-Дени, повсюду расставила часовых, на многих пунктах возвела баррикады. В четверг, 25 мая, 5 тыс. баварцев образовали непроницаемое заграждение от Марны до Монтрейля. Германские войска расстреливали парижских беженцев, пытавшихся пробраться через их линии.' Многих они передавали на расправу в Версаль. Парижская революция замуровывалась со всех сторон. Жертвам отрезывался всякий путь к бегству. Бисмарк хорошо чувствовал, что в Париже класс восстал против класса; общность эксплоататореких интересов связала его с версальским правительством. Он неоднократно предлагал Тьеру пустить в ход германскую армию для быстрейшего подавления Коммуны и не отказывал версальскому правительству ни в чем, что могло бы содействовать сформированию сильной армии против Парижа.
Расправа производилась не только на улицах, где версальцы приканчивали раненых и расстреливали пленных. В поисках жертв они бросились по больницам. Фано, врач одной из больниц, на вопрос, есть ли у него раненые национальные гвардейцы, огветйл, что имеется нескол~щ> человек, «но ойи лежат 'уже


давно». ‒ «А, вы сочувствуете этим мерзавцам», ‒ сказол офицер и приказал немедленно расстрелять доктора. Несколько коммунаров было придушеио в самой больнице.
Пожары захватывали все новые и новые пункты. К ночи во власти Коммуны оставались только 19 и 20-й округа и приблизительно по половине 11 и 12-го округов.
В пятницу, 26 мая, продолжалась подлая бойня. 100-тысячная версальская армия отовсюду охватывала горсточку героев Коммуны. В этот день версальцы захватили Мильера и привели его в главный штаб генерала Сессэ. Палас Гарсен, тогда капитан главного штаба, впоследствии генерал, сам рассказал о расправе с Мильером. Личность Мильера, всегда игравшего в Коммуне примирительную роль и вообще не проявлявшего активности, тем не менее с самого начала привлекла особенное внимание версальцев: ведь этот человек. безжалостно разоблачил подлоги Жюля Фавра, одного из героев Версаля. Первыми словами Гарсена было: «Я знаю вас только по имени, но я читал ваши статьи, и они вовмушали меня. Вы ехидна,
%
которую надо раздавить ногой. Вы ненавидите это общество»... «Он, ‒ продолжает Гарсен, ‒ остановил меня и сказал с многозначительным видом: «О да! Я ненавижу его, это общество».
Генерал приказал, чтобы его расстреляли у Пантеона, на коленях, как бы просящим прощения у общества за то зло, которое он ему причинил. Он отказался стать на колени. Тогда я сказал ему: «Так приказано, вы будете расстреляны не иначе, как на коленях...» Он ответил: «и не встану на колени, вам понадобится два человека, чтобы поставить меня». Я велел поставить его на колени и приступил к казни. Он воскликнул: «Да здравствует человечество!» Он хотел еще что-то крикнуть, но упал замертвоо.
Версальская «Маленькая газета» в тот же день писала: «Коммунарам уже нечего рассчитывать на пощаду: простой гвардеец или офицер в галунах ‒ 'все захваченные будут расстреляны. Гражданское население озлоблено, может быть, даже в большей степени. Подавленное игом Коммуны и ее тайными убийцами (!), это население обнаруживает по отношению к ним такое ожесточение, которое можно би назвать жестокостью,


°
Ф
о
"~е
~', ~ Й
о
о о
И:
Фь
О
Ъ ~
о
~:
2~


если бы.вообще было позволительно говорить о жестокости, когда дело касается злодеев, на которых обрушивается эта ненавистьо.
Парижские массы знали, какие расправы учиняются в Париже и Версале над пленными. В 6 часов утра на улице Акса появилась под конвоем небольшого отряда группа иа 34 жандармов, десятка иезуитов и попов и 4 штатских лиц ‒ шпионов. Их переводили ив одной тюрьмы в другую.
Толпа народа, быстро увеличившаяся, решила, что это ведут на казнь заложников. Она оттеснила отряд и втолкнула арестованных в ров, вырытый перед стеной Венсена. Прибежавшие члены Коммуны Серайе, Варлен и другие тщетно старались уговорить толпу, сами они не без труда спаслись от ее гнева. Все 48 арестованных были расстреляны. А по Бельвилю уже два дня ходили солдаты, взятые в плен, и ни у кого не являлось мысли о насилии над ними. Точно так же в субботу по той же улице Акса провели новую группу пленных солдат, и опять ни у кого из толпы не вырвалось призыва к мести.
В течение пятницы передвижения войск были сравнительно невелики. Но ведь и осталось-то у Коммуны такое ничтожное пространство! В тот день вспыхнули доки с громадными складами керосина и других горючих материалов и взрывчатых веществ. Из Версаля казалось, как будто пылает весь Париж.
Большинство батальонов, не находя пристанища, на ночь располагалось на улицах. Бомбардировка не прекращалась.
В субботу, 27 мая, версальцы, наваливаясь громадными массами, все время поддерживаемые сильнейшим огнем артиллерии, продолжали продвижение вперед. Повсюду они встречали отчаянное сопротивление быстро редеющих групп коммунаров; у последних начал обнаруживаться все более острый недостаток патронов для винтовок и снарядов для орудий.
C 4 часов вечера началась осада кладбища Пер-Лашез, где засело не более 200 коммунаров. В 6 часов версальцы сбили ворота орудийным огнем. Коммунары, пользуясь прикрытием


памятников, отступали медленно, шаг за шагом. Только в 8 часов все было кончено.
В ночь на воскресенье, 28 мая, все еще пылали пожары и продолжалась бомбардировка. Но и в воскресенье небольшая горсточка коммунаров, руководимых Варленом, Ферре, Гамбоном, Журдом, продолжала отстаивать то крохотное пространство, на котором она была стиснута. Только полное истощение патронов заставило прекратить сопротивление. В два часа дня прозвучали последние выстрелы.
Дело «порядка» торжествовало. Оставались расправы с обезоруженнымии.





BEËÛÈ ТЕРРОР

<' . ариже воца ился порядок. овсюду развалины,.трупы, зловещий треск залпов. Офицеры гордо выступали посреди улиц, гремя саблями, и вообще держались демонстративно. Унтер-офицеры подражали им в надменности... У всех окон развевались трехцветные знамена, вывешенные из трусости, чтобы уберечься от обысков. На улицах в рабочих предместьях валялись груды оружия, патронташей, мундиров, которые испуганные обыватели выбросили из окон или принесли ночью. У порогов домов сидели жены рабочих. Подперев рукой голову, они глядели вперед неподвижным взглядом, ожидая сына или мужа, которому уже не суждено было вернуться» (Лиссагарэ).
Тьеру мало было усмирения: он хотел упрочить господство буржуазного строя, а для этого требовалось раздавить пролетариат. Париж, объявленный на осадном положении, был раз-
Ф
делен на 4 участка, заведывание которыми поручили четырем
271


генералам со многими помощниками, такими же бонапартистами, как они сами, и столь же озлобленными на парижское население, не скрывавшее в свое время презрительного отношения к этим «трусам» и «капитулянтам».
Буржуазия, запуганная восстанием, озлобленная проигрышем войны и расстройством всех дэл, B своем остервенении утратила всякий человеческий образ. Статьи ее газет дают представление об охватившем ее исступлении после пережитых ею страхов.
«На коммунаров надо устроить охоту, ‒ писала «Бьен Пюблик». ‒ Нам не улыбается оскорблять побежденных врагов; но, по правде говоря, разве эти негодяи ‒ враги? Это бандиты, которые сами себя поставили вне законов гуманности».
«Опинион Н асиональ»: (<Царство злодеев окончилось. Н ам никогда не удастся узнать, какими ухищрениями зверства и дикости завершили они эту оргию преступления и варварства!.. Два месяца варварства, грабежа, убийств и поджогов!..»
«Патри»: «Если Париж хочет сохранить эа собою привилегию быть сборным пунктом честного и порядочного общества, то это он сам должен сделать. Своим гостям, которых он приглашает на свои празднества, он должен обеспечить безопасность, которой ничто не могло бы угрожать. Примеры неизбежны. Роковая необходимость, но ‒ необходимость! Этим
L
людям, которые убивали, чтобы убивать и грабить, а теперь схвачены, можно ли ответить на их деяние словом (<милосердие»? Эти гнусные женщины, которые ударами ножей распарывали груди умирающих офицеров, теперь схвачены, ‒ и им ли сказать: «милосердие»?
«Фигаро»: (<Мы должны обложить попрятавшихся, как диких зверей, беспощадно, без гнева, но с твердостью, которую поря'l
дочный человек вкладывает s исполнение своего долгао.
«Эндепанданс франсэз»: «Наконец-то! Наконец! Париж освобожден от банды разбойников, грабителей, поджигателей, воров, которые заражали его в течение двух месяцев... В момент, когда мы можем свободно вздохнуть, когда свежий воздух вновь проникает в наши легкие, отравленные грязным дыханием этих гнусных чудовищ, только один крик может сорваться с наших уст, и этот крик будет криком всех французов: никакой





g ~ Ф ° ~ 3 Ц о ~, Й ъ М М И 3 Й ~




Ф, Ф„ Я О


г~ощады этим негодяям~ Только одна кара может искупитЬ подобные преступления: смерть!»
«Правительственная газета» версальцев обращалась к солдатам с таким назиданием: «Поступайте так, как в подобных условиях поступили бы великие энергичные народы: не берите в плен!.. Предоставьте храбрым солдатам свободу отомстить за своих товарищей. Пусть они совершат на театре сражения и в пылу битвы то, что на завтра, когда вернется хладнокровие, они не пожелают уже совершить: пли!о
Избиения начались со среды, 24 мая, или даже со вторника, 23 мая, и производились во многих местах по приговорам «военных судов>), точнее, военных комцссий, составленных частью из военных, частью из полицейских офицеров. Такие «суды» действовали более чем в 20 пунктах. Обвиняемые приводились в них «пачками»: по 30, 50, даже по 100 человек, и затем пачками же выводились, одни на расстрел, другие‒ в Сатори.
«Разбор» дела обычно продолжался несколько секунд. Достаточно было, если палачам казалось, что у приведенного на руках следы пороха. Достаточно, что обвиняемый где-то и кем-то захвачен. Достаточно, что на него указал солдатам какой- нибудь доносчик, может быть его конкурент по ремеслу или торговле или недовольный им домовладелец, ‒ никаких дальнейших разъяснений не требовалось. У тупых и еще более отупевших в такой атмосфере офицеров быстро составлялось «впечатление» о приведенном ‒ и его судьба была решена.
Приводили раненых с перевязочных пунктов, иногда в спешке захватывая просто больных. И хотя в эти дни в Париже было ранено много случайных прохожих и даже людей, не выходивших из дома, этого было достаточно для смертного приговора. Иностранцы ‒ поляки, итальянцы, немцы, даже люди
Ъ
с нечистым парижским выговором не находили пощады. Недаром газета «Фигаро» призывала: «Смелее, еще один, последний натиск, раз навсегда покончить с демократической и интернациональной сволочью!»
Через короткие промежутки двери судов открывались, десятки одних вели в Сатори, десятки других ‒ в какую-нибудь казарму или пустырь. 3а приведенными на расстрел

18 II. Степанов
27'М


y'страивалась форменная охота: солдаты стреляли в толйу, часть падала, часть начинала метаться из стороны в сторону, и солдаты продолжали пальбу, пока всех не укладывали и не добивали на месте.
Такие расстрелы производились в Ла-Рокет, где было убнто 1 907 человек, в Мазасе, в военной школе, в парке Монсо, на улице Розье, на кладбище Пер-Лашез, в Политехнической школе, в казармах Лобо и в целом ряде других мест.
С пустырей и из казарм, где производились расстрелы, вытекали ручейки крови, которые заметно вырастали каждый раз, как гремели новые залпы. А 31 мая одна версальская газета писала: «Вчера на реке Сене можно было видеть длинный кровяной след, несшийся вниз по течению и проходивший под второй аркой со. стороны Тюильри. Эта полоска крови не прерывалась». Это была кровь расстреливаемых в казармах Лобо.
И во все время атой гнусной охоты за расстреливаемыми коммунарами присутствовал поп с крестом на груди,. который, пробираясь по лужам крови к вновь приведенным, подходил к ним будто бы для утешения и, находясь здесь, именем своего бога освящал расправу над восставшими рабами.
Это сжатое и сухое изложение основано не столько на рассказах коммунаров и сторонников Коммуны, сколько на материале, заключающемся в большой книге Камиля Пельтана, буржуазного радикала и в свое время буржуазнейшего нистра буржуазной Франции. Всякое его утверждение основано на рассказах и письмах очевидцев, обычно не причастных к Коммуне, и на документах. Вот отрывок из одного приводимого им показания:
«28 мая 1871 г., в 2 часа дня, я находился против Шатле. При мне в течение двух часов из Шатле отправилось шесть про-. цессий в Версаль (в Сатори) и столько же в казарму Лобо. Во всех этих процессиях было много молодых девушек и женщин».
«Я видел, как четверо городовых вывели из здания военного судилища шестерых детей. Старшему было не более двенадцати лет, младшему ‒ около шести. Бедняжки плакали, аро- õoðH через строй негодяев, вопивших, как дикари: «Казнить
Ф
нх! Не то впоследствии из них вырастут бунтовщики». Самый


о
~О
~




Ф
о
0~, :~'.
Р)
М
М ~4 ~ 3Ä Я'.
й~


~младший из детворы плелся в деревянных башмаках, в одной
Ф
рубашке и штанишках и плакал горькими слезами. Я видел, как они вошли в казарму Лабо. Когда за ними закрылась дверь, у меня невольно вырвалось: «Преступление ‒ убивать людей!» Я едва успел спастись бегством, ‒ в противном случае не избежать бы мне Шатле, подобно многим другим».
«Дело справедливости, порядка, человечности, цивилизации восторжествовало», ‒ B таких выражениях сообщил Тьер Национальному собранию, что версальская армия ворвалась в Пария~.
Тот же Пельтан рассказывает о бесконечных мучениях и издевательствах со стороны тупой и озверелой солдатчины и разъяренной толпы, которым перед казнью подвергались и Мильер, и Варлен, и Тони-Муален, и тысячи безвестных мучеников Коммуны.
Места «судов» и казней целые дни осаждались кровожадной толпой. С одной стороны, это были версальские беглецы, которые начали возвращаться в Париж, а с другой ‒ многотысячные буржуазные и полубуржуазные элементы, которые во время Коммуны, запрятавшись по углам, с возрастающим озлоблением следили за ее борьбой, слишком трусливые для того, чтобы открыто нападать на нее, и достаточно подлые, чтобы бить и оплевывать обезоруженных и связанных борцов.
Но самая смерть коммунаров вызывала тревогу в рядах палачей. В такой смерти побежденной и уничтоженной Коммуны они чувствовали угрозу для себя: начинали видеть, что после нее остается что-то такое, что будет жить и чего не в силах уничтожить ни мучения, ни ссылки, ни расстрелы.
Стоически, гордо, с презрением к убийцам умирали не только Мильер и Варлен, Тони-Муален, Риго и Ферре: так умирали
1
и тысячи безыменных героев, мужчин, детей и подростков. Вот сообщения газет, проникнутых бешеной ненавистью к Коммуне. Сарсо в «Голуа» от 13 июля писал: «Все женщины, которых казнили раздраженные солдаты, умерли с проклятиями на устах, с презрительной усмешкой, как мученицы, которые, принося себя в жертву, выполняют этим высший долг». Корреспондент бельгийской газеты «Этуаль» сообщал: «Большинство не боялось смерти. Как арабы после битвы, они встретили


ее спокойно, с пренебрежением, без ненависти и гнева, не оскорбляя расстреливавших солдат. Принимавшие участие в этих расправах солдаты, опрошенные мною, единодушны в своих рассказах. Один из них сказал мне; «В Пасси мы расстреляли человек сорок этих негодяев. Все они умерли, как солдаты. Некоторые скрещивали руки на груди и высоко держали головы. Другие расстегивали мундиры и кричали нам: «Стреляйте! Мы не боимся смерти!»
Корреспондент буржуазнейшей и консервативнейшей английской газеты «Таймс» писал 29 мая: «Я заметил молодую девушку в костюме национального гвардейца. С высоко поднятой головой шествовала она среди пленников, которые шли с опущенными глазами. Казалось, эта высокая женщина с длинными развевающимися волосами бросает вызывающие
Ф
взгляды всему миру. Толпа осыпала ее насмешками, но она даже ни разу «re повела бровью, и мужчины смущались при виде такого героизма».
В растерянности контрреволюция. ухватилась за объяснение, предложенное графом де-Мэном, впоследствии превратившимся в «католического социалиста»: «Их твердым намерением было отказаться работать. Так объясняется тот цинизм(! !), с которым эти люди встретили расстрелы».
Никогда не будет известно, сколько тысяч коммунаров было расстреляно за неделю с 24 мая. Мак-Магон давал цифру в 14 тыс. Разрешений на погребение на парижских кладбищах было дано 17 тыс. Но большинство судов не вело никаких списков, и расстрелянных кучками хоронили без всяких записей и формальностей в огромных ямах, наскоро выкопанных на пустырях, в городских скверах, в крепостных рвах. Общую цифру расстрелянных в течение одной недели определяют в трид~ать тысяч, из них на баррикадах погИбло едва ли более трех-пяти тысяч. Остальные расстрелянные ‒ пленные и схваченные по доносам.
По правительственным сообщениям, версальская армия во всех сражениях против Коммуны, с 3 апреля по 28 мая, потеряла 877 человек. Возможно, что эта цифра была преуменьшена. Из 300 заложников, которые в конце концов находились во власти Коммуны, расстреляно было всего 63.


~~ С~~ ~3 о
с Ь2 о Щ ~:~, 3~ ~О З
CO о Ч~„ ~2 Ф о ~й
~ 0„ Е О ~3 С.


Перевозочных средств нехватало, чтобы перевозить трупы расстрелянных коммунаров. Шарабаны, фургоны, омнибусы‒ все было пущено в дело. Трупы накладывались грудами и грудами же сваливались в рвы, наскоро выкопанные саперами и согнанными рабочими. Вот как Пельтан описывает одно из таких временных мест погребения на сквере Сен-Жак: «Под густой растительностью, среди цветов и листвы странно приподнятых клумб зловеще торчали из-под земли плохо засыпанные ноги, восковые руки в обшлагах национальной гвардии, разлагающиеся лица с остановившимся мертвым взглядом; Ко всему весеннему обновлению природы примешивалось впечатление неизгладимого ужаса. Удушливый запах гниения, от которого делалось дурно, заглушал аромат весны, а ночью, когда вокруг сквера понемногу затихал шум Парижа, слышно было, как из-под зеленых покровов земли раздавался ужасный шопот, слышались сдавленные стоны... Повозки разгружались с большой поспешностью, и случалось, что несколько погребенных еще дышало и хрипело в общей яме».
Трупы не успевали убирать. В Люксембурге зеленеющие
Ф
аллеи были завалены трупами. «В Сент-Антуанском предместье, ‒ писали газеты версальцев, ‒ трупы встречались повсюду, наваленные кучами, как навоз». То же на кладбище Пер-Лашез, в тюрьме Ла-Ракет и окрестностях, в Бельвиле и Менильмонтане. В Политехнической школе они были свалены в штабели, «как дрова», и занимали в длину до 90 м, в вышину до 3 м. В Пасси лежало 1 100 трупов. Из прудов на Шамонских холмах вытащили брошенные в них 300 трупов, и они лежали неприбранные.
«Земля усеяна их трупами, ‒ телеграфировал Тьер в провинцию. ‒ Это ужасное зрелище да послужит уроком». В целях устрашения он замедлял уборку.
Но зто зашло слишком далеко. Тучи мух носились над трупами. Стрижи, поедая их, падали мертвые. Буржуазии становилось жутко за себя. «Не следует допускать, писали ее газеты, ‒ чтобы эти презренные, причинившие нам столько зла при жизни, вредили и после своей смерти».
С первых чисел июня газеты начали призывать к временной приостановке, к передышке. «Довольно казней, довольно


крови, довольно жертв!» ‒ заявляли они, а «Парижская газета» поясняла, что это значит: «Не будем убивать даже убийц, даже поджигателей! Не будем больше убивать! Мы не помилования их требуем, а отсрочки».
По санитарным соображениям надо было прибраться. Началась перевозка трупов, слегка присыпанных известью, на кладбище Монмартра и Монпарнаса, на Пер-Лашез. Места здесь нехватило. Использовали траншеи, вырытые во время осады в Шаронне, Баньоле, Бисетре, Берси.
Около ям толпились женщины, надеясь открыть среди погребаемых своих родственников. Полиция арестовывала связанных родством с коммунарами, арестовывала < самок бунтовщиков», как выражались холопствующие перед победителями литераторы. Собаки, узнав хозяина, поднимали раздирающий душу вой.
Придумали новый способ уборки: груды трупов сносили в подвалы и, облив керосином, поджигали. Невозможно представить, какой ужас получился из этого, не принеся желательных для палачей результатов.
«Дело справедливости, порядка, человечности и цивилизациио торжествовало.
В Сатори отводили тех, кто выходил из судов не прямо под расстрел, и вновь арестованных. Хватали за жест, за случайное слово, за «подозрительную» наружность. Сами версальцы признавали, что число арестованных достигало 38 568 человек, в том числе 1 058 женщин и 651 детей, из них 13-летних 47, 12-летних 21, 10-летних 4 и один 7-летний. Действительные цифры были значительно выше. 3а 10 дней, с 21 по 30 мая, было арестовано до 40 тыс. человек. Но и после аресты продолжались. Солдатами руководили «комитеты чистки», составленные из буржуа, живших в кварталах. В полицию сыпался дождь доносов: до 13 июня поступило 379 282 доноса, из них было подписано не более двадцатой части, остальные‒ анонимные.
Хватали не только должностных лиц Коммуны, но и поставщиков, музыкантов, просто лиц, которые случайно упоминались в том или ином, документе, хватали лиц медицинского персонала, вся роль которых исчерпывалась оказанием врачебной


помощи. Кварт~ры арестованных подвергались полному разгрому и разграблению городовыми и солдатами.
Арестованных толпами гнали в Версаль под командой конных солдат и жандармов. Иногда пленников связывали в одну сплошную массу. Шли быстро. Когда кто-нибудь спотыкался и падал, его поднимали штыком, если не мог итти, его приканчивали выстрелом из револьвера или привязывали к лошадиному хвосту. Так вели мужчин, женщин, детей и немощных стариков.
B богатых кварталах Парижа и под Версалем пленных встречала яростная толпа спекулянтов, хлыщей, великолепных проституток, дам и девушек из «порядочного общества», жен жандармов и городовых. Вся эта остервенелая сволочь накидывалась на пленников, плевала им в лицо, швыряла грязью, била тросточками и зонтиками, стараясь попасть в глаза, заставляла опускаться на колени перед церквами. Пусть нечестивцы несут искупление за свои грехи! Дело религии торжествовало полную победу.
Навстречу пленным нередко выезхсал генерал Галифе со своим штабом. Заявив: «Я ‒ генерал Галифе», он начинал осмотр толпы пленных. О результатах одного такого осмотра газета «Триколер» сообщала следующее: «Утром в воскресенье, 28 мая, из числа более чем 2 тыс. коммунаров 111 были расстреляны во рвах Пасси. «Все седые, выходите из рядов!» произнес Галифе, распоряжавшийся экзекуцией. Число седых оказалось 111. Отягчавшим их вину обстоятельством являлось то, что они были современниками 1848 года». Английская консервативная газета «Стандарт» сообщала, что 30 мая при таких же условиях у ворот Майльо Гыло перебито 150 пленных.
Иногда осмотр совершался медленнее. Галифе проходил по рядам и выделял всякого, кто по той 1;ли иной причине бросался ему в глаза: то усталых, то более бодрых, то оборванных, то лучше одетых, то старых, то юных. Выделенные отставали от колонны и через короткое время позади слышались залпы, для выделенных все было покончено...
В конце 90-х годов на время присмиревшие монархисты, поощряемые трусливостью и половинчатостью республиканцев, опять обнаглели. Республиканская бурхсуазия сделала


на этом хорошее дело. Она призвала «все живые силы страны» объединиться под ее руководством и составить «единый республиканский фронт». Французские меньшевики откликнулись на этот призыв и для спасения (<одинаково дорогой для всех» демократической республики с ее всенародным голосованием и полным штатом буржуазных свобод допустили, чтобы «социалист» Мильеран вошел в министерство «республиканской концентрации». Но в то же министерство вошел ‒ это тоже было необходимо для спасения демократической республики ‒ и палач коммунаров генерал Галифе. Большого натиска и большой борьбы потребовалось со стороны революционных слоев пролетариата для того, чтобы Мильерана наконец-то вышвырнули из социалистической партии.
Дошедших до Версаля и размещенных в Сатори, в Оранжерее, в манежах Сен-Сирской школы и т. д. ожидали новые нечеловеческие мучения. В Сатори тысячи пригнанных размещались в огромном дворе с прилегающими к нему постройками, с одной стороны, и высокой, сажени в полторы, стенэй ‒ с другой. Под ногами ‒ лишь несколько клочков соломы, которая с грязью и нечистотами скоро обратилась в навоз. Вся пища‒ небольшой кусок хлеба. «Нам показали, где есть лужа. Умирая от жажды, мы побежали туда. Но у первых, кто бросился туда, вырвался страшный крик: «О проклятые, они заставляют нас пить кровь наших товарищей!» Со вчерашнего дня раненые пленники ходили туда обмывать свои раны» (Лиссагарэ, Рассказ одной из заключенных в Сатори).
Заключенные без всякого прикрытия и без головных уборов, потерянных в дороге, проводили дни под палящими лучами солнца. У многих сделался солнечный удар. Многие сошли с ума.
С 25 мая пошли проливные дожди. Почва превратилась в грязь. Был отдан приказ лежать по ночам, не приподнимаясь. Кто не выдерживал и вставал, того укладывал выстрел часового.
В стене проделали бойницы и поставили орудия, заряженные картечью, и митральезы (старинная форма пулемета), направленные на заключенных.
Время от времени выхватывали отдельных пленников и расстреливали неподалеку, так что оставшиеся слышали залпы,


«У позорного столба». (Карикатура Де-Франда).


«В ночь с 27-го на 28-е ужас достиг крайнйх пределов', В эту ночь разразилась настоящая буря. Грохотал гром. Дсждь лил как из ведра на сгрудившееся, буквально погрузившееся в болото стадо людей в намокших, прилипших к телу лохмотьях. Было от чего сойти с ума, и некоторые действительно потеряли рассудок. Оставаться дольше в этой грязи, в воде было невозможно. Казалось, смятение в природе сообщилось и людям. Их стадо зашевелилось, многие поднялись, вытягивая онемевшие члены, тщетно ища какого-нибудь крова, не зная, что предпринять... В этот момент из бойниц раздались раскаты выстрелов. Пули летели, попадая куда придется в эту кишевшую массу обезумевших людей. Пальба, гром, ливень, хрипение раненых и умирающих всю ночь сливались в какую-то жуткую симфонию смерти, разрушения и ужаса. Некоторые арестованные, вдруг поднявшись, шли куда-то вперед на-авось, ослепленные дождем, и падали, сраженные выстрелами часовых. Бледный рассвет занялся над трупами. Это было то, что потом называли мятежом в Сатори».
Массовые аресты не прекращались два месяца. Обыскивали окрестности Парижа, неоднократно осматривали каменоломни. Тьер подогревал настроения рассказами об отравленных напитках, которые коммунарки будто бы давали солдатам, об одном капитане, которого будто бы облили керосином и сожгли коммунары. Холопствующие литераторы пошли в выдумках дальше: рассказь.вали о мина ~, заложенных в водосточных трубах, об организованных Ферре отрядах поджигательниц («керосинщиц»), о заживо сожженных жандармах, о «реквизициях проституток», о насосах с серной кислотой и т. д.
Не было остановки за «документальными доказательствами»: газеты печатали фотографические снимки «подлинных» приказов о поджоге, оригиналы которых было невозможно найти, но которые в судах признавались вполне убедительными.
Ищейки вновь напрягали усилия. Арестовали Журда, Рос. селя, Ферре, Паскаля Груссе. И каждый новый арест был поводом для возобновления самой бешеной травли.
Депутаты левой в Национальном собрании, которых в <848 г. также преследовали гнусными обвинениями, теперь обрушивались на коммунаров и заявляли о своем преклонении перед


йалачами. Луи Блан был с этими депутатами. 1'амбетта, «не. истовый безумец», находившийся во вражде с Тьером, пришел к глубокомысленному убеждению, что правительство, способное победить подобное восстание, тем самым доказало свою 3 яконность.
А если немногие знаменитости литературного и политического мира осмеливались поднять свой голос против бесшабашной бойни, они так мямлили и обнаруживали такое подчинение выдумкам о Коммуне, что, пожалуй, не было бы хуже, если бы они молчали.
Буржуазное общество увидало в Коммуне предвестника последних, окончательных, решающих боев; и пролетариат, истекающий кровью, осыпаемый клеветой, был один в этом обществе, среди врагов, без друзей, без союзников.
Только кое-где в провинции пролетарские же элементы отозвались на парижские расправы волнениями, да в Германии массовые собрания рабочих в Берлине, Гамбурге, Бремене, Ганновере, Эльберфельде, Дрездене, Лейпциге и Хемнице выразили свое сочувствие парижской революции. А Бебель в первом германском рейхстаге заявил: «Будьте уверены, что весь европейский пролетариат и всякий, кто еще хранит в душе любовь к свободе и независимости, смотрят на Париж. И если даже в настоящий момент Париж подавлен, то я напоминаю вам, что борьба в Париже представляет только маленькую аванпостную стычку, что главное дело еще предстоит нам в Европе и что не пройдет и нескольких десятилетий, как боевой клич парижского пролетариата: «война дворцам, мир хижинам, смерть нужде и тунеядству», станет боевым кличем всего европейского пролетариата». Рейхстаг встретил эти пророческие слова раскатистым хохотом...
30 тыс. арестованных перевезли в пловучие тюрьмы. Перевозка совершалась в таких условиях, что стоила жизни 1179 человекам. Порядки в этих тюрьмах были такие же, как в Сатори или на дороге из Парижа в Версаль. Применялись пытки.
С августа начались юридически более оформленные рас,- правы. Адвокатское сословие, протестовавшее в 30-х годах против военных судов над восставшими, по отношению к коммунарам нашло их естественными. Судьями были офицеры,


~~ ° 7~а~ ь Н Ф~ С4 Я ~ ~ З М О, ~3 ~ ;~ь М М М! (~ Ю И'. (1;~ ~ ~


унтер-офицеры и солдаты, «у которых сапоги еще не просохли от крови». Судили они «пленных, которых не могли убить до битвы, во время битвы и тотчас после нее». Это были «какие-.то атаки в штыки». И несмотря на то, рушились все измышления об отравительницах, поджигательницах, о кражах и грабежах, о расточении общественных средств на личные цели. И хотя следствие всеми силами старалось припутать к делу уголовных преступников, справки о судимости показали, что из 40 тыс.
арестованных лишь немного более двух тысяч привлекалось раньше по разным делам, о характере которых правительство, впрочем, умолчало. Несмотря на все старания, на лишение всяких средств защиты, удалось вынести всего iO 137 обвинительных приговоров, из них 9 285 за участие в вооруженном восстании и отбывание различных должностей в Коммуне. Кроме того было вынесено 3 313 заочных приговоров и около 3 тыс. приговоров в провинции.
Величайшие надежды возлагали версальцы на процесс 45 захваченных ими членов Коммуны: Ферре, Асси, Курда, Паскаля Груссе, Режера, Бильорэ, Курбе, Урбена, Виктора Клемана, Тренке, Шампи, Растуля, Вердюра, Декана, Улиса Парана и двух членов Центрального комитета ‒ Ферре и Люлье. Он начался 7 августа и закончился только 2 сентября. Обвинительный акт представлял собрание всех нелепых выдумок, которыми переполнялись газеты версальцев.
Тренке, сапожник по профессии, скромный, незаметный в Совете Коммуны, но один из наиболее стойких борцов в сра'жениях, хотел поднять процесс на подобающий уровень. Он заявил: «Мои сограждане послали меня в Коммуну. Я не щадил своей жизни. Я был на баррикадах и жалею, что меня не убили. Я ‒ мятежник. Я не отрицаю этого».
Февре сделал попытку прочитать заявление, беспощадно бичевавшее правительство национальной обороны и тьеровское правительство, но после нескольких наглых перерывов со стороны председателя быстро был лишен слова. Юридиче ские формы были пустой внешностью. Буржуазия не особенно прикрывала свое стремление к уничтожению побежденного противника.
Журд держался с достоинством, но ограничился тем, что

19 И. Степанов


разбил все обвинения в расточении и расхищении общественных сумм. Люлье старался доказать, что он, командуя национальной гвардией, заслуживает благодарности версальцев.
Люлье и Ферре были приговорены к смертной казни; первый из них скоро получил помилование. 'Декана и Улиса Парана оправдали. Тренке и Урбена приговорили к пожизненной каторге, остальных ‒ к крепости, ссылке и тюрьме на разные сроки.
Казнь Ферре произошла только 28 ноября, т. е. почти через 3 месяца после приговора. Он встретил смерть с поразительной твердостью. Сбросил с глаз повязку, оттолкнул попа и прямо и пристально глядел в глаза солдатам. После двух залпов он еще оставался жив. Его прикончили выстрелом в ухо.
К июню 1872 г. работа судов закончилась, но через год она опять началась с новой силой.
Всего в Париже и под Парижем действовало 20 судов. Обвиняемых приводили целыми дюжинами. Защита по болыпей части отсутствовала, да и была излишней по всем обстоятельствам. Свидетелями обвинения были сыщики и шпионы, жандармы и городовые. Когда они путались, судьи приходили к ним на помощь и кое-как общими силами сводили концы
концами. Вся процедура обыкновенно занимала не более 10 минут.
Этими судами было вынесено 270 смертных приговоров, из них 8 ‒ обвиняемым женщинам. К каторжным работам присуждено 410, в том числе 29 женщин. В разные крепости отправлено 3 989, в том числе 20 женщин. К ссылке приговорено 3 507, в том числе 16 женщин и один подросток. Дальше идут приговоры к тюремному заключению, к общественным работам и т. д.
От смертного приговора до расстрела по большей части проходил значительный срок, иногда, как например в деле Гастона Кремье, осужденного за восстание в Марселе, растягивавшийся на полгода. Это было нравственной пыткой для осужденных. Из судов их дела направлялись в «комиссию помилования», назначенную Национальным собранием l7 июня по предложению самого Тьера. В нее вошли 15 человек ‒ сплошь крупные землевладельцы и монархисты. Общее число случаев,


когда она аредложила смягчить наказания, не сосТавило й пятидесяти. Она по справедливости получила название «комиссии убийц». Расстрелы согласно ее окончательным решениям растянулись на весь 1871 и 1872 гг., и даже 22 января 1873 г. было расстреляно трое: один член Коммуны и два «под/
жигателя», по утверждению обвинительного акта. Таким образом наказание, или, вернее, месть, последовало почти через два года после «преступления».
С мая 1872 г. началась отправка осужденных в места ссылки, преимущественно в Новую Каледонию. Условия заключения перед отправкой, переправы на судах в течение не менее пяти месяцев и, наконец, условия жизни в Новой Каледонии и заключения в тюрьмах и крепостях были таковы, что стирается всякая разница между правительством демократически-республиканской Франции и правительством царской России, когда дело касалось расправ с наиболее опасными для них противниками.
С поразительным мужеством и презрением к судам держались некоторые осужденные женщины. Так, например, Луиза Мишель, до Коммуны учительница, во время Коммуны ‒ один из баррикадных борцов, впоследствии, по возвращении из ссылки, одна из известнейших в свое время анархисток, заявила судьям:
«Я не желаю защищаться и не хочу, чтобы меня защищали. Я отдала всю свою жизнь социальной революции и готова принять ответственность за все свои действия. Я отвергаю всякое снисхождение. Вы обвиняете меня в соучастии в казни генералова На это я отвечаю: да, если бы я была на Монмартре B To время, когда они собирались стрелять в народ, я не поколебалась бы сама выстрелить в тех, кто отдает подобные приказы. Что касается парижских пожаров, то я соучаствовала в поджогах, так как хотела противопоставить нападающим nperpapy из огня. У меня нет сообщников, я действовала по собственным побуждениям. Единственное, чего я требую от вас, выставляющих себя военным судом и не прикрыва,ощихся, как комиссия помилования, это ‒ чтобы вы казнили меня на поле Сатори, где уже пали мои братья. Если всякое бьющееся за свободу сердце имеет право лишь на кусочек свинца, то я требую своей доли! Если вы оставите меня жить, я не перестану кричат~

Э91


d мести и призову месть моих братьев на головы убийц из комиссии помилования... Я кончила. Если вы не трусы, убейте меня!» Однако ее отправили B ссылку B Новую Каледонию.
Нескольким тысячам участников парижской революции удалось ускользнуть от версальцев и бежать за границу. Палачи не хотели примириться с тем, что часть жертв миновала их рук. Уже 26 мая 1871 г. Жюль Фавр писал всем дипломатическим представителям Франции эа границей: «Гнусное дело злодеев, которые в данный момент падают под героическим натиском нашей армии, не следует смешивать с политическими деяниями. Оно представляет ряд преступлений, предусмотренных и наказываемых уголовными законами всех цивилизованных народов. Убийства, грабежи и поджоги, организованные с адским искусством и систематичностью, должны принести их виновникам только одно: законную кару за их совершение. Ни одна нация не может считать этих злодеев неответственными, m присутствие их на всякой территории было бы постыдно и опасно. Ввиду этого, если вы узнаете, что какое-либо лицо, замешанное в парижском злодеянии, перешло границы того государства, в котором вы представляете Францию, я уполномочиваю вас потребовать у местных властей ero немедленного задержания» и т. д.
Либеральные воясди профессиональных союзов Англии шли на поводу за буржуазией, изредка откалываясь от нее только -для того, чтобы показать, что при случае они могли бы поддержать своими голосами и консерваторов. Они чрезвычайно отрицательно отнеслись к выступлению парижского пролетариата. Их настроения могли бы измениться, если бы правительство начало выдавать бежавших коммунаров Тьеру и другим пала-
Ъ
чам. Учитывая это, сообразительная английская буржуазия, представляемая Гладстоном, отказала во всех домогательствах Фавра. Ее примеру последовали мелкие государства.
Положение беженцев было ужасное. От них отвернулись находившиеся в изгнании герои национальных революций, как, например, итальянец Мадзини. Рабочие организации могли оказывать им только слабую помощь.
Ю
Общее количество жертв версальских расправ не поддается точному учету. 30 тыс. убитых, 40 ‒ 45 тыс. подвергшихся


Список эмигрантов ‒ парижск их коммунаров, переписанный ру~ою R Маркса, бывшего главным организатором дела помощи борцам революции.






долговременному аресту, 13 тыс. приговоренных судами к разным наказаниям, затем тысячи вынужденных эмигрантов. Общий итог составит не менее 100 тыс. человек. По сравнению с этими цифрами ничтожно число жертв Варфоломеевской ночи с ее менее чем 5 тыс. убитых, им далеко уступает и количество жертв террора 1793 ‒ 1794 гг. А здесь еще не приняты во внимание семейства пострадавших.
Некоторым отраслям парижской промышленности был нанесен жестокий удар истреблением работников. Генерал Аппер в отчете следственной комиссии от 18 марта дал такие сведения о профессии осужденных: литераторы ‒ 2 901, слесари и механики ‒ 2664, каменщики ‒ 2293, столяры ‒ 1659, торговые служащие ‒ 1 598, сапожники ‒ 1 491, служащие ‒ 1 065, маляры‒ 863, типографские рабочие ‒ 819, каменотесы ‒ 766, портные 681, столяры-полировщики ‒ 636, ювелиры ‒ 528, плотники ‒ 382, кожевники ‒ 347, скульпторы ‒ 283, жестяники ‒ 227, литейщики ‒ 224, шапочники ‒ 210, портнихи ‒ 206, басонщики ‒ 193, часовых дел мастера ‒ 179, позолотчики ‒ 172, печатники обоев‒ 159, формовщики ‒ 157, картонажники ‒ 124, переплетчики‒ 106 реподаватели ‒ 106 и т. д. сени 1871 г. новый парижский муниципалитет предприследование парижской промышленности и торговли и л следующие данные: в сапожном производстве да та было занято 24 тыс. рабочих, оно потеряло 12 тыс., к раз половину, убитыми, арестованными и эмигрировав- в производстве готового платья убыль рабочих составила человек, в мебельном производстве предместья Сент‒ 6 тыс.; в малярном производстве пришлось заменить ов учениками; убыль кровельщиков, жестяников и т. д.
ла 3 тыс. человек; сильно пострадали все отрасли производства так называемых «парижских изделий» и т. д.
В самых беспощадных национальных войнах побежденному apary д1ется пощада. Никакой пощады не знает буржуазия по отношен к восставшему и побежденному пролетариату. Это показал нец Парижской коммуны, это показали расправы контррев юции после русской революции 1905 г., это много раз пока о временное торжество контрреволюции в некоторых обл ях России во время гражданской войны.






ЗАКГПОЧЕ НИЕ




аровсю Хв.
оммунары не понимали великого исторического зцачени своей борьбы.
Они вписали своей кровью неизгладимую страницу в историю человечества, но сами не могли расшифровать этой страницы. /
Они боролись и умирали. Некоторые из тех, что оста~~ись в живых, старались потом осмыслить для себя и рассказать|другим, за что боролись они, во имя чего падали их товарищ под пулями тьеровских палачей.
Но тот смысл, или различные смыслы, которые вк дывались разными авторами в великое историческое событ е, был бесконечно ниже его громадного исторического знач ия. ~з~ ~Маркс дал ему гениальное истолкование. Но тол о н ждающаяся мировая пролетарская революция раскр вает глубину этого истолкования Маркса, предвосхитивше о в XI условия нролетарской революции ХХ в,


Во всех революциях есть нечто пророческое. Они не только ставят, но и, в меру конкретного соотношения борющихся классовых сил, разрешают очередные задачи.
Они удивительная реторта, в которой с поразительной быстротой нарождаются, назревают и сталкиваются противоположности, которые затем, в более или менее медленном, (<органическом» ходе эволюционного процесса р азвериутся только через несколько лет, если не десятилетий. То же было и с Парижской коммуной.
Главную массу борцов Парижской коммуны дал не крупно- промышленный пролетариат и даже не пролетариат вообще. Главную массу, в особенности B первые недели Коммуны, дали разлагающиеся ремесленные формы, захватываемые торговым капиталом и подвергавшиеся быстрой пролетаризации.
Движение началось при идейной гегемонии мелкобуржуазной интеллигенции, распадавшейся на'многочисленные фракции, зачастую с абсолютно непримиримыми воззрениями. Все они в одинаковой мере характеризовались спутанностью и туманностью экономических программ, иногда положительнь|м страхом перед постановкой экономических вопросов, способной только вскрыть безнадежность положения мелкобуржуазных форм в настоящем и полное отсутствие перспектив в будущем.
Движение началось как патриотическое движение, как страстный протест против правительства, которое призывами к обороне просто прикрывало свою фактическую измену, свою уже налаженную сделку с германским правительством. В первое время восставшие были в плену воспоминаний о революционных войнах конца XVIII в, Коммуна в своем начале‒ зто была война. Как пламенный патриотический взрыв, как напоминание об успешной революционной обороне, которая в XVIII в. развернулась в наступление, она увлекла за собой и буржуазные элементы.
Если бы парижское восстание увенчалось успехом еще в октябре <870 г., оно, столкнув Фавров и Симонов, дало бы общенациональное, общефранцузское правительство. Это правительство было бы правительством действительной, а не показной, не лицемерной обороны. Но оно так и осталось бы


правительством обороны, ‒ оно не стало бы Парижской коммуной. Оно осталось бы бессильным воспоминанием прошлого, оно не было бы предвестником будущего.
Первоначальное преобладание неорганизованных, не способных организовать и организоваться, межеумочных, межклассовых, колеблющихся, путанных, шатких мелкобуржуазных элементов заставило Коммуну потерять много драгоценного времени. Восстание против правительства обмана и измены‒ и старания найти пути к соглашению и примирению с ним; революция против правительства Национального собрания‒ и демократическая тревога за допустимость борьбы против этого собрания, созданного «всенародными выборами»; решительный революционный разрыв со всем существующим государством и со всеми историческими прецедентами ‒ и тревожные поиски внешних форм законности, оправдания историческими образцами; фактический вызов всему старому миру ‒ и боязнь мер, единственно способных раздавить его сопротивление. Являясь пока только баррикадой, Коммуна воображала себя правлением. Поставленная в условия, повелительно требующие диктатуры рабочего класса, она с упорством цеплялась за демократические формы «всенародности».
Никто не подготовлял Коммуну, никто не готовился к ней. Она явилась неожиданно и для врагов и для сторонников,‒ для последних с большей неожиданностью, чем для первых. В своих течениях она отразила величайшую пестроту тогдашнего Парижа, который уже разлагался разворачивавшимся капитализмом, но еще и отдаленно не был доведен до капиталистической прозрачности общественных отношений и классовых антагонизмов. Шла борьба между группами и группками, шкоЛами и сектами, но не было ни одной партии, которая с полным самосознанием и по всей справедливости могла бы сказать о себе, что единственно она является той партией пролетариата, за которой он пойдет на решительный штурм капитализма. Не было даже ни одной партии, которая наперед видела бы всю непредотвратимость этого штурма. Поэтому, когда крепость была взлта, никому не пришло B голову, что она отбита у капитализма и что открывается новая эра в истории человечества.


Было много доктрин и рецептов, много исторических воспоминаний, но не было ясной программы. не было плана действия и не было организации для действия. Были широкие массы пролетарских и пролетаризующихся элементов, клокочущих от бурной революционной энергии, но не было влиятельной организации, котор1я сознательно дала бы классовое направление этой энергии, которая связала бы развернувшуюся борьбу с непосредственными и основными интересами рабочего класса.
«Якобинцы», словесно признававшие необходимость диктатуры, но фактически неспособные организовать ее, так как она могла бы быть плодотворной и осуществимой только как осознанная и планомерно проведенная диктатура рабочего класса; прудонисты разных оттенков, не возвышавшиеся над различными формами ремесленно-кооперативной взаимопомощи; революционные знаменитости прошлого времени, заживо превратившиеся в трупы; «чистые» демократы; для которых весь смысл переворота сводился к политическому преобразованию Франции, к превращению ее в сочетание автономных коммун, реставрирующих в XIX в. архитектуру средневекового общества; вожди рабочего класса, распинающиеся за частную собственность; люди, выдвинутые пролетарской революцией и опасливо сторонящиеся мер, которые могли бы расшатать условия буржуазного кредита, ‒ эти группы способны были дезорганизовать пролетарские массы, распылить и расточить их силы, но не организовать их в стройную силу, сознательно приступающую к разрешению выдвинувшихся классовых задач.
Среди членов Коммуны были сторонники Интернационала, были они и в рабочих массах. Но это была слабая группа, которая не пользовалась сколько-нибудь заметным влиянием. Да и до голов этой группы идеи Интернационала доходили многократно и причудливо преломленными все еще предиапиталистическим или ранним капиталистическим строем Парижа; идеи Маркса еще отступали в этих головах на задний план перед прудонистскими, мелкобуржуазными отражениями глубоко расшатанного, захваченного капитализмом, но все еще широко распространенного ремесла.
Так случилось, что, фактически захватив политическую власть, пролетариат не сумел воспользоваться ею как орудием


своего освобождения и даже не подозревал в течение долгого времени, что политическая власть ‒ в его руках.
Путанные головы спутывали его. К совершенно новым условиям он подходил со старыми мерками и приемами.
Начавшись как движение патриотическое, движение с тенденцией развернуться в «общенациональное», охватывающее все классы, «все живые силы страны» единым лозунгом «обороны до последней возможности», оно, однако, скоро становилось более однородным.
Буржуазия, руководимая верным классовым инстинктом, стала уходить в Версаль, к правительству, вышедшему из «всенародного избрания» и представлявшему «всю нацию», т. е. существовавшие до того времени отношения, т. е. диктатуру собственности. Подчиняясь приказам этого правительства и своим собственным социальным влечениям, оставляли Париж чиновники и служащие разных рангов, в особенности высшие и отчасти средние, стараясь, таким образом, вынудить подчинение парижских революционных масс «общенародной воле», т. е. воле буржуазии. Мелкая буржуазия и все промежуточные элементы, убедившись, что Версаль не пойдет ни на какие уступки и что вопрос решится кровавой борьбой между «законною властью» Версаля и революционной властью Парижа, тоже стали уходить из Парижа или, по крайней мере, устраняться от мятежных парижских масс. В результате, с развертыванием борьбы, Коммуна стала утрачивать первоначальную пестроту своего классового состава. Чем дальше, тем отчетливее парижское восстание приобретало характер пролетарской революции.
Как наиболее решительный, революционнейший и последовательнейший в своей революционности класс, пролетариат наложил свою печать на некоторые первые меры Коммуны. Для дальнейшего развития социалистического разрушения и социалистического строительства борьба не оставила времени. Но рабочий класс наложил свою печать и на эту борьбу, на ее последние недели. Конечно, здесь он оставался без действительной военной организации, без руководителей, без вождей. Для выработки своих военных специалистов у него не было времени, а.:немногие специалисты, перешедшие из старой армии, или не заслуживали доверия, или были плохими специалистами, или


не понимали, что перед ними ‒ война с совершенно иными задачами, с совершенно иным человеческим материалом, c соВершенно иными методами, чем все прежние войны.
Во внутренне организаторской деятельности массы оставались одни: без руководителей, без ясных голов, которые прозревали бы широкие горизонты, без партии, в которой масса могла бы распознать отчетливое, рациональное выражение своих еще смутных классовых инстинктов и стихийных стремлений, в которой она могла бы осознать самое себя. Так и во внешней, вооруженной борьбе с внешним, капиталистическим миром массы шли в бой без действительной организации, без планомерного руководства. Они дали изумительные, незабываемые образцы пролетарского героизма, они дали десятки тысяч мучеников за грядущую революцию рабочего класса. Но сама их борьба осталась зарницей, предвестием надвигающейся мировой грозы. Пролетарский инстинкт; предчувствие того, что за погибающими тысячами придут миллионы и миллионы непреклонных борцов, которые доведут до конца дело коммунаров, заставляло их высоко поднимать головы перед ружьями версальских убийц. Взором они бросали эту угрозу, ‒ сознание "еще не могло дать отчетливой формулировки и ясных понятий.
Коммуна боролась одна. Она еще взывала к городам Франции, но она, руководимая неясным классовым инстинктом, она, начавшая лозунгами, которые на время спутали патриотов и привлекли их на ее сторону, еще не могла обратиться с призывами к пролетариату всего мира. Да и пролетариат других стран в своей массе столь же смутно мог понять громадный классовый смысл парижской борьбы и не мог бы поддержать ее своими действиями.
Для этого еще не пришло время. Для этого капитализм еще должен был проделать огромную работу во всем мире. Для' этого потребовалось еще пятьдесят лет борьбы, страданий', измен вожаков, мелкобуржуазных иллюзий, кровавых кошма-ров и ужасного пробуждения в мире, полуразрушенном капитализмом.
Пролетариат Коммуны еще не был пролетариатом в современном, крупнопромышленном значении этого слова. В подавляющей массе это был, употребляя выражение Энгельса


(«Великая крестьянская война э!'ермании»), еще только «лредпролетариато.
Он еще не разорвал пуповину, связывавшую его со старым миром, наполовину ремесленным, наполовину торгово-капиталистическим. Поэтому остатки того, что называлось Луи Бланом и что только благодаря разным случайностям не успело явно и жестоко обанкротиться в 1848 г., были окружены в его глазах ореолом. Поэтому рецептура прудонистов все еще находила здесь массы сторонников. Поэтому и «якобинцы», для которых история не пошла дальше 1793 г., пользовались несомненным, хотя и временным, успехом B этой среде.
Но при всем том это был нарождающийся новейший пролетариат, это был класс, которому, хотя бы в лице следующего поколения или даже внуков, предстояло уничтожить себя как класс, т. е. взрыть, взорвать все капиталистическое общество до самых широких его устоев, до глубочайших его недр. Это был нарождающийся новый класс, который уже тогда отрицал все эксплоататорское общество инстинктивно и который потом должен был отвергнуть и ниспровергнуть его сознательно.
В страданиях осады прусскою армией, среди обманов «правительства обороны» рабочий класс стал изживать иллюзии буржуазной республики. В муках осады версальцами он быстро пошел к полному разрыву с капиталистическим миром.
Да, пролетариат Парижа был только предпролетариатом. Но в напряженной, наэлектризованной атмосфере, в борьбе с эксплоататорами, превратившимися в озлобленных палачей, в великих муках этой борьбы предпролетариат быстро проделал путь, на который при иных условиях потребовались бы десятилетия.
Он выходил из-под влияния всех якобинцев, прудонистов, освобождался в горниле борьбы от всех мелкобуржуазных шлаков, но вместе с тем возвышался и над бланкизмом, возводившим в систему чисто стихийную революционность предпролетариата. Он переходил на тот путь, где эта революционность должна была сочетаться с широким всеохватывающим кругозором и дать в таком сочетании программу реколюционво1о действия, ту программу, которую начертали в ее основах Маркс и


Первая страница первого иаданил «Гражданской войны во Фракции 1871 г.» К. Маркса. Лондон, .иай 1871 г.


Энгельс и которую теперь начинает осуществлять пролетариат всего мира.
Российский пролетариат, ‒ пока одинокий в своей победе борец мирового социалистического переворота, ‒ перенес невыразимые муки в своей одинокой борьбе. На новом уровне развития, в совершенно иной исторической обстановке, он до сих пор разделял судьбу Парижской коммуны.
Но, обогащенный всем опытом Парижской коммуны, он избежал излишних страданий и до сих пор отражал всех противников потому, что, быстро отбросив всех мелкобуржуазных попутчиков, внес в борьбу всю свою последовательность и энергию. Он, подобно парижскому пролетариату 1871 г., сравнительно быстро мог идеологически разделаться с буржуазным миром, так как этот мир еще не успел внутренно его искалечить и подчинить себе. Он мог быстрее организоваться, потому что
Ъ
формы русских капиталистических предприятий были выше парижских эпохи Коммуны.
Современный пролетариат Запада глубже подчинен буржуазным обществам. Он все еще рвет те цепи, которые приковы-
I
вают его к этому обществу. Те уроки, которые Коммуна усвоила в несколько недель, для него растянулись на многие месяцы.
ю'
Но атмосфера становится все напряженнее. Раскаты грома все чаще раздаются со всех сторон. При вспышках грозы рельефно выступает весь механизм эксплоататорского общества и все безнадежнее становится стремление «посредничающих» изменников удерживать от взрыва новый революционный Париж, в который теперь превращается весь пролетариат и все угнетенные всего мира.
Близится время, когда.над могилами коммунаров с обнаженными головами, с развернутыми красными знаменами, с пением нового «Интернационала» ‒ гимна не борьбы, а победы в последнем, решительном бою ‒ встретятся представители победоносного пролетариата 'всех стран и представители всех угнетенных теперь частей земного шара, разбившие рабские цепи.
Этот день будет днем величайшего торжества ‒ днем победы побежденной Парижской коммуны.

<0 И. Степанов



СОДЕРЖАНИЕ
издательства ................
От
От
автора .
2. Экономическое развитие и общественные классы...............
3. Социализм и рабочее движение. Прудонисты и Интернационал
4. Признаки перелома. Вопросы тактики
5. Франко-прусская война и конец империи.
8. От 4 сентября до 8 февраля.
7. С начала февраля до 18 марта
12
26
40
5э
85
8. 18 марта. Центральный комитет
9.
. Коммуна
10. Организация текущего управления
11. Декреты Коммуны .
12. Приготовления Версаля к расправе. Начало боевых действий.
Декрет о заложниках
13. Организация обороны
14. Оборона Коммуны. Последние примирители..
15. Перед концом. Борьба внутри Коммуны.
16. Вторжение версальцев в Париж. Кровавая неделя-
1Т. Белый террор
18. Заключение
97
122
149 163
183
---- 199
- 215
234
246
271
296
Памяти парижских коммунаров - - ° --------...°................................. 9


Под. наблюдением редактора В. С.сусской
Художественное оформление
и техпическое наблюдение худ. Х. Свдвхьникова
Исполиеиие рисунков, переплета, форзаца и титула,
худ. Х. Малкина
Фотографии К. Маркса и Ф. Энгельса с барельефов
работы скульптора Х. Ваоитка
Технический редактор Я. Юсюиима
Ответ. корректора 3. Пвясврввская и E. Две,"пкова

Сдано в набор 27/I 1937 г. Подписано к печати 15/И?1937 r. Уп. Главлита М Б-6242. Партиздат М 53. Формат 62)(94'/qt;. 19'/~ п. л. (92 ООЭ зн. в 1 б. л.) Заказ М 1155. Тираж 12 000. Бумага Камеиской фабрики. Яедерин Щелковской фабрики. Цеиа 3 р. 50 к. Переплет 2 руб.
Фабрика книги «Красный пролетарий> Партиздат~
ЦК ВКП(б). Москва, Красиопролетарская, 16.