Вопросы философии 1987 № 2

Н.П. Федоренко, В.Л. Перламутров – Хозрасчетные отношения – динамика и перспективы

A.П. Бутенко – Теоретические проблемы совершенствования нового строя: о социально-экономической природе социализма

B.Г. Смольков – Социалистическое соревнование: опыт, проблемы, перспективы

О.В. Звегинцева – К проблеме творческого аспекта языка

A.А. Милохин, С.Ю. Рябцев – Революционный процесс в современном мире

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
Л.А. Гордон – Н.Я. Бромлей. Образ жизни в условиях совершенствования социализма. Опыт историко-сравнительного исследования

К.X. Делокаров – В.С. Готт, В.Г. Сидоров. Философия и прогресс физики

Т.В. Чередниченко – Н.А. Руднев. Художественная культура и коммунистическое воспитание

Н.А. Кормин – Т.Б. Любимова. Трагическое как эстетическая категория

A.В. Коваленко, Е.В. Шевцов – У.Ф. Суна, В.М. Петров. Социология эстетической культуры. Проблемы методологии и методики

Tags: журнал вопросы философии

ISBN: 0042-8744

Year: 1987

Similar

Вопросы философии 1961 № 11

Вопросы философии 1971 № 9

Вопросы философии 1976 № 8

Вопросы философии 2006 № 2

Text

АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ИНСТИТУТ ФИЛОСОФИИ
ВОПРОСЫ
ФИЛОСОФИИ
НАУЧНО-ТЕОРЕТИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ
ИЗДАЕТСЯ С ИЮЛЯ 1947 ГОДА
ВЫХОДИТ ЕЖЕМЕСЯЧНО
1987
№ 2
СОДЕРЖАНИЕ
Актуальные социально-философские проблемы современности
в свете решений XXVII съезда КПСС
Н. П. Федоренко, В. Л. Перламутров — Хозрасчетные отношения —
динамика п перспективы 3
A. П. Бутенко — Теоретические проблемы совершенствования
нового строя: о социально-экономической природе социализма . . *7
B. Г. Смольков — Социалистическое соревнование: опыт, проблемы,
перспективы 30
К VIII Международному конгрессу по логике,
методологии и философии науки
В. А. Звиглянич (Киев) — Теоретические структуры знания в неэм-
пиристских версиях западной методологии науки *2
Актуальные проблемы теории познания
диалектического материализма
Е. Я. Басин — Творчество и эмпатия 54
Социальные и методологические проблемы
научно-технического прогресса
Г. И. Рузавин — Человек и робот (О некоторых философских и
социальных проблемах роботизации) 67
Методологические проблемы общественных наук
О. В. Звегинцева — К проблеме творческого аспекта языка ... 80
Социально-философские и методологические проблемы
современной инженерной деятельности и проектирования
Л. Тондл, И. Пейша (ЧССР) — Методологические аспекты
системного проектирования 87
Философские вопросы современного естествознания
О. А. Донских, Д. Г. Кнорре (Новосибирск) — Проблема
классификации химических и биологических наук 97
МОСКВА. ИЗДАТЕЛЬСТВО ЦК КПСС «ПРАВДА». 1987.

Проблемы эстетической мысли: теория,
история, современность
А. Л. Казин (Ленинград) — Эстетическое и художественное (К
вопросу о границах искусства) 107
Проблемы научного атеизма
А. И. Розов (Минск) — Психологические аспекты религиозного
удвоения мира 118>
ФИЛОСОФИЯ ЗА РУБЕЖОМ
Я. Я. Вейш (Рпга) — Спор с фидеизмом: секулярное течение
аналитической философии против религиозной апологетики .... 12&
Петер Мюллер (ГДР) — Методологические проблемы истории
технических наук 13&
НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
А. С. Абасов, Р. И. Муслимов, Н. С. Сафаров (Баку) — Читательская
конференция в Баку ^
A. А. Милохпн, С. Ю. Рябцев — Революционный процесс в
современном мире 147
Е. А. Шаповалов (Ленинград) — Технические науки и проблемы
экологии ^0
КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
Л. А. Гордон — Н. Я. Бромлей. Образ жизни в условиях
совершенствования социализма. Опыт историко-сравнительного
исследования 153
К. X. Делокаров — В. С. Готт, В. Г. Сидоров. Философия и прогресс
физики 155
И. В. Бойченко, Н. И. Михальченко (Киев) — А. К. Уледов.
Общественная психология и идеология 158
B. И. Кашперский (Свердловск) — Е. П. Балашов. Эволюционный
синтез систем 161
В. В. Соколов, А. Л. Доброхотов — А. В. Семушкин. Эмпедокл
(«Мыслители прошлого») 163
Т. В. Чередниченко — Н. А. Руднев. Художественная культура и
коммунистическое воспитание 165
Н. А. Кормин — Т. Б. Любимова. Трагическое как эстетическая
категория 167
В. А. Панфилов (Днепропетровск) — С. Исалиева, Р. Кадыржанов,
А. Нысанбаев. Диалектика качества и количества в математике 169
A. В. Коваленко, Е. В. Шевцов — У. Ф. Суна, В. М. Петров.
Социология эстетической культуры. Проблемы методологии и методикп 170
B, В. Прозерскин (Ленинград) — А. Л. Казин. Художественный образ
и реальность 171
Резюме на английском языке 172
Содержание па английском, французском, немецком, испанском
языках 175
Наши авторы 176

АКТУАЛЬНЫЕ
СОЦИАЛЬНО-ФИЛОСОФСКИЕ ПРОБЛЕМЫ
СОВРЕМЕННОСТИ В СВЕТЕ РЕШЕНИИ
XXVII СЪЕЗДА КПСС
Хозрасчетные отношения-
динамика и перспективы
Н. П. ФЕДОРЕНКО, В. Л. ПЕРЛАМУТРОВ
Хозяйственный расчет — социалистическая система ведения хозяйства
самостоятельными, относительно обособленными звеньями экономики:
предприятиями, объединениями, организациями. Хозрасчетные отношения
пронизывают все уровни производственных отношений как по
«вертикали» — общество-коллектпв-работник, так и по «горизонтали» —
коллектив-контрагент (производство, поставки, перевозки, строительство
и т. п.). Они выполняют чрезвычайно важную социально-экономическую
функцию согласования локальных, объективно действующих интересов,
с интересами общества как целого, заключающимися в обеспечении
путем общественного производства «полного благосостояния и свободного
всестороннего развития всех членов общества» *.
Вместе с системами народнохозяйственного планирования и
организационной структуры управления (плановые, финансовые, снабженческо-
сбытовые д другие органы государства) хозрасчет составляет
хозяйственный механизм общества — исторически определенную систему ведения
всего общественного хозяйства. В каких пределах предприятие или
другое звено ответственно перед обществом в целом и своими работниками
за итоги работы, чго именно включают эти итоги, какие рычаги
управления в его власти (а какие государство берет па себя). Решение этих
и ряда других вопросов определяет на каждом этапе развития народного
хозяйства построение хозрасчета, его место в хозяйственном механизме.
Исторический опыт развития хозрасчетных отношений, с одной
стороны, и современные задачи перевода народного хозяйства на
устойчивый интенсивный рост — с другой, определяют задачи и методы их
предстоящей перестройки. Канва для обсуждения, как она представляется
авторам, изложена в настоящей статье.
* *
*
Хозрасчет возник в первые месяцы после окончания гражданской
войны как составная часть новой экономической политики Советского
государства (март 1921 г.). «Я думаю, что тресты и предприятия на
хозяйственном расчете,— писал В. И. Ленин,— основаны именно для
того, чтобы они сами отвечали и притом всецело отвечали за
безубыточность своих предприятий» 2. В те годы необходимо было всемерно интен-
1 Л е н и н В. И. Поли. собр. соч., т. 6, с. 232.
2 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 54, с. 150.
а

'инфицировать хозяйство: бедная, разоренная страна, почти
остановившиеся промышленность и транспорт, почти полное отсутствие ресурсов
для новых капиталовложений. Промышленное производство сократилось
против довоенного в 7 раз, грузооборот транспорта — в 5 раз,
сельскохозяйственное производство — на 35%. На бешеных скоростях работал
только «печатный станок» — счет деньгам, называвшимся совзнаками,
шел на миллионы. В ходу был куплет: «Прибегаю я в буфет, ни копейки
денег нет — разменяйте десять миллионов»3. Выход был в том, чтобы
максимально рационально, эффективно использовать имеющиеся
материальные ресурсы. Производство решительно было сконцентрировано на
технически лучше оснащенных и географически удачнее расположенных
предприятиях, остальные закрыты или сданы в аренду частникам.
В Петрограде, например, в первой половине 1922 г. для государственного
производства было отобрано 291 предприятие, 435 закрыты, 90 сданы в
аренду. Текстильная промышленность вместо «размазывания каши по
тарелке», по инициативе ее руководителя В. П. Ногина, закрыла
(законсервировала) несколько десятков предприятий, зато остальные
перерабатывали имеющиеся запасы хлопка и льна в две смены.
Предприятия однородных производств включались в производственные
объединения — тресты. В середине 1923 г. в промышленности работало
478 хозрасчетных трестов: 133 центральных, подчиненных ВСНХ,
и 345 местных. Они функционировали в условиях
самофинансирования—после обязательных платежей из прибыли в госбюджет
покрывались собственными доходами все расходы: зарплата, премии, покупка
сырья и топлива, ремонт оборудования и т. п. Чем эффективнее велось
дело, тем выше были доходы и государства, и треста, и его работников.
Широко использовались ссуды банков, но их надо было возвращать точно
в сроки из собственных доходов. Неустойчиво или плохо работающим
трестам банки в ссудах отказывали либо ставили жесткие условия —
рационализировать производство, освободиться от убыточных
предприятий и т. п.
Чтобы целиком сосредоточиться на производстве, тресты на паевых
началах создавали синдикаты — снабженческо-сбытовые хозрасчетные
объединения, за соответствующую плату организовывавшие реализацию
продукции потребителям и снабжение трестов всем необходимым. Очень
скоро синдикаты из вспомогательных, подсобных организаций
превратились в хозяев положения; они знали потребности рынка, и их заказы
(количество, сроки, номенклатура, качество продукции) определяли
теперь всю работу трестов. К середине 1920-х годов 80% государственной
промышленности работало на хозрасчете. На «государственном
снабжении» оставались особо важные крупные заводы и предприятия оборонной
промышленности. Из убыточных промышленность и транспорт
становились все более прибыльными.
Объемы производства росли на десятки процентов в год. Входили в
строй закрытые прежде заводы и фабрики. Вместо катастрофически
падающих в цене совзнаков вошли в оборот деньги с высоким и
стабильным курсом — червонные рубли, обеспечиваемые (размениваемые)
золотом и легкореализуемыми товарами — одна из самых крепких мировых
валют того времени. Хозяйство из полностью дефицитного стало
сбалансированным — товарное предложение покрывало спрос. Правда, чего не
мог дать хозяйственный механизм восстановптельного периода, в том
числе и его хозрасчет, так это короткого и мощного рывка
производственно-технологического потенциала страны к самому высокому
мировому уровню. А это становилось решающим для судеб и социализма,
и страны. В 1925—1926 хозяйственном году (он отсчитывался от 1 ок-
3 Зверев А. Г. Записки министра. М., 1973, с. 68.
4

тября) производство почти достигло предвоенного уровня. На повестке
дня вставали задачи социалистической индустриализации.
Новая полоса в развитии хозрасчета открывается с начала 1930-х
годов. Тресты и синдикаты были ликвидированы, хозрасчетными стали все
заводы и фабрики. На первый план выдвинулись задачи
преимущественно экстенсивного роста: создание новых производств и отраслей,
определяющих технико-экономический потенциал, многих тысяч крупных,
оснащенных передовой техникой предприятий. Одновременно это был и
сильнейший толчок интенсификации воспроизводства, так как
осуществлялось оснащение производства самой новой по тому времени
технологией, кадры овладевали высотами производственного мастерства. Если в
1928 г. капиталовложения в народное хозяйство составили 0,370 млрд.
рублей, то в 1940 г.—4,3 млрд. Выпуск промышленной продукции вырос
в 6,5 раза. Был ликвидирован частный сектор хозяйства.
При резкой ломке пропорций экономики в пользу тяжелой
промышленности и восточных районов страны (за предвоенные годы доля
тяжелой промышленности в общем выпуске продукции более чем удвоилась)
не могла остаться неизменной организация хозрасчета. Переход
хозяйства на новый, форсированный режим роста дал и новое, урезанное
построение хозрасчета. Впоследствии, сентябрьским (1965 г.) Пленумом
ЦК КПСС оно было квалифицировано как ограниченный, во многом
формальный, неполный хозрасчет. Индустриализация могла осуществляться
почти целиком за счет доходов действующих предприятий. Теперь они
стали максимально централизовываться в госбюджете. В начале первой
пятилетки госбюджет сосредоточил 27% национального дохода, а в
1940 г.— 54%. Не только прибыли предприятий, но во многих случаях
и средства, предназначенные для финансирования повседневной
хозяйственной деятельности (амортизационные и оборотные), изымались у
предприятий. Самофинансирование стало невозможным.
Предприятия стали получать от вышестоящей организации широкий
круг — многие десятки, иногда сотни — оперативных заданий (в
основном количественных, объемных) и отчитываться за меру выполнения
каждого из них — за год, квартал, месяц. У хозяйственников крылатой
стала фраза: «Не безубыточность, а снижение себестоимости» \ Все
вопросы перспектив развития — расширения производства, строительства,
обновления оборудования или изготовляемых изделий, численности
работников и т. п.— отраслевые наркоматы, их главки и отделы взяли на
себя. Вместо синдикатской торговли снабжение и сбыт организовывались
с 1928 г. как административное распределение по фондам и нарядам:
сколько и от кого получить сырья, сколько и кому отправить
изготовленных изделий, решалось теперь «в центре». В конце 1930 г. только 5%
промышленной продукции поставлялось по договорам поставщиков с
покупателями против 85% в предыдущем году. Это определило и движение
кредитов — они выдавались не тому, кто эффективнее хозяйствует,
а тому, кто больше изготовляет продукции.
Банки стали менее строги к предприятиям: продлевали сроки,
прощали долги, взимали по ссудам низкий процент. За количество
спрашивалось гораздо строже, чем за качество, что, собственно, и есть одно из
проявлений экстенсивной направленности хозяйственного роста.
Председатель Госплана СССР В. В. Куйбышев отмечал следующие причины
невыполнения многих заданий по качественным показателям: «Чем
объяснить такое невыполнение плана по качественным показателям, тогда как
в области количественных заданий мы не только выполнили, но и
значительно перевыполнили план? Прежде всего большими, чем мы
рассчитывали, трудностями освоения новой техники... самое важное из всех
4 «Хозрасчет. Методическое пособие для докладчиков и групповых агитаторов».
М., 1931, с. 18.
5

причин недовыполнения плана по качественным показателям — это
недостатки организации труда, уравниловка, обезличка, недостаточно
энергичная борьба с текучестью рабочей силы и т. п... Организация
управления, конечно, тоже играла значительную роль в этом деле» 5.
Наращивание объемов производства стало синонимом успешности
хозяйственного роста. Благо, что страна ресурсами не обделена — рудами, лесом,
топливом, пашнями, водами, рабочими руками. В 1930-е — начале
1960-х годов были освоены рекордные, никем прежде не достигнутые
темпы наращивания промышленного производства — ежегодно на
величину от 9 до 29% (исключая 1933 г. и 1941—1946 гг.).
По мере становления многоотраслевого народнохозяйственного
комплекса вызревали задачи перевода экономики на рельсы стабильного
интенсивного развития: не столько за счет вовлечения в оборот новых
ресурсов, сколько за счет лучшего использования имеющихся, прежде всего
за счет новых технологий. Тем более что нарастающее «старение»
производственных фондов, введенных в строй в первые пятилетки, ухудшало
показатели эффективности хозяйствования. Все это при колоссально
разросшемся и усложнившемся хозяйстве (около миллиона предприятий и
хозорганизаций) требовало подключения заинтересованности
предприятий к долговременным факторам развития — к обновлению их
технологической базы: из «центра» уже не все четко просматривалось. Однако
начавшаяся с 1965 г. перестройка велась робко, непоследовательно, что
нашло отражение не только в снижении темпов роста, но и в падении
эффективности, усилении диспропорций в хозяйстве, замедленном
освоении научно-технических новшеств.
Рост национального дохода после восьмой пятилетки постоянно
замедлялся. Если в 1965—1970 гг. он составил 41%, то за девятую —
одиннадцатую пятилетки соответственно — 28 %, 21 % и 17%. Прирост
промышленного производства снижался более чем на 3% ежегодно, при
повышенных темпах наращивания капиталовложений. Снижение
эффективности использования основных производственных фондов и
замедление оборачиваемости оборотных средств в некоторой мере
компенсируется ростом производительности живого труда. В целом же снижение
эффективности в условиях протекающей научно-технической
революции — явление столь же поразительное, сколь невероятным было бы,
например, падение эффективности в период промышленной революции
конца XVIII в., при переходе от водяной мельницы к паровой и от
ручного ткацкого станка к механическому. Отставшие от требований
современности формы и методы ведения общественного хозяйства, включая
организацию централизованного планирования и хозрасчета, а также
функции, права и обязанности органов управления экономикой не
позволяют сколь-нибудь полно реализовать и возможности современной
техники и технологии, и возможности самой социалистической организации
общественного хозяйства.
Что касается хозрасчета, то его построение было унаследовано от
предыдущего периода развития, точнее говоря от реформ управления
начала 1930-х годов. Сформировавшие его условия экстенсивного
хозяйствования нацелены на удовлетворение первоочередных потребностей
общества, в особенности в продукции базовых отраслей, определяющих
технико-экономический потенциал государства,— топливно-энергетических,
металлургических, машиностроительных, химических, за счет главным
образом вовлечения в оборот максимально возможных объемов
капиталовложений, трудовых и природных ресурсов. Поэтому неизбежны
отставания других отраслей, производственной и социальной
инфраструктуры, несбалансированность, а тем самым и урезанная самостоятельность
'Молотов В. М.. Куйбышев В. В. О второй пятилетке. Доклады на
XVII конференции ВКП(б). М., 1932, с. 44—45.
6

предприятий. Исчерпание возможности экстенсивного хозяйствования
дало о себе знать с 1960-х — начала 1970-х годов. На XXVII съезде
КПСС было отмечено: «Ситуация требовала перемен, но в центральных
органах, да и на местах стала брать верх своеобразная психология: как
бы улучшить дела, ничего не меняя. Но так не бывает, товарищи. Как
говорят, остановишься на миг — отстанешь на версту. Нельзя уклоняться
от решения назревших проблем» в.
*
При переходе на интенсивный путь хозяйствование нацеливается на
удовлетворение всего спектра общественных потребностей посредством
■совершенных, экономичных технологий и организацпп хозяйствования.
Возникает настоятельная нужда в сбалансированном ведении всего
хозяйства, его отраслей и регионов, т. е. в постоянном соответствии роста
общественных потребностей и возможностей их удовлетворения. А ведь,
по К. Марксу, «все количество общественного труда, употребленного на
производство всей массы данного вида товаров, должно соответствовать
величине общественной потребности в них, т. е. платежеспособной
общественной потребности» 7. Настройка хозрасчета на эти потребности,
прежде всего на плановое согласование товарного и финансового
народнохозяйственных, отраслевых и региональных потоков8,— главное условие и
содержание предстоящей его переделки. Как раз в сбалансированном
хозяйстве, как показывает исторический опыт, хозрасчетные стимулы
могут действовать в полную силу; при этом коллективам предприятий
можно доверить весьма широкую самостоятельность. Следовательно,
необходима переориентация с традиционных показателей экстенсивного
хозрасчета на «прямое» удовлетворение спроса производственных и
непроизводственных потребителей.
Думается, что современным условиям ведения хозяйства отвечает
такое построение хозрасчета, в котором главное — коллективный подряд,
получивший распространение в нашей стране и в ряде других
социалистических стран, главным образом в виде производственных бригад.
Подрядные бригады9 рабочих во многих случаях повышают
производительность труда на 30—50% при улучшении качества работ и почти без
дополнительных затрат — за счет уплотнения рабочего времени,
добротного выполнения обязанностей, совмещения профессий. Это в основном
результат работы членов бригады на единый наряд (на общий
результат) и распределения заработанного решением коллектива по трудовому
вкладу каждого. При старом, экстенсивном хозрасчете подряд, начиная
с первых пятилеток, распространяется, несмотря на предпринимаемые
6 «Материалы XXVII съезда Коммунистической партии Советского Союза». Мн
1986, с. 4.
7 Маркс К. иЭнгельсФ. Соч., т. 25, ч. I, с. 211.
8 Об этом см. Федоренко Н. П., Перламутров В. Л., Петраков Н. Я.
Взаимосвязь натуральных и стоимостных показателей в хозяйственном механизме.—
«Коммунист», 198Ö, № 12. Добавим к сказанному в статье, что за 1981—1985 гг. при
росте национального дохода на 17%, объема промышленного производства — на 20%,
розничного товарооборота — на 16% денежная масса в обращении увеличилась в
несколько раз более высоким темпом: краткосрочные кредиты —на 51%,
долгосрочные— на 32%. Такое положение означает резкую разбалансированность
материально-вещественных и денежных потоков. Прп ее сохранении невозможны ликвидация
диспропорций, нехватка и дефицит ресурсов в народнохозяйственном обороте.
(Цифры взяты из статьи председателя Правления Госбанка СССР. См. Деменцев В. В.
«Экономическая газета», 1986, № 35, с. 6).
9 «Подряд — договор, по которому одна сторона обязуется по заказу другой
стороны за соответствующую оплату выполнить работу или доставить что-нибудь,
а также работа, производимая по такому договору» (Ожегов С. И. Словарь
русского языка. М., 1985).
7

усилия, фрагментарно, во многом формально. Давно известно, что коня
и трепетную лань в один механизм не впрячь. Так, подрядные бригады
водителей Главмосавтотранса на перевозках грузов в Ленинград в
1970-е — начале 1980-х годов постоянно наталкивались на
незаинтересованность в улучшении работы предприятий-грузополучателей, транс-
портно-экспедиционных организаций. В Ленинградском производственном
объединении им. К. Маркса более 70% рабочих охвачены бригадами, а в
условиях подряда работают только 6,6%. Число подрядных бригад в
промышленности в первой половине 1980-х годов растет медленно —
на 3—4% в год.
Разная на сегодняшний день степень развитости подрядных
отношений, в частности охват ими главным образом производственных бригад
предприятий,—свидетельство начальных поисков, ведущихся в трудовых
коллективах. Но эти поиски чрезвычайно перспективны, поскольку
коллективы на подряде в той или иной мере уже работают ради конечного
результата и являются самоуправляющимися, активными
социально-экономическими ячейками общества, а не ограничиваются только
выполнением заданий, получаемых «сверху». В меру этого «уже» проявляется
действенная хозяйская мотивация коллективов как представителей
общества — «совокупного собственника» средств производства. Вместо «зоны
безразличия» к тому, что лежит за пределами интереса работника как
такового, возникает реальная материальная ответственность, реальное
распоряжение, устойчивые стимулы экономического труда. Активно
проявляется истинная, двойственная природа трудящегося при
социализме — как работника и как собственника общественных средств
производства. Прежняя психология — «коси коса, пока роса, роса долой — и мы
домой»—изживает себя. Подрядный хозрасчет ставпт работников в
положение подлинных хозяев. Дать простор хозяйской функции
трудящихся — значит пустить в дело главные резервы эффективности, заложенные
в природе коллективистскрг организованного общества. Исчерпывающее
использование социально-экономических резервов — историческая миссия
социализма в его зрелой фазе развития.
При применении сравнительно более распространенной схемы подряда
задания выполняются по единому наряду с распределением
заработанного решением коллектива по трудовому вкладу каждого работника.
На грузовых автоперевозках в Москве подрядные бригады водителей
автокомбината № 1 в прошедшей пятилетке дали выработку (на одного
водителя) на 6% выше, чем в среднем по предприятию, а в автокомбинате
№ 29 —почти на 12%. В Главмоспромстрое производительность труда в
бригадах, работающих на единый наряд, в 1,6 раза больше, чем в
остальных, расход зарплаты (на рубль выполненных работ) на 32% меньше;
все объекты, построенные в годы одиннадцатой пятилетки, приняты с
хорошими и отличными оценками. Бригада слесарей-ремонтников
сепараторного участка 2-го Государственного подшипникового завода за
четыре месяца повысила производительность труда более чем на 40% (при
резком росте качества работ, заработков и экономии материалов и
инструмента). Бригада использовала средства фонда социально-культурного
развития на приобретение первоклассного инструмента, «фирменную»
спецодежду, обустройство бытовых помещений и т. п. Замену
изношенного станка произвели своими силами в несколько дней, тогда как
обычно на выдачу заказов другим службам завода, согласования,
напоминания уходили недели.
Однако включить в сферу подряда оборудование здесь, к сожалению,,
не удалось. Да и распространения подряда вширь, на многие
коллективы, не происходит. «Эталонная» бригада (или несколько) считается
достаточной — более для отчетности перед вышестоящими организациями,,
чем для дела. А ведь только сплошной и сквозной подряд может
привести в действие все резервы рационального, экономичного труда.
8

Более развитую схему подряда применяют в Тбилисском
транспортном объединении. Хозрасчетные отношения охватывают здесь не только-
организацию и оплату труда, но и производственные фонды, т. е. всю
совокупность используемых средств производства. Тем самым бригады
рабочих не просто организуют труд, но хозяйствуют10.
В объединении хозрасчетные бригады выступают в качестве своего
рода арендаторов подвижного состава у предприятия как представителя
общества — собственника средств производства. Они используют их на
возмездных началах. Они поставлены в положение экономически
ответственных за рациональное использование всех находящихся в
распоряжении ресурсов. И как таковые они не отделяют локальные интересы от
интересов общества в целом. Однако здесь также число подрядных
коллективов ограничивается единицами и практически не растет.
Думается, что развитие подрядной формы ведения хозяйства могло
бы превратить трудовые коллективы в хозяйственные единицы,
работающие у общества по договору со взаимными обязательствами, «по найму»,
на началах аренды общенародных средств производства.
Социалистический характер общества и предприятия тем самым никак не меняется.
Ведь не отменяют общественной собственности отношения найма
гражданами государственной жилой площади, равно как и кредитные
взаимоотношения хозрасчетных предприятий с Государственным банком. А это
отношения однопорядковые — аренда, наем, заем; они функционируют в
пределах общественной собственности.
Ф. Энгельс в статье «К жилищному вопросу» обсуждает «фактическое
овладение» всеми орудиями труда, всей индустрией со стороны
трудящегося народа. Он следующим образом характеризует
взаимоотношения общества и производственного коллектива в будущем
социалистическом обществе: «совокупным собственником домов, фабрик и орудий
труда остается «трудящийся народ». Пользование этими домами,
фабриками и прочим едва ли будет предоставляться, по крайней мере в
переходное время, отдельным лицам или товариществам без покрытия
издержек. Точно так же уничтожение земельной собственностп не
предполагает уничтожения земельной ренты, а передачу ее, хотя и в
видоизмененной форме, обществу. Фактическое овладение всеми
орудиями труда со стороны трудящегося народа не исключает, следовательно,,
никоим образом сохранение найма и сдачи в наем» и.
Именно формы владения и распоряжения создают (или не создают)
хозяйскую функцию коллектива. В соответствии с арендным порядком
пользования государственными средствами производства предприятия —
в рамках договора подряда и действующего законодательства —
распоряжаются ими как соячейка «совокупного собственника», т. е.
заинтересованно, ответственно. То же относится и к результатам хозяйствования —
произведенной продукции или услугам, валовому доходу, прибыли. А если
к этому добавить точную настройку плановых экономических рычагов и
стимулов (это уже зависит от качества работы Госплана), то коллективы
ставятся в положение «свободных и равных производителей,
занимающихся общественным трудом по общему и рациональному плану»12,
10 «Бригады покупают у предприятия горючее, смазочные материалы,
покрышки, запасные части и другие эксплуатационные материалы, агрегаты и узлы,
держат в своем составе и оплачивают труд счетных работников, ремонтеров,
накапливают средства для капитального ремонта, а также средства для приобретения
нового подвижного состава и т. д. В результате за месяц коэффициент использования'
парка возрос на 5.5%, количество выполненных оборотов на 12%. обеспечена
практически бесперебойная регулярность движения. А вот очень интересная
закономерность: при увеличении фонда зарплаты на 18,8 тыс. рублей рост кассовых доходов
составил вдвое большую сумму — почти 40 тыс. рублей, или 63,7%». (Шеварднад-
з е Э. А. Доклад на собрании партийно-хозяйственного актива Грузинской ССР.—
«Заря Востока», 27.IX.1984.)
11 Маркс К. иЭнгельсФ. Соч., т. 18, с. 278.
12 Там же, с. 57.
9«

т. е. сохозяев общественных средств производства, чьи локальные
интересы «работают» в русле народнохозяйственных.
Арендные отношения и сегодня имеют некоторое распространение в
хозяйстве, хотя и незначительное. Бывает, промышленные и
транспортные предприятия арендуют приборы и аппаратуру у специализированных
организаций, вагоны у железных дорог, помещения, вычислительные
машины («машинное время»). В соответствии с законом об
индивидуальной трудовой деятельности арендные отношения получают развитие в
этой сфере. Общестроительные организации традиционно весьма широко
арендуют строительные механизмы и машины у управлений и баз
механизации. Об уникальном опыте сочетания в строительном производстве
подряда и аренды рассказывает знаменитый бригадир Герой
Социалистического Труда В. П. Сериков: «Подряд заставил и бригаду, и бригадира
считать буквально каждую копейку. Когда работники управления
представили рабочим контрольные финансовые итоги их труда за первые два
месяца, мы ахнули: убытков на 10 тысяч рублей! Все они были отнесены
за счет бригады. Значит, ни о какой премии и речи быть не могло. Вот
тогда я и начал учиться экономике. Перетряхнул все финансовые
документы, имевшие отношение к объекту. Высчитал часовую стоимость
аренды каждого механизма, узнал точную цену каждого кубометра
стройматериалов, детально проанализировал каждую операцию. Большие
убытки бригаде приносили два мощных восьмитонных крана. Они могли
поднимать немалые тяжести, например, котлы. Но котлов еще не было,
а краны уже успели сожрать тысячи рублей. Выход был один:
форсировать монтаж и кладку главного корпуса теплоцентрали, чтобы быстрее
избавиться от кранов.
Быстро поднимались этажи здания, и наступил момент, когда я
заявил руководству: «Все. Краны нам больше не нужны». И письменно
подтвердил наш отказ. Бригада заявила твердо: не нужны нам эти
безработные гиганты! И настояла на своем: кто будет монтировать котлы,
пусть и рассчитывается за краны. (Краны год простояли в ожидании
котлов.) Нашли мы старый транспортер, попросили его отремонтировать.
На дешевом подъемнике «сэкономили» стоимость эксплуатации целого
крана» 13. В сущности, бригада хозяйствовал^ по той схеме, которую
предвидел Ф. Энгельс для социалистического общества.
Современная форма арендного подряда представляется примерно
следующей. Предприятия на основе равноправного хозяйственного договора
(иначе договор —не договор) с государственными органами управления
подряжаются на выполнение работ или оказание услуг и арендуют
общественные средства производства на срок (или бессрочно) и на
условиях, вытекающих из задач и заданий народнохозяйственного плана,
действующего законодательства. В свою очередь, заключаются договоры
предприятий с цехами, цехов — с участками и бригадами.
В договоре фиксируются взаимные обязательства сторон — объем,
технический уровень, стоимость, производительность и т. п. арендуемых
средств производства, с одной стороны, и арендная или подрядная плата,
порядок ее внесения, качественные показатели хозяйствования,
обеспечивающие обязательства коллектива перед обществом (фиксированная
сумма платы, может быть, рентабельность и т. п.),—с другой. Договор,
естественно, может содержать и иные положения, такие, как
обязательства по поставкам производимой продукции, поставкам предприятию
сырья, материалов, комплектующих изделий с должными
имущественными гарантиями.
Основное состоит в двух моментах. Во-первых, обязательствами
договора гарантируется минимальная граница эффективности хозяйственной
деятельности коллектива, уровень которой вытекает из качественных аа-
13 Сериков В. П. Договор по совести.—• «Роман-газета», 1986, № 7, с. 23.
10

дании народнохозяйственного плана (цены, налоги, плата за банковские
ссуды и т. п.). Если после внесения арендной платы не остается средств
на другие нужды или остается мало, то ведение хозяйства коллективом
явно неэффективно. Можно взять ссуду, можно изменить параметры
выпускаемой продукции или организацию производственного процесса,
но что безусловно — непременно надо перестраиваться, думать, решать,
прилагать усилия: дальше по-старому жить нельзя. Во-вторых,
определяются четкие рамки хозяйственной самостоятельности коллектива,
а главное — ее материальная база, его собственный доход (как доля
созданного валового или чистого дохода), расходуемый по плановым
нормам и правилам решением самого коллектива на оплату труда и
совершенствование технической базы, организации труда. Без такой основы
нет реальной самостоятельности и ответственности, следовательно, и
заинтересованности.
Нарушение условий договора, естественно, есть основание для
досрочного прекращения его действия — от применения установленных в законе
или подзаконных актах финансовых и иных санкций и вплоть до
модернизации, реконструкции, комбинирования, изменения производственного
профиля, ликвидации недостаточно эффективных предприятий, т. е. тех,
которые, по замечанию В. И. Ленина, «держатся по традиции, по рутине,
по нежеланию рабочих переменить профессию и местожительство»14.
Возникает вопрос: какие же государственные органы могли бы
сдавать производственные фонды в аренду коллективам предприятий и
объединении? Ответ вроде бы напрашивается сам собой — отраслевые
министерства. Думается, что не совсем так. Дело в том, что сегодня они
не несут и не могут нести реальной материальной ответственности за
итоги работы. Их ответственность — административная: нет имущества,
за которое они могли бы отвечать. Делались попытки начиная с 1970-х
годов перевода министерств на хозрасчет. Еще ранее, в середине
1930-х годов, переводились на хозрасчет главные отраслевые управления
промышленных наркоматов и управления железных дорог. Но состояли
они и в том, и в другом случаях в изменении источников
финансирования: расходы на содержание аппарата управления ложились вместо
госбюджета на подведомственные предприятия — они отчисляли долю своих
доходов отраслевому органу управления. Все сводилось к тому, что на
столы, стулья, бумагу, телефоны, командировки, на зарплату и премии
министерство получало деньги не из того окошка, а из этого.
Думается, что в управлении хозяйством следовало выделить две
сферы, если использовать терминологию наших чехословацких друзей, то их
можно с известной условностью назвать плановой и хозрасчетной. К
первой относятся такие органы, как Госплан, ГКНТ, Госстандарт, ЦСУ и
другие. Ко второй, помимо предприятий и объединений, надо бы отнести
и органы, наделяемые государством основными и оборотными фондами,
использование которых прямо определяет их доходы. Только при этом
непременном условии они могут реально и действенно управлять в
основном экономическими методами. К их числу принадлежат Госбанк,
Минфин, а при соответственной перестройке — что крайне важно —
отраслевые министерства, Госснаб и другие. В противном случае все попытки
управления предприятиями в основном экономическими методами и далее
будут оставаться благими намерениями. Если экономическое, более
того — финансовое положение управляющего органа не зависит или
весьма косвенно зависит от эффективности, интенсивности, от «отдачи»
закрепленного за ним имущества, то проще и естественнее управлять
административными распоряжениями, приказами, просьбами и
выговорами.
14 ЛенинВ. И. Поли. собр. соч., т. 43, с. 263.
11

В связи со сказанным, как представляется, было бы верным
отраслевое министерство с его, как правило, первоклассным инженерным
аппаратом и соответствующий отдел Госбанка или Стройбанка
(машиностроения, легкой промышленности, торговли и т. п.) с его столь же классным
экономическим персоналом слить в единый отраслевой орган управления.
Он становится ответственным единственно за отдачу, окупаемость
отраслевых производственных фондов, т. е. в основном техники и технологии.
Чем она совершеннее — производительнее, экономичнее, тем выше
отдача. Такое министерство — «держатель» имущества, «съем» продукции с
которого прямо отражается на его собственных доходах или убытках.
Таким образом, не доходы предприятий путем бухгалтерского
суммирования составляют министерский доход, а их, хозрасчетных объединений
и предприятий, плата за пользование отраслевыми основными фондами.
У них свои «карманы», у отрасли — свой. Между ними отношения не
взводного пли ротного командира и солдат, а хозяйствующих партнеров.
Каждый рублем отвечает за свои действия. Ситуация «у семи нянек ...»
исключается.
В управлении административная сторона займет надлежащее место,
но вовсе не господствующее. Господствующим же в деятельности
отраслевого управления будет: поддерживать в отрасли высокий
технико-технологический уровень, создавать новые или модернизировать
действующие основные фонды, своевременно обновлять оборудование и сдавать в
аренду коллективам предприятий. Чем совершеннее техника — тем,
естественно, выше арендная плата. Следовательно, и больше отдача от
затраченных средств. Только при этом условии хозрасчет не замкнется
на уровне предприятий, объединений, но охватит отрасль в целом, а
может быть, и ряд однородных отраслей, например, топливные,
металлургические, транспортные. Такого рода комплексы организационно уже
консолидируются: агропромышленный, машиностроительный, строительный,
внешнеторговый.
Наряду с подрядными представляется важным обратить внимание на
развитие вширь и вглубь кооперативных форм хозяйствования: «строй
цивилизованных кооператоров при общественной собственности на
средства производства, при классовой победе пролетариата над буржуазией,—
указывал В. И. Ленин,— это и есть строй социализма» 15. И те, и
другие — близкие и сближающиеся формы ведения хозяйства
предприятиями и организациями. Различие между ними может со временем свестись
к объему арендуемых средств производства (у государственных
предприятий — полная или почти полная аренда, у кооперативных —
значительно меньшая, у колхозов в СССР, например,— «только» земля).
Кооперативы («товарищества»), как свидетельствует опыт братских
социалистических стран, могли бы найти применение не только в
сельскохозяйственном производстве, заготовках и торговле на селе, сборе и
переработке вторичного сырья, но и в торговле в городе, бытовом и
коммунальном обслуживании, материально-техническом снабжении,
перевозках, производстве комплектующих деталей и узлов, предметов
потребления, ремонтном обслуживании, организации отдыха, художественном
творчестве, в значительно более широких масштабах в жилищном
строительстве и обслуживании и т. п. «Мы за полную ясность и в вопросе о
кооперативной собственности,—отмечалось на XXVII съезде КПСС—
Она далеко не исчерпала своих возможностей в социалистическом
производстве, лучшем удовлетворении потребностей людей. Многие колхозы,
другие кооперативные организации демонстрируют эффективное ведение
дел» 16. Поэтому было бы полезным дополнить обсуждение путей
слияния общегосударственной и колхозно-кооперативной собственности об-
15 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 45, с. 373.
16 «Материалы XXVII съезда Коммунистической партии Советского Союза», с. 40.
12

суждением проблем развития вширь и вглубь кооперативной формы
собственности (что, кроме прочего, поможет п выявлению закономерных
путей слияния).
* *
*
В новых условиях хозяйствования интерес предприятий к
выполнению точно и в срок поставок по договорам в целом повысился, хотя
отрасли по-прежнему недодают народному хозяйству необходимую
продукцию, выпуская в то же время в значительных размерах никем не
заказанные изделия: авось, потребители найдутся. На практике же либо
действительно находятся, но чаще такие изделия откладываются в
излишние запасы на складах. За 1985 и первое полугодие 1986 г. недодано
продукции по заключенным договорам и нарядам-заказам на сумму более
15 млрд. рублей. Более 20% предприятий промышленности не выполняют
планы поставок1Т. К примеру, на многих предприятиях
электротехнической промышленности рост показателя выполнения плана поставок
сопровождался абсолютным сокращением объемов реализованной
потребителям продукции, ростом запасов на складах и в цехах и увеличением
штрафов, уплачиваемых за нарушение сроков поставок. Запасы уже
длительное время растут быстрее, чем выпуск готовой продукции, что,
собственно, и сигнализирует о снижении эффективности: они становятся
мертвым грузом. По установленному порядку фонды материального
поощрения предприятий увеличиваются на 15% при 100% выполнении
поставок по договорам и сокращаются на 3% за каждый процент
невыполнения. Руководители предприятий премируются лишь при 100%
выполнении договоров.
Однако меры такого рода малодейственны. Ведь фонды заработной
платы —около 90% заработков работников промышленных
предприятий,— по сути дела, определены и обеспечены заранее и лишь слабо
зависят от выполнения обязательств по договорам перед контрагентами.
Дело здесь в том, что сегодня, как и вчера, признание нужности,
полезности продукции (выражаемое оплатой продукции потребителем) не
играет важной, а тем более решающей роли ни в оценке работы
предприятия, ни в его финансовом положении. Показатели производительности
труда, себестоимости продукции, выполнения договорных обязательств,
лежащие в основе построения системы стимулирования, формируются на
базе нормативно-чистой, товарной и отгруженной продукции, которые
никак не связаны с денежными доходами за изготовленную продукцию —
источником образования фопдов оплаты труда. Сегодня не оплата
продукции предприятиями-потребителями предшествует формированию
хозрасчетных фондов зарплаты, материального поощрения и других, а
напротив — объемы этих фондов (устанавливаемые каждый по
самостоятельным правилам) в значительной мере предопределяют объемы
денежных затрат. В результате возникают такие ситуации, когда расходы из
прибыли, как это ни дико звучит, превышают ее поступления, что ведет
к утрате собственных денежных средств предприятий, к уменьшению
уставного фонда —т. е. к жизни «не по средствам». А коли последняя
систематически возможна, то так ли уж нужны новшества... Поэтому
необходимым условием интенсивного хозяйственного расчета должно
стать установление прямой зависимости размеров отчислений в фонды
оплаты труда от величины фактического дохода: как хозяйствуешь, так
и живешь.
Не может быть интенсивного хозрасчета без самоокупаемости и
самофинансирования предприятий. Как мы ни старались прошедшие два де-
17 См. «Собрание постановлений правительства СССР (отдел первый)». М., 1986,
№ 25, с. 140.
13

сятка лет наладить хозрасчет без этого, никак не выходило. Сколько
показателей планирования и оценки работы коллективов перепробовали,
сколько фондообразующих факторов при образовании фондов
экономического стимулирования вводили и отменяли — результат не менялся или
менялся мало.
Эксперимент 1970-х годов по самофинансированию объединения в
Главмосавтотрансе долго шел успешно, потом затух, чуть ли не забылся.
Но стоило другим энтузиастам в середине 1980-х годов —в Сумском
машиностроительном объединении имени М. В. Фрунзе и на АвтоВАЗе —
опробовать даже и несовершенные схемы финансирования затрат
собственными доходами, стало ясно: нет хозрасчета без самофинансирования.
На съезде партии отмечено: объединения и предприятия перевести
«на подлинный хозрасчет, самоокупаемость и самофинансирование,
поставить уровень доходов коллективов в прямую зависимость от
эффективности работы» 18.
Действительно, такой режим создает реальную ответственность за
экономное хозяйствование: сколько заработали на выполнении заказов
потребителей, на то и рассчитывать. Значит, не только фонды
поощрения, штрафные санкции, но и другие денежные фонды — заработной
платы, оборотных средств, развития производства — целиком определяются
ходом выполнения обязательств перед потребителями, зафиксированными
в хозяйственных договорах. Вот здесь-то и становятся обременительными
чрезмерные запасы на складах и в цехах, потери рабочего времени,
излишняя численность работников, изношенное или простаивающее
оборудование: чем они больше, тем меньше доход.
Сложившаяся в предшествующие десятилетия инерция
уравнительности в оплате труда — сильнейший тормоз роста эффективности и
качества работы в современных условиях. Преодоление уравниловки
возможно лишь при таком порядке, когда фонды оплаты труда предприятий
будут образовываться после создания и реализации продукции: из
фактически полученного дохода. Пока же они гарантированы заранее, что,
в сущности, есть одно из проявлений «затратного» хозяйственного
механизма: больше потратили ресурсов — больше можно будет и получить
доходов. А пошла ли созданная продукция на удовлетворение
общественных потребностей, осела ли на складе или вообще ни на что не годна,
никак не влияет на оплату труда коллектива. Недавно ревизоры Госбанка
СССР обнаружили на одной обувной базе на Северном Кавказе
продукцию, изготовленную в 1954 г. Вряд ли она уже найдет покупателей,
а ведь зарплата (может быть, и премии!) обувщикам, кожевенникам,
машиностроителям, транспортникам, энергетикам за нее выплачена
(тем, кто ее хранил, выплачивалась более 30 лет). Тут уж мало сказать
«затратный», тут налицо растратный механизм хозяйствования.
Обследования на предприятиях разных отраслей московской
промышленности показывают, что нередко наблюдается такая парадоксальная
ситуация: рост производительности труда задерживается, а то и
прекращается (при росте числа прогулов, нарушений дисциплины, пьянства)
у рабочих 35—40-летнего возраста, т. е. именно тогда, когда человек в
расцвете и сил, и профессионального умения. Дело в том, что к этому
возрасту обычно достигается самый высокий рабочий разряд и зарплата
подходит к установленному плановому потолку: больше не заработаешь.
Не только высококвалифицированный производственник, общество в
целом теряет, «недобирает» дохода, эффективности. Было бы крайне
целесообразно расширить традиционную (установленную в конце 1950-х
годов только что созданным тогда Госкомтрудом, видимо, для большей
простоты собственной работы) шестиразрядную тарифную сетку (до того
18 «Материалы XXVII съезда Коммунистической партии Советского Союза»,
с. 33.
14

была восьмиразрядная) до двенадцати или даже более разрядной и снять
ограничения на размер заработков. Всегда должна быть перспектива
профессионального роста и соответственного увеличения заработка.
И уверенность, что общество знает, ценит и поощряет этот рост. В
вузах у нас всего только четырехразрядная «сетка»: ассистент —
старший преподаватель — доцент — профессор. А в техникумах, в
общеобразовательной школе?
Повышение стимулирующей роли зарплаты должно быть увязано со
стимулами экономии не только живого, но и овеществленного труда.
Сейчас экономия на оплате труда полностью остается в коллективах,
а экономия прошлого труда поступает в фонды поощрения лишь в
некоторой части. Общий размер премий за выполнение и перевыполнение
плана в несколько раз выше, чем за экономию сырья, энергии,
материалов. А ведь материальные затраты — это 3/4 всех затрат на
изготовление продукции. Получается, таким образом, разная «мощность»
стимулирования, и как следствие — более чем спокойное отношение к объемам
завоза и расхода материалов, к разумному их использованию. Единые
фонды материального поощрения, включающие все каналы
премирования коллективов, вводятся на предприятиях ряда отраслей
промышленности с текущего года. Видимо, они должны охватить все предприятия
народного хозяйства.
Наконец, об организации материально-технического снабжения
предприятий. Последние годы многие отраслевые министерства все чаще
ставят вопрос так: верните нам отобранные 20 лет назад в Госснаб
управления, отделы, конторы снабжения и сбыта, и мы резко улучшим
снабжение народного хозяйства. Так им кажется, поскольку за много лет
размышлений они пришли к заключению, что оптовая торговля
средствами производства — это «синица в небе»... Да и, как они думают, это
будет удобнее, спокойнее, хотя и удобнее, и спокойнее им будет как раз
при оптовой торговле.
Опыт, хотя и непродолжительный, оптовой торговли дают
хозрасчетные снабженческо-сбытовые объединения 1920-х годов — государственные
синдикаты. В особенности — созданный выдающимся деятелем партии и
Советского государства В. П. Ногиным и образцовый в то время
Всесоюзный текстильный синдикат (позднее на его базе сформировался
наркомат, что весьма показательно). Тресты оплачивали синдикату
плановые месячные объемы поставок. Сверхплановый или досрочный завоз
продолжал числиться за синдикатом, т. е. оказывался для него
убыточным. Что касается сбыта готовой продукции, то она передавалась
синдикату в кредит, он, в свою очередь, также в кредит направлял изделия
организациям госторговли, кооперации и швейпой промышленности.
Выручка от реализации конечному потребителю по «обратной цепочке»
погашала ссуды. Не проданная продукция приводила к убыткам и
изготовителя, и опта, и розницы: все работали на конечный результат. Тем
самым конечный результат — удовлетворение спроса потребителей был
целью всех звеньев воспроизводства1в. Никто не мог сбывать то, что
проще или легче было бы делать. «Отгружено — и с плеч долой» — такой
нередкий на сегодня порядок исключался полностью. Делали именно то,
что синдикат заказывал: иначе продукция останется лежать бесполезным
грузом. Как «оптовый купец» государства он представлял не столько
интересы производителей, сколько потребителей — надо было
удовлетворять их потребности: от этого зависели хозрасчетные результаты его
собственной деятельности.
Благодаря этому своему положению, налаженным связям с
предприятиями-изготовителями и потребителями он — при сбалансированности
19 См. Боев Н. В. К вопросу о рационализации хозяйства промышленности.—
«Кредит и плановое хозяйство», 1928, № 12, с. 37.
15

хозяйства — мог предотвращать монопольное положение производителей
с их вялой и замедленной реакцией на спрос и технические новшества,
т. е. на побудительный мотив п решающее средство повышения
эффективности. Синдикат выходил и на внешний рынок — покупал, продавал,
имел представительства за границей. Он устанавливал цены. Имел
маневренные страховые запасы на случай «сбоев» в производстве или
перевозках. В этой ситуации договорные обязательства определяли планы
поставок, они, в свою очередь, — планы производства, от чего,
естественно, зависело его обеспечение ресурсами. (При нынешнем распределении
продукции по фондам и нарядам последовательность, к сожалению,
обратная: сначала заказывают снабжение, потом получают план — что и
сколько производить, после чего завязывают контакты с потребителями.
Как тут не накапливать лишнего... Кстати сказать, это и есть в
реальном обличье «диктат производителя».)
Значит, опыт — по А. С. Пушкину, «сын ошибок трудных» — у нас
есть. Есть и в братских странах СЭВ. Ничего придумывать заново не
надо. Надо этот опыт в современных условиях осуществить,
материализовать. Почему бы не дать право предприятиям, последовательно
связанным изготовлением готового продукта, кредитовать друг друга под
будущую выручку от реализации конечному потребителю? Может быть,
и цены — по конкретной номенклатуре изделий в пределах укрупненных
позиций народнохозяйственного плана, первых более 24 млн. единиц,
вторых около 2 тыс. — передать на определение и регулирование
«оптовым купцам»? Им не надо их завышать как отраслевым
министерствам — изготовителям продукции сегодня, ведь это они делают проекты
цен, Госкомцен их только утверждает; он и физически не в состоянии
контролировать более 24 млн. единичных цен, а определение цен самим
производителем — это ситуация «щуку бросили в реку»... Им надо
потребителя удовлетворить, а изготовителя — не обидеть. Это совсем не то,
что диктовать. Им надо знать конъюнктуру, запросы, спрос, возможности
производителей, их сравнительные затраты па производство, на
перевозки. Ногинский синдикат все это знал. Почему бы и современным
снабженцам-сбытовикам не знать? Надо только поставить их в положение,
когда нельзя не знать: в положение хозрасчетных — арендных и
самофинансирующихся — оптовиков. Тогда хозрасчетные отношения охватят
все звенья единого воспроизводственного процесса. Другие решения
представляют собой паллиативы. А паллиативные решения в хозяйстве дают
и такой же результат, никак не вяжущийся с условиями всемерной
интенсификации социалистической экономики.

Теоретические проблемы
совершенствования
нового строя:
о социально-экономической
природе социализма
А. П. БУТЕНКО
Одна из отличительных черт XXVII съезда КПСС — исключительно
большое внимание к теоретическим и практическим проблемам
совершенствования социализма. Руководствуясь марксистско-ленинским
учением, съезд специально подчеркнул, что верность этому учению состоит
не в повторении классических положений и выводов марксизма, а в его
творческом развитии на основе накопленного опыта. В Политическом
докладе ЦК КПСС XXVII съезду приводилось ленинское высказывание:
«Наше учение не догма, а руководство для действия»,— так говорили всегда
Маркс и Энгельс, справедливо издевавшиеся над заучиванием и простым
повторением «формул», способных в лучшем случае лишь намечать об-
щие задачи, необходимо видоизменяемые конкретной экономической и
политической обстановкой каждой особой полосы исторического
процесса» \
Напоминать о творческом характере марксизма на партийном форуме
пришлось именно потому, что в последнее время не только в развитии
советского общества, но и в его теоретическом осмыслении в рамках ряда
областей обществознания стали возникать и укореняться застойные
явления, стали распространяться ошибочные концепции и догматические
представления, нанесшие существенный вред авторитету советской науки.
Обращаясь к этой проблематике, остановимся на трех вопросах: во-
первых, па характерных чертах развития советского обществоведения в
последнее двадцатилетие; во-вторых, на некоторых аспектах трактовки
социально-экономической природы социализма в этот период; в-третьих,
на критике XXVII съездом КПСС теоретических догм и предубеждений,
связанных с этой трактовкой.
7. Некоторые черты развития советского обществоведения
в псследнее двадцатилетие
Формулируя требования, предъявляемые жизнью к общественной
науке, М. С. Горбачев говорил на съезде: «Время ставит вопрос о широком
выходе общественных наук на конкретные нужды практики, требует,
чтобы ученые-обществоведы чутко реагировали на происходящие
перемены в жизни, держали в поле зрения новые явления, делали выводы,
способные верно ориентировать практику» 2.
1 Л е н п н В. И. Поли. собр. соч., т. 31, с. 132.
2 «Материалы XXVII съезда Коммунистической партии Советского Союза». М.,
1986, с. 85.
2 Вопросы философии, JM* 2
17

Соответствует ли этим требованиям нынешнее состояние советского
обществоведения? Нет, не соответствует. В Политическом докладе
ЦК КПСС съезду говорилось, что наш философский и экономический
фронт, да и обществоведение в целом находятся в состоянии «известной
отдаленности от запросов жизни» \
Почему обществоведение оказалось в таком состоянии? Было бы
неверно думать, будто корень зла — в одной лишь пассивности
обществоведов. Видеть в этом главную причину неудовлетворительного положения,
значит отступать от исторического материализма, исходящего из того,
что общественное бытие определяет общественное сознание. В той
обстановке, когда в жизни советского общества в центре и на местах стала
брать верх своеобразная психология: как бы улучшить дела, ничего не
меняя, когда практические действия партийных и государственных
органов отставали от требований времени, не поспевали за жизнью, когда
укоренялась показуха и нарастал бюрократизм 4, когда в сфере реальных
общественных отношений возникли застойные явления и деформации,
обществоведение, утрачивая научный характер, постепенно превращалось
в прислужницу «пропаганды успеха», а сама пропаганда не увязывалась
с решением узловых проблем, часто уходила от жизни 5.
Конечно, в такой общественной ситуации не оставалась прежней и
сама наука: ее тоже все меньше и меньше волновали насущные проблемы
общественной жизни и все больше «заедали» мелкотемье, схоластика и
догматизм; ее авансцену все решительнее захватывали не те, кто был
способен правдиво, а значит критически оценить ситуацию в обществе,
а те, кто давно привык «обходить острые углы», кто ради эгоистических
интересов и собственного благополучия был готов «наступить на горло
собственной песне», был способен «вывернуться наизнанку», чтобы
понравиться кому следует, кто всеми своими действиями доказывал себе и
другим, что обществоведение — это не непрерывное творческое искание,
требующее предельного напряжения духовных сил, а весьма легкое и
доходное ремесло, связанное с повторением заученных марксистских
формул и «пережевыванием» прописных истин из официальных документов.
Конечно, было бы неверно отрицать, что даже в неблагоприятной
обстановке минувшего двадцатилетия в развитии советского
обществоведения были и отдельные удачи и определенные просветы. Например, трудно
оспорить тот факт, что дискуссия о противоречиях развития социализма
как общественного строя, развернувшаяся как раз тогда, когда советская
экономика находилась в самой низшей точке падения темпов роста
(1982), была связана с осознанием переживаемых трудностей и являлась
попыткой найти объяснение этим трудностям, определить пути их
преодоления. Но не только эта, но и другие дискуссии или бесславно
умирали собственной смертью, задушенные безразличием к достигнутым
результатам, или прекращались волевыми методами. А в это же время
тиражировались книги без самостоятельных позиций, брошюры без
мыслей, статьи без идей: ведь серость и беспринципность крайне редко
подвергались предметному разбору и публичному осуждению, а потому они,
как правило, не испытывали никаких неудобств и затруднений.
Обозревая состояние советского обществоведения, сегодня надо
посмотреть правде в лицо. Ведь урок правды, о котором говорилось на
XXVII съезде партии, здесь важен вдвойне.
Во-первых, честный анализ допущенных ошибок, распространившихся
заблуждений и ложных концепций необходим для того, чтобы, отвергая
полуправду и не боясь острых углов, подготовить почву для правильного
понимания насущных проблем общественного развития. «Ответственный
3 Т а м ж с, с. 85.
4 См. там же, с. 4.
5 См. Лигачев Е. К. Работать творчески, преодолевать недостатки. «Правда»,
21.11. 1980.
18

анализ прошлого,— говорилось на съезде,— расчищает путь в будущее,
а полуправда, стыдливо обходящая острые углы, тормозит выработку
реальной политики, мешает нашему движению вперед» в.
Во-вторых, необходимо, чтобы в обществоведении вообще
отсутствовали недомолвки и намеки, суждения, рассчитанные только на догадливых.
Конечно же, воспитанная десятилетиями боязнь называть вещи своими
именами не уйдет сразу и сама собой. Но нельзя забывать о том, что
там, где нет правды, там нет и науки. Тот, кто боится правды, не имеет
права работать в общественной науке: сеять ложь в среде учащихся или
в кругу читающих — значит дискредитировать марксизм, наносить вред
социализму.
Конечно, успешное развитие общественных наук находится в прямой
зависимости от того, имеется ли действительный, а не декларативный
спрос па нелицеприятные суждения и выводы обществоведов, имеется
ли для таких научных выводов достаточная правдивая информация, и,
наконец, существует ли необходимый общественный климат,
стимулирующий правдивые и глубокие выводы.
В Политическом докладе ЦК КПСС XXVII съезду партии, в широкой
дискуссии на съезде и в принятых съездом документах не осталась не
затронутой ни одна сколько-нибудь существенная проблема современного
обществоведения, было подчеркнуто, что партия испытывает
«настоятельную потребность в серьезных философских обобщениях, обоснованных
экономических и социальных прогнозах, глубоких исторических
исследованиях» 7. Не ограничиваясь постановкой задач перед советской
общественной наукой, XXVII съезд продемонстрировал образец творческого
обогащения теории на основе практики, внес принципиальный вклад в
решение важных вопросов во многих отраслях советского
обществоведения, призвал обществоведов смелее ставить острые вопросы, не уходить
от трудных проблем.
Короче говоря, в настоящее время в советском обществе налицо
совсем другая духовная атмосфера по сравнению с той, которая была еще
несколько лет назад. Но наличие новой атмосферы, необходимой для
творческих поисков, творческого развития теории, еще не есть само это
развитие. Чтобы способствовать дальнейшему прогрессу советского об^
ществоведения, необходимо проанализировать тот теоретический багаж,
который имеется сегодня, то теоретическое «наследство», которое оставили
советскому обществу прошедшее двадцатилетие.
2. Предшествующий этап развития и его догмы
Приступая к содержательному рассмотрению ошибочных концепций
и догм прошедшего периода, приходится просить читателей не
торопиться с выводами. Дело в том, что допущенные в прошлом ошибки в
результате многократных повторений и запомнившихся «обоснований» в
сознании многих искренних пропагандистов обрели характер тех
«самоочевидных истин», покушение на которые представляется кощунственным.
Однако в том и заключается суть дела, что эти «самоочевидные истины»,
будучи неправдой, как раз и составляют ту липкую почву заблуждений,
которая, постепенно обволакивая и засасывая теоретиков и практиков,
все сильнее и прочнее привязывает их к трясине тех ошибочных
концепций и догм, идеологических штампов и политических ярлыков, которые
во многом выхолостили научное содержание советского обществоведения.
Поэтому оставим предубеждения, отбросим суеверное преклонение перед
«самоочевидными истинами» и задумаемся над смыслом того, что
действительно утверждалось, писалось, доказывалось. л
6 «Материалы XXVII съезда Коммунистической партии Советского Союза», с. 23.
7 Т а м ж е, с. 85.
2* 19

Трудно назвать какой-либо другой съезд КПСС, на котором было бы
подвергнуто критике такое же число ошибочных концепций,
предубеждений и предрассудков. В самом деле: здесь и ошибочные трактовки
диалектики производительных сил и производственных отношений,
касающиеся всего обществознания; и ошибки в трактовке сути, форм
реализации и путей развития социалистической собственности — и общенародной,
и особенно колхозно-кооперативной; и неправильности, связанные с
ролью товарно-денежных отношений; и ошибки в понимании механизма
управления, соотношения демократии и централизма; и искажения
касающиеся взаимодействия материального и морального стимулирования,
характера распределительного механизма, распределительных отношений
при социализме и т. д.
Вскрывая эти и другие теоретические заблуждения, КПСС отнюдь не
стремилась снять с себя ответственность за них, переложить вину на
одних обществоведов: ведь речь шла не об академических формулах, а о
практике социалистического строительства. «Отношение политической
партии к ее ошибкам,— писал В. И. Ленин,— есть один из важнейших
и вернейших критериев серьезности партии и исполнения ею на деле ее
обязанностей к своему классу и к трудящимся массам. Открыто признать
ошибку, вскрыть ее причины, проанализировать обстановку, ее
породившую, обсудить внимательно средства исправить ошибку — вот это
признак серьезной партии, вот это исполнение ею своих обязанностей, вот
это — воспитание и обучения класса, а затем и массы» 8.
Как это следует из ленинских слов, мало открыто признать ошибку,
особенно важно «вскрыть ее причины, проанализировать обстановку, ее
породившую». Трудно отрицать, что подвергнутые критике на
XXVII съезде ошибочные концепции, предрассудки и предубеждения не
возникли вдруг, а сложились, распространились и укоренились в
определенной обстановке, их породившей, имели свои теоретические и
социальные корни.
Анализ показывает, что формирование многих сегодняшних ошибок
восходит ко временам культа личности, хотя непосредственные их истоки
следует искать в идеологической и социальной обстановке 60—70-х годов.
Как известно, именно в тот период, «проявляя большевистскую
принципиальность и самокритичность, опираясь на поддержку масс, партия
проделала большую работу по устранению последствий культа личности,
отступлений от ленинских норм партийного и государственного
руководства» 9. Однако критика нашей партией культа личности, хотя и
устранила многие теоретические заблуждения, все же не затронула
формулировку стратегии партии на переживаемом тогда этапе: был не только
подтвержден прежний курс на постепенный переход к коммунизму, но и
выдвинуто положение, согласно которому наша страна вступила в период
развернутого коммунистического строительства, когда создаются все
материальные и духовные условия коммунизма.
Как уже скоро стало ясно, здесь было нарушено строгое ленинское
требование к программе: не заявлять ни малейших претензий «на то,
чего мы не можем дать» 10. Много лет спустя на июньском Пленуме
ЦК КПСС 1983 г. партия открыто и недвусмысленно признала, что
некоторые положения Программы партии не выдержали «проверку временем,
так как в них были элементы отрыва от реальности, забегания вперед,
неоправданной детализации» и. Но между 1961 и 1983 гг.—более двадцати
лет развития.
8 Л е н и н В. И. Поли. собр. соч., т. 41, с. 40—41.
9 «Материалы XXVII съезда Коммунистической партии Советского Союза», с. 126
10 ЛенинВ.И. Поли. собр. соч., т. 36, с. 66.
11 «Материалы Пленума Центрального Комитета КПСС. 14—15 июня 1983 * *
М., 1983, с. 7-8. ТЛ'
20

Говоря об этой полосе истории советского общества, когда
объективный характер протекавших в обществе процессов не находил адекватного
отражения в общественном сознании, т. е. когда наше общество по
реальному содержанию протекавших в нем социально-экономических
изменений, по существу тех задач, которые только и могли решаться,
продолжало развиваться на основе социалистических отношений и принципов,
а в общественном сознании, в идеологии распространялось, особенно в
60-е годы, мнение, будто советское общество уже переходит к
коммунизму, что здесь социализм уже перерастает в коммунизм, когда настойчиво
пропагандировалась установка на развернутое строительство коммунизма,
необходимо учитывать следующее.
Прежде всего, следует исходить из того, что неадекватное отражение
общественных процессов в общественном сознании и в теории само по
себе не в состоянии изменить объективный характер
социально-экономических тенденций. Однако ставить точку на подобной копстатации
нельзя; не следует забывать того, что при социализме, в условиях которого
общественное развитие осуществляется сознательно, такое неадекватное
отражение, забегающее в оценке характера непосредственно решаемых
задач, не остается бесследпым для практики.
В такой обстановке теория (а точнее, комментируемые ошибочные
политические установки, выдаваемые за теорию), паразитируя на тех или
иных сторонах действительности, пыталась найти для себя хотя бы
слабое подтверждение. Именно в условиях пропаганды задач «развернутого
строительства коммунизма», когда нужно было «найти» в самой жизни
«зримые ростки коммунизма», в советском обществоведении возникла и
широко распространилась ошибочная трактовка реального социализма,
согласно которой у социализма нет собственной основы развития, что у
него двойственная социально-экономическая природа — симбиоз «зримых
ростков коммунизма», «элементов незрелого коммунизма» и «родимых
пятен старого общества», «пережитков капитализма». «Зримыми
ростками коммунизма» или «элементами незрелого коммунизма» называли
общенародную собственность на средства производства, планомерность
общественного развития, непосредственно-общественный характер труда,
коллективизм и т. п., а к «родимым пятнам старого общества» или «пере-
житкам капитализма» относили классовую структуру общества,
существенные различия между городом и деревней, людьми умственного и
физического труда, личное приусадебное или подсобное хозяйство,
товарное производство, товарно-денежные отношения, стоимостные
измерения, рынок и т. п.
Чтобы утверждение о распространенности такого истолкования
природы социализма не было голословным, приведу некоторые высказывания.
Так, в 1965 г. на одной из научных конференций утверждалось, что
«социализм лишь первая фаза коммунизма, которая еще не развернула
полностью свои возможности в соответствии с природой коммунизма, которая
сочетает в себе черты, унаследованпые от классового общества, с
новыми, рождающимися коммунистическими чертами» 12.
В книге 1970 г. социализм понимается как «особое исторически
переходное состояние общества, которое, с одной стороны, характеризуется
возникновением, становлением и упрочением общих основ
коммунистической формации, а с другой стороны, сохранением остатков, родимых
пятен старого общества» 13.
Такой ошибочный подход, набрав инерцию, сохранялся и в условиях,
когда концепция развернутого строительства коммунизма стала уступать
место концепции развитого социализма. Так, в 1971 г. можно было
прочитать следующее: «При исследовании внутренних процессов экономиче-
12 «Диалектика современного общественного развития». М., 1966, с. 178.
13 «Методологические проблемы экономической теории». М., 1970, с. 29.
21

ского строя социализма обнаруживаются сущности разных порядков:
одни из них характеризуют остатки прежних экономических форм,
доставшихся в наследство социализму, другие отражают ростки будущих
коммунистических отношений производства» 1\
В другой книге утверждалось: «Особенности социализма
непосредственно связаны с недостаточным уровнем развития производительных сил,
что определяет низшую ступень зрелости коммунистических
производственных отношений на первой фазе коммунистической формации, а также
сохранение «родимых пятен капитализма» таких, как существенные
различия между умственным и физическим трудом, между городом и
деревней, наличие подсобного хозяйства колхозников и рабочих, классовое
деление общества, товарно-денежные отношения и др.» 15.
Именно эта базовая концепция, вызванная к жизни идеологическими
условиями и потребностями, но дававшая неверное истолкование
социально-экономической природы социализма, явилась своего рода
теоретическим фундаментом, на котором возводились различные оторванные
от жизни, но идеологически выдержанные построения. Как раз эта
концепция была основой всего того комплекса теоретических догм,
заблуждений и предрассудков, которые укоренились в советском обществознании
в 60—70-е годы и были подвергнуты критике в Политическом докладе
ЦК КПСС XXVII съезду.
В соответствии с этой господствовавшей концепцией распространялось
мнение, будто уже совершаемое в Советском Союзе перерастание
социализма в коммунизм имеет своим содержанием устранение «родимых
пятен старого общества», «пережитков капитализма» и развитие «элементов
незрелого коммунизма», что противоречие между первыми и вторыми
является ключевым противоречием социализма, причем само по себе это
противоречие — «остаток прежнего антагонизма». Один из наиболее
авторитетных обществоведов того времени Г. Е. Глезерман писал, что при
всем многообразии конкретных противоречий социализма все они
«восходят в конечном счете к одному источнику» и что этот единый источник
связан с незрелостью природы социализма, с тем, что она «сочетает в
себе черты, унаследованные от классового общества, с новыми,
нарождающимися чертами коммунизма» 1в.
К чему вела такая теоретическая концепция? Прежде всего
вырабатывалось предубеждение против тех сторон реального социалистического
развития и их трезвого теоретического анализа, которые относились к
числу «родимых пятен» старого, к «пережиткам капитализма». Именно
здесь лежат идейные истоки всех тех теоретических заблуждений,
которые будучи последовательно проведенными, в конце концов
заблокировали развитие научного обществознания, закрыли для теории (прежде
всего экономической) путь к постигающему познанию действительности и
тем лишили ее способности давать верные ответы на насущные вопросы
социалистического строительства.
Поясним и проиллюстрируем эту мысль. В самом деле, если
коммунизм основан на единой общенародной собственности, то, следовательно,
нужно не поддерживать, а устранять (путем всемерного развития
обобществления, проще — огосударствления) колхозно-кооперативную
собственность и связанные с ней экономические формы. В сложной ситуации,
когда жизнь настоятельно требовала более полно и последовательно
использовать экономические и социальные резервы кооперации и
связанного с колхозно-кооперативной собственностью приусадебного хозяйства для
возможно более быстрого наращивания производства продовольствия,
14 П о к р ы т а н А. К. Производственные отношения п экономические законы
социализма. М., 1971, с. 39.
15 «Экономическое учение В. И. Ленина и современность». Мм 1971, с. 39.
16 Глезерман Г. Е. Противоречия ири социализме.—«Проблемы мира и
социализма», 1972, Xi 3, с. С9.
22

улучшения обеспечения населения продуктами питания, развертывалась
кампания теоретического развенчания социалистической кооперации и
прежде всего колхозов, множились попытки изобразить
колхозно-кооперативную собственность второсортной (в сравнении с государственной),
якобы уже исторически изжившей себя.
Так, в конце 50-х годов, развивая сталинские идеи, нацеленные на
огосударствление колхозного строя, Н. А. Цаголов вопреки азбучным
истинам марксизма утверждал, будто «никаких доказательств
необходимости существования кооперативно-колхозной собственности... никто не
привел, да и привести их невозможно» 17. Конечно, сегодня можно сказать,
что не стоит цитировать работы давно минувших лет. И с этим можно
было бы согласиться, если бы приведенный тезис не фигурировал в
качестве теоретической предпосылки исследования «трансформации
колхозной формы в общенародную» в работе 1981 г.
Отождествляя свою собственную точку зрения с «научной,
марксистской теорией социализма», авторы этой книги делают вывод, что
«именно в развитии и укреплении позиции общенародной собственности, а не в
развитии кооперативной собственности содержится генеральная
тенденция усиления социально-экономического равенства членов общества» 18.
Еще один сторонник ускоренного огосударствления
колхозно-кооперативной собственности уже совсем недавно обосновывал свою позицию все
той же необходимостью дальнейшего «прогрессирующего
обобществления», ведущего к преодолению кооперативов. «Именно прогрессирующее
обобществление,— писал Р. И. Косолапов в 1985 г.,— выступает гарантом
от восстановления частнособственнических порядков и вместе с тем
фундаментальной предпосылкой повсеместного глубокого внедрения
коллективистских, общекоммунистических начал. Любой иной взгляд на
вещи, как его стилистически ни оформляй, не соответствует марксистской
концепции общественного прогресса при социализме, данным
современной науки» 19.
Руководствуясь этой позицией, Р. И. Косолапов считал, что подобные
формы хозяйствования «служат своего рода подспорьем и утрачивают
свое значение» 20.
То, что происходило в советском сельском хозяйстве в 60—70-е годы,
убедительно свидетельствует о том, что приведенные теоретические
рассуждения отнюдь не оставались одними рассуждениями. Именно в те
годы набирала силу кампания «свертывания» колхозов, их слияния,
поглощения совхозами: из 95 тыс. колхозов, существовавших после войны,
к настоящему времени осталось только около 20 тыс. Параллельно
развенчивалось и приусадебное хозяйство, как якобы обеспечивающее
домогательства «частника».
Но, может быть, все это способствовало росту сельскохозяйственного
производства? Думаю, что для подавляющей части советских людей,
сталкивающихся и сегодня с продовольственными трудностями, ответ на этот
вопрос предельно ясен. И все же, учитывая тех, кто никак не поймет,
почему «вдруг» появилась Продовольственная программа, кто ратовал и
ратует за «прогрессирующее обобществление», видимо, рассчитывая на
неведомые другим возможности решения продовольственной проблемы,
напомним следующее.
Во-первых, сближение и сращение в единых организационных
единицах двух форм общественной собственности было (в той мере, в какой
оно осуществлялось) процессом, подрывавшим экономические устои со-
17 Цпт. по: «Антп-Дюринг Фридриха Энгельса и актуальные проблемы
политической экономии». М., 1981, с. 157.
18 Там же.
19 Косолапов Р. И. Актуальные вопросы концепции развитого социализма.—
«Социологические исследования», 1985, № 2, с. 15.
20 Т а м же, с. 17.
23

циалистического общества и демократические формы управления, ибо
но своему существу оно означало переход от недостаточного
использования принципов хозяйственного расчета и неполного самофинансирования
к неограниченным бюджетным ассигнованиям, от недостаточной
экономической самостоятельности к полному ее отсутствию, от элементов
самоуправления к усилению бюрократических методов руководства. «Если
такое администрирование,— говорится в одной из специальных книг,—
было неправомерным применительно к совхозам, то по отношению к
колхозам оно выглядело как стремление перепрыгнуть через объективно
необходимые ступени развития колхозного крестьянства» 21.
Во-вторых желание превратить колхозы в
«последовательно-социалистические по типу общенародные предприятия» означало нечто большее,
чем просто попытку «обидеть колхозы». Ведь колхозы не являлись и не
являются формой хозяйства, служащей лишь «подспорьем»,
утрачивающим «свое значение». Ведь при выращивании таких весьма важных для
жизни страны культур, как хлопчатник, сахарная свекла, картофель и
другие, рентабельность производства в совхозах длительное время
оказывалась ниже, чем в колхозах. Так, в 1976—1980 гг. один центнер
картофеля в колхозах стоил 7,8 рубля, а в совхозах — 11,4 рубля, т. е. почти
на 40% дороже 22.
В-третьих, предложения вместе с колхозно-кооперативной
собственностью свернуть, ограничить приусадебное или личное подсобное
хозяйство на том основании, что они выступают как специфическая остаточная
форма мелкого производства, которой отчасти присущ частный
характер — в той мере, в какой произведенный продукт обретает форму
товара — это не просто личное заблуждение M. Н. Руткевича, воспроизводящее
давно раскритикованную в советской науке ошибочную точку зрения о
социально-экономической природе личного подсобного хозяйства. Это
вместе с тем социальная позиция, которая во имя личных пристрастий,
готова пренебречь этой формой хозяйствования, играющей существенную
роль в жизни страны. Достаточно напомнить, что волюнтаристские меры,
приведшие в свое время к сокращению числа подсобных хозяйств,
нанесли большой экономический ущерб советскому народному хозяйству,
лишив его примерно 30—40% сельскохозяйственной продукции23.
Таков один из примеров того, как, опираясь на ошибочную трактовку
природы социализма, усматривая в ней противоборство «зримых ростков
коммунизма» и «пережитков капитализма», обрушивались на жизненно
важные формы социалистического хозяйствования, ошибочно выдавая их
за «родимые пятна старого общества». Но на этом не останавливались.
В самом деле, если отрицалась социалистическая природа существующих
товарно-денежных отношений, их имманентность социализму, если
считалось, что это — «родимые пятна капитализма», или его пережитки,
то естественно, против них возникало и укоренялось предубеждение.
А разве могло быть иначе? Не строить же коммунизм с помощью
«пережитков капитализма»! В такой обстановке деление экономистов на «то-
варпиков» и «аптитоварпиков» обретало идеологический подтекст и
практический смысл.
И действительно, в конкретных условиях того времени, когда
исчерпывались экстенсивные факторы роста экономики и утрачивалась
стимулирующая роль прежних форм хозяйствования, когда резко обострилась
потребность в совершенствовании различных сторон экономического
механизма, возник и быстро укрепился идеологический предрассудок,
согласно которому «в любом изменении хозяйственного механизма усмат-
21 «Советское крестьянство и село на этапе развитого социализма». М., 1985, с. 38.
22 См. Переверзев И. Н. Интенсификация производства и социальное
развитие села. М., 1982, с. 16, 26.
23 См. Степанян Ц. А. Диалектика становления коммунистической формации.
М., 1985, с. 160.
24

ривают чуть лп не отступление от принципов социализма» 2\ Этим
идеологическим пугалом пользовались весьма искусно, охраняя не
столько прочность социализма, сколько незыблемость устоявшихся,
привычных, хотя и все более устаревавших, превращающихся в тормоз
элементов хозяйственного механизма.
Когда поступательный рост экономики сделал невозможным прежние
формы централизованного руководства народным хозяйством, когда
стала очевидной и оправданной замена части директивных показателей
экономическими нормативами, на связанные с этим научные
предложения был тут же наклеен идеологический ярлык, что это —
отступничество, «отход от принципов планового руководства» 25. Широко пуская в
ход это идеологическое оружие, отстаивали не действительно
принципиально важное для социализма плановое руководство, а лишь прежнюю
систему такого руководства, весьма привычную и удобную, несмотря на
то, что она уже не давала прежних результатов и вела к постепенной
утрате всякого планового контроля за экономическим развитием.
В обстановке, когда многократное умножение экономического
потенциала страны, изменение технической вооруженности предприятий,
умножение их связей, рост культуры и самосознания коллективов
трудящихся все больше исключали возможность прежнего дирижирования
экономическим развитием из одного центра, требовали усиления
самостоятельности предприятий и объединений, разумные попытки обосновать
расширение прав и обязанностей трудовых коллективов, на деле повысить
их роль зачастую объявлялись проявлением анархо-синдикализма.
Конечно же, никто не признавался в том, что под видом действительной и
мнимой борьбы с противниками социализма отстаивается прежнее, пусть
устаревшее, но привычное распределение прав и обязанностей в
обществе, прежняя структура его политической системы, сохранение властных
функций за теми, кому они принадлежали и раньше. Никто не хотел
сознаться, что на деле встречалась в штыки, приравнивалась к
анархо-синдикализму назревшая для экономики проблема усиления
«самостоятельности, инициативы и ответственности объединений и предприятий,
повышения их роли как социалистических товаропроизводителей» 2в.
В атмосфере идеологического запугивания и самозапугивания сами
понятия «социалистические товаропроизводители», «социалистическое
товарное производство» расценивались не иначе, как результат
«проникновения» чуждых марксизму концепций «рыночного социализма», а идея
самоуправления масс объявлялась чуть ли не измышлением
ревизионизма.
В обстановке, когда переход экономики на интенсивный путь развития
требовал широкого использования экономических форм контроля за мерой
труда и мерой потребления, строгого воплощения в жизнь
социалистического принципа распределения по труду, всемерного использования в
этих целях механизма товарно-денежных отношений, пытались
дискредитировать материальное экономическое стимулирование труда на
основании его якобы несоциалистического происхождения и возможных
негативных последствий его использования для социализма.
Если «непримиримая борьба» против «пережитков капитализма» вела
к недооценке многих жизненных факторов экономического роста, то
«безоглядная симпатия» к элементам «незрелого коммунизма», к «зримым
росткам коммунизма» порождала иллюзорное восприятие
действительности.
Это хорошо видно на попытках постановки проблемы становления
непосредственно-общественного характера труда при социализме. Как
известно, имея в виду первую фазу нового общества, К. Маркс писал, что
24 «Материалы XXVII съезда Коммунистической партии Советского Союза», с. 39.
25 Там же.
26 Там же.
25

здесь «индивидуальный труд уже не окольным путем, а непосредственно
существует как составная часть совокупного труда» ". Однако вместо
скрупулезного анализа возможностей, условий и этапов становления
непосредственно-общественного труда некоторыми учеными была взята на
вооружение догма, согласно которой уже само наличие общественной
собственности и государственный план или один плановый характер
социалистической экономики якобы снимают проблему абстрактного и
конкретного труда при социализме, предопределяют, что чуть ли не всякий
труд в этом обществе с самого начала является
непосредственно-общественным, необходимым.
Не здесь ли лежала одна из главных ошибок 60—70-х годов, не эта
ли догма была одной из важнейших среди тех, которые «обосновывали»
сверхцентралистские тенденции?
Ведь если только благодаря централизованному учету и планированию
конкретный труд в обществе обретает социалистическое качество, значит
надо, чтобы любой вид производимой продукции и необходимый для этого
конкретный труд был обязательно предусмотрен централизованным
планированием. И напротив, если централизованное планирование в Москве
предусмотрело производство на Сахалине 100 тыс. ведер, то даже в том
случае, если окажется, что половина этих Бедер никому не нужна, что
они лишь занимают место на складах, то и в этом случае следует
считать, что на их производство затрачен непосредственно-общественный,
необходимый труд... Перевозится сырье, расходуется энергия,
транжирятся трудовые ресурсы, миллионы и миллиарды народных рублей тратятся
ппустую, но поборники догмы под видом политической экономии
социализма отстаивают заученные, но не понятые формулы.
Когда речь идет о вскрытии причин теоретических ошибок, об
анализе обстановки, их породившей, то эти причины неверно сводить только к
идейным истокам, не касаясь при этом их социальных корней. Анализ
этих последних не простое дело. Чтобы верно подойти к этому вопросу,
важно прежде всего определить: нет ли внутренней логики в
допускавшихся теоретических заблуждениях, нет ли в их развитии и связи
определенной логики, последовательности, за которой могла бы скрываться
какая-то общая тенденция, а может быть, и определенный устойчивый
интерес. Если бы вдруг оказалось, что подобная логика имеет место, то в
этом случае было бы крайне важно найти и эту общую тенденцию,
питающую подобно роднику все ошибочные трактовки, и тот устойчивый
интерес, который скрывается за этой тенденцией и которому она служит.
Если с этих позиций подойти к тем теоретическим ошибкам, которые
были подвергнуты справедливой критике на XXVII съезде партии,
то даже невооруженным глазом видно, что все эти ошибки идут в одном
концептуальном русле, в одном направлении: все они связаны вовсе не
с переоценкой роли «частника», приусадебного хозяйства и мелкого
индивидуального производства вообще, не с гипертрофированной верой в
товарно-денежные отношения и механизмы стихийного регулирования
производства на основе закона стоимости, не с переоценкой роли местной
инициативы и демократии и соответственно недооценкой значения
централизма, а как раз наоборот. Другими словами, все теоретические
ошибки, подвергнутые критике XXVII съездом КПСС, идут в общем и целом
но линии идеологической защиты крайностей централизма, а точнее в
русле теоретического обоснования и идейной защиты бюрократического
централизма, а сами раскритикованные съездом концепции как раз и
составляют теоретическое кредо современной «социалистической»
бюрократии. Разумеется, дело заключается вовсе не в том, будто каждый
реальный бюрократ понимает и сознает, что именно в совокупности
названных идей заключается" «его» идеология, и не в том, что кто-то спе-
27 Маркс К. п Э н г е л ь с Ф. Соч., т. 19, с. 18.
26

циально разработал, «согласовал» и распространил это теоретическое
кредо бюрократии. Нет, оно сложилось само собой как естественный
продукт ее (бюрократии) повседневной жизнедеятельности, как сумма
постоянно поддерживаемых ею взглядов, связанных с существом ее
профессиональных и социальных устремлений, как тот комплекс идей,
за рамки которого, как правило, не выходит ее повседневная практика.
Этой социальной связью определяется и содержание и форма
рассмотренных теоретических ошибок и предрассудков, а также степень их
прочности в советском обществоведении.
Таково в главных чертах отрицательное теоретическое и социально-
практическое наследие прошедшего двадцатилетия, оказавшегося во
многом периодом застойных явлений и деформаций не только в реальной
жизни, но и в сфере теории и идеологии.
3. Критика XXVII съездом КПСС теоретических догм и
предубеждений
Было бы неверно думать, будто только с XXVII съезда КПСС
начинается критика названных теоретических ошибок, что раньше — в 70-е
годы — не оказывалось никакого противодействия этим ошибочным
концепциям и идеологическим догмам.
В 1972 г. Л. И. Абалкин, критикуя трактовку социализма как
переходного состояния общества, не имеющего якобы собственной основы,
писал: «Ошибочность этой позиции связана с тем, что специфика
социализма выводится из соединения общих основ коммунистической формации
и «родимых пятен» старого общества. При таком подходе социализм,
его экономические отношения лишаются собственного содержания,
снимается проблема специфических экономических законов социализма» 28.
В 1978 г. в одном из теоретических докладов Института экономики
мировой социалистической системы по поводу трактовки социализма как
симбиоза «незрелого коммунизма» с «родимыми пятнами капитализма»
говорилось: «Вред подобной трактовки состоял не только в том, что она,
совершенно неоправданно ссылаясь на К. Маркса, Ф. Энгельса и
В. И. Ленина, искажала их взгляды, но и в том, что именно с таких
позиций делались практические рекомендации, направленные на
«свертывание», «ликвидацию» тех явлений (товарно-денежные отношения,
рынок, кооперативная форма собственности, хозрасчет и т. д.), которые
объявлялись «родимыми пятнами капитализма», хотя в действительности
представляли собой существенную часть самого социализма» 29.
Можно смело утверждать, что одним из важных теоретических
завоеваний периода, связанного с концепцией развитого социализма, явился
вывод о социализме как строе, развивающемся на собственной основе,
принципиально отличающейся от основ капитализма и нетождественной
основам коммунизма. Уже в 70-е годы во многих работах советских
авторов проводится тезис, что с созданием основ социализма, завершением
переходного периода и вступлением в социалистическую фазу новое
общество обретает свою собственную — социалистическую основу. Отвергая
трактовку природы социализма как «переходного состояния»,
сочетающего разнородные элементы, пробивает себе дорогу мысль, что
социализм — это качественно определенное состояние общества, имеющее
устойчивую «хозяйственную базу» 30. Иначе говоря, в советском
обществоведении с того времени широко утверждается следующий правильный
28 Абалкин Л. И. Социалистическая стадия развития коммунистического
способа производства и ее этапы.— «Известия АН СССР. Серия экономическая», 1972, № 2,
с. 77.
29 Бутеико А. П. Концепция развитого социализма, ее формирование и
сущность. М., 1978, с. 59.
30 См. ЛенинБ, И. Полы. собр. соч., т. 43, с. 385.
27

и сегодня вывод: социализм — это вовсе не временное сочетание черт
непрелого коммунизма и «родимых пятен капитализма», а общественный
строй, характеризующийся едиными по своей социальной сущности
чертами, признаками, принципами. Основой его структуры являются не
собственно коммунистические, а социалистические общественные отпошения
с их специфическими элементами, принципами и закономерностями.
Социальная природа всех элементов пового общества не двойственна, а
едина: социалистическими по своей природе являются и общенародная и
кооперативная собственность на средства производства, классовая
структура общества и составляющие ее классы, планомерное государственное
руководство экономикой и социалистическое товарное производство со
всей системой товарно-денежных отношений.
Все потенциальные возможности социализма обусловлены именно этой
его социально-экономической природой, они заложены в его собственной
основе, а совершенствование социализма заключается как раз в
дальнейшем развитии этой основы, во все более полном раскрытии ее
возможностей и преимуществ. Отмечая это обстоятельство на X съезде ПОРП,
М. С. Горбачев говорил: «Стремительный рост производства, науки,
техники, культуры, само развитие человеческой личности предъявляет новые
требования к организации общества. В повестку дня встает вопрос о
постоянном обновлении социализма на собственной основе» 31.
Постоянное обновление социализма на собственной основе, т. е. на
основе всей совокупности присущих новому строю социалистических
общественных отношений и составляет суть совершенствования социализма,
его продвижения к коммунизму. Поскольку, согласно этим
представлениям, социализм характеризуется едиными по своей социальной
сущности чертами, признаками и принципами, возникает вопрос: означает ли
это, что все элементы социалистических производственных отношений
имеют одинаковое происхождение и характер, играют одинаковую роль
и имеют общую историческую судьбу? Нет, не означает! XXVII съезд
КПСС, отвергнув ошибочную трактовку социально-экономической
природы социализма как симбиоза «зримых ростков коммунизма» и
«пережитков капитализма», подтвердив, что социализм имеет собственную основу
развития, вместе с тем подчеркнул, что в социально-экономической
структуре социализма есть элементы, характерные только для социализма,
и элементы, общие для обеих фаз коммунистической формации. Но в
противоположность прежним трактовкам продвижения к коммунизму,
согласно которым такое продвижение предполагало свертывапие,
устранение всего того, что зачислялось в разряд «родимых пятен старого
общества», съезд исходил из того, что в ходе совершенствования социализма
изменяются все элементы нового общества, раскрывая его возможности
и преимущества, но особое значение при этом имеет укрепление
общекоммунистических начал. «Социализм и коммунизм,— говорится в
Программе КПСС,— являются двумя последовательными фазами единой
коммунистической формации. Между ними нет резкой грани: развитие
социализма, все более полное раскрытие его возможностей и преимуществ,
укрепление присущих ему общекоммунистических начал и означает
действительное движение общества к коммунизму» 32.
Важным теоретическим завоеванием XXVII съезда, непосредственно
связанным с проблематикой совершенствования социализма, является
сформулированное им попимапие основного противоречия социализма.
В борьбе с ошибочной трактовкой основного противоречия социализма
как противоречия впутри общественных отношений нового строя (а
именно противоречия между «зримыми ростками коммунизма» и
«пережитками капитализма») уже в начале 80-х годов было выдвинуто понимапие,
3i «Правда», 1.VII. 1986.
32 «Материалы XXVII съезда Коммунистической партии Советского Союза», с. 138.
28

согласно которому основным противоречием социализма является
противоречие социалистического способа производства — между растущими
производительными силами и существующей в обществе реальной
системой социалистических производственных отношений. Это, разумеется,
не отрицает наличия противоречий и внутри производительных сил и
внутри всей системы производственных, общественных отношений.
XXVII съезд КПСС уделил противоречию между производительными
силами и производственными отношениями, его обострению в советском
обществе первостепенное внимание. Были вскрыты принципиальные
ошибки и упущения в этом ключевом для развития социализма вопросе.
Но это большая проблема, заслуживающая особого рассмотрения в
специальной статье, и обсуждать ее скороговоркой было бы неверно.
Завершая рассмотрение темы о социально-экономической природе
социализма, хочу сделать следующий общий вывод. Рассмотренное выше
ошибочное понимание природы социализма в той или иной форме все
еще имеет хождение в советском обществоведении. Именно оно, а
главное, связанные с ним предубеждения и идеологические табу блокируют
развитие советского обществоведения, стопорят развитие теории и
практики. Подвергнутое острой критике па XXVII съезде, оно еще не сдало
своих позиций, и задача советских обществоведов, всего советского
обществоведения — глубоко осознать сложившуюся ситуацию и внести свой
вклад в преодоление догм и предрассудков, доставшихся нам в наследство
от предшествующего двадцатилетия.

Социалистическое соревнование:
опыт, проблемы, перспективы
в. г. смольков
Массовой формой социальной активности трудящихся, включающей
почти все главные показатели трудовой деятельности, является
социалистическое соревнование. Это важнейшая сфера развертывания
творчества трудящихся, один из основных способов самоутверждения и
общественного признания личности.
Соревнование развивается не только в сфере материального
производства, но и в непроизводственной сфере — на предприятиях торговли
и бытового обслуживания, в области науки, культуры, образования,
здравоохранения и в органах управления.
Влияние соревнования на хозяйственную практику стало столь
заметным, что нашло свое отражение в новой Конституции СССР и Законе о
трудовых коллективах. «Опираясь на творческую активность
трудящихся, социалистическое соревнование, достижения научно-технического
прогресса, совершенствуя формы и методы руководства экономикой,—
говорится в 15-й статье Основного Закона нашей страны,— государство
обеспечивает рост производительности труда, повышение эффективности
производства и качества работы, динамичное, планомерное и
пропорциональное развитие народного хозяйства» *. Введение специальных статей
о соревновании в Конституцию СССР и Закон о трудовых коллективах
подвело под него юридическую базу, определило права и обязанности
коллективов, должностных лиц в вопросах организации соревнования.
Созидательный потенциал соревнования должен проявиться особенно
мощно в современных условиях ускорения социально-экономического
развития страны: всеобъемлющий процесс перестройки, конечно же,
затронет все факторы, способствующие его активизации. Однако
возможности соревнования используются еще слабо. Действующие здесь
ориентиры, формы и критерии сложились преимущественно в условиях
экстенсивного развития экономики. Поэтому многое уже устарело, утратило
свою стимулирующую роль, а кое в чем превратилось и в тормоз.
Зачастую соревнование идет как бы само по себе, в отрыве от
общенародных усилий по переводу экономики на интенсивные рельсы, ускорению
научно-технического прогресса, перестройке хозяйственного механизма,
широкому внедрению коллективных форм организации труда. Усилия
многих соревнующихся направлены на обеспечение главным образом
количественных показателей, достижение промежуточных результатов.
Еще немало выдуманных в кабинетах починов, громких рапортов при
1 «Конституция (Основной Закон) Союза Советских Социалистических
Республик». М., 1977, с. IL
30

весьма скромных успехах. Формализм в организации соревнования
приводит к тому, что во многих коллективах ему приходится выполнять, по
существу, компенсационную роль, т. е. восполнять недостатки и промахи
хозяйственной деятельности. Это не способствует повышению уровня
трудового состязания, обесценивает накопленные традиции, что не
содействует росту его притягательности в глазах трудящихся.
Стратегия ускорения имманентно включает в себя рациональную
перестройку содержания и форм соревнования. «Если мы не сможем
поднять на новый, несравненно более высокий уровень соревнование
производственное, экономическое, состязательность в области науки,
художественпого творчества,— подчеркивалось в Политическом докладе
ЦК КПСС XXVII съезду партии,— мы не сумеем решить и задач
ускорения социально-экономического прогресса страны» 2.
В первом году двенадцатой пятилетки перестройка соревнования уже
началась. Меняются его ориентиры, видоизменяются формы, которые
более соответствуют поставленным пятилеткой задачам: обеспечить
сравнимость, единство отраслевых и территориальных требований к
соревнующимся и т. п. Однако сделаны лишь первые, весьма скромные
шаги. Соревнованию по-прежнему недостает четкой ориентации на
качественные факторы развития. Важно вдохнуть в соревнование новую
жизнь, по-новому, свежим взглядом посмотреть на многие его стороны,
отказаться от устаревших подходов и методов.
1. Природа социалистического соревнования
Решающая роль в возникновении и развитии социалистического
соревнования принадлежит социалистической собственности и основанной
на ней социалистической кооперации труда. Основное и главное в
социалистической собственности — коллективизм, сотрудничество и
взаимопомощь в процессе труда. Эта сущность общественной собственности и
составляет важнейшую черту социалистического соревнования. В
противоположность капиталистическому хозяйству, где господствующей формой
обмена деятельностью является обмен овеществленным, мертвым трудом
в процессе рыночной конкуренции, социалистическое хозяйство — и это
лежит в самой природе социалистического соревнования — предполагает
широкий обмен живым опытом работы, коллективизм, сотрудничество и
взаимопомощь.
Характерной чертой социалистического соревнования как
своеобразной формы отношений сотрудничества и взаимопомощи является также
и то, что они, эти отношения, преломляются через призму
состязательности. Это основной критерий для вычленения отношений
социалистического соревнования из других коллективистских форм социалистических
общественных отношений.
Известно, что В. И. Ленин обращал внимание на то, чтобы трудовые
коллективы «выступили, соревнуя друг с другом, как практические
организаторы учета и контроля за трудом и за распределением
продуктов» 3. Эти ленинские указания в свое время легли в основу организации
соревнования и дали огромный эффект. Но в последние годы такие
действенные формы, как личные и коллективные вызовы на соревнование,
конкурсы профессионального мастерства, постепенно свертывались. Тем
самым выхолащивалась сама живая душа соревнования: фактическая
трудовая состязательность, его боевитость, без которых человек не
может со всей полнотой раскрыть свое мастерство и сноровку. «По правде
сказать, — пишет рабочий Минского тракторного завода О. Тверин, — я не
знаю, с кем я соревнуюсь, хотя и имею обязательство. А хотелось бы
2 «Материалы XXVII съезда Коммунистической партии Советского Союза». М.,
1986, с. 51.
3 Л е н и н В. И. Поли. собр. соч., т. 35, с 203.
31

по-настоящему посостязаться с кем-то, чтобы сегодня он обогнал меня,
завтра я вышел вперед. Один внедрил новинку, другой стремился бы не
отстать. Чтобы жарко было нам обоим» \ «Наша заводская
организациям—продолжает работник Иркутского завода тяжелого
машиностроения им. В. Куйбышева К. Козлов,— предстазляется мне бегуном,
который бежит в одиночку, не только не чувствуя локтей соперников,
по даже не видя их спин» 5.
Среди разрабатываемых партией мер, направленных на улучшение
организации соревнования, важное место сейчас отводится тому, чтобы
придать соревнованию характер здоровой трудовой состязательности,
возродить в полном объеме договора на соревнование.
Следует подчеркнуть, что состязательность в соревновании действует
в органическом единстве с взаимопомощью, а стремление к опережению
других — с подтягиванием отстающих до уровня передовых. Ни один из
этих двух признаков, взятый в отдельности, не может в полной мере
охарактеризовать соревнование. Их нельзя ни разрывать, ни
противопоставлять один другому Недооценка или игнорирование, скажем,
состязательности и преувеличение взаимопомощи может вызвать нежелание
со стороны работников прилагать личные усилия к развитию своей
способности к труду, расчет лишь на помощь со стороны, породить
иждивенческие настроения. Не мепыпий вред может принести и
преувеличение роли соперничества в ущерб сотрудничеству и взаимопомощи. Это
будет стимулировать индивидуализм, нездоровую погоню за личным
успехом за счет интересов других.
Основной смысл, пафос социалистического соревнования — это
созидание. Гуманистическая его сущпость заключается в том, что оно
направлено на строительство нового общества, на всестороннее развитие
личности, на создание благоприятных условий для творческого труда.
Если конкуренция антагонистична по своей сути, разрушительна по
результатам и стихийна по форме, то отношения социалистического
соревнования — неантагонистичны по сути, созидательны но результатам и
сознательно используются. В социалистическом соревновании
обнаруживаются такие источники и движущие силы развития общества, которые
оказываются неизмеримо более эффективными, чем антагонистическая
борьба и погоня за наживой, частное предпринимательство и свободная
конкуренция.
Вхместе с тем рутипа и формализм в организации социалистического
соревнования уменьшают его эффективность как ускорителя социально-
экономического прогресса, поэтому приведение форм соревнования в
соответствие с насущными задачами ускорения — неотложная задача.
2. Действенный рычаг экономического ускорения
Выделяют три основные функции социалистического соревнования:
экономическую, социальную и воспитательную. Экономическая функция
связана с решением задач, возникающих непосредственно в процессе
развития общественного производства, и направлена на повышение его
эффективности. Главенствующее место экономической функции
соревнования определяется тем, что сфера ее приложения — процессы
достижения эффективности производства, качества работ являются узловыми,
ключевыми, определяющими процессами развития всех сфер
общественной жизни. Поэтому на всех этапах развития нашего общества
соревнование выступало прежде всего в качестве могучего рычага подъема
материального производства, действенного метода экономического
строительства.
4 «Социалистическое соревнование», 1985, № 3, с. 32.
5 Т а м ж е, с. 35.
32

Свое определяющее место экономическая функция соревнования
полностью сохраняет и сегодня, хотя, конечно, значительно возросла роль и
других его функций, в частности социальной. Важнейшая цель
соревнования, например, состоит в том, чтобы привлекать трудящихся к
управлению производством, поднимать менее развитые в социальном
отношении трудовые коллективы до уровня передовых. Вместе с тем
соревнование выступает как важнейший воспитательный фактор. Оно способствует
всестороннему развитию личности, направлено на воспитание людей в
духе коммунистической нравственности.
Все функции соревнования действуют вместе, тесно взаимодействуя,
усиливая или ослабляя друг друга. Например, чем успешнее действуют
социальные и воспитательные функции соревнования, тем более
значительной становится его роль в £фере экономики. Взаимозависимость
функций соревнования становится все более необходимой в современных
условиях, когда значительно усилилась взаимосвязь всех сторон
социалистического общества. Из этого следует важный вывод, что в
организации соревнования необходимо соблюдать комплексный подход, учитывать
неразрывное единство и взаимодействие всех его функций.
Цели, формы и критерии соревнования не есть что-то застывшее, раз
навсегда данное. Они меняются в зависимости от уровня материальной и
духовной зрелости общества. Ныне главные цели соревнования
сформулированы в постановлении ЦК КПСС, Совета Министров СССР, ВЦСПС
и ЦК ВЛКСМ «О Всесоюзном социалистическом соревновании за
успешное выполнение заданий двенадцатой пятилетки». Они заключаются в
коренном повышении производительности труда, качества продукции,
экономии всех видов ресурсов, безусловном выполнении договорных
обязательств, укреплении трудовой дисциплины. Продукция мирового
класса, ее высокое качество и надежность — вот сегодняшние ориентиры
соревнования 6. Центр внимания переносится с количественных
показателей на качество и эффективность, с промежуточных — на конечные
результаты. Важно перестроить соревнование в соответствии с этими
целями и требованиями. Опыт лучших убеждает: там, где трудовое
состязание тесно увязывается с повыми ориентирами, неизмеримо возрастает
его влияние на жизнь и дела коллективов.
На старте двенадцатой пятилетки родились ценные инициативы,
характеризующие постепенный поворот соревнования в этом направлении.
Передовые коллективы, например, ставят задачу получить весь прирост
объемов производства за счет технического прогресса, максимальной
загрузки оборудования, без увеличения расхода сырья и материалов,
численности работающих. Сотни тысяч тружеников обязались к 70-летию
Великого Октября выполнить план двух лет пятилетки по росту
производительности труда при высоком качестве продукции. Именно такой
подход в соревновании сейчас особенно необходим.
Широкого распространения заслуживает опыт тех предприятий,
которые не просто повышают производительность труда, а достигают но
этому показателю наивысшего в отрасли уровня, приближаются или
достигли мировых показателей. «Ориентация на превышение мировых
достижений,— подчеркнул М. С. Горбачев, выступая на встрече с
трудящимися города Тольятти,— должна, как говорится, войти в плоть и кровь
всех трудовых коллективов, всех хозяйственных органов. Это должно
стать принципом нашей работы, одной из важнейших целей
социалистического соревнования» 7.
Коллективы ряда машиностроительных предприятий Новосибирской,
Свердловской, Харьковской областей обязались в двенадцатой пятилетке
полностью перейти на выпуск основной продукции, превосходящей по
6 См. «Правда», 22.VI.1986.
7 Горбачев М. С. Быстрее перестраиваться, действовать по-новому. Речь на
встрече с трудящимися города Тольятти, 8 апреля 1986 г. М., 1986, с. 21.
33

техническому уровню и качеству лучшие отечественные п мировые
образцы. Такая ориентация участников соревнования предусматривает
подробную их информированность о новейших достижениях и
тенденциях развития науки и техники в стране и за рубежом.
Действенным средством в повышении качества продукции и
доведения его до уровпя мировых образцов является госприемка, которая
должна стимулировать эффективность и социалистического соревнования.
XXVII съезд КПСС потребовал максимально интенсифицировать
науку, активнее развивать соревнование во всех се звеньях —
академической, отраслевой и заводской. Основные ориентиры соревнования —
создание технических устройств новых поколений, эффективных
технологических и конструкторских решений, высокопродуктивных сортов
сельскохозяйственных культур и пород животпых, достижение в этих
областях передовых позиций в мире, сокращение сроков внедрения
разработок в производство.
Важное условие успешного решения задач в области
научно-технического поиска — соревнование идей на разных уровнях. «Партия,—
говорится в Программе КПСС, — поддерживает смелый поиск, соревнование
идей и направлений в науке, плодотворные дискуссии» 8.
Состязательность в области науки призвана активизировать ученых на поиск новых
решений, обеспечить выбор наиболее эффективных путей их реализации,
устранить «монополизм» отдельных научных организаций.
Практика показала, что монополия в науке тормозит технический
прогресс. В подобной ситуации потребителю не из чего выбирать. Он
вынужден брать то, что дают. Более того, организация-«монополист»
постепенно отказывается от активного поиска новых решений и живет по
правилу: не устраивает моя продукция — сделай сам. В такой обстановке
воспитываются «ленивые мозги», гаснет научно-техническая инициатива.
Проведение же крупных поисковых научно-исследовательских работ,
а также проектных, конструкторских и технологических разработок
несколькими организациями, идущими различными путями, позволяет уже
на ранних стадиях выбирать лучшие научные, технические и
экономические решения.
Большую роль в ускорении технического прогресса призваны сыграть
инженерно-технические работники. Именно они прежде всего являются
проводниками технической политики партии, могут в силу своей
специальной подготовки видеть задачи технического прогресса в перспективе,
самым активным образом участвовать в их решении и своим личным
примером вдохновлять творческую активность рабочих и крестьян.
Между тем потенциал инженерно-технических работников пока
используется лишь на треть. Это недопустимая роскошь. Эксперименты на ряде
объединений Ленинграда, Новосибирска, Ульяновска показали огромные
резервы инженерных служб в ускорении технического прогресса.
Многолетняя практика показала высокую эффективность
соревнования среди специалистов на основе личных и коллективных творческих
планов. Основным содержанием таких планов являются мероприятия,
способствующие ускорению научно-технического прогресса. Творческий
план — комплексный документ, характеризующий производственную и
общественную деятельность специалиста, и он рассматривается как
основной документ, определяющий его участие в соревновании.
В ряду приоритетных целей соревнования — рациональное
использование трудовых, материальных и финансовых ресурсов. В соревновании
сейчас побеждает тот, кто лучше других экономит металл, топливо, лес,
электроэнергию, кто бережет народное добро.
• «Материалы XXVII съезда Коммунистической партии Советского Союза»,
с 168.
34

Передовые коллективы поддержали предложения рабочих,
колхозников, решивших принять на социалистическую сохранность автомобили,
тракторы, экскаваторы, другую высокопроизводительную технику и
значительно повысить ресурс ее работы за счет увеличения межремонтных
сроков службы. Многие предприятия активно берут на вооружение опыт
работы трудовых коллективов Украины по эффективному использованию
вторичных ресурсов. Более 200 крупных предприятий индустрии по
примеру АвтоВАЗа и Сумского научио-производствепного объединения с
1987 г. переходят на принципы самофинансирования и самоокупаемости.
Учитывая прогрессивность этого направления, намечается его
последовательное распространение на всю промышленность.
Важнейшей экономической, социальной и нравственной проблемой
является вопрос о повышении качества. Плохое качество многих
изделий — одно из самых уязвимых мест нашей экономики, источник
трудностей и проблем. Например, из-за различных дефектов возвращается на
доработку каждый десятый трактор и каждая девятая
сельскохозяйственная машина. Расчеты показывают, что потери из-за низкого качества
выпускаемой продукции равнозначны снижению производительности
труда на 25%.
Соревнование за повышение качества продукции может быть
эффективным лишь при условии, если оно охватывает весь комплекс
предприятий, участвующих в производственном цикле. Именно на усиление
надежности, ответственности, взаимной помощи и направлено
соревнование смежных коллективов по принципу «Рабочей эстафеты». Его девиз:
«Цель — конечные результаты».
Эта форма трудового состязания способна к самому гибкому учету
конкретных условий производства — от соревнования коллективов в
рамках одного предприятия до соревнования смежников, реализующих
долговременные комплексные программы. Поэтому она становится основной
формой соревнования, что отвечает духу происходящей ныне
перестройки управления народным хозяйством, когда на всех его этапах делается
ставка на конечный результат, на объединение во имя этого усилий
различных отраслей, производств, служб, работников различных профессий,
науки и производства.
Соревнование смежников, зародившись внутри коллективов
предприятий, вышло за их пределы и приобрело межотраслевой характер.
Решение Продовольственной программы, например, предполагает соединение
усилий как в самом сельском хозяйстве, так и в обслуживающих его
отраслях промышленности, в системах заготовки, хранения, переработки и
торговли сельскохозяйственной продукцией.
Соревнование смежников прошло проверку временем и доказало свою
жизненность. Оно сыграло положительную роль при строительстве и
вводе в действие мощностей и объектов Саяно-Шушенской,
Красноярской, Нурекской, Усть-Илимской гидроэлектростанций, КамАЗа, «Атом-
маша». Немалый опыт в организации такого соревнования накоплен
тружениками Ленинградского транспортного узла, металлургами Украины
и Череповца, строителями магистральных газопроводов.
Не менее важным, чем экономический, является социальный аспект
соревнования смежников. Благодаря ему каждый производственник
проникается сознанием того, что он участпик общего дела, что от результатов
его труда зависит работа многих его коллег. Общее дело обретает для
каждого реальное, вполне конкретное выражение. Одно дело — просто
выплавить столько-то тонн стали, и другое — знать, что из этой
выплавленной тобой стали, будут созданы, к примеру, трактора или комбайны
таких-то марок. Соревнование смежников способствует перевороту в
мышлении от простейшей установки: «я обществу — свой труд, мне
общество—мою зарплату» —к более сознательной: «работая на общество, тем
самым я работаю и на себя».
35

Сегодня ориентир соревнования — не выполнение п перевыполнение
промежуточных показателей, а главным образом увеличение своего
вклада в высокий общий конечный результат. Поэтому в рамках
Всесоюзного социалистического соревнования с 1987 г. не будет организовано
соревнование за промежуточные результаты, выполнение отдельных
показателей, производство единичных видов продукции, а главное
внимание будет сосредоточено на выполнении количественных и
качественных показателей выпуска конечной продукции.
3. Социальные и воспитательные резервы соревнования
Успешная реализация экономических задач XII пятилетки
невозможна без решения социальных проблем. Между тем известная недооценка
социальных аспектов производства, быта, досуга приводила в прошлом
к снижению заинтересованности трудящихся в результатах труда,
ослаблению дисциплины и другим отрицательным явлениям. «Если
хозяйственные руководители,— подчеркнул М. С. Горбачев на совещании
актива Хабаровской краевой партийной организации 31 июля 1986 г.,—
забывают социальную сферу, ставят ее «в хвост», то тогда я прямо
говорю, что наши планы будут обречены. Самые новейшие фонды, гибкие и
роботизированные производства, обрабатывающие центры с ЧПУ и так
далее — все это будет мертво. Из этого надо делать выводы, немедленно
поправлять положение» 9. Это в полной мере относится и к
использованию социальных резервов соревнования.
Главная социальная функция трудового состязания заключается в
том, что оно важнейший фактор повышения активности рабочего класса.
С ним связана вся история соревнования. Именпо рабочий класс явился
инициатором и самым активным участником всех форм соревнования:
субботников, движения ударников и стахановцев, движения за
коммунистическое отношение к труду и др. В этом наиболее ярко проявлялась
его ведущая роль в социальном развитии нашего общества. С другой
стороны, соревнование всегда было и остается могучим средством
развития социальной активности самого рабочего класса.
Участие миллионов рабочих в социалистическом соревновании
усиливает в каждом из них чувство хозяина производства, ответственного за
научно обоснованное ведение дел в обществе. Проявляя заботу об общем
успехе, участвуя в улучшении организации труда, в совершенствовании
экономических и социальных показателей, вскрывая недостатки и борясь
за их преодоление, каждый рабочий может с полным правом сказать о
себе, что он на деле выполняет функции участника социального
управления.
Повышение культурно-технического уровня рабочих — важнейшая
цель соревнования. Известно, что перевооружение производства,
насыщение его новейшим оборудованием — лишь одна сторона дела.
Необходимо одновременно организовать технически грамотное, умелое его
использование. По данным социологов, разница в производительности
труда работников при выполнении одной и той же операции составляет в
среднем от 40 до 70%. Это различие обусловлено неодинаковой
квалификацией, стажем работы и отпошепием к труду работников. Поэтому
важной задачей социалистического соревнования является повышение
квалификации его участников.
Секретариат ВЦСПС в 1986 г. одобрил инициативу бригады Н. Кара-
чурова из производственного объединения «Челябинский тракторный
завод имени В. И. Ленина». Бригада обратилась к товарищам по труду с
призывом добиться в двенадцатой пятилетке наивысшей квалификации и
9 «Перестройка неотложна, она касается всех и во всем. Сборник материалов о
поездке М. С. Горбачева на Дальний Восток, 25—31 июля 1986 г.». М., 1986, с. 47.
36

высокого профессионального мастерства. Девиз бригады «К новой
технике — с новыми знаниями» получает поддержку во многих трудовых
коллективах.
В настоящее время весьма ответствен труд работников в сфере
обслуживания. Известно, что именно труд в этой сфере оказывает самое
непосредственное влияние на повседневную жизпь всех людей. От того,
как человека встретили в магазине или парикмахерской, как выполнили
заказ в ателье или отремонтировали в мастерской обувь, как обслужили
в кафе или восприняли его просьбу в бюро добрых услуг, во многом
зависят настроение и работоспособность человека. Между тем культура
обслуживания во многих местах еще недопустимо пизка. «Задача всех
работников, связанных с обслуживанием населения,— подчеркивается в
Обращении ЦК КПСС к трудящимся Советского Союза,— полнее и при
высоком качестве удовлетворять потребности людей в разнообразных
услугах, развивать современные их виды, повышать культуру своего
труда. Именно это определяет смысл соревнования в непроизводственной
сфере» 10.
В успешном решении социальных вопросов многое могут сделать
сами трудовые коллективы. ЦК КПСС одобрил опыт рижских
приборостроителей, липецких металлургов, белорусских химиков по созданию
современных бытовых условий на производстве. Активную поддержку
получает инициатива комсомольско-молодежных бригад отработать в
году не менее четырех свободных дней па строительстве жилья, школ,
больниц, клубов, спортивных сооружений.
Весьма ответственна роль трудовых коллективов в широком
использовании воспитательного потенциала соревнования. С принятием Закона
о трудовых коллективах возрастает их роль в разработке
социалистических обязательств и подведении итогов соревнования, поддержке и
распространении передового опыта. Они могут лучше использовать
возможности соревнования для воспитания каждого его участника в духе
высокой ответственности за порученное дело, коллективизма,
нетерпимого отношения к бесхозяйственности и расточительству, пьянству,
хищениям, любым отклонениям от норм социалистической морали.
Свою эффективность, например, доказал почин передовых бригад
Свердловской области «Трудовой дисциплине — гарантию коллектива».
И это прежде всего потому, что инициатива здесь исходит от самих
рабочих.
4. Совершенствование форм социалистического
соревнования в современных условиях
Повышение эффективности соревнования тесно связано с
дальнейшим улучшением его организации. Если соревнование является
ускорителем нашего движепия вперед, то совершенствование его организации
является проявлением заботы о безотказной работе этого ускорителя.
Изменения целей, ориентиров соревнования требуют изменения и его
форм. Ныне насчитывается 8 Всесоюзных, до 30 отраслевых форм
соревнования. Кроме того, существует около 40 его форм в республиках и
почти 130 — в областях. Буквально сотни форм соревнования действуют в
трудовых коллективах. Многие из них дублируют друг друга,
направлены на решение частных проблем. И порой человек не знает, в каких
формах соревнования он вообще участвует. Каждая такая форма
характеризуется десятками показателей. Поэтому организаторы соревнования
зачастую вместо живой работы с людьми заняты сбором многочисленной
и притом ненужной информации, изнурительными подотчетами,
манипуляцией цифрами.
10 «Правда», 18.VI.1986.
37

Сейчас ликвидируются формы соревнования, которые устарели и
превратились в тормоз развития творческой активности масс.
Аннулируются прежде всего те формы, которые направлены на решение
промежуточных результатов. Соответственно сокращаются, группируются и
показатели трудового состязания. Например, если в Москве победителей
соревнования среди районов определяли ранее по 48 показателям, то
сейчас их свели к 7 основным. И победителем считается тот район,
который выполнил все до единого показатели. Уменьшены показатели и на
уровне внутризаводского соревнования. Десятки показателей здесь
заменяются небольшим числом основных критериев, которые ориентируют
соревнующихся на качественные факторы экономического развития и
эффективное решение социальных вопросов.
Развиваются новые формы соревнования, которые наиболее
соответствуют современным задачам. Например, основной формой межбригадного
соревнования становится состязание коллективов смежных бригад,
связанных единым технологическим процессом. Так, в производственном
объединении «Калужский турбинный завод» весь процесс создания
продукции разбили на отдельные части — технологические цепочки. А в
них, в свою очередь, выделили самостоятельные этапы работ с
законченным производственно-технологическим результатом — бригадокомплектом
(перечень деталей и операций с указанием трудоемкости). Затем
сформировали комплексные бригады, призванные обеспечить каждый из
этапов работ. Тем самым рабочий перестал быть, скажем, только токарем
или слесарем, ибо производит он теперь не токарные и слесарные
операции, а определенную и, что очень важно, зримую часть изделий
своего предприятия. Связь его индивидуальных усилий с усилиями всего
коллектива принимает более очевидный, более рациональный характер.
Эта связь усиливается единством материальных интересов членов
бригады. Достигается оно с помощью все того же бригадокомплекта,
который становится не только единицей учета и планирования работы
бригад, но и основой организации их заработной платы и премирования.
Объем вознаграждения в целом и каждого в отдельности поставлен в
зависимость от сроков и качества финишного результата, полученной
экономии трудовых и материальных ресурсов. В итоге появляются
благоприятные условия для возникновения в бригадах особого
социально-психологического климата. Важнейшие его слагаемые — чувство взаимной
ответственности, общность взглядов по ряду производственных и
социальных вопросов, отношения дружбы и взаимопомощи.
В связи с широким внедрением бригадных форм организации и
стимулирования труда возникает вопрос о судьбе индивидуальных форм
соревнования. Следует подчеркнуть: бригадное состязание вовсе не
исключает индивпдуального соревнования. В любом коллективе не все
работники трудятся одинаково. Кто-то показывает лучшие результаты,
кто-то отстает. Но даже если допустить, что показатели в труде у всех
равнозначны, то и тогда члены бригад различаются степенью активности
в общественной жизни, рационализаторской деятельности, уровнем
квалификации и образования, культурой поведения и т. п. Именно на такой
основе можно и должно организовать индивидуальное соревнование.
А как оценить вклад каждого члена бригады при отсутствии
индивидуального учета? Жизнь подскаяала простой способ: использовать
коэффициент трудового участия (КТУ). Применение КТУ позволяет
организовать индивидуальное соревнование, поднять ответственность каждого
его участника за результаты своего труда.
В последнее время возрождаются конкурсы профессионального
мастерства. Они являются настоящими турнирами смекалки,
профессионального опыта и знания. Конкурсы особенно популярны среди молодежи.
Они помогают молодым самоутвердиться, завоевать общественное
признание.
3S

В связи с широким развитием региональных форм соревнования
возникает проблема их взаимосвязи с отраслевыми формами. Региональные
формы (соревнование внутри района, города, области, республики и
между ними) не должны дублировать отраслевые формы. Основная цель
соревнования регионов состоит в наилучшем обеспечении
жизнедеятельности их населения, повышения уровня его жизни, в развитии
социальной инфраструктуры. Именно на эти показатели следует делать упор
при подведении итогов соревнования регионов.
«Надо уметь вызвать и соревнование и самодеятельность масел и—
это ленинское указание в настоящее время звучит особенно злободневно.
В силу различных причин в стране, по существу, не занимались
обучением наших кадров вопросам научной организации соревнования. Мало
кто из профсоюзных и хозяйственных работников, например, проходил
систематический курс по этим вопросам. В системе повышения
квалификации руководящих кадров проблемам научной организации
соревнования также не уделялось должного внимания. Следует организовать
специализированное обучение наших хозяйственных кадров, профсоюзных
работников по этим вопросам.
Проблема повышения ответственности хозяйственных руководителей
за организацию соревнования также имеет большое значение.
Определенный опыт ее решения уже накоплен. Целенаправленная и
планомерная работа по совершенствованию организации соревнования на
предприятиях проводится в Латвийской ССР. Здесь четко определено, что
каждый руководитель пезависимо от занимаемой должности является
непосредственным организатором соревнования в коллективе, который
он возглавляет. Внедрена комплексная система организации состязания
в отраслях. Эффективное использование соревнования позволило
добиться привлечения руководящих, инженерпо-технических работников,
мастеров и бригадиров непосредственно к практической работе по его
организации, повысило их ответственность за результативность
соревнования. Все это способствовало серьезным успехам в работе. Опыт работы
хозяйственных и профсоюзных организаций Латвийской ССР по
повышению роли руководящих работников и специалистов fc развитии
соревнования получил одобрение ВЦСПС и Госкомтруда СССР.
«Опираясь на ленинские принципы гласности, сравнимости
результатов, возможности повторения передового опыта,— отмечается в
Программе КПСС,— необходимо совершенствовать организацию и повышать
действенность соревнования, изживать формализм и шаблон» i2. Каждый
из ленинских принципов организации соревнования важен сам по себе.
Но их значение возрастает еще больше, когда они применяются в
комплексе.
Ленинские принципы организации соревнования в пастоящее время
реализуются на основе достижений научно-технического прогресса.
Возьмем, к примеру, принцип гласности. Сейчас наряду с традиционными
формами обеспечения гласности можно широко использовать радио,
телетайпную связь, телевидение, АСУ, ЭВМ для демонстрации хода и
результатов соревнования. Использование, например, АСУ и ЭВМ дает
возможность оперативно подводить итоги соревнования трудовых
коллективов не только в рамках объединения или предприятия, но и в
масштабе отрасли.
5. Проблема оценки результатов соревнования
С развитием трудовой состязательности остро встала проблема
равенства условий для соревнующихся. Это равенство не всегда
обеспечивается, и победителем соревнования иногда оказывается не тот работник
11 Л е н и п В. И. Поли. собр. соч., т. 52, с. 39.
12 «Материалы XXVII съезда Коммунистической партии Советского Союза»,
с. 150.
39

или коллектив, который самоотверженно трудился, а тот, у кого был
менее напряженный план, более «выгодные» с узковедомственной или
местнической точки зрения обстоятельства. Наряду с разработкой
оптимальных равнонапряженных планов предстоит многое еще сделать, чтобы
организовать соревнование по группам предприятий или по зонам с
более или менее одинаковыми условиями труда.
При сравнении итогов соревнования все шире входит в практику
балльная система оценок. Разумеется, любая балльная оценка несет в
себе элементы формализма. Но это не должно отпугивать, так как
разумная формализация — обязательное условие количественного подхода
к сравнению неоднородных объектов. Соизмерение соревнующихся в
условных единицах чревато опасностью ошибок только в том случае, если
этой оценке придается самодовлеющее значение, если она не
сопровождается смысловым анализом. В некоторых же областях соревнования
(например, в науке) балльная система оценок нередко оказывается
неэффективной. Поэтому здесь необходим творческий поиск показателей,
отражающих реальное положение дел.
Нужна добротная статистика по соревнованию. Существующая стат-
отчетность, представляя общие результаты трудовой деятельности,
в известной степени обезличивает работу предприятий и даже целых
отраслей народного хозяйства. В статистике, по существу, отсутствуют
качественные факторы соревнования. Более широко в ней следует
отразить социальные и воспитательные итоги соревнования.
Сила социалистического соревнования — в возможности повторения и
приумпожения передового опыта. Практика показала, что обмен
передовым опытом — это самое дешевое капиталовложение. Он не требует
особых затрат, а дает огромный экономический, социальный и
воспитательный эффект.
В ходе соревнования происходит не только обмен передовым
производственным опытом, но и обмен опытом устройства жизни на
социалистических началах, распространение лучших образцов служения народу,
или, другими словами, обмен социальным опытом. Весьма
результативной, комплексной формой распространения социального опыта является
индивидуальное и коллективное наставничество, которое предполагает
воспитание молодой трудовой смены опытными кадровыми работниками.
Трудно переоценить его значение для социальной закалки молодежи, для
передачи революционных, боевых и трудовых традиций от старшего
поколения к молодым.
Эталоном высшей формы профессиональной активности является труд
современных передовиков. Однако в реальной жизни есть не только
передовики, но и отстающие, а также люди средней степени трудовой
активности — так называемые «середняки».
Сейчас без должного внимания остаются как раз те участники
соревнования, которые имеют средние показатели. Между тем именно
«середняки» располагают огромными резервами ускорения роста
производства, улучшения его качественных показателей.
На долю «середняка» приходится примерно 60% соревнующихся,
т. е. абсолютное большинство работающих. Около 20% составляют
передовики и примерно столько же — отстающие. Большинство «середняков» —
это работники в возрасте от 25 до 45 лет, которые худо-бедно
выполняют план, но в передовики не торопятся, перенапрягаться не хотят.
Многие из них следуют своей жизненной установке: «Не высовываться!»
Но тот, кто сегодня не стремится к улучшению своей работы, завтра
может пополнить ряды отстающих.
Около 30% «середняков» составляют молодые люди, пришедшие на
производство из ПТУ, школ, вузов и после службы в армии. Они,
естественно, пытаются самоутвердиться в производственном коллективе,
завоевать авторитет среди товарищей по работе. Однако достигнутые ре-
40

зультаты их работы часто не высокие. Причин здесь несколько. Первая
заключается в том, что полученные в учебных заведениях или школе
знания не подкреплены соответствующими практическими навыками.
Вторая — психологическая: резкий переход из одной среды в другую,
например, переход из школы или ПТУ в цех не позволяет молодым сразу
адаптироваться в производственном распорядке, атмосфере заданного
технологического режима. И, наконец, третья — предоставление им
неинтересной, тяжелой и плохо организованной, а следовательно, плохо
оплачиваемой работы. Около 10% «середняков» — люди предпенсионного
возраста или работающие пенсионеры.
Между различными группами «середняков», как мы видим, имеются
существенные различия, и это предполагает неодинаковый подход в
работе по стимуляции повышепия эффективности их труда. На
предприятиях с учетом производственной специфики по-разпому решают эту
проблему.
Весомых результатов по подтягиванию «середняков» добились,
например, в рижском объединении «ВЭФ». Здесь применяется коэффициентный
метод расчета показателей, где фактически достигнутые результаты с
помощью ЭВМ сравниваются с установленными по этим показателям
плановыми заданиями или нормативными величинами. При этом
определяются напряженность, уровень выполнения социалистических
обязательств и, естественно, «ранжировка» участников соревнования с первого
до последнего места.
За последние годы соревнование в значительной степени было
оторвано от социалистического принципа оплаты по труду, не подкреплялось
в должной мере материальным стимулированием. Это снижало его
эффективность. В постановлении ЦК КПСС, Совета Министров СССР,
ВЦСПС и ЦК ВЛКСМ «О Всесоюзном социалистическом соревновании
за успешное выполнение заданий двенадцатой пятилетки» предусмотрены
меры по повышению действенности материального поощрения участников
соревнования. Трудовым коллективам рекомендовано повышать размеры
премий за основные результаты хозяйственной деятельности с учетом
занятых мест по итогам соревнования, отдавать предпочтение тем, кто
стабильно добивается высоких показателей с начала года и пятилетки в
целом. По мере создания условий предлагается вести дело к тому, чтобы
система премирования на предприятиях и в организациях была прямо
связана с достижениями в социалистическом соревновании.
Следует усилить внимание и к моральным стимулам соревнования,
которые в современных условиях все больше становятся главнейшими
побудительными силами нашего движения вперед. Необходимо поэтому
создать стройную систему морального стимулирования: всем должно
быть известно, за что человек удостаивается поощрения — начиная от
благодарности, почетной грамоты и кончая орденами и медалями.
* * *
Решения XXVII съезда КПСС, взятый партией курс на ускорение
социально-экономического развития страны получили единодушную под-
держку и одобрение советских людей. Они активно включились в
практическое осуществление намеченных планов. Ширится Всесоюзное
социалистическое соревнование. Центральная задача в организации
соревнования — направить инициативу и творчество миллионов тружеников
городов и сел на достижение намеченных рубежей в экономическом и
социальном развитии.
'41

К V/// МЕЖДУНАРОДНОМУ КОНГРЕССУ ПО ЛОГИКЕ,
__ МЕТОДОЛОГИИ И ФИЛОСОФИИ НАУКИ
Теоретические структуры знания
в неэмпиристских версиях
западной методологии науки
В. А. ЗВИГЛЯНИЧ (Киев)
Современная познавательная и социокультурная ситуация
обусловливает необходимость углубленного теоретико-методологического анализа
реальных контекстов познания в его связях с миром природной и
социальной действительности. Осознание этого обстоятельства в
методологических концепциях современной немарксистской философии науки
посило сложный и парадоксальный характер, что наложило отпечаток на
трактовку многих традиционных проблем гносеологии, в том числе на
проблему теоретического и эмпирического, форм связи знания и
реальности, науки и философии и т. п. Позитивистская и впоследствии
неопозитивистская программы обоснования знания с односторонней
ориентацией на эмпирическую трактовку научного знания и игнорированием
исторической практики научного исследования пришли в противоречие
с реальным процессом развития науки. Основные достижения научной
мысли XX в. были получены методами, прямо противоположными
позитивистским рекомендациям '.
В поисках альтернатив эмпиризму
Характерным признаком отхода от эмпиристско-позитивистской
позиции в методологических концепциях постпозитивизма является антиэмпи-
ристская ориентация относительно критериев научности теоретических
структур знания (признание эпистемологической первичности теории,
теоретической нагруженности данных эмпирического наблюдения и т. д.).
Указанная переориентация западной методологии науки не могла
не отразиться на трактовке теоретических структур знания в их
отношении к эмпирии. Если последней отказано в роли фундамента и
критерия теоретического знания, то что является таковым? В русле поиска
неэмпиристских критериев и оснований научного знания в буржуазной
методологии науки (Т. Кун, И. Лакатос, С. Тулмин, Д. Агасси, П. Фей-
ерабенд и др.) предпринимаются попытки рассмотрения науки как
функционирующей и развивающейся, анализа факторов оценки и выбора
теорий в рамках историко-культурных взаимодействий с обществом.
Несостоятельность эмпиристско-позитивистских версий научности,
базировавшихся на жестком разделении науки и иных фор*м освоения мира,
поставила под сомнение обоснованность и целесообразность процедуры
1 См. Лекторский В. А. От позитивизма к неопозитивизму,— В кн.:
«Буржуазная философия XX в.». М., 1974, с. 107—136.
42

демаркации науки и «метафизики» 2 как не соответствующей
исторической практике развития науки. В определенной степени это учитывается
западными методологами. Так, например, П. Фейерабенд подметил
действительную проблему многомерности процесса развития знания, влияния
на этот процесс разнообразных социально-культурных факторов, что
обусловливает историческую разнотипность научных теорий как по
форме организации содержания, так и по представлениям о том, что
следует считать собственно объектом научного интереса, а что относится к
сфере «ненауки». Но на этом пути Фейерабенд приходит к
релятивистскому выводу о возможности полностью растворить научную
рациональность в мифологии религии, знахарстве и «логике» здравого смысла3.
Более умеренные представители «исторической» школы методологии
науки рассматривают связь научной и других типов рациональности не
в плане их полного отождествления, а придерживаются мысли о
влиянии широкого комплекса духовно-практических факторов на выработку
теоретических обобщений и представлений о мире. В этом свете генезис
научных представлений о действительности, реализуясь в русле антиэм-
пиристских трактовок науки, обнаруживает тесную связь с эволюцией
«метафизических» принципов, идеалов и норм научного исследования.
По мнению М. Вартофского, устранение теоретических терминов
посредством замены их терминами наблюдения даже там, где оно принципиально
возможно, оказывается практически неосуществимым, поскольку
нуждается в потенциально бесконечном множестве дополнительных постулатов
и уточнений. Кроме того, такое «сведение» терминов теоретического
ряда к терминам эмпирического ряда снимает вопрос об эвристической
плодотворности теории 4. Последняя оказывается не в состоянии
определить собственную онтологию, поскольку это с необходимостью
связывается с функционированием в структуре научного знания терминов и
постулатов особого — метафизического — рода, выражающих связь теории
с объектом. В качестве таких терминов и постулатов выступают
квантор существования, выделение потенциальных объектов приложения
теории, формулировка основных моделей и утверждений научного
познания и т. д. С онтологическим содержанием метафизических терминов в
составе теории связывается ее истинность/ложность. Всякое устранение
метафизических терминов посредством их редукции или сведения к
терминам наблюдения лишает теорию связи с объективной реальностью
и превращает ее в удобное средство, инструмент упорядочения
многообразия действительности по принципу «экономии мышления». Вследствие
этого мы не можем говорить, что научная теория (или ряд теорий,
сменяющих друг друга) приближает нас к истинным координатам
реальности; структуры научного знания лишаются одного из основных своих
признаков — интенсивности, глубинных характеристик, сводясь к
неопределенному конгломерату экстенсивных дескрипций 5.
2 Метафизика в данной статье рассматривается как философская концепция
начал сущего, учение о всеобщих принципах бытия, не данных непосредственно-
чувственным образом.
3 Фейерабенд П. Избр. труды по методологии науки. Мч 1986, с. 450—467;
его же. Dialogue on Method.— In: «Structure and Development of Science. Boston
Studies in Philosophy of Science», v. 59. Dordrecht — Boston, 1979. p. 63-133; его
ж e. In Defence of Aristotle: Comments on the Condition of Content Increase.— In:
«Boston Studies in the Philosophy of Science», v. 58. Dordrecht — Boston, 1978, p. 143—
181.
4 См. В a p T о ф с к и й М. Эвристическая роль метафизики в науке.— В кн.:
«Структура и развитие науки». М., 1978, с. 51—52.
3 Как утверждает Вартофский, попытка Поппера избавиться от
«метафизических» терминов с помощью выделения единичных дескриптивных утверждений в
качестве потенциальных фальсификаторов дпспозиционных терминов, потерпела
неудачу, поскольку единичные утверждения не могут быть сформулированы «из
одних индивидуальных понятий без обращения к понятиям, которые он сам
(Подпер.— В. 3.) определяет как метафизические». (Вартофский М. Указ. соч., с. 70).
Единичные дескриптивные суждения, содержащие индивидуальные понятия в виде
43

Бэконовско-декартовский идеал научного знания, основными чертами
которого были ориентация на глубинные истины, предельные основания,
очевидность, точность и выводимость базисных постулатов, как считает
английский методолог науки Д. Уоткиыс, в XX в. претерпел
расщепление на два полюса: очевидности и глубины6. Позитивизм отбросил
глубину, Поппер же, полагает Уоткипс, выступил против этой тенденции в
защиту научной глубины, объяснительной силы и хорошей проверяемости
теории. Позиция Уоткиыса заключается в модификации демаркационного
критерия Поппера путем исключения анализа самой проблемы
отношения теоретических и эмпирических структур знания в пределах одной
теории и акцентировании внимания на поисках критериев выбора лучшей
теории. Тем самым 'осповпые постулаты Поппера относительно проблемы
сведения теоретических («метафизических») терминов к потенциальным
фальсификаторам (базисным высказываниям) теории рассматриваются
сквозь призму соотношения теорий, т. е. релятивизируются по крайней
мере в одном отношении: утопическая позитивистская идея поиска
предельного, конечного и абсолютного объяснения, полагает Уоткинс,
заменяется «реалистической» идеей поступательного продвижения науки ко
все более глубоким объяснениям 7.
Но что является критерием этой глубины, позволяющим сделать
выбор теорий и установить их градацию? Суть проблемы, стоящей в дан-
пом пункте перед Уоткинсом, заключалась в прохождении между Сцил-
лой верификационизма и Харибдой фальсификационизма, т. е. в отыскании
такого критерия, который был бы ни верифицируемым, ни
фальсифицируемым. Таким условиям, по Уоткинсу, удовлетворяет метафизический
компонент (Мк) теории. Показательна сама процедура его введения
Уоткинсом. Для этого, полагает он, необходимо осуществить Рамсей-преоб-
разование теории (21), не содержащее теоретических терминов при
сохранении ее эмпирического базиса,— Тк. МКТ отсюда выступает
совокупностью таких следствий Г, которые не являются следствиями Тк и не
являются эмпирически очевидными \ Существует три возможности
соотношения Мк теорий Т и Тг. 1)7\ и Т имеют одинаковый Мк. В этом
случае нет увеличения в глубине. 2) Экстремальный случай —когда MKTi
отменяет весь (или некоторую часть) Л/КГ, что происходит при выведении
из 7\ расширенного варианта эмпирического содержания 7\ При этом
превосходится часть или вся онтология последней. Этот вариант
отношения Т и 7\ Уоткинс называет революционной научной редукцией.
3) MKTi поглощает МКТ: теоретические сущности, постулируемые Т, в то
же время объясняются в терминах, постулируемых 7V Это носит назва-
имен собственных или эквивалентных им выражений (например, декартовых
координат с фиксированной точкой отсчета), оказываются пронизанными как «летним
дождем» универсальными терминами типа «черный», «пространство», «время» и т. п.
Таким образом, Поппер, при всей своей радикальности относительно позитивпстски-
верификационистских проектов устранения «метафизики», впадает в другую
крайность: объявляет «метафизические» утверждения ненаучными вследствие их
принципиальной нефальсифицируемости.
6 См. W a t k i n s J. The Popperian Approach to Scientific Knowledge.— In:
«Boston Studies in the Philosophy of Science», v. 58, p. 24—26. , -<
7 Cm. ibid., p. 31.
8 Cm. ibid., p. 35. Метафизические утверждения, по Уоткинсу, существуют в
форме утверждений со смешанным квантификатором — «все и некоторые».
Например, утверждение «для всех металлов существует такая кислота, которая их
растворяет» является ни верифицируемым, ни фальсифицируемым и может оказывать
регулятивное воздействие на формирование научных концепций, состоящих из
утверждений ограниченно-экзистенциального типа («здесь находится кусок золота»),
которые являются верифицируемыми и фальсифицируемыми,
универсально-эмпирических гипотез («в нашей физической лаборатории имеются кислоты, способные
растворять любой металл»), которые фальсифицируемы, но не верифицируемы, и из
неограниченно-экзистенциальных утверждений («существуют кислоты, в которых
этот кусок золота будет растворен»), верифицируемых, но не фальсифицируемых
(см. Панин А. В. Диалектический материализм и постпозитивизм. М., 1981, с. 187-^
188).
44v

ние радикальной научной редукции: онтология Т изображается как
укорененная в более глубокой онтологии 1 1.
В случае как революционной, так и радикальной научных редукций
налицо, считает Уоткинс, продвижение к более глубокой научной
теории, совершаемое без пересмотра последующей теорией эмпирического
содержания предшествующей теории. Однако происходит ли при этом
действительное восстановление бэконовско-декартовского идеала научного
знания с его претензией на истину? По мнению Уоткинса,
истинностная оценка, прикладываемая к метафизическим утверждениям, носит
скорее регулятивный характер, но не относится к связи теории с
объективной реальностью9. Собственно, это и вытекает из самого статуса
Мк теории — он не должен быть эмпирически очевиден и в то же
время обладать настолько низкой степенью теоретичности, чтобы быть
способным выдержать процедуру Рамсей-элиминации и уцелеть при этом.
В него не входят, таким образом, суждения, говорящие что-либо о мире,
а сравнение теорий с помощью их метафизических компонентов не
претендует на выбор более истинной из них, преследуя сугубо
прагматическую цель — выбрать теорию, которая дает наиболее приемлемое
объяснение определенной совокупности эмпирических фактов. «Глубина»
теоретических утверждений оказывается существенно ограничепной
пределами взаимоотношений различных видов высказываний, оторванных от
структур эмпирической действительности. Более того, в стремлении
избежать одностороннего редукционизма (совершаемого на верификационист-
ский или фальсифпкационистский манер), Уоткинс оставляет
нераскрытым сам смысл термина «теоретический».
Проблема теоретического в методологии структурализма
По мнению В. Штегмюллера, рассмотрение названпой проблемы
предполагает отказ от процедуры фальсификационизма как пе
соответствующей реальной истории науки, а также персональным стремлениям
ученого и целого научного сообщества. Следуя Куну, Штегмюллер
пытается развить его взгляды в направлении объединения позиций
«исторической» и формально-структуралистской (сторонником которой он
считает себя) школ методологии науки. Он утверждает, что практике
научного исследования гораздо более присущ поиск неких устойчивых
инвариантных структур и схем ее развития, ограждение их от
противоречий с фактами, нежели непрестанные поиски способов их
опровержения. Функциональная значимость понятия теории не зависит, вопреки
мнению Поппера, от сведения его к совокупности «потенциальных
фальсификаторов», и в конечном счете — к непосредственному столкновению
с эмпирическим базисом, совокупностью сингулярных высказываний о
непосредственно наблюдаемом10. Критерий теоретичности
категориальных структур научного знания имеет нелингвистическую природу, т. е.
не сводится к совокупности высказываний, утверждений. Анализу
теорий на уровне связи предложений и высказываний (стандартный,
«микрологический» подход — традиция неопозитивизма, взгляды Поппера,
Лакатоса, Фейерабенда) Штегмюллер противопоставляет рассмотрение
теории в единстве с множеством ее возможных применений
(нестандартный, «макрологический» подход —Снид, Кун), как особого рода
формализма, не могущего быть верифицированным или фальсифицированным,
а лишь более успешно применяемым и.
9 См. W a t k i n s J. Op. cit., p. 32.
10 См. Поппер К. Логика и рост научного знания. М., 1983, с. 115—123.
11 См. Stegmüller W. The Structure and Dynamics of Theories. N. Y., 1976,
p. 14-16.
45

Давая методологическую оценку названному подходу 12, можно
отметить, что он является своего рода попыткой приблизить
методологические исследования к реальной практике функционирования науки и
деятельности ученых, разработать такие средства формализации
теоретической деятельности, которые бы в большей мере, чем традиционная
формальная логика, соответствовали целям содержательного анализа
научного знания 13. Указывая на функциональные аспекты
категориальных структур знания, В. Штегмюллер утверждает, что ученые знают о
понятиях и законах своей теории в большинстве случаев не абстрактно;
именно путем их конкретного применения они научаются обращению с
этими «концептуальными орудиями». В этом смысле процесс обучения
ученого обращению с употребляемыми им понятиями сравним с
тренировкой пальцев музыканта, который знает не только теорию музыки.
В соответствии с этим Штегмюллер, опираясь па опыт
теоретико-множественного анализа, математической физики Снида, предлагает
рассматривать теорию в виде трехчлена, состоящего из базисного ядра,
совокупности всех существующих и возможных применений, а также
ограничений, накладываемых на основные законы функционирования
теории. Между понимаемой таким образом теорией и опытом нет
прямой связи, первая не сводима ко второму — между ними находится
множество потенциальных применений теории. Процедура фальсификации
вследствие этого невозможна, поскольку противоречие какого-либо из
этих применений опыта не отменяет базисного ядра теории 14.
Штегмюллер обратил внимание на ограниченность методологических схем
логицизма и наивного фальсификационизма, которые, не учитывая деятель-
ностных аспектов развития знания, приходят в противоречие с реальной
практикой научного поиска. Ведь история науки не имеет свидетельств
тому, чтобы ученый отказывался от хорошо апробированной теории
вследствие опровержения «решающим экспериментом». Ученые всеми
способами препятствуют таким явлениям, что делает процесс замены
теорий намного сложнее, чем представляется с позиций
фальсификационизма.
Стремление приблизить рассмотрение понятия теории и статуса
теоретических структур знания к реальной практике их употребления в
процессе научного исследования обусловливает специфическое
истолкование проблемы определения критерия теоретичности структур
(терминов) знания.
Что имеется в виду, когда говорится, что данный термин
теоретичен? Штегмюллер вслед за Н. Хэнсоном полагает, что установить это,
исходя из карнаповской концепции двухуровневого языка науки,
невозможно, поскольку все предложения «теоретически нагружены».. Однако
это утверждение необходимо конкретизировать. Следует различать между
слабой и сильной версиями «теоретического». Первая исходит из
взгляда на теоретические понятия как на такие, которые не могут быть
сведены к языку наблюдения. Эта версия рисует упрощенную картину
структуры современного научного знания и может представлять интерес
12 Анализ его формального аппарата см. Кравченко А. М. Философские
проблемы обоснования физической теории. Киев, 1985, с. 124—150.
13 См. Фролов И. Т. Проблемы и перспективы философских исследований
научного познания.—«Вопросы философии», 1984, № 1, с. 42—43; Кузнецов В. И.,
Садовский В. Н. Структуралистский подход к апализу научного знания.— В кн.
«Материалы к VII Международному конгрессу по логике, методологии и
философии науки». М., 1983, с. 83—111; Бургин М. С, Кузнецов В. И. Системный
анализ научной теории па основе концепции именованных множеств.— В кн.:
«Системные исследования. Методологические проблемы. Ежегодник 1985». M., 1986,
с. 136—160; Rantala V. On the Logical Basis of Structuralist Philosophy of Science.—
«Erkenntnis», 1980. N 15, p. 269—286; idem. The Old and the New Logic of Metascien-
ce.— «Synthese», 1978, N 39, p. 239—247.
14 Cm. Stegmüller W. A. Combined Approach to the Dynamics of Theories.—
In: «Boston Studies in the Philosophy of Science», v. 59, p. 152—153.
46

лишь для того философа, который интересуется описанием становления
науки в ее отношении к структурам донаучного мышления и
обыденного языка. Для зрелой теории необходимо «сильное» понятие
теоретического, которое возможно лишь на основе отказа от представлений о
теориях как о классах предложений (высказываний) и понимания их как
комплексных математических структур. В этом смысле теоретическим
может считаться только тот термин (функция, высказывание, понятие),
чье значение предполагает обязательное обращение к конкретному
успешному применению определенной теории15. Если мы рассматриваем,
наприхмер, классическую механику, то масса и сила будут являться
теоретическими понятиями, тогда как понятие положения не будет таковым
(только по отношению к данной теории). Понятие «давление»
теоретично в отношении классической механики и нетеоретичпо по отношению
к термодинамике. Различие между теоретическими и нетеоретическими
понятиями в рамках сильной версии теоретического осуществляется в
зависимости от возможности прямого эмпирического доступа к
представленным в них свойствам. Нетеоретические понятия предполагают такую
возможность, теоретические — нет. Дотеоретические понятия имплицитно
отражены в ограничениях, налагаемых на теоретические функции и
понятия. Например, в системе классической механики теоретическое
понятие веса как сопротивления тела к приведению его в движение
содержит в себе ограничение, запрещающее употреблять это понятие в его
дотеоретическом смысле — как внутреннего свойства тела 1в.
Релятивизация критерия теоретичности терминов (отнесение этой
процедуры только к успешному применению определенной теории), по
мнению Штегмюллера, является отходом от лингвистического
истолкования критерия теоретичности в направлении замены его функционалист-
ским критерием. Тем самым, считает Штегмюллер, дается адекватная
интерпретация известного патнэмовского определения теоретического
термина как такого, «который следует из научной теории» 17,
невозможная в рамках сведения теории к эмпирическим очевидностям.
Штегмюллер делает упор на большую подвижность критерия теоретичности,
относя его не к формализуемым языкам или формальным теориям, но скорее
к обычным неформальным версиям теории. Критерий теоретичности
относится к определенной теории и только относительно нее, но не в
отношении других теорий, он играет эту роль. Понятие «теоретический»
релятивизируется (берется относительно частной теории), и прежняя
формулировка «х есть теоретический термин» заменяется на
формулировку «я есть Г-теоретический термин», указывающую на конкретную
теорию, в системе которой он только и выполняет теоретическую
функцию 18. Дихотомия двух языков науки преодолевается тем самым на
прагматический манер.
Особенно явно прагматически-инструменталистская сущность
предложенного Штегмюллером истолкования теоретических структур знания,
фактически снимающего вопрос об их связи с эмпирией, и развитой им
структуралистской модели научной теории проявляется в сфере
динамики научного знания.
С помощью теоретико-множественного аппарата Д. Снида
Штегмюллер пытается формализовать представления Куна о нормальной науке и
смене теорий. В период нормальной науки ученых, поддерживающих
определенную теорию, объединяет приверженность к базисному ядру, что
15 См. Stegmüller VV. The Structure and Dynamics of Theories, p. 41. - -
16 Cm. ibid., p. 211.
47 Cm. Putnam H. What Theories are not— In: «Logic, Methodology and
Philosophy of Science». Stanford, 1962, p. 243.
18 Cm. S t e g m ü 11 e г W. The Structure and the Dynamics of Theories, p. 29. О
развитии данного понимания теоретического, позволяющего применить его к любой
формализованной теории см. В а 1 z е г \V. On a New Definition of Theoreticity.—
«Dialectica», 1985, v. 39, i\ 2, p. 127—146.
47

не исключает расхождения их взглядов относительно возможных
применений теории. Нестандартная модель развития знания дает возможность
осветить процесс научных революций как процесс замены базисного ядра
предшествующей теории базисным ядром (формализмом, состоящим из
базиспых законов, моделей возможных аппликаций и ограничений)
последующей теории. Вопреки фальсификационизму предшествующие
теории не отбрасываются вследствие столкновения с экспериментом, они
заменяются другими теориями 19.
В процессе смены теорий может случиться, что приверженцы старой
теории откажутся признавать правомочность новой, несмотря на ее
явное превосходство в смысле соответствия фактам, успешности
объяснения новых явлений и большей эмпирической поддержки. Сторонники
старой теории могут надеяться, что ее неудача — явление временное,
тогда как приверженцам новой теории остается только уповать, что
частичный успех обернется триумфом по всей линии. В этой ситуации
старая теория не может исчезнуть из-за ее опровержения или
неудачного эксперимента, вытекающего из нее, сообщество ее приверженцев
просто вымирает (dies out). Следуя за Купом, Штегмюллер утверждает,
что революционные изменения в науке в основном базируются не на
теоретических прозрениях, а на ценностных суждениях и волевых
решениях. Иными словами, такие понятия как «конечный успех» или
«конечное поражение» теории могут быть объектами спекулятивной веры, но
не знания. Даже безоговорочное превосходство одной теории над другой
(теория относительности — над классической механикой) прогрессивно
только в нашем мире, но, считает Штегмюллер, никто не может
поручиться за то, что оно будет прогрессивным во всех возможных мирах 20.
В этом пункте очевидна связь основных постулатов, развиваемых
западпогерманским методологом относительно проблемы динамики науч-
пых теорий, категориальных структур знания с аналогичными взглядами
представителей англо-американской «исторической» школы методологии
науки. Всем им присуща неспособность дать теоретическое объяснение
процессу культурно-исторической адаптации знания, тех условий, которые
сопутствуют принятию и распространению новой теории среди ученых,
ее утверждению в обществе. Без развитого понятия практики,
несводимого к ее экспериментально-технологическим разновидностям, адекватный
анализ процесса внедрения новой теории и вытеснения ею предыдущих
теорий невозможен, поскольку новая теория побеждает предшествующую,
лишь конституировавшись в научную традицию, новое мировоззрение,
способ мировидения, став ракурсом предметно-практического освоения
мира в соответствии с новыми, открытыми в теории, закономерностями
объективной реальности.
Традиция, мировоззрение, культура — это интерсубъективные факторы
трансляции знания в контекст его социальной репрезентации, по своему
интерсубъективному статусу не менее общие, чем научные факты,
обобщения или объяснения. Только природа этой всеобщности иная, нежели
всеобщность научных высказываний (данных). Она имеет социально-
практическое происхождение и культурно-историческую обусловленность,
и именно поэтому названные факторы в состоянии выполнять
регулятивную функцию в процессе постепенной трансляции новой теории в
контекст социума. Констатируя невозможность объяснить сугубо логико-
теоретическими способами процесс перехода от одной теории к другой,
западные методологи постпозитивизма прибегают к психологистским,
ценностно-ориентационным, вообще — духовно-практическим факторам
этого процесса, по это обращение принимает вид либо прямой
конфронтации логических и духовно-практических моментов (Фейерабенд), или,
19 См. Stegmüller W. The Structure and Dynamics of Theories, p. 142.
20 Cm. Stegmüller W. A Combined Approach to the Dynamics of Theories,
p. 168, 174.
48

как в случае со Штегмюллером, оборачивается релятивизмом,
уклонением от проблемы объективной истинности научного знания.
В конструктивной оценке развиваемой Штегмюллером концепции
можно выделить формальный и методологический аспекты. В рамках
первого отмечается, что элиминация синтаксиса из структуралистского
анализа теории делает невозможным освещение ее логических и
лингвистических характеристик, а также осуществление семантического анализа
значения научных понятий 21. В контексте развиваемой Пирсом и Ран-
талой исследовательской программы выдвигается задача соединения
главных моментов структуралистского рассмотрения научной теории с
элементами логико-семантического анализа теоретических структур зпа-
ния. Названное соединение должно основываться на «гибком», неапри-
ористском понятии логики, которое допускает вариации форм
логического вывода в развитии, реконструкции и анализе теории учеными и
философами 22. Такое понятие логики развивается в рамках абстрактной
логики или общей теории моделей. Ее процедуры позволяют объяснить
логически понятие «предельного отношения» теорий в принципе
соответствия 23.
С методологической точки зрения релятивистские тенденции в учении
Штегмюллера — следствие ограниченного сведения понятия теории и
теоретических структур знания главным образом к отражению
совокупности возможных их применений, оставляющему в тени немало других
важных аспектов теоретического знания в его отношении к
эмпирическому базису, в частности объясняющей и прогностической функции
теории.
Верно акцентируя внимание на определенных аспектах
функционирования категориальных структур знания в реальной научной практике,
Штегмюллер вместе с тем уделяет явно недостаточно внимания анализу
их онтологического содержания, освещению их в аспекте отражения
действительности. Теоретико-познавательные структуры истолковываются им
в отрыве от объективной реальности. Не желая сводить их к
переработке данных чувственного опыта, Штегмюллер трактует их на
прагматический манер, нередко воспроизводя определенные положения
философской концепции Ч. Пирса, особенно в вопросе замены понятия
истинности теории (как якобы теологического) ее более или менее успешными
аппликациями. Все это лишает образ научного знания и само понятие
«теоретическое», развиваемое Штегмюллером, почвы объективности и тем
самым приводит его концепцию к релятивизму.
Дилеммы научно-реалистической версии
В русле антипозитивистских ориентации, но с учетом отрицательного
опыта релятивистских и антиэмпиристских (доходящих до отрыва
категориальных структур знания от объективной реальности) версий
постпозитивизма, представители «научного реализма» выдвигают утверждение
о том, что теоретические структуры знания нередуцируемы к
содержанию непосредственного опыта. Они, напротив, выполняют регулятивную
роль по отношению к структурам реального опыта, конституируя
онтологию реального мира24. Г. Гаттииг пытается обосновать это
утверждение в ходе критического анализа гуссерлевской интерпретации галилеев-
ской науки в «Кризисе европейских наук», противопоставляя тезисам
21 См. Pearce D., R a n t а 1 а V. New Foundations for Melasciencc— «Synthese»,
1983, v. 56, N 1. p. 4, 5.
22 См. ibid., p. 19.
23 См. Pearce D., Ran ta la V. A Logical Study of the Correspondence
Relation.— «Journal of Philosophical Logic», 1984, N 13, p. 48—49.
24 Cm. Gutting G. Husserl and Scientific Realism.—«Philosophy and Phenomeno-
logical Research», 1978, v. 39, N 1. p. 42; его ж p. Scientific Realism.—In: «The
Philosophy of \V. Sellars: Queries and Extensions». Dordrecht - Riedel, 1978, p. 105-109.
3 Вопросы философии, Xt 2
49

Гуссерля соображения «научного реалиста». Рассмотрение этой
дискуссии показательно в плане попыток «научного реализма» обнаружить
содержательные альтернативы позитивистскому образу науки, осветить
важные проблемы развития современного научного знания и
одновременно объективной невозможности выдвижения конструктивных
вариантов их разрешения на основе концептуально ограниченных
методологических установок.
Тезис I. Метод науки — это метод идеализации. Ученый
заинтересован в создании идеальных математических моделей, чтобы в соответствии
с ними судить об эмпирии. Антитезис. Идеальные познавательные
структуры находятся в центре научного интереса не потому, что они лежат
в основе конкретных эмпирических феноменов (идеальные треугольники,
например), а вследствие того, что они обеспечивают удобный путь
постижения эмпирической реальности. Для платоника, считает Гаттинг,
идеальные структуры являются центральным пунктом науки,
предсказательная функция науки противопоставляется объяснительной, для
современного ученого категориальные структуры знания — только инструменты
для раскрытия реальных структур эмпирического мира. Поэтому
прогностическая функция науки возможна только на основе объяснения
реальности. В этом смысле ученый выступает как «функциональный реалист»,
а его методология ориентирована на полное объяснение реальности и
ведет к признанию того, что теории обладают реалистическим содержанием.
Взгляды Гаттинга, которые он противопоставляет Гуссерлю по
рассматриваемому вопросу, отвечают стихийно-материалистическим убеждениям
большинства ученых-естествоиспытателей, но одного этого убеждения еще
недостаточно для построения на его основе позиции методолога,
поскольку исходное признание объективности, материальности мира вне
познающего мышления для методологической рефлексии над знанием
выступает как сознательная предпосылка, и базируется она прежде всего на
обобщении совокупного опыта предметно-практического освоения мира
человеком.
Уязвимость методологической позиции Гаттинга и «научного
реализма» проявляется в вопросе о происхождении научных понятий. Тезис IL
Понятия науки могут быть сведены к структурам «жизненного мира»,
из которого они вышли. Антитезис. Прямое сведение их к «жизненному
миру» исключается. Хотя они и вышли из последнего, но обладают
относительно самостоятельным содержанием. Стремление Гуссерля
редуцировать содержание категориальных структур знания к структурам
«жизненного мира» можно сравнить с попытками логических эмпиристов
редуцировать язык научных теорий к чисто эмпирическому языку.
Между тем основная проблема заключается в трансформации
аморфной совокупности донаучных фактов в строгий порядок объективной
научной системы. Основной интерес науки в связи с этим привлекают те
концептульные структуры, посредством которых интерпретируются факты.
Этот момент показателен для современной западной методологии науки.
В условиях, когда «факты» и «протокольные предложения» утратили
роль предельных оснований категориальных структур знания,
акцентирование внимания на концептуальных рамках осмысления фактической
достоверности является восстановлением традиционной идеи классического
философствования, ориентированной на поиск абсолютных оснований
мыслительных процедур. В этом плане большинство базисных принципов
науки проясняет значение основных концептуальных структур: Ньютон
велик не столько тем, что предложил новые эмпирические обобщения,
сколько тем, что прояснил значение базисных понятий «сила» и
«масса». Но значения истолковываются «научными реалистами» не в виде
первичных логических структур, к которым должен сводиться процесс
объяснения (в духе программы Л. Витгенштейна), это сжорее
непрерывный процесс критического пересмотра «значений»: «ученый преимущест-
50

венно является критиком значений... его интерес заключается в создании
новых и лучших систем значений» 26. В противовес Гуссерлю, полагает
Гаттинг, значения концептуальных структур знания несводимы к
первичным понятиям «жизненного мира». Это независимые категориальные
схемы описания мира.
Однако эта в принципе верная идея абсолютизируется Гаттпнгом,
вследствие чего категориальные структуры знания отрываются от
реальности. Основное содержание научного прогресса отсюда — не в более
точном и тонком, объективно-истинном описании глубинных структур
реальности, а в переинтерпретации значения и смыслов базисных
теоретических понятий. Из схемы «структуры знания — структуры
«жизненного мира» выпадают опосредующие звенья их связи. Поскольку же
«научный реализм» не знает иных, помимо воплощенных в
непосредственном эмпирическом опыте, механизмов связи знания с реальностью,
и поскольку для него эта позиция представляется теоретически и
методологически уязвимой, то он предпочитает вообще не выходить за
пределы категориальных структур знания, сводя всю суть проблемы к
потенциально бесконечной процедуре переинтерпретации значений2в.
Особенно явственно ограниченность такого подхода «научного
реализма» проявилась при рассмотрении проблемы «замещаемости» терминов.
Тезис III. Научные описания неполны, поскольку исключают
«субъективные факторы», вытекающие из «субъективных качеств» через
культурные и эстетические данности, из фундаментальной сферы
трансцендентальной субъективности. Антитезис. Цель ученого — объяснить, что
он находит в структуре непосредственного опыта. Делая это, он
переходит к новым, независимым от последнего, научным структурам (тем
самым такое понятие «жизненного мира», как «цвет», трансформируется
в световую волну определенной частоты в сфере научного знания).
Следовательно, то, что делает ученый,— это не репродуцирование
категориальной структуры непосредственного опыта, а, скорее, замещает
(replaces) эту структуру другой, которая имеет большую объясняющую
силу. Если мы признаем, считает Гаттинг, что цель науки — не
воспроизводить структуры непосредственного жизненного опыта, а замещать их
более адекватными структурами, обвинение в том, что наука неполна,
поскольку упускает из виду элементы непосредственного жизненного
опыта, теряет силу: научное объяснение будет неполным только в том
случае, если не обеспечит никакой научной замены определенных
элементов непосредственного опыта.
По мнению У. Селларса, центральным пунктом «научного реализма»
выступает признание того, что любое понятие, используемое в структуре
«жизненного мира» для прямого описания мира, может быть замещено
более адекватным (с объяснительной точки зрения) научным понятием.
Категориальные структуры научного знания должны выступать
подлинными преемниками структур «жизненного мира», а это означает, что
между ними должно быть отношение непрерывности. Однако поскольку
подлинные факторы непрерывности познавательного опыта, имеющие
социально-практический и культурно-исторический характер и
предполагающие освещение общественно-практической природы механизмов
производства, функционирования и трансформации знания, остаются вне
поля зрения «научного реализма», тезис о непрерывности связи
категориальных структур «жизненного мира» и научного знания звучит не бо-
25 G u 11 i n g G. Husserl and Scientific Realism, p. 49.
26 В свете сказанного имеет определенный смысл замечание Д. Снида о том,
что процедура экстенсивной переинтерпретации значений терминов относится
только к теоретическому словарю эмпирической науки и, более того, она правомочна
только относительно теории в стадии роста, теряя всякий смысл в ставшей теории.
См. S n е е d J. D. Structuralism and Scientific Realism.— «Erkenntnis», 1983, v. 19,
M 1-3, p. 356.
3*
01

лее как абстрактная декларация. В равной мере абстрактно, упрощенно
истолковывается и важная проблема соотношения категориальных
структур различных сфер человеческого опыта: безусловным приоритетом
пользуются категориальные структуры научного познания, относительно
которых как «высших» субординированы непознавательные структуры,
которые являются в этом смысле «низшими».
Гаттинг в освещении данной проблемы смешивает два вопроса:
вопрос об интертеоретической связи, когда с известными оговорками можно
говорить о субординации теорий в плане замещения их базисных
концептуальных структур и рассматривать с этой точки зрения проблему
прогресса научного знания (Штегмюллер), и вопрос о связи теории с
дотеоретическими и иетеоретическими формами человеческого мироотно-
шения, принципиально несводимыми к чисто «знаниевым» структурам.
Вольное или невольное отождествление двух принципиально отличных
типов отношений, в свою очередь базирующееся на непонимании
практических оспований различных типов и форм категоризации мира,
обусловливает одностороннюю «гносеологистскую» позицию Гаттинга и
«научного реализма», воспроизводящую в современных условиях пути
классического философствования.
Критический анализ проблемы теоретических структур знания в
некоторых неэмпиристских версиях современной западной философии и
методологии науки обнаружил довольно широкую амплитуду
философских колебаний при сохранении одних и тех же недостатков, которые
затрудняют адекватное понимание современных
теоретико-методологических проблем, связанных со спецификой научного познания в его
функционировании и динамике. Узкий эмпиризм позитивистской программы
обоснования знания посредством сведения его к непосредственным
чувственным очевидностям обнаружил несоответствие с реальной практикой
истории и теории пауки. Последующая судьба этой программы была
обусловлена антиэмпиристской реакцией на методологию позитивизма,
различные формы которой объединял отказ от поисков некоторых
абсолютных и неизменных, неисторических оснований знания и
категоризации мира. Методологию науки побуждала к этому потребность
приблизить теоретико-методологические изыскания к реальной практике
научных исследований. При этом было обнаружено наличие в составе знания
таких структур, которые выполняют в нем эвристическую функцию,
однако не могут быть объяснены чисто «знаниевыми» методами.
Какова сущность «метафизических» структур знания, почему они
обладают регулятивной функцией — ответ на эти и многие другие вопросы
требовал уяснения специфики той предметности, которая формирует
мировоззренческие («метафизические») идеи и принципы и сообщает им
статус специфических связующих звеньев теории с миром человеческой
жизнедеятельности и культуры.
Эта предметность — мир человеческой материально-практической
деятельности, понимаемой как способ бытия человека в мире, как культуро-
созидающий фактор. Именно в этой сфере происходит трансформация
рациональных схем предметно-практического мироотношения в идеалы
рационального мироустройства и смысловой организации различных форм
духовной деятельности. В превращенной форме духовно-практическая
природа мировоззренческих («метафизических») принципов и постулатов,
их несводимость к структурам эмпирии и «чистого» знания отражены в
представлении о них как неподвластных верификационистским и фальси-
фикационистским процедурам (Д. Уоткинс).
Мировоззренческо-метафизические постулаты, вопреки Попперу, не
могут быть опровергнуты («фальсифицированы») в единичном
лабораторном эксперименте. Они обладают всеобщностью содержания,
воплотившего в себе совокупный исторический опыт предметно-практического и
духовного преобразования мира. Область их, так сказать, «верификации» —
52

весь мир человеческой культуры, доступ к которому постпозитивизму и
другим концепциям закрывает узкоинструменталистское понимание
практики и, соответственно, природы научного знания, его связи с
гносеологическими формами человеческой активности.
Не имея действительной альтернативы позитивистской программе
обоснования знания, постпозитивистские и структуралистские версии
методологии науки прибегают к «невещественным» критериям его
обоснования. Так возникают инструменталистская версия обоснования
статуса теоретических понятий в зависимости от успешного применения
конкретной теории (Штегмюллер), концепция, сводящая задачу науки к
постоянному пересмотру значения и смысла базисных категориальных
структур различных теорий («научный реализм»). Вопрос об истинности
научного знания снимается в постпозитивистских и других версиях
философии науки, да его и невозможно поставить в рамках
принципиального антиэмпиризма, лишающего знание возможности выхода к
структурам объективной реальности.
Неопозитивистов вдохновляло стремление достичь абсолютно
достоверных, не отягощенных «субъективностью», самоочевидных истинных
утверждений в качестве оснований научного знания. В постпозитивизме
жестокость этих претензий смягчается. Они (основания) объявляются
актами нормативных решений, веры отдельного ученого и целого
научного сообщества. Все больший интерес вызывает процедура обоснования
знания с помощью определенных концептуальных рамок (интерпретатив-
ных структур — парадигма Куна, «научно-исследовательская программа»
Лакатоса, «исследовательская традиция» Лаудана и т. д.). В «научном
реализме» провозглашается принципиальная возможность замещения
эмпирических понятий, выражающих связь с опытом человеческой
жизнедеятельности, категориальными структурами научного знания. Процесс
обоснования знания сводится к переинтерпретации содержания
последних. Необходимо вновь искать «очевидные» основания знания в
противовес абстрактным спекуляциям. Круг замыкается: вновь
воспроизводится ситуация, в которой оказался в свое время позитивизм в начале его
исторического генезиса.
Подытоживая, отметим, что адекватное разрешение многих проблем,
поставленных, но не решенных в рассмотренных неэмпиристских версиях
западной методологии науки (проблема пеэмпирического обоснования
знания, категорий науки и виенаучных типов категоризации мира,
гносеологических и ценностно-мировоззренческих параметров знания и т. д.),
предполагает обращение к диалектико-материалистическому принципу
единства теории и практики, акцентирующему внимание на анализе
посредствующих звеньев перехода социально-культурных воздействий на
научное знание, позволяющему исследовать этот переход как
противоречивое единство когнитивных и социальных составляющих
функционирования и динамики знания. Такое понимание взаимосвязи познания и
практики является предпосылкой изучения диалектики категориальных
структур познания в социально-культурном контексте, в их
гуманистической обращенности, принципиальной ориентации знания на
постижение объективной истины, залогом преодоления существенных ограничен-
иостей современной немарксистской методологии исследования
теоретических структур знания.

АКТУАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ТЕОРИИ ПОЗНАНИЯ
ДИАЛЕКТИЧЕСКОГО МАТЕРИАЛИЗМА
Творчество и эмпатия
Е. Я. БАСИН
В статье, предлагаемой вниманию читателя, рассматривается
гипотеза о роли эмпатии как необходимого и важнейшего,
хотя и не единственного условия творчества в любой
сфере деятельности человека.
Сегодня проблема творческих способностей, тесно связанная с
вопросом интенсификации творческого потенциала масс во всех областях
жизни и деятельности,— одна из ключевых проблем современности.
Если предлагаемая гипотеза окажется верной, т. е. если эмпатия
действительно важнейшее и необходимое условие творчества, это может
повлечь за собой серьезные изменения в теории и практике педагогики,
потребовать определенных организационных усилий, нацеленных на
формирование и воспитание в людях эмпатической способности.
Интерес ученых к проблеме эмпатии в связи с анализом творчества
усилился сравнительно недавно. В 1959 г. в США был проведен
симпозиум по проблемам творчества и его совершенствования. В докладах
(например, К. Роджерса) эмпатия, которую иногда называли
«проекцией», характеризовалась как одно из необходимых условий творческой
деятельности. Этот вывод опирался на экспериментальные исследования.
Известный специалист по проблемам творчества Р. Кречфилд, выступая
на конференции Калифорнийского университета в октябре 1961 г., где
обсуждались проблемы творческой личности, назвал в таблице свойств
творческой личности «эмпатию». Так или иначе на это же указывают и
другие известные на Западе психологи — Г. Оллпорт, А. Кестлер,
Дж. Гилфорд, Г. Рагг и др.1
Указания на связь творчества и эмпатии имеются и в нашей фило-
софско-психологической литературе 2. Более обстоятельно механизм
эмпатии (часто обозначаемый другими терминами — «перенесение», «вжива-
пие», «вчувствование», «перевоплощение», «идентификация»)
рассматривается в нашей литературе на примере художественного творчества. При
этом чаще всего он и понимается как «специфический признак
процессов художественного творчества и восприятия искусства» \ На самом
1 См. «The Creative Person». 1961, p. VI—15; A 11 port G. W. Pattern and Growth
in Personality. N. Y., 1961, p. 488, 533—537, 547; Kaestler A. The Act of Creation.
U 1904, p. 188, 29b\ 374, 386—387; «Creativity in Childhood and Adolescience», 1965;
H u g g H. Imagination. N. Y., 1963, p. 227.
2 См. Дубровский Д. И. Проблема идеального. М., 1983, с. 81—82.
3 Марков М. Об эстетической деятельности. Мм 1957, с. 166. Намеки на
универсальное понимание эмпатии встречаются в более ранней литературе (см.
Л а и ш и н И. И. Художественное творчество. Пг., 1922),
54

деле, как мы полагаем, этот механизм является универсальным для
всякого творчества, получая в искусстве лишь специфическую форму
проявления.
Изучение эмпатии как специфической черты художественного
творчества объясняется тем, что этот вид творчества (а внутри него
сценическое творчество актера) — наиболее «удобная» модель для
изучения эмпатии4. Большинство современных психологов (Роджерс, Гордон,
Броновски, Видаль и др.) стоят на позиции признания универсальности
психологических закономерностей, управляющих творческими процессами,
а также исходят из предположения (М. Мидлтон и др.), что в «изящных
искусствах» законы творчества воплощаются в «чистом виде», тогда как
в научной и других видах деятельности они «смазаны» другими
факторами 5.
В работах названных выше крупнейших на Западе специалистов по
проблемам творчества наличие эмпатическон способности как
необходимого условия творчества обычно лишь фиксируется в качестве
эмпирической закономерности. Теоретического, философско-исихологического
объяснения, почему эмпатия необходима для творческого акта, в этих
работах не содержится.
Не нашли мы удовлетворительного и обстоятельного доказательства
необходимости эмпатии для творчества и в работах наших психологов.
Вместе с тем следует признать, что в трудах философского характера о
продуктивной деятельности, о творчестве как в науке, так и в искусстве
имеются попытки такого доказательства, хотя термин «эмпатия» при
этом заменяется другими обозначениями. Например, Э. В. Ильенков
пишет о том, что «самая драгоценная способность, которая составляет
необходимый момент творчески-человеческого отношения к окружающему
миру» — это способность видеть предмет «глазами другого человека»,
«с его точки зрения, не превращаясь реально в этого другого», при этом
философ приводит аргументы в пользу того, почему эта способность
необходима для творчества. Сегодня в мировой науке отмеченная
способность чаще всего обозначается термином «эмпатия». Э. В. Ильенков
называет ее «воображением», «фантазией» в. Вопрос о соотношении
«воображения» («фантазии») и «эмпатии» требует специального разбора, здесь
отметим лишь стремление Э. В. Ильенкова философски обосновать
необходимость эмпатии для «творчески-человеческого отношения» к миру.
Ряд аргументов, доказывающих необходимость для продуктивной
деятельности внутреннего механизма психологического «перемещения»,
идентификации, сопричастности, духовно-практического перевоплощения
личности (это и есть механизм эмпатии), приводит В. П. Иванов7.
Перспективные идеи, проницательные догадки о значимости эмпатии
для творчества содержатся в трудах выдающихся теоретиков искусства.
Особое значение имеет здесь учение Станиславского о сценическом
перевоплощении, проливающее свет на природу всякого творчества, а не
только актерского. Например, П. В. Симонов утверждает: «Мы
озабочены гораздо больше тем, что физиология высшей нервной деятельности
человека может взять у Станиславского, нежели стремлением оказать
помощь театральной педагогике и театроведению» 8. К этим словам из
4 Не случайно авторы, исследующие механизм эмпатии, часто сосредоточивают
свое внимание на механизме актерского перевоплощения. См. Ид г с u s S. Empatia
(cercetari expérimentale). Bucureshti, 1971.
5 См. Розет И. M. Психология фантазии. Минск, 1977, с. 92.
6 Ильенков Э. В. Об эстетической природе фантазии. В сб. «Вопросы
эстетики», вып. 6. М., 1964, с. 50, 60—61.
7 См. «Художественная деятельность (Проблема субъекта и объективной
детерминации)». Киев, 1980, с. 77.
3 Симонов П. В. Метод К. С. Станиславского и фивиология эмоций. M., 19а2,
с,3.
55

вестного психофизиолога с не меньшим основанием могли бы
присоединиться психологи и философы, изучающие процессы творчества и эм-
патии.
К определению эмпатии
Чтобы последующее изложение получилось ясным, падо определить
смысл терминов «творчество» и «эмпатия». Под творчеством обычно
понимают целенаправленную деятельность человека, создающего новые
материальные и духовные ценности, обладающие общественным
значением. При этом часто подчеркивается, что творчество всегда содержит в
себе элементы новизны и неожиданности. Для целей, которые мы ставим
перед собой в данной статье, это определение (в качестве «рабочего»)
вполне нас устраивает.
Сложнее обстоит дело с термином «эмпатия», поскольку и в
зарубежной, и в нашей науке он используется для обозначения существенно
различных понятий. Возникает вопрос, который в свое время поставил
К. Гордон по поводу многозначности терминов «воображение» и
«фантазия»: не имеем ли мы здесь дело с целой группой различных
психологических явлений? В каких же основных смыслах используется термин
«эмпатия»?
Т. П. Гаврилова, анализируя множество весьма разноречивых
определений эмпатии в зарубежной психологии, выделяет четыре наиболее часто
встречающихся: 1) способность проникать в психику другого, понимать
его эмоциональные состояния и аффективные ориентации в форме
сопереживания и на этой основе предвидеть реакции другого (Шибутани,
Герней, Махоии, Сперофф, Уилмер и др.); 2) вчувствование в событие,
объект искусства, природу; вид чувственного познания объекта через
проекцию и идентификацию (Бирес, Арлоу и др.); 3) аффективная связь
с другим, переживание состояния отдельного другого или даже целой
группы (Адерман, Брем и Катц, Бергер, Стоттланд и др.); свойство
психотерапевта (Унал и др.) 9. Если принять также во внимание, что вместо
«эмпатии», но в сходных значениях употребляются другие термины
(кроме тех, которые мы уже упоминали, можно назвать:
«симпатическую проекцию «Я», «проективную интуицию», «симпатическую
интуицию», «аффективное слияние», «симпатию» и др.), то станет понятнее
трудность выявить общее в этих словоупотреблениях.
Попытку такого рода предпринял румынский психолог С. Маркус в
книге «Эмпатия (экспериментальное исследование)» (1971). По его
мнению, во всех определениях эмпатии общим моментом является
идентификация с «другим» — аффективная, или когнитивная, или на уровне
социального поведения. Именно такая идентификация выступает
источником «понимания», «предсказания» и других функций эмпатии. Здесь
он видит общий пункт всех существующих психологических
интерпретаций эмпатии.
Направление исследований С. Маркуса представляется плодотворным,
но оно требует пояснений. Идентификация с «другим», т. е. с другой
личностью, другим «Я», предполагает способность к формированию в
психологической организации своей личности воображенного «Я» и
способность становиться на точку зрения этого «Я» 10. Иными словами, такая
характеристика эмпатии понимается здесь в контексте теории психиче-
9 См. Гаврилова Т. П. Понятие эмпатии в зарубежной психологии
(Исторический обзор и современное состояние проблемы).— «Вопросы психологии», 1975, As 2,
с. 150.
10 См. об этом подробнее в других наших работах: «К вопросу о
взаимоотношениях искусствознания и психологии художественного творчества» (1983), «Психология
художественного творчества» (1985), «Диалектика художественного творчества
(личностный аспект)».—В сб.: «Ежегодник Философского общества СССР. 1985». М., 1986.
56

ского моделирования и определяется как процесс моделирования «Я» по
личности «другого» (Котрелл, Саймонд, Уолш и др.), причем в основе
этого акта лежит воображение.
Мы понимаем эмпатию как процесс моделирования «Я», по не
обязательно по личности «другого». Последнее, с нашей точки зрения, есть
лишь частный случай эмпатии. В эмпатии воображенное «Я»
моделируется «по образу и подобию» любого другого явления. Воображенные
«Я» формируются в результате «перехода» самых разнообразных образов
из системы «не—Я» в систему «Я» (Д. И. Дубровский), в результате чего
образ приобретает функциональный статус «Я», точнее — «Я-образа».
Превращаться в воображенные «Я-образы», с которыми идентифицирует
себя реальное «Я» человека, могут как образы других людей (реальных
или «выдуманных»), так и образы любых других объектов, в том числе
и неодушевленных. Можно уверенно предположить, что формирование
«Я-образов», а это означает одновременно и идентификацию с ними,
лежит в основе словоупотреблений термина «эмпатия» (и близких ему
терминов), о которых мы уже говорили.
Различия в словоупотреблении, как правило, связаны с тем, делается
ли акцент на идентификации с аффективным (эмоциональным),
когнитивным (познавательным) или поведенческим аспектами «Я», зависят они и
от характера образа, который превращается с помощью воображения в
«Я». Например, сопереживание, понимание состояния другого в точном
смысле слова присущи лишь процессам эмпатии с другими людьми.
Нельзя сопереживать неодушевленному предмету, но можно «одушевить»
его образ, идентифицировать себя с этим «Я-образом» и «жить» в образе
этого воображенного «Я».
Не является ли такое понимание общего объекта, который
обозначается термином «эмпатия», слишком расширительным и непродуктивным?
Думается, что нет. Во-первых, такое понимание фиксирует феномен,
давно известный в психологии, и, во-вторых, позволяет теоретически
объединить две как будто весьма различные теории «сопереживания» и
«вчувствования ».
Моделирование воображенного «Я» по образу реального или
«выдуманного» человека хорошо известно хотя бы из практики литературного
и актерского творчества. Пояснений требует процесс «вживания» в
образы животных и неодушевленных явлений. Обычно мы думаем, что
подобные процессы имеют место лишь в искусстве, но это не так. А. Маслоу
в своей книге «Психология науки» ссылается на известного психолога-
бихевиориста Э. Толмена. Последний, изучая поведение крысы, когда
хотел предсказать, что будет делать животное в тот или иной момент,
пытался идентифицировать себя с ней, чувствовать, как она чувствует,
и спрашивал себя: «Что теперь должен я делать?» А Маслоу относится
к этому свидетельству Э. Толмена не как к «причуде» ученого, а вполне
серьезно и концептуально. Подобного рода поведение ученого он
рассматривает в главе, посвященной анализу межличностного (Я — Ты)
познания как одной из парадигм науки. По его мнению, это тот случай
экспериментального познания, когда исследователь стремится «изнутри»
как бы стать тем, что познается. Этот предельный случай
экспериментального познания он называет «познанием-слиянием» и включает его в
процессы идентификации и эмпатии с неживыми и живыми объектами и.
Имеется множество свидетельств о важности эмпатии с животными в
деятельности охотников, дрессировщиков, художников, писателей и
представителей многих других профессий. И. Е. Репин, например, писал о
В. А. Серове, наблюдая его многие годы в актах творческой
деятельности, что тот «до нераздельной близости» с самим собой чувствовал всю
органическую суть животных, особенно лошадей.
11 См. M a slow А. Ы. The Psychology of Science. N. Y., 1966, p. 49—52, 103—112.
57

Когда в процессе моделирования воображенного «Я» происходит
«переход» в «Я-образов» животных и неживых предметов, мы имеем дело
с персонификацией. В широко известной «синектике» В. Гордона
одним из методов генерирования новых идей называется «личная
аналогия»: идентификация субъекта с рассматриваемым объектом. Например,
автор технического проекта задает себе такие вопросы: «Как бы я себя
чувствовал, если бы был пружиной в этом механизме?», «Какие действия
в этом случае — внешние или внутренние — создавали бы мне
наибольшие неудобства?» и т. д.12
К. Поппер, выступая на одном из симпозиумов, посвященных
творческому процессу в науке, на вопрос, как мы получаем новые идеи, указал
на значимость явления «субъективной симуляции». Этот термин был
предложен французским ученым-биологом Ж. Моио. По мнению Попиера,
здесь имеется в виду то, что другие авторы называют симпатической
интуицией, вчувствованием или эмпатией: надо войти в проблемную
ситуацию так, чтобы вы как бы стали частью ее, идентифицируя себя с ее
объектами. В беседах с Поппером многие теоретики-физики говорили, что,
думая о каком-либо явлении, которое их интересовало, они в большей или
меньшей степени идентифицировали себя с электроном или частицей и
задавали себе вопрос: «Что бы я делал, если бы был этой частицей?» 13.
Аналогичные высказывания имеются и у А. Эйнштейна u
Идентификация с неодушевленными предметами и персонификация их
весьма распространена в художественном творчестве, в частности в
актерском. Например, Станиславский в процессе творческого «тренажа»
актеров предлагал им «пожить жизнью дерева», уточняя при этом
«ситуацию» этого дерева: оно глубоко вросло корнями в землю, вы видите на
себе густую шапку листвы, которая сильно шумит при колыхании
сучьев от сильного и частого ветра, на своих сучьях вы видите гнезда
каких-то птиц, с ними трудно ужиться, это раздражает и т. д. Студентам,
будущим актерам (в порядке психотренинга) предлагается пожить в
образе стеклянного графина, воздушного шарика, огромной сосны, деталей
ручных часов, музыкального инструмента и т. п. Одно из упражнений
так и называется: «Я —чайник».
Л. С. Выготский разделял взгляд Т. Липпса о возможности
вчувствоваться не только в неодушевленные предметы, но и в линейные и
пространственные формы. Когда мы поднимаемся вместе с высокой линией
и падаем вместе с опускающейся вниз, сгибаемся вместе с кругом и
чувствуем опору вместе с лежащим прямоугольником, мы идентифицируем
себя с воображенными «Я», с персонифицированными квази-субъекта-
ми: Я-линией, Я-кругом, Я-прямоугольником — и становимся на «точку
зрения» этих «Я».
Из сказанного уже видно различие между моделированием «Я» по
образу другого реального «Я» (существующего, существовавшего или
вымышленного) и по образу какого-либо явления (предмета), которое
вообще не относится к разряду «Я». Во втором случае образ не просто
«переходит» в систему «Я», но в ходе этой «передвижки» он
персонифицируется, становится как бы образом человека, становится квази-Я.
Но в обоих случаях в результате идентификации образов с реальным «Я»
эти образы начинают функционировать в акте творчества не как образы,
а как «Я», то есть осуществлять управляющую, регулирующую
функцию. В обоих случаях реальное «Я» творца как бы «раздваивается» на
собственно «Я» и на «Я-образ». «Здесь обнаруживается тонкая
диалектика интросубъективных отношений»,—справедливо замечает Д. И. Дуб-
12 Gordon W. L. Synectics. N. YM 1961. См. Буш Г. Диалопгка и творчество.
Рига, 1985, с. 110. 114. 250.
13 См. «The Creative Process in Science and Medicine». Amsterdam, 1975, p. 7—18,
14 См. R u gg H. Imagination, p. 227.
R8

ровский, подчеркивая при этом, что феномен «естественного раздвоения»
«Я» нельзя отождествлять с патологическим «расщеплением» личности 15.
Сегодня анализ указанной диалектики сосредоточивается главным
образом вокруг проблем художественного творчества. Но не вызывает
сомнения, что подобный анализ в сфере научного и технического
творчества — задача актуальная как в теоретическом, так и в практическом
отношении. Сердцевина этой диалектики, как нам представляется,—
проблема творчества и эмпатии.
Теперь о связи эмпатии и воображения. В акте воображения человек
«может преобразовать непосредственно ему данное (систему «не—Я».—
Е. Б.) и в конкретно-образной форме создать новую
ситуацию. Именно в этом прежде всего проявляется то, что обычно
называют воображением» 1в. Но создание новой воображаемой ситуации
всегда есть одновременно и создание нового воображенного «Я»—субъекта
этой новой ситуации. Таким образом, воображение с необходимостью
предполагает эмпатию, а эмпатия, в свою очередь, предполагает акт
воображения. Эмпатия — это воображение, направленное на преобразование
«Я». Поскольку воображение составляет психологическую базу
творчества, такую же роль выполняет и эмпатия.
Для воображаемой ситуации характерен известный «отлет» от
реальной ситуации, выход за пределы непосредственного данного.
Соответственно и для воображенного «Я», или «Я-образа», также характерен
определенный «отлет» от реального «Я» и как бы выход за пределы этого
реального «Я». Сфера истинного бытия человека как личности — это
сфера его выхода за пределы себя» 1Т. Такой сферой и является
творчество, диалектическая природа которого требует, чтобы реальный субъект
творчества, оставаясь самим собой, одновременно «вышел» бы за свои
пределы.
Но это «выход» не в «никуда», не в какую-то мистическую сферу
абсолютно изолированного от реального мира «воображенного Я»
(Т. Липпс), «трансцендентального Я» (А. Маслоу), «транслиминального
духа» (Г. Рагг), Нет, этот «выход» с психологической точки зрения
может быть (оставаясь в пределах психологического субъекта
творчества) только «выходом» в «другое Я», диалектически взаимосвязанным с
реальным «Я». Это «другое Я» мы и назвали «воображенным Я», или
«Я-образом». Оно зависит от реального «Я», а через него — от общества
и культуры в целом, от объективной реальности, но зависит
относительно, обладая известной автономией.
С психофизиологической точки Зрения «Я-образ» (или воображенное,
эмпатическое «Я») может, по-видимому, быть охарактеризован как
информационная модель в мозгу человека, как объект управления,
регуляции со стороны управляющего блока (коркового регулятора) —
реального «Я». Но могут быть и такие случаи, когда модели, будучи уже
сформированными для решения данной проблемы, работают автономно,
вне контроля регулятора. Именно эта деятельность и может быть
охарактеризована как бессознательная творческая деятельность» 18.
Дальнейшее углубление психофизиологических основ эмпатии, по-
видимому, может дать учение о функциональной асимметрии мозга.
С большой долей вероятности можно предположить, что эмпатия
связана главным образом с деятельностью правого полушария,
«ответственного» во многом за деятельность воображения и творчества (В. С. Ротен-
берг, А. Вейн и др.). Об относительной автономии деятельности правого
13 Дубровский Д. И. Проблема идеального, с. 74—92.
16 Рубинштейн С. Л. Основы общей психологии. М., 1946, с. 324.
п Анцыферова Л. И. К психологии личности как развивающейся системы.—
Сб. «Психология формирования и развития личности». М., 1981, с. 5.
18 Пушкин В. Н. Эвристика — наука о творческом мышлении. М., 1967
с. 149- 150.
59

полушария по регуляции творческого акта может свидетельствовать
экспериментально установленный (А. Р. Лурия и его сотрудниками) факт,
когда музыкальное творчество выдающегося композитора «не претерпело
никаких изменений» при нарушениях в работе левого полушария ,9.
Как же можно определить эмпатическую способность, вернее, как мы
ее определяем в нашей статье? Эмпатия — это способность
формировать воображаемое «Я», «Я-образы», способность
становиться на «точку зрения» этих «Я». Под «точкой
зрения» подразумевается направленность, установка, диспозиция и т. п.
В работах по эмпатии наблюдается различие в подходах к
характеристике степени универсальности эмпатии. Специалисты по психологии
научного и технического творчества хотя и оценивают эмпатию как
очень «важный» ингредиент творческого процесса, все же чаще всего
понимают его как один из эвристических приемов. Напротив, авторы работ
по психологии художественного творчества приближаются к
истолкованию эмпатии как объективной закономерности творческого акта.
Приведем пример такого последнего истолкования. Известный
советский актер, режиссер и театровед Б. Е. Захава в диалектическохМ
единстве «Я» и «Я-образа» видит суть актерского творчества. Но только ли
актерского? Б. Е. Захава различает в творчестве две способности:
фантазию и воображение. Фантазия комбинирует данные опыта, а
воображение делает эти комбинации объектами чувственного переживания, в
результате чего актер ощущает себя «действующим» в качестве образа.
То, что Захава называет «воображением» (как и в приводимом нами
ранее высказывании Э. В. Ильенкова), и есть эмпатия, «вчувствование».
Обе эти способности, одновременно существуя и взаимодействуя друг с
другом, «в одинаковой степени необходимы художникам всех видов
творческого оружия. Да и люди науки без них не обходятся» 20.
Мы разделяем эту позицию и считаем, что не только художнику, но
и любому человеку, осуществляющему творческий акт, необходимо в
процессе этого акта становиться на точку зрения воображенного «Я».
Механизмы эмпатии
Многие современные исследователи эмпатии в зарубежной науке
(А. Бандура, X. Вернер и др.) вслед за Т. Липпсом считают наиболее
существенным для механизма эмпатии («вчувствования») моторную
имитацию (внешнедвигателыгую, кинестетическую, представляемую) формы
образа. А. Рагг вообще отождествляет эмпатию с зарождающимся
телесным движением в творческом процессе21. Однако, как показывают
другие эксперименты (А. Н. Леонтьев, В. П. Зинченко и др.), моторное
подражание форме образа является общей предпосылкой многих психических
процессов, например, восприятия, а поэтому оно не специфично для
эмпатии, хотя играет в ней действительно чрезвычайно важную роль.
Специфичным для эмпатии является механизм про-
екции-иптроекции, а результативным выражением
процессов—идентификация.
Проекция — это мысленное перенесение себя (своего реального
«Я») в ситуацию того объекта, в образ которого вживаются, это создание
для реального «Я» воображаемой ситуации, «предполагаемых
обстоятельств» (К. С. Станиславский). Проекция способствует идентификации
«Я» с образом объекта. В результате проекции реальное «Я»
оказывается вынесенным за пределы реальной ситуации творца, его пространствен-
19 См. «Проблемы динамической локализации функций мозга». М., 1968,
с. 328-332.
20 Захава Б. Е. Мастерство актера и режиссера. М., 1973, с. 116, 258.
21 Rugg Н. Imagination, р. 227.
60

но-временных координат в воображаемую для него ситуацию, т. е.
оказывается тождественным «Я-образу», вставшим на точку зрения
воображенного «Я».
Например, реальная ситуация ученого-математика — это физическое
пространство его кабинета, стол, авторучка или пишущая машинка,
математические знаки, которые он пишет или печатает на бумаге.
Напротив, его творческое «пространство» — это воображаемая ситуация
идеальных объектов — математических понятий, моделей и т. п. Именно в эту
ситуацию проецируется его «Я». Скульптор, реально оперируя с глиной,
одновременно мысленно переносится в воображаемую ситуацию модели,
которую он лепит и т. д.
Одновременно с проекцией осуществляется обратный, диалектически
с ней связанный процесс интроекции — внесения воображаемого «Я» в
реальную ситуацию творческого субъекта. Для воображенного «Я» эта
ситуация выступает не просто как реальная, не как условная, игровая,
символическая, знаковая ситуация. Напршкер, «Я» героя пьесы на сцепе
видит не просто веревку, а изображаемую с ее помощью змею. Вместе с
тем «Я» не галлюцинирует, оно видит и собственно веревку,
используемую для имитации змеи. Воображаемое «Я» математика имеет дело не
просто с идеальными понятиями, но со знаками, обозначающими эти
понятия, со знаками—понятиями.
Будучи связанными с созданием воображаемой и условной ситуации,
проекция и интроекция суть механизмы воображения, направленные на
преобразование не системы «не—Я», а системы «Я».
Экспериментально установлено также наличие механизмов к о г н и-
тивной интерпретации и ориентации в процессах эмпатии
(Дж. Шэхтер, X. Крейтлер и др.) установки (Г. Фримеп, Р. Г. На-
тадзе и др.) на идентификацию «Я» и образа, реализуемых с помощью
механизмов самовнушения, таких чувств, как вера, надежда,
любовь. Все эти механизмы и их компоненты, а также в ряде случаев
и внушение со стороны, нужны для того, чтобы преодолеть известное
сопротивление со стороны реального «Я» против, хотя и «естественного»,
но все же «раздвоения» на реальное «Я» и «второе», воображенное «Я»
(точнее — систему этих «Я»).
Творец в акте творчества сознательно или бессознательно должен
внушить себе, поверить в то, что его «Я» и образ какого-либо объекта
(атома или героя) идентичны. Разумеется, в норме речь идет не о полной
идентичности, идентификации, а о диалектической, предполагающей
внутри себя и различия между реальным «Я» и воображенными «Я».
Воображенные «Я» должны быть для субъекта привлекательны, любимы
(творческой любовью). Именно это имел в виду В. А. Фаворский, когда
писал о методе искусства, который, как и науки, строится на том, что
человек из любви к истине забывает себя в творчестве. Процесс
творчества и эмпатии должен создавать фон наслаждения творческим
процессом, творец должен надеяться на успех, переживая его в особом чувстве
предвосхищения.
Многие ученые, в особенности психоаналитики, считают эмпатию
бессознательным процессом, протекающим на пре-сознателыюм
(промежуточном между сознанием и бессознательным) уровне. Мы разделяем
позицию А. Рагга, который, признавая значение неосознаваемых моментов
в актах творчества, в то же время весьма критически настроен к тезису
психоаналитиков о бессознательности творческого акта. Он полагает, что
обширная область деятельности творческого воображения
осуществляется и на уровне сознания.
По-видимому, это верно и в отношении эмпатии. Лишь в
искусственных условиях гипнотического внушения воображенное «Я»
функционирует «творчески» на бессознательном уровне. Но гипноз — это не
творчество.
65.

Эмпатия и новизна
Первый теоретический аргумент в пользу обсуждаемой гипотезы
состоит в том, что без эмдатий в творчестве не может быть получен новый
результат.
Новый для кого? С психологической точки зрения, новый для
субъекта творчества. Ученик, решающий задачу с известным (для других)
ответом, или изобретатель, «изобретающий велосипед», или ученый,
открывающий то, что уже было открыто другими и т. п., — все они с точки
зрения психологии осуществляют творческий акт, т. е. акт получения
нового для них результата. Оценка полученного результата с точки зрения
общественного значепия — это ун«е аксиологическая характеристика
творчества.
Для того, чтобы в реальной ситуации открыть в предмете новые
стороны (грани, свойства и т. д.), открыть —в смысле чувственно
воспринять (увидеть, услышать и т. п.), необходимы два условия: или сам
предмет должен «повернуться» к субъекту новой стороной или субъект должен
переместиться в пространстве и времени, чтобы занять по отношению к
предмету новую точку зрения. Ясно, что в обоих случаях речь идет не
об эмпатии, а о восприятии.
Эмпатия, по-видимому, есть интериоризация этих двух условий
открытия нового. В акте творчества или предмет (точнее: образ предмета,
превратившийся в «Я-образ») осуществляет «мысленный», воображаемый
«поворот», предстающий новой стороной, или субъект творчества
осуществляет воображаемое «перемещение», становясь на новую точку зрения,
на точку зрения воображенного «Я». Оба эти варианта подходят под
наше определение эмпатии.
Рассмотрим первый случай. Феномен «поворота» зафиксирован и
описан в психологической литературе по теории творчества. Так, например,
голландский психолог Ван де Хейр пишет о том, что в процессе
мышления в акте творческого решения проблемы происходит как бы процесс
«развертки» объекта в воображаемом поле. При этом ученый правильно
замечает, что «новый аспект» не появится сам по себе, объект сам не
может «повернуться», его должен «развернуть» субъект своей
активностью. «Субъект должен что-то сделать, чтобы появился новый аспект» 22.
Но что именно должен сделать субъект, на этот вопрос ученый не дал
удовлетворительного ответа. Он не оценил значение теории эмпатии для
ответа на этот вопрос.
Как уже отчасти говорилось ранее, ответ состоит в том, что объект,
т. е. образ, для того чтобы приобрести активность, принцип
«самодвижения», относительную самостоятельность перед лицом реального «Я»
творца, должен приобрести статус «Я», должен «передвинуться» из
системы «не—Я» в систему «Я». Этот переход и осуществляет субъект в
акте эмпатии.
Относительная самостоятельность и активность «объекта» наглядно
проявляются в актах художественного творчества. Многие писатели
(А. С. Пушкин, Л. Н. Толстой и др.) пишут о том, что герои,
созданные их творческим воображением, начинают жить как бы
самостоятельной жизнью и нередко поступают как бы вопреки воле авторов. В
сценическом творчестве, утверждает К. С. Станиславский, рождается образ,
который оказывается «живым созданием». «Такое живое создание,
зажившее среди нас, может нравиться или не нравиться, но оно «есть», оно
«существует» и не может быть иным» 23. В контексте ранее сказанного
есть основания предположить, что такой «личностной» активностью
обладают пе только образы, которыми оперируют художпики, но и те, с ко-
22 Von de Geer J. P. A Psycological Study of Problem Solving. Amsterdam,
1957, p. 133.
23 Станиславский К. С. Собр. соч^ т. 6, M., 1959, с. 81—82,,.
62

торыми имеют дело в акте порождения нового любые творцы-ученые,
изобретатели и др.
Обратимся теперь ко второму случаю, когда творец «вживается и
идентифицирует себя не с объектами (точнее— его образом) творчества,
а с другими субъектами (их образами) творчества, стремясь занять в
воображении их новую точку зрения, точку зрения воображенного «Я»
(по отношению к его реальному «Я»). В этом случае эмпатия
осуществляется в двух основных формах. Субъект, оставаясь самим собой, может
«переместиться» в пространстве или во времени или изменить и то и
другое (это явление М. М. Бахтин назвал «хронотопом»). Однако
субъект может не просто изменить свой «хронотоп», но и занять место
«другого». В этом случае он, реально оставаясь самим собой, в воображении
превращается в «другого», взяв его за образец моделирования
воображенного «Я».
Как нам представляется, именно с этим вторым случаем эмпатии мы
встречаемся в синектике В. Гордона, где основной процедурой
генерирования новых идей в науке и технике считается «превращение знакомого
в странное». При этом подразумевается, что человек преднамеренно
становится на точку зрения, отличающуюся от общепринятой, вырабатывает
в себе необычный взгляд на хорошо известные явления и предметы.
И все это для того, чтобы попытаться заново увидеть хороню знакомое.
В сущности об этом говорит А. Н. Туполев, описывая творческий
процесс рождения новой идеи: «Надо на вещи, па собственную работу
мысли, взглянуть непривычным взглядом. Надо взглянуть чужими
глазами, подойти к ним по-новому, вырвавшись из обычного, привычного
круга» 2\
Об этом же в сущности идет речь и в теории «остранения» В.
Шкловского, теории «очуждения» Б. Брехта применительно к художественному
творчеству. О связи этих «приемов» творчества с механизмами «вчувст-
вования», вживания и т. п. уже говорилось в научной литературе25.
Художественное творчество (гораздо больше, чем научно-техническое,
ибо оно более «надличпостно», о чем еще скажем позже) примеров
творчества в образе «другого» (скажем, Б. В. Асафьев «в образе»А. Н.
Серова «досочинил» последний акт его оперы «Вражья сила»).
Итак, чтобы открыть новое, надо в творческом акте стать на точку
зрения воображенного «Я», т. е. осуществить акт эмпатии.
Эмпатия и общественная значимость продуктов творчества
Аксиологический критерий требует, чтобы в акте творчества
создавалось такое новое, которое имеет общественное значение. Согласно нашей
гипотезе, и этот признак творчества предполагает участие
психологического механизма эмпатии.
Э. В. Ильенков в статье, которую мы уже называли, утверждает, что
«способность смотреть на окружающий мир глазами другого человека»
приобретает собственно творческий, продуктивный характер лишь при
условии, что человек обладает умением «принимать близко к сердцу»
интерес другого человека, его запросы к действительности, его
потребности. Это значит уметь сделать всеобщий «интерес» своим личным и
личностным интересом, потребностью своей индивидуальности, ее
пафосом. То, что в других выступало в виде «намека», «тенденции»,
приобретает в акте творчества характер нового, интегрального образа. Работа
творческого воображения (напомним, что «воображение» мы
рассматриваем как эмпатию) организована ж регулируется формами, которые, как
24 Цит. по: Я к о б с о н П. М. Беседа с А. Н. Туполевым о процессе его работы,—
«Вопросы психологии», 1973, № 5, с. 117.
25 См., например, Успенский В. А* Поэтика и композиция. М^ 1970.
•63

и категории логики, имеют «универсальный» характер и представляют
собой продукт длительной «дистилляции».
Культурные формы творческого воображения, в которых выражен
опыт протекших поколений, усваиваются через «потребление» предметов,
созданных силой этого воображения. Способность видеть глазами другого
Э. В. Ильенков не считает специфической художественной способностью,
в искусстве она лишь «достигает профессиональных высот своего
развития, своей культуры» 26.
Сходные идеи развивает М. Г. Ярошевский, анализируя
категориальную регуляцию научной деятельности. Он полагает, что объективность
(а значит, и общественная значимость) научных открытий, истин
объясняется тем, что верное отражение действительности достигается в ходе
творческих исканий и находок, определяеАмых категориальным аппаратом
научного мышления, «категориальной сеткой». Чтобы регулировать
деятельность отдельных ученых, этот аппарат должен быть представлен в
«психологической организации» каждой конкретной исторической
личности. Кроме того, в «Я» ученого «незримо должен быть представлен
такой социальный фактор, как «научное сообщество» (союзники и
противники, возможные оппоненты и критики), выступающее в функции
«особого, надличностного субъекта, незримо вершащего свой контроль и
суд». Все сказанное побуждает постулировать в творческой личности
ученого, кроме его реального «Я», второе и старшее «Я», причем глубоко
дифференцированное27.
Применительно к художественному творчеству аналогичные идеи
ранее были высказаны M. М. Бахтиным (в настоящее время развиваются
ученым из ГДР М. Науманом) в концепции «нададресата».
Каков же психологический механизм усвоения индивидом «языка»
науки и искусства, путь перевода его на собственный «внутренний
диалект»; каким образом перебрасывается мост между надиндивидуальными
формами объективно и закономерно развивающегося научного и
художественного познания и «тайниками» индивидуалыю-личностного, часто
подсознательного, творческого открытия; как формируется «второе»,
воображенное «Я»? На эти вопросы, как мы думаем, во многом отвечает
теория эмпатии.
Эмпатия как предпосылка «органичности» творческого акта
Согласно принятому нами определению, творчество всегда содержит в
себе элементы неожиданности, непредсказуемости, пезапрограммирован-
ности, импровизационности. Все эти признаки напоминают свойства
жизни, свойства любого организма. И это не случайно, жизнь и творчество
человека имеют «общие генетические корни» 28.
Творчество «органично» в том смысле, что оно никогда не может быть
только «головным», «рассудочным», но выражает в большей пли меньшей
степени полноту жизненного проявления личности творца. «Рассудочная»
регуляция деятельности — это регуляция со стороны реального «Я» с
помощью образов (в широком смысле, включая и интеллектуальные
«программы»). Эмпатическая регуляция осуществляется посредством
«Я-образов». Реальное «Я» не просто управляет образами, оно «живет в
образе». Эмпатия и есть не что иное, как жизнь в образе,
и эта жизнь обеспечивает органический характер творческого акта.
В процессе эмпатической (а не рассудочной) регуляции, в
предположении, что субъект «живет» в образах воображенных «Я», много общего,
как полагает Станиславский, «со всякой другой «созидательной» работой
26 Ильей ь* о в Э. В. Об эстетической природе фантазии, с. 60—62.
27 Я р о ш с в с к и ii M. Г. Категориальная регуляция научной деятельности.—
«Вопросы философии», 1973. Л° 11, с. 84—86.
28 П о н о м а р е в А. Я. Психология творчества. М., 1976, с. 16.
64

природы. Здесь наблюдаются «процессы, аналогичные с осеменением,
оплодотворением, зачатием, рождением, образованием внутренней и
внешней формы... есть и свои творческие муки, точно при рождении, и
разные периоды... и определенное время, необходимое для выполнения
творческой работы... Есть и свои способы питания и вскармливания...
и неизбежные болезни при росте и прочее. Словом,., своя жизнь, своя
история, своя природа, с ее живыми, так сказать, органическими
элементами души и тела» 29.
Аналогия между творческим актом рождения новых идей и образов
и процессами биологического рождения имеет давнюю историю. По
поводу такого рода аналогий в нашей литературе обычно высказывается
лишь критическое суждение, указывающее на биологизацию социального
в своей основе акта творчества. По-видимому, правильному в своем
главном содержании такому суждению присуща некоторая
односторонность, связанная с недооценкой органической, естественноисторической
формы протекания творческих процессов, недооценкой тех общих
«генетических корней» между жизнью и творчеством, о которых говорилось
ранее.
Анализ эмпатии и ее существенной роли в актах регуляции
творчества побуждает к тому, чтобы, не «реабилитируя» биологические подходы к
интерпретации творчества, подойти к их оценке более взвешенно и эв-
ристично.
Некоторые практически-педагогические выводы
Мы привели некоторые теоретические соображения в пользу гипотезы
о том, что связь творчества и эмпатии носит необходимый характер, это
психологическая закономерность. Если доводы
убедительны, а гипотеза имеет достаточно высокую степень вероятности, какие
практические выводы могут отсюда последовать? Что можно извлечь из
этой гипотезы для оптимизации творчества?
Любое психическое явление (процесс, состояние и т. д.), когда оно
способствует творчеству, выступает в качестве творческой способности.
Эмпатия относится, как мы полагаем, к числу важнейших творческих
способностей. Отсюда следует, что для стимулирования творчества и любой
сфере необходимо обучать эмпатии, формировать и развивать
эту способность, тренировать ее.
В самое последнее время в нашей теоретической литературе стали
уделять внимание проблеме развития эмпатии. Однако, как правило,
эмпатия понимается и исследуется в этих работах как фактор
межличностного общения (Л. Н. Джнарзян), эмоционального сопереживания
(Т. П. Гаврилова, Р. Б. Карамуратова и др.) в деятельности (главным
образом педагогической), но не как закон творчества, не как необходимое
условие активизации именно творческой деятельности.
Следует заметить, что и на Западе, где развернулся широкий фронт
экспериментальных исследований эмпатии, основное внимание уделяется
изучению роли эмпатии и ее развитию в межличностном общении и
психиатрической практике. Тем не менее имеются и отдельные исследования
о путях воспитания и формирования эмпатии как творческой
способности. Примером может служить книга известного американского
специалиста в области художественного обучения В. Лоуэифельда «Творческое
и умственное развитие», выдержавшая несколько изданий30. В нашей
литературе за редким исключением (В. С. Собкип и др.) эмпатия как
творческая способность не только не исследуется, но даже не
упоминается. Правда, имеются экспериментальные исследования В. А. Райко-
29 Станиславский К. С. Собр. соч., т. 6, с. 74—75.
30 LowenfeldV. and Britten VV. L. Creative and Mental Growth. Sixt. ed.
N. Y., L., 1975.
65

ва о роли гипноза в стимуляции психологических условий творчества.
Много внимания в этих работах уделяется такому условию творчества,
как функционирование «вторичной личности», или «иносознанию» —
тому, что мы назвали «воображенным Я». В гипнозе (рассматриваемом
как гиперболизированная модель творческого состояния) «как раз и
возможно,— полагает В. А. Райков,— воспроизвести действительно
совершенно своеобразное, новое видение мира и ощущение себя новым
человеком — человеком-творцом». Поэтому тренировка и активизация в
гипнозе способности к функционированию «вторичной личности», «ино-
сознания» «может интенсифицировать творческий процесс в обычном
состоянии бодрствования» S1.
-Полностью соглашаясь с последним утверждением, что гипноз может
и должен быть использован как один из вспомогательных путей развития
эмпатическон способности, вместе с тем считаем важным подчеркнуть,
что главным направлением должно быть обучение и тренировка этой
способности в бодрствующем состоянии. Если считать творчество «нормой»,
то творчество в гипнозе есть известное отступление от нормы. В
творчестве воображенное «Я», хотя и относительно автономно, однако все же
управляется реальным «Я». Только в диалектическом единстве реального
«Я» и воображенных «Я» возможно полноценное творчество. Не
случайно К. С. Станиславский предупреждал актеров: даже при самозабвенном,
полном перевоплощении никогда «не теряйте внутренне самого себя».
В гипнозе же, как отмечает В. А. Райков, творчество осуществляется
помимо сознания своего «Я», и в этом он видит его достоинство и даже
преимущество. На самом деле еще никто не создал в гипнозе
выдающихся оригинальных творений художественной, технической и научной
мысли. Творчество в гипнозе — это репродуктивное, подражательное
творчество в образе «вторичной личности». Подлинное же творчество, дающее
действительно оригинальный результат, регулируется субъектом,
представляющим неповторимый «сплав» реального «Я»—творца и
иерархической системы воображенных «Я».
Таковы наши самые общие, «стратегические» выводы практически-
педагогического свойства, вытекающие, на наш взгляд, из предложенной
гипотезы о соотношении творчества и эмпатии.
31 Райков В. А. Роль гипноза в стимуляции психологических условий
творчества.— «Психологический журнал», 1983, т. 4, № 1, с. 108.

СОЦИАЛЬНЫЕ И МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ
НАУЧНО-ТЕХНИЧЕСКОГО ПРОГРЕССА
Человек и робот
(О некоторых философских
и социальных проблемах роботизации)
Г. И. РУЗАВИН
Возникновение микроэлектроники, появление микропроцессоров и
миникомпьютеров в значительной мере способствовало широкому
внедрению роботов в промышленность и тем самым вызвало новую волну
механизации и автоматизации производства. Применение системы роботов,
управляемых центральным компьютером, открывает невиданные ранее
возможности для организации гибкого технологического процесса и
перехода с производства одного вида продукции на другой. Благодаря этому
существенно удешевляется ее стоимость и повышается
производительность общественного труда.
Осуществление технической реконструкции народного хозяйства в
нашей стране, указывается в новой редакции Программы КПСС, требует
быстрого обновления производственного аппарата на базе передовой
техники. В связи с этим «во все более широких масштабах будут
проводиться электрификация, химизация, роботизация, компьютеризация
производства, применяться биотехнология» \
Роботизация и компьютеризация приведут в будущем к радикальным
изменениям не только в структуре материального производства, но и в
сфере обслуживания, быта, образования и всей духовной жизни людей.
Совершенствование вычислительной и информационной техники,
появление новых поколений компьютеров, экспертных систем, проектирование
роботов различного назначения, в том числе наделенных искусственным
интеллектом, — все это настоятельно выдвигает задачу
мировоззренческого, методологического и социального анализа тех сдвигов, которые
произойдут в сознании и бытии людей с дальнейшим развертыванием
научно-технической революции.
В настоящей статье мы ограничимся обсуждением лишь некоторых
проблем, касающихся роботизации. С философской точки зрения
наиболее интересными представляются вопросы, относящиеся к возможности
моделирования психики на уровне «здравого смысла» во вновь
проектируемых «разумных» роботах; преимущества, связанные с их внедрением;
социальные изменения, к которым приведет широкое применение роботов
в различных сферах жизни людей. Но сначала кратко рассмотрим
появление самой идеи создания роботов и ее практическую реализацию с
помощью разнообразных технических устройств на разных этапах
развития техники.
* ((Материалы XXVII съезда Коммунистической партии Советского Союза». М.,
1986, с. 142.
67

/. К истории возникновения роботов
Слово «робот» в названии своей пьесы «Rur» («Rossum's Universal
Robots», «Россумские универсальные роботы») впервые употребил
известный чешский писатель Карел Чапек. По сюжету пьесы такие
роботы производит комбинат, носящий имя Россума, который нашел способ
ускоренного развития и организации живой материи. Его племянник,
воспользовавшись этим открытием, стал «выпускать живые, наделенные
интеллектом рабочие машины»2. По ходу пьесы более
усовершенствованные роботы, недовольные своим положением, поднимают бунт против
людей, но в конце концов не могут обойтись без них. После того как
пьеса Чапека была поставлена на сцене многих театров мира, термин
«робот» прочно вошел в научно-технический и литературный язык для
обозначения всякой деятельности, носящей рутинный, механический,
однообразный, нетворческий характер. По существу, Чапек в своем
произведении подверг резкой критике капиталистическое общество,
превращающее рабочего в придаток машины при широком внедрении
конвейерной системы труда.
Что касается самой идеи создания существ, наделенных
нечеловеческой силой и способностями, то она встречается часто в мифах и
легендах, позднее и в произведениях художественной литературы. В качестве
примера можно отметить легенду о големе, человекоподобном существе,
обладавшем громадной силой и наводившем ужас на врагов.
По-видимому, в основе этой легенды лежит более раннее представление,
восходящее к алхимикам и рецептам Парацельса о создании искусственного
человека, названного им гомункулом. Впоследствии М. Шелли, опираясь
на эти легенды и появившиеся в XVIII в. автоматы, имитирующие
некоторые сторопы деятельности человека, в своем «Франкенштейне» рисует
образ чудовища, вышедшего из-под власти своего творца—ученого
В. Франкенштейна3. В отличие от большинства мифов и легенд М.
Шелли пытается в своей фантастике использовать не мистические силы,
а данные науки и технического мастерства своего времени. Так, в
частности, Франкенштейн «оживляет» свое искусственное существо с
помощью только что открытого тогда электричества.
Тем не менее напрасно было бы искать в легендах и мифах,
фантастических образах художественной литературы какие-либо идеи или
намеки на технические средства, с помощью которых можно было бы
создавать подобные существа. И все же начиная с античности люди
стремились создавать устройства и машины, которые в какой-то степени
имитировали некоторые стороны деятельности человека. Отметим хотя
бы изобретение в древности такого метательного орудия, как
катапульта, напоминающего по своему устройству действие человеческой руки
при бросании.
В средние века и особенно в эпоху Возрождения предпринимаются
попытки построить механического человека. Первые его образцы
появились в виде движущихся фигур на башенных часах средневековых
соборов. Значительный прогресс, достигнутый в технике часового дела в
XVII—XVIII вв., способствовал появлению разнообразных автоматов,
имитирующих людей и получивших название андроидов. В XVIII в.
всеобщее восхищение вызвали андроиды, построенные Ж. Вокансоном,
который еще до этого создал свою знаменитую механическую утку. Своим
андроидам Вокансон придал человеческую форму, и один из них играл
на флейте, а другой — на барабане. Поскольку тогда сравнительно
немногие люди могли играть на флейте, то казалось чудом, как
механический человек мог играть на таком инструменте. Примерно в тот же пе-
2 См. Ч а п е к К. Собр. соч., т. 4. М., 1976, с. 131.
3 См. Шелли М. Франкенштейн, пли Современный Прометеи. М., 1965.
68

риод отец и сын Дрозы построили три изумительных андроида, один из
которых мог писать, другой — рисовать, а третий — играть на органе.
Многие исследователи расценивают этих андроидов как прямых
предшественников современных промышленных роботов узкого назначения,
хотя они и были предназначены совсем для другой цели. И для такой
оценки имеются веские основания. В самом деле, с помощью
механических устройств они осуществляли строго определенную
последовательность зачастую довольно сложных действий. Можно поэтому сказать, что
их функционирование основывалось на жестко заданной программе, как
и промышленных роботов первого поколения. Правда, последним не
придают человеческой формы, ибо это только затруднило бы их работу.
Ясно также, что андроиды создавались не для облегчения человеческого
труда, но тем не менее они способствовали прогрессу технической мысли.
Первая промышленная революция, изобретение парового двигателя,
появление таких новых транспортных средств, как паровозы и пароходы,
не оказали заметного влияния на робототехнику. В течение почти
полутораста лет в этой области не было достигнуто каких-либо значительных
результатов. Правда, в этот период был изобретен регулятор Д. Уатта,
основанный на принципе обратной связи, а Ч. Бэббиджем была
предпринята попытка построить аналитическую машину, с помощью которой он
надеялся автоматизировать процесс вычислений. Однако вплоть до конца
второй мировой войны идея об автоматизации вычислений и проекты
создания машин, имитирующих интеллектуальные функции человека,
не нашли технической реализации.
Положение коренным образом изменилось, когда в период второй
мировой войны были созданы самоуправляемые механизмы и устройства,
основанные на принципе обратной связи, конструкция которых
учитывала также действия человека-оператора. Как хорошо известно, именно
благодаря появлению таких механизмов впоследствии возникла обтцая
теория управления, названная И. Винером кибернетикой. Одновременно с
этим появились первые компьютеры, которые сначала использовались
для чисто вычислительных целей и поэтому рассматривались как своего
рода большие арифмометры, В дальнейшем они нашли самое
разнообразное применение в производстве, экономике, науке и других отраслях
хозяйства и культуры.
Вряд ли, однако, кто-нибудь вначале мог предполагать, что
компьютеры вызовут подлинную революцию в робототехнике. Казалось, что
несовершенные промышленные роботы специального назначения едва ли
могут быть объединены с такими универсальными средствами
моделирования, какими стали теперь компьютеры. Но именно в этом направлении
ученые увидели главную область применения робототехники.
Первое поколение промышленных роботов, появившееся в 60-е гг.,
создавалось для выполнения строго определенной последовательности
операций в технологическом процессе (штампы, сварка, окраска и т. п.).
Поэтому такие роботы функционировали по заранее заданной, жесткой
программе и не нуждались в управлении с помощью компьютеров.
Второе поколение роботов конструировалось с учетом изменения
внешних воздействий и поэтому получило название адаптивных роботов \
Они снабжаются сенсорными датчиками, которые играют роль
искусственных органов чувств, вследствие чего сами роботы называются очув-
ствленными5. Управление такими роботами носит сложный характер
и требует использования компьютера. Наиболее примечательными
роботами второго поколения являются роботы для распознавания образов,
о которых пойдет речь дальше. Наконец, роботы третьего поколения,
называемые интеллектуальными, предназначены для автоматизации дея-
4 См. M а с л о в В. A., M у л а д ж а н о в Ш. С. Робототехника берет старт. М.,
1986, с. 26.
5 См. Тимофеев А. В. Роботы и искусственный интеллект. М., 1978, с. 31.
69

тельности человека. Они отличаются наибольшей сложностью
управления, связанного с использованием устройств искусственного интеллекта.
Такие роботы должны обладать сйособностью к обучению в ходе
решения определенных задач и значительно большими адаптационными
возможностями. Поэтому они еще не вышли эа стены лабораторий.
С появлением перепрограммируемых роботов, их объединением с
микропроцессорами и компьютерами начинается целая серия попыток
расширения их применения для осуЩес?вления физических, психических и
интеллектуальных функций человеческой деятельности. В настоящее
время наиболее перспективным является применение роботов при
комплексной автоматизации производства, в особенности при создании гибких
технологических систем. Дальнейший прогресс в области роботизации
связан с совершенствованием роботов второго поколения и практической
реализацией роботов третьего поколения. Исследования в этой области
существенно зависят от успехов в решении проблем искусственного
интеллекта, так как такой интеллект совершенно необходим для роботов
третьего поколения и крайне ягёлателен также для наиболее
совершенных роботов второго поколения. Вот почему теоретическая роботика, как
особое направление исследований, в научном отношении примыкает и
зависит от решения проблем искусственного интеллекта, практически же
тесно связана с микроэлектроникой и компьютеризацией производства и
других сфер экономики и культуры.
Исследования по совершенствованию очувствленных и
интеллектуальных роботов выдвигают ряд гносеологических проблем, относящихся
к возможностям моделирования психических и интеллектуальных
функций человеческой деятельности, соотношения искусственного и
естественного интеллекта, сочетания возможностей человека и робота в процессе
познания и практического освоения мира.
2. Гносеологические проблемы моделирования
некоторых функций сознания в роботах
Существующие в настоящее время роботы и их системы
предназначены в основном для обслуживания технологического процесса
производства. Они значительно повышают производительность труда,
освобождают человека от однообразной, тяжелой физической работы п тем самым
способствуют автоматизации в первую очередь трудоемких процессов.
Но нельзя ли расширить область их применения, сделать их более
гибкими и универсальными? Именно к достижению этой цели направлены
исследовательские поиски, которые стремятся сделать более адаптивными
и «разумными» будущие роботы. Но для этого необходимо, чтобы такие
роботы могли воспроизводить не только отдельные, специализированные
функции сознания и интеллекта, но по крайней мере некоторые
целостные функции так называемого здравого смысла, которыми люди
руководствуются в своей повседневной, а часто и в производственной
деятельности.
Итак, первая проблема гносеологического характера, с которой
связано исследование очувствленных и интеллектуальных роботов, состоит
в том, чтобы выявить связь между отдельным и общим, частным и
целым, дифференциальным п интегральным в деятельности человеческого
сознания. От ее решения зависит не только правильное теоретическое
понимание вопроса, но и трезвая оценка практических возможностей
роботизации.
В первые годы, когда ученые заговорили об искусственном
интеллекте, их внимание привлекли проблемы моделирования таких функций
деятельности человека, которые еще с античной эпохи считались
специфически интеллектуальными. К ним, в частности, относили доказательство
математических теорем. В результате многочисленных попыток здесь
70

были достигнуты вполне ощутимые результаты. Так, например, Г.
Саймон и А. Нъюел создали программу, названную ими
«Логик-теоретик» 8, которая обеспечила доказательство теорем, встречающихся в
фундаментальном труде по математической логике Б. Рассела и А. Н. Уайт-
хеда «Принципы математики». Некоторые из них были доказаны
машиной проще и удовлетворительнее, чем авторами труда.
Ознакомившись с этими доказательствами, Рассел выразил восхищение работой,
проделанной исследователями. Впоследствии были созданы более общие
программы для обнаружения инвариантных отношений в совокупности
эмпирических данных. Так, например, программа «Бэкон», снабженная
соответствующей эвристикой, смогла переоткрыть такие хорошо
известные из физики результаты, как закон Архимеда, Ома, Боиля—Мариотта
и некоторые законы химии7.
Еще раньше были созданы программы для шахматной игры, причем
уже первые из них обеспечивали игру на уровне любителя.
Разнообразные головоломки и игры являются излюбленными иллюстрациями
исследователей по искусственному интеллекту. Когда же
специалистам удалось автоматизировать некоторые стороны интеллектуальной
деятельности ученого в дедуктивных и опытных науках, то в первое
время казалось, что системы искусственного интеллекта могут вполне
соперничать с естественным интеллектом. В самом деле, ведь машины
продемонстрировали способность воспроизвести весьма специализированные
функции мышления, начиная с разнообразных вычислений и кончая
автоматизацией доказательства теорем и решения других
интеллектуальных задач.
Когда же исследователи по искусственному интеллекту попытались
моделировать такие стороны человеческой деятельности, которые
кажутся нам весьма простыми и само собой разумеющимися, то здесь они
встретились с серьезными трудностями. А между тем расширение сферы
применения роботов, а тем более попытка создания «разумного» робота
требуют воспроизведепия по крайней мере так называемого здравого
смысла обыденного сознания людей. Поскольку обыденное сознание в
значительной мере опирается на наблюдения, то казалось вполне
естественным сначала научить робота распознавать образы.
В первое время исследователям казалось, что решить проблему
распознавания образов значительно легче, чем моделировать
специализированные функции интеллекта, так как считалось, что зрение значительно
меньше зависит от деятельности сознания. Однако осуществить эту цель
оказалось делом чрезвычайно трудным. Как отмечает известный
американский специалист по компьютерному видению Т. Бипфорд, «после
усилий в течение двух десятков лет в лучших исследовательских центрах
мира мы не в состоянии приблизиться к тому, что каждый человек
делает без усилий в каждый подходящий момент» 8. В чем же состоят
основные причины этих трудностей? Во-первых, они связаны с большой
сложностью видеосистемы человека и огромпым количеством
информации, которую перерабатывает мозг в процессе распознания образов.
Во-вторых, в процессе распознавания образов видеосистема человека
осуществляет около 200 задач. С ее помощью мы можем узнать предмет р
самых различных условиях и представлениях. Скажем, мы узнаем
собаку и в натуре, и на картинке, и на экране, и при плохом освещении,
и по контурам и т. п. Моделировать все эти ситуации крайне сложно.
В-третьих, способность видения предцолагает использование прошлого
6 См. Newel A. and Simon Т. Human Problem Solving. Englewood Griff s. N. J.,
1972.
7 См. S i m о n H., L a n g e I e y P., В г a n d s h a w G. Scientific Discovery as
Problem Solving. «Synthese». 1981. vol. 47. N 1. p. 1—26.
8 Binlord T. The Machine Sees. In: (ed) M in sky M. Robotics. N. YM 1985,
p. 101.
71

опыта, предварительно приобретенных знаний о мире, сходства и
аналогии между предметом, который находится перед нами, и моделями,
существующими в нашей визуальной памяти. Такие модели должны
быть по необходимости общими, объединяющими в группы и классы
отдельные предметы. Таким образом, уже на этом уровне познания ясно
видна связь чувственного познания с мышлением, абстрагированием и
обобщением, так как человек сопоставляет видимый предмет не с его
индивидуальной картиной или моделью, а с обобщенной моделью в
визуальной памяти. В-четвертых, компьютер распознает образы совершенно
иначе, чем человек, который начинает распознавание с непосредственного
восприятия вещи и активных действий с нею в процессе практики,
устанавливая тем самым ее отличительные признаки. Компьютер же должен
иметь готовую информацию об этих признаках, на основании которых
происходит, по сути дела, отнесение вещей к определенным классам.
Не случайно поэтому распознание вещей компьютером нередко
сравнивают с классификацией 9.
Все это показывает, что хотя машинные модели распознавания
образов и могут найти определенные технические применения во вновь
создаваемых роботах, но они пока еще весьма далеки от воспроизведения тех
психологических механизмов, на которых основывается зрение человека.
Достаточно отметить в этой связи, что симультанное, или целостное,
восприятие, основанное скорее на синтезе, чем на анализе, пока еще
недоступно машине. Мы не говорим уже о воспроизведении неосознанных
факторов, которые играют существенную роль в человеческом
восприятии образов.
Еще большие трудности встречаются при моделировании обыденного
сознания людей. Оказывается, что наше поведение и действия в
повседневной жизни, кажущиеся нам крайне простыми и очевидными,
чрезвычайно трудно формализовать и моделировать. В этом многие
исследователи видят парадокс повседневного мышления. В самом деле, в то
время как при моделировании таких интеллектуальных действий, как
решение задач, доказательство теорем и даже постановка медицинского
диагноза, мы имеем дело с определенной последовательностью
стандартизированных операций, т. е. руководствуемся более или менее
стереотипными правилами, в повседневном поведении и рассуждении такие
правила хотя и имеются, но они слишком общи, имеют так много
исключений, что оказываются совершенно бесполезными. Во всяком случае, если
бы мы попытались составить программу, опираясь только на общие
правила, то такой робот не мог бы даже отдаленно имитировать какое-либо
обычное действие человека. Все дополнения и исключения из
правил, которые кажутся нам само собой разумеющимися, для робота
необходимо запрограммировать, а это, конечно, нелегкая задача.
Чтобы сделать робот способным имитировать повседневные действия
людей, опирающиеся на здравый смысл, необходимо, конечно, снабдить
его искусственным интеллектом, учитывающим многообразные действия,
совершаемые ими. Поскольку, однако, наше поведение и действия
зависят от меняющейся ситуации, следует также предусмотреть, чтобы робот
обучался в процессе своего функционирования. Построение такого
«разумного» робота— вещь, конечно, заманчивая, но здесь не нужно
забывать о тех принципиальных трудностях, которые с этим связаны.
Поэтому к тем дискуссиям, которые ведутся вокруг вопроса о
возможности сконструировать «разумный» робот и моделировать обыденный
здравый смысл в целом, следует взглянуть не только с чисто
технических проектов будущего, но и с гносеологических позиций. Без этого
нельзя не только оценить перспективы будущего направления исследова-
9 См. Орфеев Ю. В. Возможности моделирования образного и понятийного
мышления на ЭВМ.— В кн.: «Интеллект человека и машины». М., 1979, с. 202.
72

ний, но и понять смысл самого проекта моделирования обыденного
сознания и поведения человека.
Как видно из приведенных примеров, трудности моделирования
сознания даже на чувственном уровне связаны прежде всего с
целостным, интегративным характером его функционирования. Можно поэтому
сказать, что деятельность сознания обладает системным характером. Это
выражается, во-первых, в том, что отдельные формы чувственного
познания выступают во взаимосвязи и единстве друг с другом; во-вторых, их
деятельность существенным образом зависит от мышления. Мышление
координирует, направляет и анализирует также разнообразные действия,
поступки и поведение человека. Отсюда становится ясным, что
дальнейший прогресс роботизации зависит от возможностей воспроизведения с
их помощью не столько отдельных, специализированных функций
человеческой деятельности, сколько взаимосвязанных форм такой
деятельности. Адекватное воспроизведение системной деятельности может быть
достигнуто лишь с помощью системных моделей.
Вторая гносеологическая проблема возникает в связи с созданием
интеллектуальных роботов и касается соотношения между искусственным
и естественным интеллектом. Во многих исследованиях по роботике
деятельность интеллекта понимается слишком узко и, по сути дела, сводится
к тому, что могут делать компьютеры. Так, например, известный
американский исследователь в этой области М. Минский пишет во введении
к книге «Роботика», что под интеллектом понимают «способность решать
проблемы, которые, по мнению людей, требуют интеллекта» 10. Не говоря
уже о тавтологичности такого определения, в нем делается упор скорей
на результат, чем на процесс и способ решения проблем. Конечно,
искусственный интеллект не может претендовать на воспроизведение всех
функций естественного интеллекта, но тем не менее он основывается на
изучении и формальном описании наиболее существенных его
механизмов. Сам Минский признает: чтобы сделать машины разумными,
необходимо «копировать человеческую психологию» и. Но это как раз и
показывает, что сведение функций интеллекта к решению проблем,
ориентация на конечный результат явно недостаточны для понимания как самих
приемов и методов решения проблем, так и разнообразных других
функций человеческого интеллекта. Вот почему при моделировании
обыденного сознания приходится искать иные пути, чем при реализации
стандартизированной деятельности.
Чтобы сделать робот «разумным», недостаточно снабдить его
программой, которая содержала бы заранее предписанные для него действия
в разнообразных ситуациях. Ведь все ситуации предусмотреть
невозможно. Поэтому многие специалисты считают, что робот должен обладать
способностью к обучению. Это даст ему возможность лучше
функционировать в соответствующей среде, накапливать информацию, которая
может пригодиться в будущем и тем самым в какой-то мере
приблизиться к воспроизведению повседневного поведения и сознания людей. Как
представляют себе специалисты механизм обучения робота? Самый
простой подход заключается в том, чтобы обеспечить роботу возможность
исправлять и улучшать свои программы действий, основанные на
специфических и общих моделях среды, в которой он работает. Здесь робот еще
слишком жестко связан со средой, да pi сама среда в значительной мере
соответствующим образом организована. Гораздо более смелые, а иногда
и слишком амбициозные проекты связываются с наделением роботов
способностью накапливать аналогии между ситуациями, встречавшимися в
процессе его функционирования, улучшать эти аналогии и в конечном
10 (éd.) M i n s k y M. Robotics, p. 18,
11 I b i d e m, p. 20.
73

счете распознать, какая из них лучше всего подходит для новой
ситуации.
«Чтобы сделать машины, которые могут выдавать хорошие идеи,—
пишет Минский,—мы должны наделить их способностью использовать
нечеткие, приближенные аналогии. Такие машины не следует
конструировать для осуществления очень немногих, всегда применимых
принципов; вместо этого они будут строиться для накопления значительного,
а возможно, и огромного числа связей, наблюдений и опытов. Эти
аналогии сами машины будут делать все лучше с тем, чтобы угадать, какие
ситуации, которые встречались в прошлом, больше всего сходны с новой
и, таким образом, эффективно справиться с ней» 12. Но каким образом
машина может установить сходство и аналогию между вещами и
процессами реального мира? В первое время ученые надеялись использовать
здесь принципы распознавания образов, но мы уже отмечали, какие
трудности возникают при конструировании искусственных видеосистем.
Точно также для выявления аналогий робот должен опираться на
некоторые эвристические схемы поиска таких аналогий. Ясно, что такая
эвристика предполагает участие человека, так как никакая машина в
принципе не может породить подлинно нового знания. Тем более,
конечно, машина не может обучаться так, как это делает человек. В связи с
этим нам кажутся слишком оптимистичными надежды на то, что
программируемые машины будут «приобретать такое знание сами: путем
наблюдения того, что происходит, бесед со знающими людьми,
постановки вопросов и опытов, чтения книг и осуществления всего того, что
делают люди для своего образования» 13. Высказывается даже мнение, что,
как только будут открыты адекватные принципы обучения, «разумные
компьютеры могут обучаться намного быстрее, чем мы» и.
Однако при таком подходе обучение сводится, по сути дела, к
формализации неизвестно как найденных принципов поведения, мышления,
оценки, постановки целей. Конечно, если эти принципы машина могла бы
действительно открыть, тогда она обучалась бы быстрее человека.
На самом деле обучение, так же как и мышление, возможно лишь в
процессе общественно-практической деятельности, при наличии такого
важнейшего средства коммуникации между людьми, как язык. Как
справедливо отмечает В. А. Звегинцев, «чтобы порождать новые знания, надо
располагать языком, а своего собственного языка машина не способна
создать и, используя человеческий язык (в любой его форме), оперирует
выраженными им человеческими знаниями» 15.
Не отрицая важности и необходимости перспективных исследований
по моделированию роботов для осуществления некоторых функций
обыденного сознания и поведения, следует всегда иметь в виду, что
они, так же как и экспертные системы, всегда будут оставаться
специализированными орудиями и средствами в руках человека. Усиливая и
дополняя, а нередко даже превосходя некоторые его способности, системы
искусственного интеллекта, роботы и другие «умные» машины, остаются
тем не менее пригодными преимущественно для выполнения весьма
специализированных видов человеческой деятельности, в то время как
человек за 500 млн. лет биологической и 5 млн. социальной эволюции стал
способным осуществлять самые разнообразные формы деятельности. Эта
специфическая особенность отличает его не только от самых
совершенных машин, но и от животных.
В основе такого разнообразия, гибкости и адаптивности человека
лежит трудовая деятельность, направленная на изменение природы с по-
12 I b i d е m, p. 19.
i3 I b i d e m, p. 17.
14 Ibidem.
15 Звегинцев В, A. Проблема отношений человека и машины в
компьютерной революции.— «Вопросы философии», 1986, № 3, с. 47,
74

мощью орудий и средств производства, в то время как животные
пассивно приспосабливаются к окружающей среде, пользуясь тем, что они
находят готовым в природе. Именно изменение и преобразование
веществ и сил послужили той основой, которая способствовала все
большему разнообразию форм человеческой деятельности и развитию
познавательных способностей человека. Роботы, компьютеры, экспертные
системы, так же как и другие машины, могут и должны превосходить
человека в осуществлении определенных, специализированных действий.
Для этого они и создаются: разнообразные энергетические машины
усиливают физические возможности человека, компьютеры и другие
средства информатики увеличивают его интеллектуальную мощь.
Необходимо, однако, всегда помнить, что никакая машина не может превзойти
человека по гибкости, разнообразию и универсальности действий.
3. Перспективы и социальные последствия
применения робототехники
Первые промышленные роботы, появившиеся на рынке в 1959 г.,
были во многом несовершенными. В 60-е гг. такие роботы применялись
в основном в США. Япония изготовила первый робот но американской
лицензии в 1969 г. и с этого времени стала наращивать их выпуск.
В 80-е гг. она заняла первое место в мире по выпуску и использованию
роботов в народном хозяйстве, превзойдя США по объему этой
продукции почти в три раза. Сейчас Япония считается лидером в
капиталистическом мире как по внедрению робототехники в своей промышленности,
так и экспорту роботов.
Если первые роботы были предназначены для выполнения отдельных
операций, то впоследствии стали конструироваться роботы более
широкого назначения. С появлением микропроцессоров и мини-компьютеров,
искусственных органов чувств (в виде компьютерного видения), а также
более совершенных механических манипуляторов произошел подлинный
переворот в робототехнике. В связи с этим возникла новая волна
автоматизации, связанная с возможностью внедрения гибкой технологии
производства.
Пожалуй, именно с обеспечением гибкой технологии производства
следует связывать основную перспективу применения робототехники в
промышленности. Здесь органически сочетаются робототехника и
компьютеризация, в результате чего машины одновременно облегчают и
физический труд и интеллектуальные усилия человека. Если раньше роботы
настраивались вручную, то при организации гибкой технологии они
программируются через компьютер. При этом сами роботы различного
назначения объединяются в единую систему, осуществляющую
законченный технологический цикл производства, начиная от заготовки и кончая
выпуском готовой продукции.
Поскольку вся система роботов программируется через компьютер,
постольку она может быть быстро переведена на производство другого
вида продукции. Таким образом, в основе гибкой технологии лежит
использование программируемых роботов, и этим она отличается от
обычной автоматизации, когда автоматические линии выполняют заранее
заданную последовательность операций.
Преимущество гибкой технологии заключается в том, что она
позволяет быстро перестраивать производство с выпуска одного вида
продукции на другой без особых дополнительных затрат на его
переоборудование. В этих целях в компьютер, управляющий системой роботов и
автоматов, закладывается новая программа, алгоритмически
описывающая другой автоматический цикл. Благодаря такому
перепрограммированию и достигается переключение работы всей технологической системы
производства.
75

Гибкая технология оказывается весьма целесообразной тогда, когда
приходится переходить с производства одних изделий на другие под
влиянием потребностей рынка (например, моды) либо выпускать
дорогостоящую продукцию небольшими партиями. Конечно, массовая, стандартная
продукция не нуждается в гибкой технологии, ибо она выпускается с
помощью заранее налаженной, неизменной технологии. Поэтому и затраты
на нее оказываются наименьшими.
Правильная экономическая стратегия в развитии современного
производства должна всегда тщательно учитывать соотношение между его
гибкостью и эффективностью. Гибкость технологии связана с возможностью
быстрого его переключения на производство разнообразной продукции.
Такое переключение само по себе не требует значительных затрат и
времени, но создание подобной гибкой технологической системы сопряжено
с немалыми капитальными затратами. В условиях быстро меняющегося
спроса, требований современной НТР, скорого морального старения
техники и особенно конкуренции между промышленно развитыми
капиталистическими государствами, такие затраты оказываются вполне
оправданными. Не зря же многие специалисты в США видят возможность
эффективной конкурентной борьбы с Японией именно в развертывании
гибкой технологии 16. Поэтому гибкая технология во всех таких и подобных
им случаях оказывается, как правило, и эффективной. Другое дело,
когда речь идет о выпуске стандартной, специализированной продукции.
Здесь как раз постоянная технология процесса обеспечивает наибольшую
эффективность производства.
В дальней перспективе гибкая технология должна привести не
только к автоматизации и компьютеризации технологического процесса
производства, но и к компьютеризации проектирования выпускаемой
продукции. Уже сейчас компьютеры начинают использоваться при
проектировании, значительно облегчая труд конструкторов. Новый крупный шаг,
который предстоит здесь сделать, состоит в том, чтобы осуществить
передачу проекта, составленного с помощью одного компьютера,
непосредственно другому компьютеру, который управляет целой системой
роботов, автоматов и технологических линий. Такая система будет создавать
по чертежам, полученным от первого компьютера, проектируемое изделие.
Роботы, которые потребуются в подобных системах, конечно, будут
многоцелевыми и будут выполнять несколько операций. И все же они
останутся достаточно специализированными, так как трудно надеяться
на построение универсального робота, который был бы пригоден для
выполнения самых разнообразных операций. Как явствует из современной
тенденции развития робототехники, по-видимому, и в дальнейшем
специализация роботов будет продолжаться. Одни роботы требуются для
шахт рудников, другие— для подводных исследований, третьи — для
работы в космосе и т. д. Разумеется, там, где это необходимо, роботы
будут снабжаться и искусственным интеллектом и разнообразными
сенсорными устройствами, чтобы лучше адаптироваться и функционировать
в соответствующей среде. Но все же они, как мы уже отмечали раньше,
никогда не могут достичь той универсальной гибкости и адаптивности,
которые свойственны человеку. Поэтому они и в дальнейшем останутся
специализированными орудиями его материально-практической и
интеллектуальной деятельности.
Речь, таким образом, может идти не о противопоставлении робота
человеку, а о все более полном усовершенствовании, специализации и
использовании различных их типов, модификаций и систем в сочетании с
мощной компьютерной и информационной техникой. Роботизация и
компьютеризация представляют собой новый крупный шаг в развертывании со-
16 См. А у res R., Miller S. Hobotics; Applications and Social Implication,
Cambridge (Mass), 1983, p. 304
76

временной научно-технической революции. Они привели к качественному
изменению производительных сил общества и вызвали новую волну
в автоматизации производства, которая постепенно захватывает одну его
отрасль за другой. Не случайно поэтому за рубежом характеризуют эти
коренные изменения в технике то как «третью волну» 1Т то как
«компьютерную революцию» 18, то просто как новую индустриальную
революцию.
Естественно, что такие коренные изменения в производительных
силах общества не могут не сопровождаться существенными
социальными последствиями. О них сейчас немало пишут на Западе не только
экономисты и социологи, но и ученые, непосредственно занимающиеся
исследованиями в области робототехники, компьютеризации и
искусственного интеллекта. Наиболее добросовестные из них, замечая, что
создаваемая ими новейшая техника приводит к сокращению рабочих
мест и безработице, расслоению среди рабочего класса, пытаются найти
выход из создавшейся ситуации и даже делают прогнозы на будущее.
В большинстве своем такой выход эти ученые видят, во-первых,
в долгосрочном стратегическом планировании, во-вторых, в
переподготовке освободившихся рабочих для занятий другими профессиями и
организации широких общественных проектов. В этих целях рекомендуется
организовать фонды, в которые «все рабочие и хозяева делают вклады
для финансирования мероприятий по образованию, обучению и
переподготовке рабочих» 19. Но, как справедливо замечает в своей статье «Наше
роботизированное будущее» М. Минский, «это не будет трудно сделать в
социалистических странах, но является дорогим решением для
капиталистических предприятий и часто идет против эгоистических интересов
компаний» 20. Такое признание одного из ведущих специалистов по
робототехнике и искусственному интеллекту ясно свидетельствует о том, что
сама логика развития техники производства, трезвая оценка жизни
заставляет задуматься ученых капиталистических стран о несовместимости
интересов большинства членов общества с узкоэгоистическими
классовыми стремлениями незначительного меньшинства. Правда, сам Минский
не делает отсюда всех необходимых выводов и ищет пути решения
проблемы незанятости в организации общественных работ, помощи
государства, ориентации молодежи на новые профессии, примирении с потерей
заработка.
Однако, если основной целью монополистического капитализма
является получение максимальной сверхприбыли, то надежды на такое
решение проблемы незанятости являются явно утопическими. Нельзя даже
рассчитывать на то, что эта проблема «при достаточно просвещенной,
гуманной и далеко предусмотрительной политике может быть
смягчена» 2\ как пытаются уверить читателя авторы книги по роботике и ее
социальным последствиям американские ученые Роберт Эйрис и Стивен
Миллер. Ведь на роботизацию и компьютеризацию технологических
процессов в производстве монополии идут в целях удешевления стоимости
своей продукции и тем самым получения наибольшей прибыли, а не
облегчения труда рабочих. Поэтому предприниматели безжалостно
выбрасывают их со всех тех рабочих мест, где живой труд может быть заменен
машинным.
Все возрастающая роботизация и компьютеризация производства в
развитых капиталистических странах прежде всего отразится на
положении малоквалифицированных рабочих, которые будут пополнять
увеличивающуюся армию безработных. Этот же процесс постепенно затронет
17 См. Т о f 1 е г. Third Wave. Toronto, 1980.
18 См. S1 о m a n A. The Computer Revolution in Philosophy. Sussex, 1978.
19 Cm. A yres R., Miller S. Robotics... p. 311.
20 Minsky M. Our Robotized Future. In: «Robotics», p. 291.
21 См. А у г e s R, M i 11 e r S. Robotics... p. 3.
77

даже так называемый средний класс «синих воротничков», среди
которого противостоять сокращению может лишь немногочисленная элита
высокопрофессиональных специалистов. Одним словом, дальнейший
технический прогресс при господстве монополий приводит к резкому
классовому расслоению общества, к усилению безработицы, необеспеченности
и страданий на одном полюсе и концентрации власти, богатства и
роскоши— на другом.
С тревогой отмечая негативные тенденции, возникшие с роботизацией
в промышленности США, Эйрис и Миллер признают, что ее последствия
уже заметны в старом северо-восточном индустриальном центре США.
Еще худшая участь ожидает рабочих, занятых на небольших
предприятиях в маленьких городах, которые с закрытием этих предприятий
вынуждены бросать свои обжитые места и дома и искать работу по всей
стране. Авторы правильно замечают, что расслоение самих трудящихся
на низко оплачиваемых, малоквалифицированных рабочих и
высокооплачиваемых профессионалов, составляющих «элиту», приводит к весьма
серьезным социальным последствиям в самой структуре американского
общества. «Мы думаем,— пишут они,— что такое деление резко
уменьшит мобильность нашего общества и будет иметь в дальнейшем
угрожающие последствия для нашей демократии. Единственный путь
справиться с такими зловещими последствиями, по нашему мнению,—
предпринять меры по массивным национальным инвестициям как в
образование, так и для совершенствования мастерства целого спектра
возрастов» ". Нет нужды доказывать, что в рамках общества,
основанного на частной капиталистической собственности, такая задача в
принципе неразрешима. «Капитализм 80-х годов — капитализм века
электроники и информатики, компьютеров и роботов выбрасывает на улицу
новые миллионы людей, в том числе молодых и образованных. Богатство
и власть еще более концентрируются в руках немногих» 23. Такое
общество давно уже стало тормозом для развития производительных сил. Оно
уродливо использует достижения научно-технической революции для
наращивания оружия массового уничтожения и подготовки агрессии против
миролюбивых народов.
Только при установлении общественной собственности на орудия и
средства производства и планомерной организации народного хозяйства
создаются беспрепятственные условия для развития производительных
сил. Поскольку целью социалистического общества является
максимальное удовлетворение материальных и духовных потребностей его членов,
постольку оно кровно заинтересовано во всемерном развитии
производительных сил, использовании достижений науки и техники в интересах
трудящихся. «Социализм обладает всем необходимым для того, чтобы
поставить науку и технику на служение людям» 24. Но для этого
необходимо всемерно развивать и совершенствовать его
материально-техническую базу, шире и смелее применять достижения НТП. К их числу
относятся, несомненно, роботизация и компьютеризация производства,
внедрение гибкой технологии, автоматизация проектирования, а в
дальнейшем и объединение проектирования с компьютерным управлением
производством изделий. Все это, конечно, выдвигает ряд проблем перед
социалистическим обществом. Наряду с оснащением предприятий
новейшей техникой большие задачи выдвигаются в области повышения
профессионального уровня трудящихся, перестройки школьного и высшего
образования, ориентации молодежи на овладение новыми профессиями
и видами труда.
22 I b i d е m, p. 312.
23 «Материалы XXVII съезда Коммунистической партии Советского Союза*,
с 9.
24 Т а м ж е, с. 10,
78

Поскольку прогресс техники, указывал В. И. Ленин, состоит в том,
что человеческий труд при нем отступает на задний план перед трудом
машин, постольку комплексная автоматизация вместе с роботизацией и
компьютеризацией производства и других сфер жизни приводит к
качественному изменению характера труда и постепенному переходу от
социализма к коммунизму. Замена тяжелого физического труда машинным,
механизация и автоматизация различных вспомогательных работ,
использование роботов и компьютеров для выполнения однообразных,
утомительных и рутинных операций в человеческой деятельности — все это
в конечном итоге коренным образом меняет условия труда, освобождает
время и силы человека для творчества и способствует тем самым
превращению труда в первостепенную жизненную потребность. Но создание
все новых поколений роботов и компьютеров не освобождает человека от
труда. Поэтому всевозможные проекты роботизированного общества,
в котором человек будет распоряжаться только действиями своих слуг-
роботов, оказываются не больше, чем утопиями. В обществе будущего
изменится лишь характер труда: он станет трудом подлинно творческим.
Творческий труд требует мобилизации наиболее ценных духовных
способностей человека, использования богатейшего опыта, накопленного в
той или иной области действительности, умения отделить в нем
существенное от несущественного, главное от второстепенного. А это
предполагает развитую способность к аналитическому мышлению, навыков
строгого и последовательного логического рассуждения. Однако сама по себе
логика не может открывать новое ни в науке, ни в практике. Для этого
необходимо такое ценнейшее качество, как способность к целостному
охвату поставленной проблемы, которая выступает в виде синтетической
деятельности и ярче всего проявляется в разнообразных формах интуиции.
Компьютер и интеллектуальный робот тем и отличаются от человека,
что они ориентированы на выполнение алгоритмических действий, тогда
как интуиция всегда будет оставаться прерогативой человека.
Разумеется, интуицию нельзя противопоставлять логике. В реальной практике они
всегда выступают в единстве. В связи с этим, например, сейчас в науке
ученые работают с компьютером в режиме диалога, а на производстве
использование роботов опирается на опыт, знания и интуицию
инженеров и рабочих. Поэтому задача овладения новейшей информационной
техникой в век научно-технической революции требует формирования и
развития способностей как к аналитико-алгоритмической, так и синтетико-
интуитивной деятельности.

МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ ОБЩЕСТВЕННЫХ НАУК
К проблеме творческого аспекта
языка
О. В. ЗВЕГИНЦЕВА
Проблема творческого аспекта языка
имеет принципиальный
методологический характер, ибо она
непосредственно связана с пониманием как природы
человеческого языка, так и сущности
творческого процесса вообще, а также с
установлением методов его изучения.
Очевидно, именно но этой причине она
оказалась в центре полемики в
современной науке о языке, выступая в качестве
основы той или иной лингвистической
концепции.
В пределах одной статьи, естественно,
трудно охватить всю совокупность работ,
посвященных данной проблеме, с учетом
того, как она решалась и продолжает
решаться различными
исследователями — языковедами в контексте тех или
иных лингвистических теорий. Поэтому
мы ограничиваемся рассмотрением
данной проблемы в работах тех ученых,
которые занимают ведущее положение в
современной зарубежной науке о языке
и наиболее четко формулируют свое
понимаппе проблемы. Главное внимание
при этом будет уделено
методологическим положениям, лежащим в оспове
существующих концепций творчества в
языке, и их критическому осмыслению.
Считается, что впервые о языке как
творчестве и о языке как беспрерывном
процессе творчества начал писать
В. Гумбольдт. Правда, он употреблял не
термин творчество, а термин и о-
р о ж д е п и е или созидание
(Erzeugung), но оба эти термина фактически
отождествлялись. В. Гумбольдт писал,
что «язык следует рассматривать не как
мертвый продукт, но как созидающий
процесс» * и «его истинное определение
поэтому может быть только генетиче-
1 Гумбольдт В. О различии
строения человеческих языков и его влияния
на духовное развитие человеческого рода.
Цнт. по кн.: 3 в е 1 и н и е в В. А.
История языкознания XIX—XX вв., ч. 1. М.,
1964, с. 90.
ским» 2. Свои определения В. Гумбольдт
сопровождал существенными
уточнениями и дополнениями, с учетом которых и
можно понять его концепцию языка в
ее целостности. Но чаще всего при
обращении к В. Гумбольдту исследователи
брали из изложения его концепции
отдельные высказывания и на их основе
строили новые теории. В таком
однобоком изложении предстает В.
Гумбольдт в работах Г. Штейнталя, Б. Кроче,
К. Фосслера, Э. Касснрера, но с особой
яркостью это проявляется у неогум-
больдтианцев.
По-новому был поставлен вопрос о
творческом аспекте языка в работах
П. Хомского - во всеоружии
современных методических приемов и в
контексте современных методологических
споров. Н. Хомский при изложении своего
понимания творческого аспекта языка
также ссылается на В. Гумбольдта, но
свою аргументацию черпает не у него, а
в работах более отдаленного периода, в
частности в картезианской философии.
Хотя о творческом аспекте языка Н.
Хомский говорит во многих своих работах,
непосредственно этой проблеме он
посвящает особый раздел в своей книге —
«Картезианская лингвистика», с которой
и следует начинать рассмотрение его
взглядов.
Н. Хомский напоминает о той
дискуссии, которая велась картезианцами
относительно различий между человеком и
автоматом, что нашло своеобразное
отражение в произведениях Э. Т. Гофмана.
По мнению Декарта, лингвистическое
поведение человека отличается от
автомата в первую очередь тем, что оно не
управляется внешними стимулами и
свободно от них, в то время как автомат
следует и в своей языковой работе (если
только она может быть налажена)
внешним но отношению к его механизму
указаниям. Исходя из этого принципа
2 Гумбольдт В. Указ. соч., с. 91.
80

Декарт и животных приравнивает к
автоматам. До известной степени Н. Хом-
ский также приближается к этой точке
зрения. Он, правда, не считает животных
автоматами, но полагает, что их
коммуникативное поведение (Н. Хомский
отрицает существование языков у
животных) есть не что иное, как реакция на
различные впешние стимулы.
Изложение своей точки зрения
Н. Хомский начинает с вполне
обоснованного упрека науке о языке нового
времени, отошедшей, по его мнению, от
изучения творческого аспекта языка:
«Современная лингвистика не сумела
сколько-нибудь серьезно учесть
наблюдения картезианцев относительно
человеческого языка. Блумфилд, например,
отмечает, что в естественном языке
«возможности комбинаций практически не-
копечны», так что нот никакой падежды
на рассмотрение использования языка
на основе учета повторений или их
перечисления. И он не в состоянии ничего
другого сказать об этой проблеме, кроме
замечания, что говорящий произносит
новые формы «по аналогии» с теми,
которые он слышал. Точно так же Хоккет
приписывает инновации полностью
«аналогии». Подобные же замечания можно
найти у Пауля. Соссюра, Есперсена и
многих др. Приписывать творческий
аспект языкового употребления
«аналогии» или «грамматическим моделям»
равнозначно использованию этих
терминов совершенно метафорическим
образом, без ясного смысла и без всякого
отношения к техническим принципам
лингвистической теории... Мы видели, что
согласно картезианской точке зрения,
как она была выражена Декартом и
Кордемуа, ...в своем нормальном
употреблении язык свободен от контроля
стимулов и не выполняет просто
коммуникативную функцию, но скорее является
инструментом свободного выражения
мысли и соответствующего реагирования
на новые ситуации» 3. На основе
приведенных соображений и исходя из общих
принципов своей теории И. Хомский дает
окончательную формулировку своего
понимания творчества в языке:
«Безграничные возможности мысли и
воображения находят свое выражение в
творческом аспекте использования языка. Язык
предоставляет конечные средства для пе-
конечных возможностей выражения,
ограниченных только правилами
формирования концептов и формирования
предложений, которые, будучи частично
идиосинхронными (присущими
отдельным языкам) и частично
универсальными, образуют общечеловеческую
способность. Конечным образом
специфицируемая форма каждого языка — в
современных терминах его порождающая
грамматика — обеспечивает
«органическое единство» взаимодействия его
базовых элементов и лежит в основе всех
3 Chomsky N. Cartesian Linguistics.
N. Y.— London, 1966, p. 12—13.
его конкретных манифестаций —
потенциально неконечных в количестве»4.
Эта формулировка творческого аспекта
языка, основывающаяся на принципе ие-
конечностп языковых образований,
вызвала резкие возражения представителей
порождающей семантики, которая хотя
и родилась в пределах
трансформационной порождающей грамматики (на что
указывает сохранившееся определение—
«порождающая»), но затем резко
противопоставила себя ей. Так, Дж. Лакофф
писал: «Хомский говорит о «творческом
аспекте использования языка», под
которым он понимает способность людей
строить новые предложения в новых
ситуациях. Это совершенно повое и
чрезвычайно странное использование слова
«творческий», поскольку это не имеет
ничего общего с творчеством в обычном
смысле этого слона. И
трансформационной грамматике пет ничего, что
соответствовало бы человеческому творчеству,
и она фактически не претендует на его
объяснение. Б трансформационной
грамматике все сводится к созданию
рекурсивного механизма для порождения
предложений. Б этом пет ничего
«творческого». Все это подобно компьютерной
программе для выполнения
арифметических действий. Такая программа может
осуществлять неконечное количество
арифметических операций, но едва ли
это можно назвать математическим
творчеством» û.
Другой представитель порождающей
семантики — Джемс МакКоли отмечает,
что Хомский прав, когда утверждает, что
человеческий язык в своей сущности
обладает творческими потенциями, и об
этом говорили многие и до него. Хомско-
му понадобился тезис о творческом
характере языка для дискредитации
теорий, которые не признавали этого тезиса,
а к протогонистам таких теорий
относились в первую очередь дескриитивисты.
Касаясь определения творчества Хом-
ским, Дж. МакКоли повторяет те же
упреки относительно неконечности
порождения предложений, которые были
высказаны Дж. Лакоффом, и вносит свои
поправки в понятие языкового
творчества. По его мнепию, сама по себе
способность языка порождать иеконечное
количество предложений не делает язык
творческим. Говоря о творчестве,
«скорее надо иметь в виду способность
языка использоваться в качестве
многоцелевого инструмента для выражения
значений в соответствии, в сущности, с
любой ситуацией, для передачи, по сути,
любой информации, какую кто-либо
намеревался передать. Язык может
приспосабливаться ко всем возможным
обстоятельствам, к любым возможным
намерениям говорящего» 6.
4 Ibid., р. 29.
5 «Discussing Language». The Hague —
Paris, 1974, p. 174.
6 I b i d., p. 253.
4 Вопросы философии, Xt 2
81

В дискуссии о творческом аспекте
языка приняли участие не только
представители порождающей семантики, но и
другие достаточно авторитетные ученые,
соотнеся понятие творчества с основами
своих теорий. Так, видный французский
языковед Андре Мартине в этой связи
задается вопросом: «Что такое
неконечность? С моей точки зрения, это проблема
элементарной математики.
Представители порождающей трансформационной
грамматики принадлежат к той
категории людей, которые никогда не
оперировали результатами последовательного и
полного анализа... Осуществляя такой
анализ, приходишь к понятию
минимальных единиц... И как только вы
признаете существование минимальных
единиц, возникает вопрос: где же может
скрываться творчество? Если понимать
язык как образование, состоящее из
минимальных единиц, которые можно
комбинировать в соответствии с обычаями
данного языка, тогда откуда берется
творчество?» 7. Впрочем, А. Мартине
делает одно допущение: «Конечно,
существуют виды лингвистического поведения,
способные привести к неожиданному. Но
в этом случае люди позволяют себе
некоторую свободу в обращении с языком
и с традицией. Они выходят за пределы
того, что может быть названо их
компетенцией. Вызывает, однако, возражение
игра с терминами, не имеющими
определения. Наука не допускает
жонглирования хорошо ввучащими словами, но
стремится дать точное определение полезных
слов» 8.
Свой вклад в данную дискуссию внес и
основатель стратификационной
грамматики Сидней Лэм. Он исходит иэ того,
что способность людей строить новые
предложения (соответственно
определенным характеристикам лингвистической
системы) есть только одна сторона
творчества. И затем поясняет: «Они (люди)
способны делать это благодаря
тактическим моделям различных уровней. Но
это относительно менее интересная
форма творчества, чем другая: наша
способность создавать новые идиомы, т. е.
новые лексемы. Это как раз тот вид
творчества, о котором, как мне кажется,
говорил В. Гумбольдт. Насколько мне
известно, формулировки Хомского неспособны
совладать со способностью создавать
новые идиомы. Существует также
способность создавать новые концепты, новые
словосочетания, когда вы берете две
раздельные идеи и выясняете, что их можно
соединить — это включает установление
связей между двумя различными
элементами в концептуальной сети» 9.
Этот далеко не полный обзор мнений
и возражений Хомскому можно
заключить высказыванием Уоллеса Чейфа о
том, что творческая часть языка сосре-
7 Ibid., р. 229-230.
8 Ibid., р. 230.
9 Ibid., р. 217.
доточена в его содержательной
структуре.
На протяжении этой дискуссии,
которая длилась десятилетие и не
закончилась и поныне (например, в этой связи
можно обратиться к статье Ф. Дж. Нев-
мейера10, где констатируется, что Хом-
ский оказался наиболее «обсуждаемой
фигурой» в истории языкознанияи),
Н. Хомский находил контраргументы в
полемике со своими оппонентами. Но за
это время менялась и его собственная
теория, и, как известно, его
теоретическая концепция прошла в своем
развитии через несколько стадий. Однако
неизменным осталось его имеющее
принципиальный характер разграничение
между компетенцией и
употреблением (performance), с которыми
главным образом и связывается проблема
творческого аспекта языка. По словам
самого Н. Хомского, «мы проводим
фундаментальное различие между
компетенцией (знанием самого языка
говорящим — слушающим) и употреблен п-
е м (реальным использованием языка в
конкретных ситуациях). Только в
идеализированном случае... употребление
является непосредственным отражением
компетенции» 1г. В других же случаях, т. е.
когда имеют место употребления языка,
диктуемые различного рода конкретными
потребностями использования языка,
и когда по этой причине происходят
уклонения от идеализированной схемы,
воплощающей компетенцию языка, все
это должно находиться за пределами
науки о языке. В своих многочисленных
работах Н. Хомский все время повторяет,
что предметом изучения лингвистической
теории должна быть компетенция языка
и только она может быть
верифицирована соответствующим языковым
материалом. Что же касается употреблений
языка, то, поскольку они диктуются
факторами, не поддающимися точному
определению и исчислению, постольку
представляется необходимым абстрагироваться от
них и отодвинуть их изучение в
неопределенное будущее. А пока
«лингвистическая теория должна иметь дело в первую
очередь с идеальным говорящим —
слушающим, существующим в совершенно
однородной речевой области, который
знает свой язык в совершенстве и не
зависит от тех многообразных условий,
которые возникают при применении
своего знания языка в его реальном
употреблении» 13. Как видно, все эти
исходные предпосылки концепции Н.
Хомского представляют язык как
абстрактное образование, находящееся вне
реальных условий своего
функционирования, в социальной пустоте.
10 New те у г F. Z. Has there been а
Chomskyan Revolution in Linguistics. In:
«Language», 1986, N 1.
»Ibi d., p. 8.
42 Хомский H. Аспекты теории
синтаксиса. M., 1972, с. 9.
"Там же, с. 9,
82

Общественная изоляция языка находит
у Н. Хомского свое наиболее явное
выражение в том, что он отрицает наличие у
языка коммуникативной функции или,
но меньшей мере, отодвигает ее на
задний план, полагая, что основным
назначением языка является выражение
мысли. Он пишет: «Язык есть средство для
выражения мысли, хотя он может быть
попользован и для других целей, и я не
сомневаюсь (на основе интроспекции),
что я способен мыслить и помимо языка.
Каковы бы ни были отношения языка
к культуре, это совершенно иная вещь.
Я полагаю, что и в прошлом и в
настоящем проводились и проводятся отличные
лингвистические исследования без
обращения к социальной или
социологической метатеории. По этой причине я не
согласен, что мы обязаны принять
социологическую метатеорию, чтобы иметь
возможность заниматься хорошей
лингвистикой. Впрочем, у меня нет никаких
возражений против проекта изучения
в его социальном и культурном
контексте или против проекта развития теории
«коммуникативной компетенции», если
только ее можно будет построить.
Должен честно сознаться, что я не чувствую
себя способным тем или иным образом
содействовать такому проекту, но из
этого не следует, что я не буду следить ва
его осуществлением с большим
интересом» 14. Н. Хомский в этом своем
высказывании невольно предугадал один из
перспективных путей развития науки о
языке — именно теория
коммуникативной компетенции сейчас находится в
центре современных лингвистических
исследовании.
Чтобы ответить на вопрос, где именно
следует искать истоки творчества в
языке, Н. Хомский обращается к категории
универсальной грамматики, также
заимствованной в картезианской
философии. Рожденная в идеальных
абстрактных условиях, лингвистическая теория,
или грамматика, должна носить
универсальный характер, и только эта
универсальность, по убеждению Н. Хомского,
обеспечивает творческий характер языка.
Н. Хомский считает, что грамматика
конкретного языка должна быть
дополнена универсальной грамматикой,
которая вводит творческий аспект
использования языка и выражает глубинные
регулярности, которые, будучи
универсальными, исключаются из самой конкретной
грамматики. Лишь после дополнения
универсальной грамматикой грамматика
данного языка дает полные сведения о
компетенции говорящего — слушающего 15.
Располагая определением того, что
подлежит изучению в науке о языке и с чем
следует соотносить творческий аспект
языка в толковании Н. Хомского, а
также возражениями и критическими
замечаниями его оппонентов, постараемся те-
14 «Discussing Language», p. 53.
15 См. Хомский H. Аспекты теории
синтаксиса, с. 11
перь дать им оценку с позиций, принятых
в советской науке о языке. Проведем
рассмотрение последовательно по трем
пунктам: 1. Компетенция и употребление;
2. Понятие творчества применительно к
языку; 3. Природа и функции языка в их
отношении к творческой способности.
Компетенция и употребление. Из
приведенных выше высказываний Н.
Хомского можно сделать следующее
суммарное заключение: предметом изучения
лингвистической теории является
компетенция, которая представляет собой
абстрактное образование и наиболее
полное выражение получает в
универсальной грамматике, обеспечивающей языку
его творческий характер; остается только
выработать методику описания, причем
здесь надо подчеркнуть, что речь идет
именно об описании компетенции.
Главный недостаток традиционных
описаний языка Н. Хомский видит в
отсутствии у них формальных средств. Н.
Хомский полностью обходит тот весьма
важный момент, что традиционные теории
языка ставили перед собой совершенно
иные цели и в большинстве случаев
вовсе не нуждались в формальном аппарате.
Однако Н. Хомский не хочет выходить
за рамки своей концепции. Авторы
традиционных теорий, по мнению Н.
Хомского, хотя и «понимали, что
лингвистические процессы в некотором смысле
являются „творческими'1, формальные
средства для выражения системы
рекурсивных процессов были им попросту
недоступны до самого недавнего времени.
Фактически действительное понимание
того, как язык может (говоря словами
В. Гумбольдта) „осуществлять
бесконечное использование конечных средств",
развилось только в течение последних
тридцати лет в ходе изучения оснований
математики. Теперь, когда понимание
этого вопроса вполне достигнуто, можно
вернуться к проблемам, которые были
подняты, но не решены традиционной
лингвистической теорией, и попытаться
дать эксплицитную формулировку
существа „творческих4' процессов языка» 1е.
Следовательно, как указывали критики
Н. Хомского, напрашивается вывод, что
творческая способность оказывается
равнозначной рекурсивной способности
универсальной грамматики, лежащей в
основе компетенции языка. Определение
конечных средств для порождения
неконечной цепочки предложений есть не что
иное, как описание рекурсивных
способностей языка. Такого рода рекурсивные
способности могут порождать только
такие предложения, которые полностью
укладываются в условия языковой котл
потенции в том ее виде, как она была
представлена самим Н. Хомстшм. Таким
образом, получается, что творческая
способность обусловливается компетенцией.
Но если теория Н. Хом( >:ого есть
теория компетенции, а г ом*? я о
творчестве, Хомский употребляет формулу
18 Там же, с. 13.
4* .83

«творческий аспект использования
языка», т. е. употребление языка,
то в этом случае нарушаются
установленные самим Хомским границы, и он
вторгается в запретную для его теории
область. Именно поэтому его положение
«рекурсивная способность порождающих
грамматик обеспечивает средства для
творческого аспекта употребления языка»
внутренне противоречиво и пе
согласуется со всем тем, что он сам же говорит
по этому поводу.
Подводя общий итог дискуссии по
теории творчества Н. Хомского, к основным
положениям этой теории следует отнести,
во-первых, стремление в терминах
компетенции определить употребление. В
результате получается очевидная
тавтология — употребление есть употребление
компетенции. По существу, это
равносильно попытке через описание
средств определить деятельность
языка. Во-вторых, при таком подходе
в обратной перспективе языковая
деятельность сводится к исчислению по
рекурсивным правилам, когда посредством
конечного набора единиц и способов
оперирования ими оказывается возможным
создавать неконечное количество
правильных предложений. Таким образом,
вся языковая деятельность замыкается
в определенном кругу, за пределы
которого она не имеет права выйти. В итоге
все творчество в области языка сводится
к использованию «средств» компетенции,
хотя, как отмечалось выше, при этом
говорится о «творческом аспекте
употребления». В-третьих, становится неясным
понятие употребления. По-видимому,
к нему следует относить все то, что
находится за пределами компетенции. Но в
таком случае куда отнести мысль и
ситуации, которые как будто выступают
в качестве движущих сил использования
«средств» компетенции, но в то же время
не включаются в ее теорию?
Приведенный выше разбор
высказываний Н. Хомского, касающихся его
понимания творческого аспекта языка, сделан
не ради обличения ученого в прямых
противоречиях. Данные высказывания носят
принципиальный характер, и
содержащиеся в них утверждения в той или иной
форме повторяются и другими
языковедами, даже в случае их явно негативного
отношения к концепции Н. Хомского
в целом.
Собственно говоря, к концепции языка
как набора средств употребления
примыкает и Андре Мартине, проявляя при
этом большую последовательность. По
сути, он отрицает всякое творчество в
языке. И действительно, если язык
представлять в виде образования, состоящего из
минимальных единиц, будь то (говоря
языком А. Мартине) единицы первого
членения — монемы или единицы
второго членения — фонемы, и если все
сводится к их комбинациям «в соответствии
с обычаями данного языка», та откуда
браться творчеству? Как пишет сам
А. Мартине: «Язык, организованный как
язык, с его двойным членением, с самого
начала накладывает ограничение на то,
что может быть сообщено,— говорится то,
что может быть сказано. Здесь
действуют дискретные единицы. Язык членит
мир определенным образом; наше
представление мира по меньшей мере
окутывается языком. Мы заключены в
тюремную камеру языка, и именно для того,
чтобы избежать этого заключения, поэты
пишут поэмы. Наша потребность в
общении лимитируется языком, и вместе с тем
без языка мы потерялись бы в тумане.
Жить в реальном мире — значит
принимать ограничения, признавать факт, что
коммуникация формируется своими
ограничениями» 17. Если следовать этим
рассуждениям, то приходится признать,
что только поэтам дано право выходить
за пределы, очерченные правилами
языка, и только они наделены даром
языкового творчества.
Более расплывчаты взгляды С. Лэма.
Насколько можно понять, он выделяет
различные виды творчества. Один вид
укладывается в формулу компетенции,
принимая образ «тактических моделей
разных уровней». Другой вид
заключается в создании новых идиом, но, судя
по всему, эти новые идиомы строятся в
основном посредством новых
словосочетаний и новых соединений уже
существующих слов и концептов. В конечном
счете получается еще один вариант
заколдованного круга языковой
компетенции.
Получается примерно то, на что в свое
время указал Ж. Вандриес
применительно к идее прогресса в языке в общем и,
в частности, по отношению к
морфологическому развитию языков: «Различные
стороны морфологического развития
напоминают калейдоскоп, встряхиваемый
бесконечное количество раз. Мы каждый
раз получаем новые сочетания его
элементов, но нпчего нового, кроме этих
сочетаний» 18. Так же и построение
неконечного числа новых предложений, к
чему сводится, по мнению некоторых
лингвистов, творческий аспект языка, ничего
нового, кроме новых комбинаций
существующих элементов языка
(представляемых в разной форме), не дает.
Заключая этот раздел, можно сказать,
что под компетенцией следует понимать
знание того, что необходимо для
построения правильных предложений. А
творчество в языке в лучшем случае сводится
к выбору существующих средств с целью
оптимального выражения мысли. При
этом остается неясным, откуда берется
этот набор языковых средств, из
которых призводится выбор. Создается
впечатление, что этот набор задан в языке
раз и навсегда. Какова же в таком
случае сущность понятия творчества в
языке?
17 «Discussing Language», p. 228.
18 Вандриес Ж. Язык. М., 1937,
с. 316,
84

Понятие творчества применительно к
языку. Прежде чем попытаться
рассмотреть вопрос о характере и природе
творческого аспекта языка, необходимо
располагать достаточно общим
определением понятия творчества.
В «Философском энциклопедическом
словаре» (1983) мы находим следующее
определение: «ТВОРЧЕСТВО,
деятельность, порождающая нечто качественно
новое, никогда раньше не бывшее».
Далее говорится, что творчество может
рассматриваться в психологическом аспекте
(и в этом случае речь идет о творчестве
как свойстве личности) и в философском
аспекте (когда рассматривается вопрос
о сущности творчества). Очевидно,
применительно к этому второму аспекту и
дается приведенное выше определение
творчества.
Если теперь обратиться к творческому
аспекту языка, то возникает
необходимость решить, следует ли иод
творчеством понимать новые (и, возможно, ранее
не бывшие) комбинации существующего
конечного набора средств языка или же
создание качественно новых средств.
В изложенной дискуссии о творческом
аспекте языка почти все ее участники,
независимо от того, к какой стороне они
примыкали, по существу,
придерживались первой из приведенных точек
зрения. Но вместе с тем хорошо известно,
что язык в процессе своего
функционирования постоянно изменяется, т. е.
создает новые средства, заменяя ими
старые. Это особенно отчетливо проявляется
тогда, когда в рассмотрение включается
временная перспектива. Не следует ли в
таком случае трактовать понятие
творчества всего лишь как исторический
феномен? Для того, чтобы найти достаточно
обоснованные ответы на совокупность
возникающих здесь вопросов,
представляется необходимым принять во внимание
следующие факторы.
Прежде всего неправомерно
рассматривать творчество вне деятельности*
Творчество и деятельность, отделенные
друг от друга, немыслимы. Творчество
получает свое выражение в деятельности.
Отсюда следует, что стремление к
познанию творческого аспекта языка
предполагает подход к нему как к деятельности.
Но деятельность все же требует средств
для своего осуществления. Можно ли
тогда отождествлять деятельность и
употребление? Собственно говоря, такое
отождествление и имеет место во всех
разобранных нами высказываниях,
когда «новое», являющееся обязательным
свойством творчества, принимает форму
использования «старого». Новое
проявляется лишь в процессе исторического
развития языка, что и приводит к
возможности формулирования приведенного
выше положения об историческом
характере самого понятия творчества. Но при
этом остаются неясными причины
такого рода изменений.
В данной ситуации более
предпочтительна та точка зрения, согласно
которой исторические изменения языка
лишь фиксируют результаты его
творческой деятельности. Но само творчество
при этом выпадает из круга рассмотрения.
Чтобы преодолеть возникающий здесь
тупик, надо отказаться от того подхода
к языку, который свойствен всем
упомянутым нами теориям. Основной их
недостаток заключается в том, что в них
язык оказался отделенным от человека
и той общественной среды, в которой
человек существует. Язык рассматривается
как совершенно автономное образование,
изолированное от всех его связей и
следующее лишь своим собственным
установлениям. И при этом говорится, что он
служит средством выражения мысли и в
своем употреблении ориентируется на
многообразные ситуации. Но ведь
мыслит человек. И именно человек
сталкивается с многообразными ситуациями того
мира, в котором он живет. Кроме того,
человек далеко не одномерная величина,
слепо следующая в своем поведении
рекурсивным правилам.
В связи с этим возникает и другой
вопрос — что, собственно, относится к
«средствам», с помощью которых
осуществляется деятельность языка. А это,
в свою очередь, связано еще с одним
вопросом — для чего существует язык, что
он собой представляет и какие функции
он выполпяет? Ведь средства нужны для
реализации этих функций,
ориентированы на них. Все это обращает нас к
новому комплексу проблем.
Природа и функции языка в их
отношении к творческой способности. Одним
ответом на вопрос, что следует понимать
под средствами языка, мы уже
располагаем. Сюда относится все то, что входит
в компетенцию ,9. Но, как мы уже
видели, при такой трактовке средств вся
деятельность языка сводится к бесконечным
комбинациям этих средств, что, по сути
дела, исключает понятие творчества, как
оно было сформулировано выше, и
представляет язык в виде монолитного,
замкнутого в себе и лишенного всяких дина
мических свойств образования. Все, что
в этой связи сказано Дж. Лакоффом в
приведенной его цитате, представляется
вполне справедливым.
Мы видели, что назывались и функции
языка: выражение любых мыслей и
ориентация на любые ситуации. Другие
функции, в частпости коммуникативную,
Н. Хомский относит к второразрядным
и даже необязательным. Правда, А.
Мартине вносит свои коррективы и отмечает,
что язык обладает инструментальными
качествами и в первую очередь
является инструментом коммуникации, а
«инструмент, который служит людям лишь
для того, чтобы помогать думать, не
может быть назван языком. Что касается
коммуникации, то определим ее как пе-
19 Традиционно под средствами языка
в лингвистике принято понимать все
формы выражения содержательной
стороны языка.
85

редачу опыта от одной личности к
другой» 20.
Уместно в этой связи упомянуть и
замечание Дж. МакКоли относительно того,
что язык тесно связан с культурой, и
овладение языком равнозначно овладению
знаниями, зафиксированными языком.
Если рассматривать все перечисленные
функции языка раздельно, без
соотнесения с человеком и его общественными
характеристиками, то невольно возникают
вопросы, зачем человеку мыслить, что
собой представляет это мышление, зачем
ему ориентироваться на ситуации, зачем
передавать опыт от одной личности к
другой и зачем овладевать знаниями? Все
это получает свое осмысление не в
отдельности, а в своей совокупности, взаи-
мосвязаяности и целенаправленности,
только в соотнесении с человеком и
с конкретными общественными
условиями его существования. К средствам
языка относится, следовательно, все то, что
способно обеспечить выполнение всех
названных (и, по-видимому, и иных)
функций языка. При этом следует учесть:
общественные, культурные, исторические
условия, в которых живет человек,
беспрерывно меняются, что не может не
отразиться на языке. Это обстоятельство
давно уже установлено лингвистикой при
подходе к языку как к историческому
образованию. Может ли в таком случае
человек удовлетвориться наличным
неизменным набором языковых средств,
ограничиваясь лишь новыми способами их
комбинаций? Если принять положение,
согласно которому язык,
рассматриваемый во временной перспективе, рисует
нам картину беспрерывных изменений
своих средств, то мы ответим на этот
вопрос. Установление того, каким
образом осуществляются эти изменения, и
составляет главную сущность проблемы
творчества в языке.
Здесь по этому поводу приводились
различные мнения разных ученых и
предлагаемые ими решения. Ни одно из них
нельзя признать удовлетворительным.
Какой же путь решения данной
проблемы представляется нам наиболее
перспективным?
Подводя итоги, можно сказать, что все
сводится к взаимообусловленности,
существующей между средствами
деятельности языка и самой деятельностью.
В такой взаимообусловленности,
очевидно, и скрывается источник творчества.
У В. Гумбольдта, с мнением которого, как
упоминалось, связывается в первую
очередь понятие творчества в языке, мы
находим подтверждение этому: «Наряду с
уже оформившимися элементами язык
состоит из способов, с помощью которых
продолжается деятельность ума (или
духа), указывающего языку его пути и
формы. Уже прочно оформившиеся
элементы образуют в известном смысле
мертвую массу, но в ней заключается живой
зародыш нескончаемых формаций.
Поэтому в каждый момент и в каждый пе-
риод^ своего развития язык, подобно
самой природе, представляется
человеку — в отличие от всего познанного и
продуманного им — в виде
неисчерпаемой сокровищницы, в которой он вновь и
вновь открывает неизведанные ценности
и неиспытанные чувства. Это качество
языка проявляется во все новом виде и
в каждом случае обращения к нему» 21.
Если это высказывание перевести на
метаязык настоящего изложения и
обратиться к тем категориям и терминам,
которые нами употреблялись, то можно
сказать, что творческое начало присуще
не компетенции, а употреблению. Здесь
имеет место обратная зависимость.
Создание качественно новых средств идет в
самой деятельности, направленной на
удовлетворение познавательных,
коммуникативных и общественных
потребностей человека. Используя традиционное
противопоставление языка и речи, мы
полагаем, что для осуществления
речевой деятельности необходимо
располагать языком, который, в свою очередь,
воссоздается и преобразуется в речевой
деятельности. Эта извечная связь
существует, пока живет язык, и исчезает
только со смертью языка. Именно эта
взаимообусловленность является источником
творчества в языке, неотъемлемой
способности человека, пронизывающей все
области его жизнедеятельности.
20 «Discussing Language», p. 235.
21 Гумбольдт В. Указ. соч., с. 99.

СОЦИАЛЬНО-ФИЛОСОФСКИЕ И МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ
ПРОБЛЕМЫ СОВРЕМЕННОЙ ИНЖЕНЕРНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
И ПРОЕКТИРОВАНИЯ
Методологические аспекты
системного проектирования
Л. ТОНДЛ, И. ПЕЙША (ЧССР)
Современная философия и методология науки обращает свое
внимание главным образом на теоретическую физику (прежде всего квантовую
теорию и теорию относительности), а также астрономию, биологию и в
меньшей степени на другие естественные науки. Значительно меньше
внимания уделяется методологическому анализу обширной области
технических наук, инженерной деятельности и проектирования, так как
долгое время считалось, что эти направления науки и практики
являются чисто прикладными и связаны с философской проблематикой лишь
через посредство тех фундаментальных научных дисциплин, которые
рассматривались как их единственный теоретический базис. Такую точку
зрения сегодня нельзя признать корректной. Оставляя в стороне тот
факт, что традиционное различение «теоретических» и «прикладных»
наук спорно (не только в последние несколько десятилетий, но
практически всегда множество важных теоретических открытий делалось в так
называемых прикладных областях науки), необходимо осозпать, что
существует огромная, пока еще мало исследованная область философских
проблем техники и технических наук, инженерной деятельности и
проектирования. Это становится особенно очевидным в связи с развитием так
называемых кибернетической техники и системного проектирования,
1. Понятия «техника», «проектирование», «автоматизация
проектирования»
Термином «техника» в узком смысле этого слова обычно
обозначается совокупность материальных средств, создаваемых человеком
(человеческим обществом) с целью облегчить, сделать более продуктивной
человеческую деятельность разного типа (в особенности производственную,
но также и непроизводственную). С этой наиболее простой точки
зрения «техника» представляет собой «вторую природу», созданную и
далее создаваемую человеком, т. е. мир орудий, машин и автоматов или
других, человеком созданных и человека обслуживающих искусственных
объектов. В этом значении понятия «техника» внимание акцентируется
прежде всего на том, что можно характеризовать как «технические
объекты». В этом же смысле можно говорить о «производственной технике»,
«транспортной технике», «информационной технике» и т. д.1 Акцент на
сферу технических объектов, которые являются результатом материаль-
1 «Techne, Technik, Technologie». München, 1973; «Technik: Wissen wir, was wir
tun?». Basel—Stuttgart, 1976.
87

ного производства и служат удовлетворению разных человеческих
(общественных) потребностей, подчеркивает только объектные аспекты
техники.
В диалектическом единстве с этой стороной техники существует н
другая, субъективная сторона, которую можно, следовательно,
охарактеризовать как совокупность знаний, опыта, способностей создавать или
организовывать некоторую деятельность, необходимую для создания
технических объектов и способов их использования. Субъективные
аспекты техники также связаны с тем, что обозначается как функции, как
целенаправленность, т. е. с рабочей деятельностью человека, для которой
типично то, что ожидаемый результат этой деятельности создается
прежде всего идеально, в виде представления, плана, намерения, проекта и
лишь затем в реальном виде. Как отмечал К. Маркс в «Капитале», паук
совершает операции, напоминающие операции ткача, а пчела
постройкой своих восковых ячеек посрамляет некоторых людей — архитекторов 2.
Но и самый плохой архитектор от наилучшей пчелы с самого начала
отличается тем, что, прежде, чем строит ячейку из воска, он уже
построил ее в своей голове. Идеальный образец результата при этом
включает в себе не только решение проблемы что осуществить, но и к а к
это осуществить.
Из диалектического единства обеих сторон техники вытекает, что с
помощью техники человек меняет и преобразовывает не только
объективный мир (природу) с целью как можно лучше и более эффективно
использовать его, но и самого себя, расширяет свои способности,
мастерство и знания, повышает уровень своих знаний объективной
реальности 3.
«Проектирование» в наиболее общем смысле мы понимаем как
(концептуальную, информационную) подготовку человеком желаемого
изменения 4. Проектирование является, следовательно, целенаправленной
рациональной деятельностью, а его целью — формулировка и
моделирование представления:
— о будущей производственной — или непроизводственной —
деятельности, предназначенной для удовлетворения общественных (а
иногда и личных) потребностей;
— о будущем конечном результате такой деятельности;
— о будущих последствиях, которые возникают в результате
создания и функционирования ее продукта.
Из этой общей характеристики следует, что проектирование является
необходимой составной частью технико-экономического и материального
развития общества, так как оно заранее конкретно определяет и цели
достижения определенных народнохозяйственных результатов.
Задача автоматизации проектирования предполагает системный
методологический анализ всей совокупности деятельности, которая
составляет процесс проектирования. Последний можно в целом определить как
организованную систему взаимосвязанных видов деятельности,
ориентированную на обработку определенного, целесообразно расположенного
набора данных в окончательный продукт — информационную модель
запланированного устройства, сооружения, конструкции, машины и т. д.
(запланированного технического нововведения), т. е. проектную
документацию \
2 См. МарксК. иЭнгельсФ. Соч., т. 23, с. 189.
я Подробнее см.: Т о n d 1 L On. the Concept of Technology. In: «Contributions in
Philosophy of Technology». Dordrecht—Boston, 1974.
4 Cm. Gasparski W. Projektowanie: Koncepcyine przygotomanie Dzialan.
Warszawa, 1978.
5 В а г t о è MM T о n d 1 L., P e j § a J. et. al. Studie dalsiho rozvoje projektovâhi
vypocetni techniky. Praha, Ostrava, 1983.
88

Главпыми целями, которых надо добиться с помощью автоматизации
проектирования, можно считать следующие:
1) — повышение качества проектирования, что достигается более
глубоким познанием общественных требований, которым должно
удовлетворять спроектированное сооружение, т. е. анализ всех аспектов его
эксплуатации и содержания, положительных и отрицательных действий
этого сооружения, его влияния на окружающую среду во времени и
пространстве («что проектировать»); а также обеспечением
использования точных вычислительных методов обработки большого количества
данных, проверки многих вариантов («как проектировать»); 2) —
устранение недостатка во времени и рабочей силе, нужных для обработки
документации; недостатка, вытекающего из ограниченного числа работников,
занятых в сфере проектирования и необходимости более точного
проектирования, а также стремления к сокращению цикла «территориальное
планирование — обсуждение выполнимости — проектная подготовка —
реализация» — повышение доли творческой работы проектировщика из
общею объема его рабочего времени за счет автоматизации
повторяющихся «механических» процедур, составляющих значительную часть
процесса проектирования 6.
2. Необходимость моделирования и системного анализа
процесса проектирования
Необходимость в моделировании и системном анализе сложных
процедур деятельности возникает тогда, когда появляется потребность
построить алгоритмы этих деятельностей и автоматизировать их, как
например, в медицине при постановке диагноза с использованием
вычислительной техники пли в вычислительной математике при решепии задач
порождения теорем аксиоматических систем с помощью ЭВМ.
Стремление автоматизировать отдельные компоненты процесса проектирования
точно так же ведет к необходимости моделирования и алгоритмизации
этих компонентов и их взаимосвязей. Следует, однако, отметить, что
термин «автоматизация проектирования» никоим образом не означает
возможность решения с помощью вычислительной техники всех задач
этого сложного процесса или замены всех видов человеческой
деятельности, входящих в состав проектирования, в большинстве различных
областей техники действием автоматического устройства, например,
компьютера.
Для автоматизации человеческой деятельности важно построить ее
модели (графические, математические, логические, структурные и т. д.).
Это требование относится и к автоматизации проектирования,
представляющего собой сложную совокупность весьма разнородных операций,
которые выполняют группы самых разнообразных специалистов. В
процессе принятия проектных решений и для их оценки используются
многочисленные критерии различного характера — технические,
эргономические, экологические и т. п.
Необходимость автоматизации существенной части процедур
проектной деятельности вытекает из определенных тенденций, присущих
современному этапу проектирования, и сходных с некоторыми характерными
чертами современной науки. Подобно тому, как в середине XX в.
возникла так называемая «большая наука», анализ которой дан Д. ПрайсОхЧ
и другими исследователями, приблизительно в тот же период родились
«большие проекты» сложных технических систем, охватывающих целые
6 См. П е й ш а И. Системный анализ процесса проектирования. В сб. «Пражско-
Одесский семинар «Системный подход к проектированию и управлению
социалистического города». Одесса, 1985; Петренко А. И. Основы автоматизации
проектирования. Киев, 1982.
S9

континенты, космическое пространство и т. д. Эти проекты оказали ог*
ромное влияние на существо методов и средств почти всех инженерных
и родственных им дисциплин даже в большей степени, чем рождение
«большой науки». Это новое направление можно назвать системным
проектированием. Многие тенденции, типичные первоначально только
для «больших проектов», становятся постепенно характерными для
проектировочной деятельности в целом. Среди них выделим
следующие7.
а) расширение спектра информации, которая принимается во
внимание в процессе проектирования. Сегодня необходимо учитывать более
широкие связи и отношения проектируемых систем, чем это делалось
раньше, и особенно большое число различных профессиональных сфер,
которые замыкаются на проектировочную деятельность. Возрастают
также требования к подготовке информации, не только используемой в
самом процессе проектирования, но и для формирования его целей,
намерений, планов, программ и т. д. Эта тенденция проявляется и в создании
многоцелевых банков данных и автоматизированных информационных
систем. Отметим, что сложные проекты дают возможность
многоцелевого применения данных на различных фазах процесса проектирования я
последующих фазах использования или выполнения заключительных
работ. Очевидно, что эти требования не могут быть выполнены без
использования кибернетических средств;
б) возрастающая сложность и математическая трудность инженерных
расчетов в процессе проектирования. Эта тенденция проявляется в силу
необходимости более детального анализа и моделирования основных
компонентов и процессов проектировочной деятельности с помощью
компьютеров. В области применения теории вычислительных машин лишь
сравнительно недавно выделились две новые сферы — обработка данных п
научно-технические расчеты. Влияние двух названных тенденций
приводит к тому, что обе эти сферы все теснее переплетаются;
в) сложность процесса проектирования вызывает настоятельную
необходимость его специального исследования, проверки или, по крайней
мере, имитации в упрощенной форме, как множества возможных
вариантов или альтернатив планируемых решений. Отсюда возникает
совокупность технических, информационных, временных и т. д. требований,
включенных в так называемую оценочную деятельность. Другой аспект
той же самой тенденции — формализация систем критериев, оценочных
функций и функций полезности, отношений предпочтения8 и т. д.
Осуществление такой формализации в настоящее время весьма
затруднительно без применения методов оптимизации и статистических
решений, методов исследования операций и других экономических средств;
г) одна из характерных черт современного проектирования может
быть названа прогностической стороной проектов. Проектировочная
деятельность должна быть научно и технически обоснована на базе
новейших результатов исследований и разработок, доступных здесь и сейчас.
В то же время — и в этом заключается один из парадоксов
проектирования — проектировщик всегда должен принимать во внимание более или
менее отдаленное будущее, перспективу. Другими словами, акцент
проектирования все более смещается с эмпирически данного мира (который,
конечно, никогда не следует игнорировать) на область «возможных ми-
рои». Здесь можно усмотреть некоторую аналогию типа мышления
проектировщика с определенными тенденциями в современной логике,
логической семантике и основаниях математики, которые возвращаются к
известной идее Лейбница о множестве «возможных миров». Однако в от-
7 См. Тондл Л. Отношение предпочтения. В кн.: «Вопросы кибернетики № 90.
Кибернетика и математическая логика». М., 1984, с. 147—169.
8 См. Т а м ж е.
90

личие от лейбницевского понятия мы должны допускать, что эти
будущие «возможные миры» могут и улучшить, и ухудшить ситуацию,
существующую в нашем современном мире.
3. Характер процесса проектирования и междисциплинарная
кооперация
В инженерной сфере процесс проектирования часто
противопоставляется исследованиям и разработкам и сравнивается с ними, чтобы
показать их сходства и различия9. Такой подход дает возможность
применить к анализу проектирования многочисленные методы, которые
оказались продуктивными при изучении познавательных процессов,
в особенности логических и аналитических моделей эмпирической и
экспериментальной деятельностей, моделей научных процедур объяснения,
предсказания, доказательства и т. д.
Сходство и различия научного исследования и проектирования можно
продемонстрировать на процедурах объяснения. Делая объяснение, мы
обыкновенно стараемся найти ответ на вопрос «почему»?, т. е. найти
общие закономерности и предшествующие явления, найти
последовательность причин и следствий и т. д. Анализируя вопрос «почему» в области
техники, технических решений и технического проектирования мы
должны учесть, как возникает то, что можно назвать «проектной проблемой».
Возникновение «проектной проблемы», которая предшествует
собственному проектированию, возможно изобразить как систему, состоящую из
следующих элементов: Ai — сфера научного и технического знания;
А2 — описание фактического состояния; Аз — сфера (принятых)
ценностей и норм; А4 — сфера возможных и доступных источников
информации; В — процесс выбора решений; С — сфера целей, потребностей,
требований (которая связана, с одной стороны, с At... А4, а с другой —
с В) ; Д — процесс принятия решения, Е — процесс оценки возможных
решений (связанный с А3 и ДР) ; Т — определение проектной задачи;
ДР — начало собственно проектирования (которое связано с EtA3 и В).
Данная схема показывает, что процесс проектирования и принятое
техническое решение данной проблемы всегда обусловлены теми
элементами, которые мы обозначили как At, А2, А3, А4, С. Таким образом
обусловленность принятых технических решений включает в себя более
широкий круг явлений и факторов, чем обусловленность научных
результатов, научных данных и научных теорий. В настоящее время
возрастает роль тех процедур, которые связаны с оценкой возможных
технических решений, особенно процедур системной оценки всех возможных
последствий принятых решений, включая возможные отрицательные
следствия (экологические последствия, опасность аварий, средства
преодоления таких следствий и т. д.).
Вторая тенденция развития проектирования включает анализ и
моделирование практических видов человеческой деятельности, прежде
всего процессов управления и принятия решения. Приоритет в данной
области, несомненно, принадлежит Т. Котарбиньскому и польской прак-
сеологической школе. Сюда относятся модели процесса принятия
решения, базирующиеся на теории статистических решений, теории решений
в конфликтных ситуациях, на анализе операций и методах исследования
операций, методу оптимизации и т. д.
Не менее важна третья тенденция, тесно связанная с проблемой
инновации, прежде всего с проблемами научных и технических изменений,
инновационных ритмов и т. д. В этой связи необходимо упомянуть ку-
новское исследование структуры научных революций и анализ функций
парадигмы в развитии научного мышления. Точно так же и в процессе
9 «The Design Method», Ed. by Gregory S. A. L., 1966,
91

проектирования, вероятно, есть нечто аналогичное куновским
парадигмам и его «нормальной науке» 10. Эти представления имеют важное
значение в процессе проектирования и включают в себя, с одной стороны,
инженерные, с другой — его целевые ценностные аспекты.
Вышеназванные тенденции не проявляются в процессе
проектирования обособленно, а являются результатом деятельности
междисциплинарной проектировочной группы, своего рода синтезом. Деятельность
такой группы, следовательно, выдвигает специальные требования к
характеру синтеза различных научных и инженерных дисциплин, разных
критериальных систехМ.
Обычно считается, что деятельность междисциплипарной
проектировочной группы предполагает кооперацию различных специалистов, па-
хождение ими «общего языка» путем налаживания коммуникации между
техническими и естественными, а часто даже и общественными пауками,
каждая из которых имеет собственную терминологию, принципы,
критерии и т. д. Однако более существенной задачей является синтез
отдельных оценочных критериев и ценностных систем. Существуют
многочисленные примеры, когда представители различных профессий энергично
отстаивают свои собственные точки зрения и критерии, специфичные
для дисциплин, которые приводят к односторонним решениям. Типичный
пример такого профессионального несогласия — современные диспуты об
использовании атомной энергии и размещении атомных электростанций.
Принцип междисциплинарности требует, чтобы в инженерной сфере
были учтены специфически человеческие критерии (т. е.
антропологический, эстетический, моральный, медицинский, гигиенический,
культурологический и т. п.). Естественно, что эти требования не могут быть
сведены к проблемам окружающей среды, понятой лишь как внешнее
обрамление инженерных инноваций. Последствия инновационных
процессов важны и для внутреннего развития человека (культурного,
эстетического и эмоционального), как определяющего момента технической
инновации и.
4. Уровни анализа процесса проектирования
Процесс проектирования в инженерной сфере может быть
охарактеризован как целеориентированное множество организованных,
взаимосвязанных действий, которые доказывают осуществимость желаемых
технических инноваций с помощью науки и техники. Обычно подчеркивается,
что проектируемые инновации должны: 12
— соответствовать определенным социальным, культурным пли
техническим и экономическим потребностям, которые могут быть
удовлетворены системой технических мероприятий, средств, процессов и
артефактов;
— быть физически осуществимыми (их осуществимость должна
соответствовать техническим, экономическим и моральным возможностям
существующих или будущих пользователей) ;
— быть выбранными из множества возможных решений на основе
определенной системы критериев;
— быть передаваемыми или воспроизводимыми с помощью
соответствующего посредника, например, системы графической документации,
словесных описаний, оценок и т. п. технического и экономического
характера и т. д.
Как правило, процесс проектирования — это организованная
последовательность параллельно илп последовательно упорядоченных видов дея-
10 Кун Т. Структура научных революций. М., 1975.
11 См. Ton dl L. Procès projektowania jako przedmict analizy systemowej. In:
«NanVa, technika, systemy». Warszawa, 1981, S. 439—455.
12 См. таи же.
07

тельности, между которыми существуют определенные информационные
связи. Это означает, что результаты одних видов деятельности могут
формировать часть информации, необходимой как условие выполнения
других видов. В системной модели процесса проектирования как единого
целого можно, следовательно, реконструировать сеть информационных
каналов, связывающих отдельные блоки различных видов деятельности.
Выделим несколько уровней анализа процесса проектирования, на
каждом из которых применяются различные методы и средства
моделирования, представления, формализации и алгоритмизации.
а) Макроуровень включает в себя системное представление целого
кохмплекса различных видов деятельности, входящих в процесс
проектирования. Сюда включается множество разнородных видов деятельности,
осуществляемых разными субъектами. На данном уровне анализа они
могут быть дифференцированы по-разному, например:
— в зависимости от субъектов отдельных видов деятелыюстей
(множество субъектов деятельности могут включать отдельных индивидов,
бригады проектировщиков, институты или юридических лиц, их
представляющих и т. д. Для дальнейшей дифференциации можно разделить
субъектов в зависимости от их профессий — проектировщики,
исследователи, менеджеры или лица, принимающие решения) ;
— в зависимости от типа отдельных видов деятельности. Например,
в проектах больших городских кварталов или транспортных систем
можно провести различие между собственно проектными действиями,
направленными на реализацию намеченной цели, и имеющимися
средствами, исследовательской деятельностью и вообще видами деятельности,
обеспечивающими процесс проектирования информационными
предпосылками оценкой, принятием решений и санкционированием, которые
ставят проектные решения лицом к лицу с заданной целью, с состоянием
имеющихся и перспективных социальных потребностей, с
действительными техническими, экономическими и другими системами норм и
стандартов, с системами эстетических, культурных, медицинских,
социальных и других критериев.
Типология видов деятельности в целостном процессе проектирования,
естественно, может быть сделана и детализирована различными
способами в зависимости от характера процесса проектирования в целом. Если
строится сетевой график строительной, инвестиционной и
проектировочной деятельности в ходе нашей обычной работы мы находим полезным
разграничить по крайней мере два вида деятельности, а именно: с одной
стороны, операциональные виды деятельности (т. е. изыскательская,
познавательная, проектировочная и родственные им, например, вычисление,
планирование, представление), а с другой стороны — оценочную
деятельность принятия решения (т. е. утверждение, оценка и другие
аналогичные им деятельности, включая административные мероприятия). В этой
модели слишком гипертрофирован второй тип деятельности.
Дифференциация субъектов и типов деятельности, участвующих в
целостном процессе проектирования, может повысить адекватность и
семантическую культуру тех макромоделей, которые наиболее часто
применяются на этом уровне. Это в особенности относится к сетевым
графикам, базирующимся, например, на системе ПЕРТ и других методах,
скажем, исследования операций.
б) Микроуровень включает в себя анализ отдельных видов
деятельности, входящих в процесс проектирования. Для этого уровня важным
является понятие «деятельность», а также различные возможности
моделирования, входящего в процесс проектирования. В этом отношении
необходимо подчеркнуть, что автоматизируется формальное
представление деятельности, т. е. конструирование соответствующей
математической или логической модели и связанная с ней алгоритмизация
являются необходимыми предпосылками автоматизации любой деятельности.
93

Значительные возМоЖпости для моделирования различных типов дея-
тельностей представляются математическими (статистическими) и
семантическими информационными теориями, развитыми в тесной связи с
теорией принятия решений. Еще одной областью, которая дает возможность
моделировать виды деятельности, входящие в процесс проектирования,
являются эвристические методы. Весьма прогрессивны также те средства
анализа, которые базируются на эконометрических моделях. Этот аспект
очень важен, так как требует от каждой включенной в процесс
проектирования деятельности двух принципиальных результатов, а именно:
— достижения планируемой или требуемой цели на желаемом уровне,
в желаемом качестве;
— достижения этой цели с минимальными потерями, расходами,
нужными ценами и т. д.
в) Следующий уровень анализа множества входящих в процесс
проектирования видов деятельности — анализ информационных процессов.
Здесь необходимо подчеркнуть, что любые коммуникации между
отдельными блоками деятельности могут стать эффективными только с
помощью определенных лингвистических средств, выражающих
соответствующие первоначальные или заново полученные или выведенные
данные, цели и требования, связанные с рассматриваемой проблемой
й т. д.
Акцент на лингвистических средствах, используемых в процессе
проектирования, усиливается с расширением сферы применения
автоматических и вычислительных устройств. В связи с этим обычно (и но
праву) требуется, чтобы полученные данные и файлы 13 могли быть
использованы для многих целей в деятельности различных типов и на
разных фазах процесса проектирования, чтобы эти данные хранились в
такой форме, таких кодах и на таких носителях, которые были бы
совместными со всей системой используемого технического оборудования. В
процессе проектирования, однако, это имеет более общее значение. Прежде
всего требуется, чтобы и входные, и в особенности выходные файлы,
а также все средства проектирования документации были представлены
такими лингвистическими средствами и в такой форме, которая
удовлетворяла бы внутренним коммуникационным связям в рамках процесса
проектирования и, кроме того, требованиям широкого класса
пользователей. В этой связи было бы полезным ввести некоторые канонические
формы данных и файлов в процессе проектирования. Они должны
обеспечивать не только многоцелевое использование, но и преобразование
данных из одной формы в другую (например, цифровую, графическую
и т. д.).
В связи с ролью лингвистических средств в процессе проектирования
нельзя также пренебрегать важностью графического представления
информации и графических языков. Такие формы представления наборов
данных являются в действительности текстами определенного рода,
которые для квалифицированного пользователя являются
высокоэффективной и концентрированной формой представления информации, что
отличает ориентацию и поиск соответствующих данных. С развитием
современной компьютерной графики, связанным с возможностью
автоматического черчения и автоматического графического представления на
дисплее, еще более возрастает важность этих способов информации.
В анализе информационных процессов в проектировочной
деятельности проявляется известная тенденция, которая иногда характеризуется
как информационный взрыв. Если мы понимаем информацию как такое
свойство данных, которое может приводить к снижению первоначального
13 Файл—(Data fail)—это специально организованная структура данных,
которая в зависимости от программы« обработки данных позволяет рассматривать эту
структуру как единое целое либо предоставляет возможность выделять отдельную
часть внутри этой структуры {Ред.).
94

уровня энтропии, то это явление в действительности означает рост поля
данных и файлов, только некоторые из которых способны к
осуществлению информационной функции. Таким образом, при проектировании
происходит сложный процесс превращения данных в информацию, который
включает в себя именно селекцию существенных данных и пропуск
несущественных (с точки зрения потребностей решения определенной
задачи) данных. Эти проблемы должны приниматься в расчет при
проектировании информационных систем для целей проектирования.
5. Заключение
Процесс проектирования представляет собой особый вид
человеческой деятельности, специфические черты которого обусловлены
следующими характеристиками:
— в цикле «научное исследование — использование на производстве»
проектирование играет решающую роль передаточного, преобразующего
звена между теоретическим исследованием и практическим
применением;
— в этом социально воспроизводимом цикле проектирование обесйе-
чивает информационную подготовку модернизации и реконструкции
первоначальных оценок.
Объекты проектирования могут включать как материальные
(производственные строения, машины и т. д.), так и нематериальные объекты
(так называемое социальное проектирование). В то же время сам
процесс проектирования является всегда нематериальным, характеризуемым
как информационно-обрабатывающая деятельность создания
информационных моделей планирования технических работ, технических
инноваций и выработки множества методов, средств и процедур для их
реализации.
Современная тенденция совершенствования общей эффективности
национальной экономики неизбежно отражается и в требовании
совершенствования эффективности процесса проектирования, в особенности с
помощью автоматизации проектирования.
Конечно, необходимой предпосылкой автоматизации человеческой
деятельности является знание о ее структуре, внешних и внутренних
связях и отношениях, источниках информации и т. д., тем более такой
сложной и разнородной деятельности, которую представляет собой
процесс проектирования.
Могут быть предложены следующие методологические принципы
системного анализа процесса проектирования.
1. Такой анализ должен быть выполнен на большом числе уровней
декомпозиции, охватывающих весь процесс проектирования, начиная с
определения основных подсистем — отраслей проектирования
(дисциплин) — групп задач (процедур) и деятельностей (основных
взаимосвязанных преобразований данных), кончая детальной декомпозицией
деятельностей по отдельным шагам.
2. Чтобы автоматизировать человеческую деятельность, использующую
компьютерные средства, она должна быть алгоритмизирована, т. е.
необходимо определить адекватный алгоритм — общую процедуру,
состоящую в организованной последовательности выполнимых
компьютером операций. Кроме того, необходимо определить алгоритмизируемые
деятельности или шаги (т. е. те, которые выполняются неоднократно в
соответствии с заранее фиксированным алгоритмом), которые могут быть
автоматизированы, и неалгоритмизируемые деятельности (шаги) (т. е.
те, алгоритмы которых заранее не фиксированы или неизвестны и
которые остаются творческой сферой деятельности человека).
3. Необходимо всегда помнить, что процесс проектирования
невозможно автоматизировать полностью: введение автоматизированного про-
95

оптирования означает главным образом эффективную координацию
автоматизируемых и неавтоматизируемых видов деятельности.
4. Иа основе выполненного таким образом методологического анализа
процесса проектирования возможно определить пути автоматизации,
т. е.:
— определить иерархию обеспечения процесса проектирования
техническими средствами, включая средства передачи данных (от различных
коммуникаций к компьютерным сетям) ;
— объединить программы автоматизированного проектирования в
линии и блоки с целью разработки согласованных частей документации;
— определить процедуры для автоматизации различных деятельпо-
стей;
— определить общие организационные принципы создания и
функционирования (эксплуатации) системы.
5. Однако всегда следует иметь в виду, что современный процесс
проектирования не сводится просто к подготовке проектной документации.
Напротив, имеет место все более заметная тенденция комплексного
системного проектирования, которое должно включать сферы дознания
объектов, социальной потребности в них, и кроме того, с одной стороны,
оценки их реализуемости, а с другой — оценки последствий введения их
в эксплуатацию. В этом смысле процесс проектирования должен быть
рассмотрен как подсистема инновационного процесса. Следовательно,
автоматизация проектирования, а значит, и системный методологический
анализ процесса проектирования обязательно выходят за пределы узкого
однодисциплинарного подхода и включают в себя такие дисциплины, как
«Value Engineering», «Knowledge Engineering» и т. п. Только такой
системный методологический анализ процесса проектирования,
предполагающий междисциплинарный подход, способен стать успешным
введением в автоматизацию проектирования и сделать такое проектирование
эффективным.

ФИЛОСОФСКИЕ ВОПРОСЫ СОВРЕМЕННОГО ЕСТЕСТВОЗНАНИЯ
Проблема классификации
химических
и биологических наук
О. А. ДОНСКИХ, Д. Г. КНОРРЕ (Новосибирск)
Чтобы определить место, которое классификация наук занимает среди
других методологических проблем, необходимо в первую очередь
рассмотреть причины, заставляющие нас осознавать особенности той или иной
области знания, искать границы между различными науками. Кроме того,
истинно методологический подход требует, по нашему мнению, четкого
выявления оснований, на которых вырастают и функционируют
классификационные схемы. Изучению этих вопросов на материале наук химико-
биологического направления и посвящена данная статья.
Необходимость классификации существует в науке постоянно, и
причины, определяющие эту необходимость, различны. Их можно условно
разделить на две группы: впешние и впутреипие. К внешним относятся
(мы не задаемся целью составить исчерпывающий список причин, нам
важнее здесь указать на их разнохарактерность): 1) необходимость
четкого распределения материальных ресурсов, 2) правильное форх\шрование
научных коллективов, 3) необходимость однозначной аттестации ученых,
4) создание рациональной системы образования, 5) организация единой
системы научно-технической информации. Рассмотрим далее внутренние
причины подробнее.
Наука становится все более дорогой, требует больших текущих
расходов и капитальных вложений, специализированной подготовки кадров,
серьезных организационных усилий. Развитие ряда направлений
современного естествознания требует специальных правительственных
решений. Примерами являются постановления ЦК КПСС и Совета Министров
СССР по развитию молекулярной биологии и молекулярной генетики
(1974 г.) и по развитию химико-физической биологии и биотехнологии
(1981 г.). Эти постановления предусматривают серьезное дополнительное
финансирование работ, увеличение численности работающих, создание
новых научных учреждении, строительство новых лабораторных, учебных
и производственных корпусов. Очень важно, чтобы выделяемые ресурсы
пошли по назначению. А для этого требуется четко определить, что
представляет собой та или иная отрасль науки, получающая
дополнительные материальные возможности, дополнительные стимулы своего
развития.
Для того чтобы подтянуть или усилить определенные разделы науки,
создаются новые организации. У недостаточно «хорошо устроенпых»
исследователей нередко возникает стремление подвести свои научные
исследования под крышу нового института, чтобы обосноваться в более
просторной и обеспеченной «экологической нише». В этой связи, если,
скажем, создается новый институт биоорганической химии, важно
определить не только то, что относится к биоорганической химии, но и то,
97

что к ней не относится. Это важно, наконец, для правильного
формирования научного коллектива. Можно сознательно или неосознанно
обмануть научного руководителя, что якобы собираешься заниматься
некоторой общехимической проблемой применительно к биоорганической химии
или неким биологическим объектом с помощью биоорганической химии.
А затем начать вести чисто химическую или, наоборот, чисто
биологическую работу. Но такой исследователь, естественно, оказывается вне
интересов основного коллектива, а в силу ограниченности средств, помещений,
ставок, лимитов на работы в мастерских вступает в конкурентные
взаимоотношения с коллективом, не встречая ни понимания, ни сочувствия.
Для четкой кооптации в члены научного сообщества имеет серьезное
значение хорошая классификация ученых специальностей, которая,
в свою очередь, опирается на классификацию научных дисциплин.
Классификация наук имеет значение для построения оптимальной
схемы образования, формирования достаточно полного цикла
преподаваемых дисциплин, установления правильных пропорций, необходимой
преемственности и взаимосвязей.
Возрастает значение классификации наук и для создания системы
научно-технической информации. Прежде всего важно, чтобы
исследователь мог ограничиться регулярным просмотром небольшого числа
периодических изданий. Следить за новыми публикациями по 5—10 журналам
доступно даже исследователям, активно занятым экспериментальной
работой. 20—25 журналов занимают ощутимое время, что реально под
силу лишь руководителям научных подразделений, подчиненные которых
обеспечивают основную научную продукцию. За многими десятками
журналов не может уследить ни один человек, если только он не занят
научно-технической информацией как основным делом. И если какому-то
исследователю, изучающему молекулярный механизм действия фермента,
выделенного из растений, опубликовать свои труды в журнале по
растениеводству, то его статья энзимологами будет замечена с большим
опозданием, да и то при условии, что при ее реферировании в системе
реферативных журналов она попадет на глаза кому-нибудь из
работников выпуска РЖ «Биоорганическая химия».
Проблема осмысления предметной области существует в науке
постоянно. Но ее острота особенно ощущается в периоды ломки
сложившихся парадигм или формирования и становления новых научных
дисциплин. Обсуждаются принципы* определяющие место предмета новой
науки в ряду предметов других наук, правомерность ее выделения в
качестве самостоятельной области знания и т. д. Ниже мы рассмотрим этот
вопрос на примере дискуссии по поводу бионеорганической химии.
Многообразие причин обусловливает и многообразие целей
классификации. Правильное распределение материальных ресурсов,
формирование научных учреждений имеют своей целью качественную и
действенную организацию научного процесса; создание эффективной системы
образования необходимо для хорошей подготовки к деятельности в
определенной научной области и т. д.
Сравним, к примеру, каких классификаций требуют образование и
библиотеки. Студент обучается основам наук, осваивая фундаментальные
дисциплины и образцы деятельности. Возникающие при этом
представления об объекте оказываются неотделимыми от методов его познания.
Поэтому наряду с классификацией дисциплин, задающих определенную
предметную область, важное значение для студента имеет
классификация методов, которыми нужно овладеть, чтобы успешно в этой области
работать. Именно такую классификацию применительно к системе
образования строит А. А. Ляпунов1. Сами принципы классификации имеют
здесь важное мировоззренческое значение.
1 Ляпунов А. А. Система образования и систематизация наук.— «Вопросы
философии», 1968, № 3.
98

В библиотечных указателях может оказаться очень нужной
классификация только по методам — для специалиста, который пришел в
лабораторию осваивать определенные методы исследования.
Соответственно создание хороших библиотечных указателей требует ясного
выделения принципов классификации, во-первых, чтобы специалист мог
получить любую информацию, относящуюся к его области знания,
а во-вторых, чтобы это не достигалось за счет многократного
дублирования информации. Максимально подробное и четкое описание предметных
областей и их соотношения имеет решающее значение. Но здесь
неизбежно и введение искусственных оснований (скажем, алфавита),
поскольку очень велико количество необходимых разбиений.
Подчеркнем, что начальная фундаментальная классификация
должна предусматривать более детальное разделение при специализации и
еще более детальное, но вытекающее из предыдущих — для библиотек.
Именно принципы фундаментальной классификации естественных наук
являются предметом изучения в настоящей статье.
Рассмотрим, что дает классификации наук история. Анализ
классификаций Платона, Аристотеля, Ф. Бэкона, д'Аламбера и некоторых
других показывает, что до конца XIX в. систематизируется не наука и не
научное знание, а формы духовной культуры. Например, Бэкон дает
классификацию наук лишь постольку, поскольку у него наука
(опирающаяся на принцип ипдукции, хотя это и не проводится в его схеме
достаточно последовательно) отождествляется с человеческим знанием в
противоположность догмам и заблуждениям. Тому же принципу,
усиленному атеистической тенденцией, следуют энциклопедисты. Только в
начале XIX в. наука начинает осознаваться как самостоятельное явление:
Сен-Симон выдвигает идею создания социальной науки, которая должна
не просто зафиксировать, а обосновать принципы создания нового
общества (до него гуманитарные знания по большей части относились к
искусствам) . Возникает воинствующая философия науки — позитивизм.
Пишется история индуктивных наук — У. Уэвелль издает свою
трехтомную историю, он же, по-видимому, вводит понятие «ученый» в его
современном значении.
Не случайно примерно в это же время появляются объектные
классификации в работах И. Бентама, П. Ампера, О. Конта. Классификации
по субъективным признакам, таким, как разум, воля и чувственное
восприятие у Платона, память, воображение, рассудок у Бэкона,—относятся
именно к духовной культуре и демонстрируют этапы осознания
отдельных ее областей. К науке как таковой они применимы лишь в
отдельных деталях. Это можно сказать как о системах Платона (в
интерпретации Ксенократа) й Аристотеля, так и о системах Ф. Бэкона,
Дж. Локка и др.
Насколько неочевидно было выделение собственно науки еще в
начале XIX в., хорошо видно йа системе А. Ампера, который включает в
число наук практическую мораль, педагогику, политику — области, в
которых громадное аоачевгие имеет фактор личности, то, что мы называем
искусством.
Итак, говорить ö классификации наук до начала XIX в. не имеет
смысла; первые действительные классификации наук были объектными,
но только в работах Ф. Энгельса этот принцип нашел философское
обоснование. «Классификация наук, из которых каждая анализирует
отдельную форму движения или ряд связанных между собой и
переходящих друг в друга форм движения, является вместе с тем
классификацией, расположением, согласно внутренне присущей им
последовательности, самих этих форм движения, и в этом именно и заключается ее
значение» 2.
2 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 564—565.
»

Отметим по поводу высказывания Энгельса два момента: во-первых,
представленная в нашем знании иерархия форм движения материи,
уровней ее организации дает нам в руки объективное основание
классификации научных дисциплин. Во-вторых, речь идет не только о том,
что каждая наука анализирует отдельную форму движения, но и о том,
что существуют науки, исследующие ряд связанных между собой и
переходящих друг в друга форм движения. Очевидно, этот тип наук требует
для своей классификации иного принципа, дополнительного к первому,
но опирающегося на другое основание. В чем заключается этот принцип,
мы попробуем ответить ниже. Предварительно же уточним, что мы будем
понимать под наукой (имея в виду только комплекс естественных наук).
Для наших целей необходимо указать, что наука — это не просто
сумма знаний, но и специфическая сфера человеческой деятельности,
функцией которой является система объективных теоретических знаний
о действительности3. Поскольку наука — сфера деятельности, она
неизбежно несет на себе печать человеческой субъективности. А для субъекта
объективная реальность «существует лишь постольку, поскольку
существует он сам»4... (Констатация этого момента принципиально отличает
диалектический материализм от более ранних форм материалистической
философии, где объект рассматривается наивно-реалистически, где
упускается из виду «субъективность человеческой деятельности» 5).
К. Маркс писал: «Главный недостаток всего предшествующего
материализма... заключается в том, что предмет, действительность, чувственность
берется только в форме объекта, или в форме созерцания, а не как
человеческая чувственная деятельность, практика, не субъективно»6.
Об этом же писал и В. И. Ленин: «Процесс... познания и действия
превращает абстрактные понятия в законченную объективность» \
Понимание науки как деятельности позволяет нам поставить вопрос
о возможности классификации ее по некоторым моментам деятельности,
в частности по цели, методам и результатам.
Анализ цели заставляет нас отделить фундаментальные науки от
прикладных. Цель прикладной науки — знание способов воздействия на
объект. То, что для чистой науки является важнейшим, но не прямым
результатом — методы работы с объектом,—для прикладных дисциплин
становится определяющим. Причем потребность в этом знании в случае
прикладной дисциплины напрямую задается общественными
потребностями. Цель в данном случае оказывается первичным признаком,
а объект и его свойства — вторичным. То, что объединение по объекту
фундаментальных и прикладных дисциплин приводит к неверному
представлению об их соотношении, можно показать на примере
сопоставления геологии и горного дела. Объект у них один — земная кора (мы
абстрагируемся здесь от разногласий по поводу предмета геологии).
На этом основании в существующих классификациях горное дело
рассматривается как прикладная геология8. Отражает ли это их
действительное соотношение? Думается, что нет. Целью горного дела как
научной дисциплины является изучение процессов, происходящих в горных
породах под влиянием человеческой деятельности, создание горной
техники, машин и механизмов, приборов, обеспечивающих работу горняков.
«Предметом горной науки считаются процессы разработки полезных
ископаемых в их развитии и взаимосвязи с сопутствующими им природны-
3 См. например, «Философский энциклопедический словарь». М., 1983, с. 403.
4 О й з е р м а п Т. И. Проблемы историко-философской науки. М., 1982, с. 204.
5 Там же, с. 197.
6 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 1.
7 Л е н н н В. И. Поли. собр. соч., т. 29, с. 177.
8 См., например, Кедров Б. М. Классификация современных наук—
«Философская энциклопедия», т. 3. М.,1964, с. 581—583. Эту же структуру воспроизводит
В. С. Леднев в кн. «Содержание общего среднего образования: проблемы структуры».
М., 1980, с. 119—128.
Ю0

ми явлениями, т. е. с условиями фактического осуществления этих
процессов» 9. Но в этом случае горное дело — в большей степени
прикладная механика, чем прикладная геология. Отсюда следует вывод, что если
и возможны параллельные ряды фундаментальных и прикладных наук
(что в общем случае неочевидно), то соотноситься они должны не по
объекту.
Теперь о средствах. К средствам науки отпосятся методы познания и
их материальное обеспечение. Деление наук на основе учета методов
предлагает А. Г. Араратян10. В его классификации это позволяет
разделить математику и естественные науки, а также отделить физику и
химию от других естественных наук. Последнее деление основывается
на том, что физика и химия не содержат «идиографического» уровня,
на котором изучается «разнообразие специфических групп объектов
природы» и. Применительно к циклу химических и биологических наук это,
в свою очередь, означает, что химия вовсе не содержит данных
наблюдения, а лишь экспериментальный материал, тогда как биология
содержит и то и другое. Такое понимание подразумевает, что наблюдение г;
эксперимент достаточно резко отделены друг от друга, однако это но
соответствует действительности. Во-первых, наблюдение, по крайней
мере до появления современных ЭВМ, всегда было неотъемлемой частью
эксперимента; во-вторых, наблюдение в биологии в том виде, как это
было еще в XVII в., сейчас не играет определяющей роли.
Соответственно, в-третьих, исходя из резкого разделения наблюдения и эксперимента,
придется саму биологию представить в виде двух частей. Таким образом,
классификация по методам в предложенном варианте не получается.
А более частные методы не могут лежать в основе классификации из-за
своей разнохарактерности, хотя они и должны быть представлены
на производных уровнях.
Наконец, возможна ли классификация наук по результатам? Если в
качестве результата в определенной научной области рассматривать
только те знания, которые соответствуют целям данной науки, то
классификации по целям будет достаточно. Но к результатам научной
деятельности относятся также методы исследования, приборы, умение
и др. Именно разнородность делает возможность классификации наук по
результатам весьма сомнительной.
Итак, мы возвращаемся к объекту как основанию классификации
естественных наук, уточнив свою позицию в отношении других
принципов классификации.
Рассмотрим ряд уровней организации материи. Начнем с
элементарных частиц, которыми занимается физика элементарных частиц; затем
следуют сформированные из протонов и нейтронов ядра, которыми
занимается ядерная физика; далее — атомы, которыми занимается атомная
физика. Следующим уровнем организации являются молекулы, и здесь
мы вступаем в сферу химии. Когда-то в прошлом, когда выяснилось, что
атомы углерода в сочетании с другими органогенами — кислородом,
водородом, азотом, серой и фосфором — могут образовывать особенно
многообразные и сложные структуры, а химия металлов и остальных
неметаллов ограничивалась в осповном окислами, гидридами, солями,
кислотами и гидроокисями, произошло естественное для того времени
выделение органической химии. Для нее существенно то, что, именно
изучая живую природу, соединения углерода, исследователи встретились
9 Мельпиков Н. В. Горная паука (задачи в связи с развитием
промышленности) . М., 1964, с. 7.
10 См. Араратян А. Г. Три методологических раздела биологии.—
«Биологический журнал Армении», 1970, т. 23, № 4, е г о ж е. Биология в системе
естественных наук.— «Биологический журнал Армении», 1975, т. 28, № 3.
11 Там же, с. 112.
101

с полифункциональными структурами, способными выступать в качестве
элементов для структур следующего уровня сложности — биологических
полимеров. Важно, что в этой цепочке структур речь идет о
формировании из объектов предыдущего уровня сложности уникальных структур
последующего уровня. Есть и другой путь усложнения — соединение
однотипных элементов в макроскопические системы, где также
появляются новые качества, связанные с действием статистических законов.
Так, из нейтронов могут формироваться нейтронные звезды, из атомов
или простых молекул — газы, жидкости, кристаллы. Из би- и
полифункциональных органических и неорганических молекул могут
формироваться полимерные цепи, свойственные обычным полимерным материалам,
а также некоторым природным полимерам типа целлюлозы. Однако
переход к следующему по сложности уровню требует наличия специальных,
уникально построенных элементов. Например, переход к живой материи
связан в первую очередь именно с белками, нуклеиновыми кислотами,
некоторыми специальными, нерегулярно построенными полисахаридами.
Таким образом, движение по уровням организации материи в
пределах выбранной нами предметной области разделилось на два
параллельные ряда объектов, выделенные по способу организации изучаемых
структур: уникальному и макроскопическому. Вместо традиционной в
нашей литературе цепочки, когда за атомами следуют молекулы, потом
молекулярные системы, потом тела органические и неорганические
и т. д., предлагается иная структура. Так, следующий за атомным
уровень составляют одноатомные газы (предмет молекулярно-кинетической
теории) и простые молекулы (предмет химии). Первые образованы
макроскопическим способом, вторые — уникальным. Следующий уровень,
выстраиваемый на основе простых молекул, составляют
макроскопические образования — газы, жидкости и кристаллы (предмет физики
твердого тела) и уникальные образования — сложные многофункциональные
молекулы (предмет химии). Необходимость четкого разделения двух
областей химии, связанная с тем, что ее объектом оказались два уровня
организации материи, мы обсудим ниже в связи с анализом
соотношения неорганической и органической химии. Новый уровень —
макроскопически полученные из сложных молекул гомо- и сополимеры (предмет
химии высокомолекулярных соединений), а также полимеры с
уникальной структурой (предмет биоорганической химии и молекулярной
биологии).
При таком подходе в классификацию естественно вписывается
переход к органическим телам как уникальным образованиям и
неорганическим телам, построенным по макроскопическому принципу. Ведь в
существующей классификации переход от молекул в одном случае к
земным массам, а в другом — к биологическим системам выглядит весьма
странно.
Следует подчеркнуть, что> говоря об уровнях организации, мы не
должны отвлекаться полностью от формы движения материи,
рассматриваемой применительно к данной конкретной задаче. Вопрос о траектории
брошенного яблока является предметом не биологии, а механики, так
как мы здесь не касаемся яблока как биологического объекта.
Аналогично этому поведение скопления молекул в виде газа, жидкости или
твердого тела рассматривается физикой, хотя те же молекулы являются
предметом химии. В данном случае не рассматривается химическое
прекращение, т. е. речь не идет о химической форме движения материи.
Химия начинается там, где внутренняя структура молекулы и ее
превращения в другие более простые или более сложные структуры
становятся неотъемлемой частью рассмотрения.
Итак, авторы попытались провести детализацию основного принципа
классификации, предложенного Ф. Энгельсом, с учетом и в соответствии
с сильно разросшимся объемом знаний. Часть высказанных соображений
102

была приведена в статье одного из нас, посвященной обсуждению
предмета .молекулярной биологии 12.
Данная классификация, как уже отмечалось, в некоторых аспектах
существенно расходится с традиционно сложившейся. Рассмотрим
наиболее важные отличия.
Два следующих за атомным уровня изучаются как физикой, так и
химией, но принцип рассмотрения ими объектов различен,
соответственно и их объекты на одних и тех же уровнях организации материи
выглядят по-разному.
В настоящей классификации не нашло отражения традиционное
деление химии на органическую и неорганическую. Выделение
органической химии вначале было связано с тем, что она изучала объекты,
полученные из живой природы. Этот аспект сегодня воспринят с одной
стороны биохимией, с другой — биоорганической химией. Сама же
органическая химия стала вскоре развиваться как химия соединений
углерода. Для выделения химии соединепий углерода в самостоятельную науку
были свои основания. Именно углерод был, как казалось, способен
образовывать большие молекулы с линейным или разветвленным остовом в
отличие от неорганических молекул, изучавшихся на первых этапах
становления неорганической химии. Центральная роль органической
химии достаточно сложно устроенных молекул отразилась и в том, что
когда стали исследоваться сложные молекулы, содержащие наряду с
углеродом и другими органогенами еще и некоторые другие металлы и
неметаллы, то эту область назвали элементоорганической химией.
Наоборот, когда начала активно развиваться такая ветвь
неорганической химии, как химия комплексных соединений (в том числе с
органическими лигандами), в основе которых лежит координация лигандов
вокруг центрального иона, то этот принцип построения молекул был
монополизирован неорганиками.
Можно легко найти примеры соединений, одинаково устроенных,
содержащих совершенно одинаковое число ионов, но изучаемых либо
органиками, либо неорганиками из-за того, что в одном случае организующим
началом является углерод, а в другом — металл. Получается, что
идентичные по типам связей молекулы принадлежат предметам разных наук.
Приходится констатировать, что в теоретическом плане разделение
химии на неорганическую и органическую, безусловно, оправданное
различием представлений об объекте еще в начале нашего века, на нынешнем
уровне развития науки оказывается несостоятельным. Исчез тот принцип
разделения объектов, который дал начало этим наукам.
По-видимому, остовом химии должна служить единая химия,
рассматривающая общие принципы построения молекул и их превращений,
некая общая химия. Эта химия должна была бы рассматривать, с одной
стороны, микроскопические системы — строение молекул, элементарные
акты химических превращений; а с другой — макроскопические
объекты, т. е. содержать учение о строении и состоянии газов, жидкостей,
твердых тел в связи с их химической природой, учение о химическом
процессе в макроскопической системе, т. е. химическую кинетику и
термодинамику.
Более рациональным было бы в перспективе разделение химии на
химию простых структур (простых молекул, радикалов, взаимодействия
между радикалами) и химию полифункциональных структур. В первой
химии рассматривали бы вместе метан, этан, галогенуглероды и
соответствующие производные серы, азота, фосфора и др. Во второй —
рассматривались бы особенности построения и поведения сложных химических
12 Кнорре Д. Г. Молекулярная биология в системе естественных
наук.—«Мотодологические проблемы научного познания». Новосибирск, 1977, с. 315—327.
103

структур, вытекающие из свойств остова и входящих в них радикалов^
из общих законов взаимодействия между ними, безотносительно к тому,
содержится ли в них углерод или нет.
Теперь мы обращаемся ко второму следствию, зафиксированному
нами по поводу высказывания Ф. Энгельса,— классификации по
отдельным уровням недостаточно. В предложенной структуре не нашли места
такие науки, как генетика, теория эволюции и биохимия. Поскольку эти
науки, безусловно, представляют собой самостоятельные дисциплины,
необходимо выявить принципы, лежащие в основе формирования их
предметных областей.
Как, например, понимается эволюция? Она начинается со случайного
события на уровне ДНК, события молекулярного, приводящего к замене
одной пары основания, делеции или вставки в ген. Однако само по себе
это событие ничего не дает, так как смысл его проявляется только на
уровне тех последствий для клетки или организма в целом, к которым
мутация приводит. Иными словами, происходя на молекулярном уровне,
мутация проявляет себя на уровне клетки или живого организма в
целом. Однако даже если в результате мутации появится новый, полезный
для организма признак, это еще не приведет к появлению нового
подвида. Признак должен выйти в популяцию, прижиться в ней, дать
организмам с этим признаком селекционное преимущество. Таким образом,
эволюционные события, начинаясь на молекулярном уровне, реализуются
на уровне популяции.
То же касается вопросов размножения с передачей признаков из
поколения в поколение, которыми и занимается генетика. То же касается
обмена веществ, которым занимается биохимия. Поэтому целесообразно
выделить группу наук, которым соответствует не один, а несколько
уровней организации материи, но которые посвящены изучению явления,
фундаментального для совокупности этих уровней организации.
В некоторой мере это относится и к химии, и к физике. Так, важным
для химии является химическое превращение, и в этом отношении
учение о химическом процессе, традиционно разделенное на химическую
кинетику и химическую термодинамику,— наука такого типа. Общие ее
положения мало зависят от уровня и способа организации материи, хотя,
конечно, каждый из них накладывает определенную специфику на
характеристики химического процесса, особенно на химическую кинетику,
задачи которой сильно различаются, например, для жидкой фазы и
твердого тела. Фундаментальные явления физики — электромагнитные
явления и механическое движение и, естественно, механика и
электромагнитная теория — фундаментальные науки. Итак, наряду с
классификацией наук по отдельным уровням организации материи должна
строиться классификация по фундаментальным явлениям.
Рассмотрим теперь два более конкретных вопроса: 1) о
правомерности выделения бионеорганической химии и 2) об аналитической химии.
Бионеорганическая химия является таким разделом молекулярной
биологии, который имеет дело с функциональными элементами живой
природы, содержащими наряду с биополимерами традиционные
неорганические элементы. Выше уже говорилось о неправомерности деления с
точки зрения общих принципов классификации наук химии на
органическую и неорганическую. С этих позиций неправомерен и термин
«бионеорганическая химия». Однако можно привести и более важные
аргументы.
Лидер советской бионеорганической химии академик К. Б. Яцимир-
ский писал: «Такие элементы, как, скажем, железо, способны
организовывать окружающие их молекулы в сложные упорядоченные структуры;
в частности, они способны строго определенным образом ориентировать
в пространстве молекулы белков, в результате чего те оказываются в
состоянии функционировать в составе живых клеток. Так что можно без
104

преувеличения сказать, что комплексообразующие элементы — это
организаторы жизни» 13.
Дело обстоит как раз наоборот. Сложные белковые структуры среди
огромного набора присущих им свойств могут организовывать и работу
ионов металлов для своих функций. Можно возразить, что без этих
металлов белки со многими своими функциями не справились бы. Резонно.
Так же, как человек не справился бы со многими задачами, не
используя силу пара, падающей воды, затем электрической и даже атомной
энергии. Но все-таки человек организовал работу пара, создав паровую
машину, организовал работу электрических сил, создав генераторы
электроэнергии и т. п., а не наоборот.
Именно белки организуют работу металлов и их комплексов, а не
металлы — работу белков. Так, гем — сложное, содержащее железо
органическое соединение в сочетании с белком, образующим цптохром
Обработает как переносчик электронов, в сочетании с другим белком —
глобином обратимо присоединяет молекулу дикислорода. Гемоглобин
является переносчиком дикислорода в высших организмах. А тот же гем
в соединении с еще одним белковым компонентом образует фермент ка-
талазу, катализирующую разложение диоксида водорода на дикислород
и воду. Заметим, что все перечисленные функции свойственны ионам
железа и белок лишь способствует преимущественному проявлению
одной из них. Таким образом, новый принцип в данном случае
отсутствует. Следовательно, никакой бионеорганической химии вне
биоорганической не может существовать. Природа и экспериментаторы для решения
своих проблем, связанных с созданием функционально активных белков,
при их исследовании, при воздействиях на биополимеры в одних случаях
используют органические молекулы, в других — неорганические ионы и
их комплексы.
Традиционно выделяется аналитическая химия. Может ли она стоять
в одном ряду с названными дисциплинами? Исходя из общих
соображений, имея в виду ее прикладной характер, можно утверждать, что нет.
Это дисциплина, вооружающая исследователя навыками и принципами
аналитической работы. Аналитическая химия целиком и полностью
базируется на законах физической химии, на конкретных свойствах веществ.
Заметим, что такого выделения в отдельную науку в других случаях
не произошло. Так, существует синтетическая химия как серия
приемов — кристаллизация, проведение реакции под давлением, перегонка
и т. п. С ней знакомятся на практикумах по органике и неорганике,
хотя очевидно, целесообразно было бы иметь единый практикум по
синтетическим методам получения и очистки вещества. В биологии на
уровне клеток и тканей важнейшим методом является микроскопия —
световая и электронная. Однако микроскоп изучают в практикумах по общей
биологии и особенно цитологии, не выделяя работу с микроскопом в
самостоятельную дисциплину. Во всяком случае, аналитическая химия —
это не фундаментальная, а прикладная естественнонаучная дисциплина.
Здесь должны действовать совершенно иные принципы классификации,
определенные реальной потребностью, целью, о чем мы говорили,
разделяя прикладные и фундаментальные науки.
В заключение хотелось бы отметить следующее: обсуждение принципов
классификации наук на материале химии и биологии заставляет нас
обратить особое внимание па следствия, определяемые пониманием науки
как сферы человеческой деятельности. Оказалось необходимым дополнить
принцип классификации по формам движения принципом классификации
по фундаментальным с точки зрения естествознания явлениям (без чего
невозможно выделение таких дисциплин, как эволюционное учение,
генетика и биохимия). Выяснилось, что разделение химии на органическую
*3 «Химия и жизнь», 1973, № 10, с. 10,
105

п неорганическую, имеющее свое историческое происхождение, на
современном уровне развития науки теряет смысл. Крохме того, обнаружилось,
что объекты одного уровня сложности могут быть предметом изучения
разных научных дисциплин, если объекты, принадлежащие к этому
уровню, по-разному организованы (в нашем случае это относится к
объективному основанию разграничения физики и химии).
Анализ этих фактов приводит к выводу, что естественная
классификация наук строится на основании того видения объективной
реальности, которое реконструируется в рамках предмета науки на
определенном уровне ее развития. Принципы рассмотрения изучаемого объекта
не могут не входить тем или иным образом в основание классификации.
Разумеется, это ни в коей мере не ставит под сомнение положение об
объективных основаниях классификации наук. Речь идет лишь об
уточнении способов реализации этого положения.

ПРОБЛЕМЫ ЭСТЕТИЧЕСКОЙ МЫСЛИ: ТЕОРИЯ,
ИСТОРИЯ, СОВРЕМЕННОСТЬ
Эстетическое и художественное
(К вопросу о границах искусства)
А. Л. КАЗИН (Ленинград)
*" «Цель художества есть идеал, а не
нравоучение»,
А. С. Пушкин.
I. «Тьма низких истин»
Где проходят границы искусства? Где оно начинается и где
кончается? Каков критерий, позволяющий отнести тот или иной «артефакт»
к миру искусств или такого критерия не существует?
Эти «детские» вопросы не так просты, как может показаться на
первый взгляд. Ответ на них предполагает за собой не только развитую
эстетическую теорию, но и определенное миропонимание. Почти сто лет
назад Л. Н. Толстой писал: «Мы окружены произведениями,
считающимися художественными... Кругом тысячи романов, тысячи драм, тысячи
картин, тысячи музыкальных пьес, весь мир загроможден
произведениями, претендующими быть произведениями искусства», ибо
появляются они теперь не по несколько в каждом искусстве за время одного
поколения, а «каждый год в каждой столице... является сотни тысяч
произведений так называемого искусства по всем его отраслям» £.
В наше время положение еще более усложнилось. Нынешние
средства массовой коммуникации мгновенно разносят по свету произведения,
считающиеся художественными. На полную мощность работают радио,
кино, ТВ, магнитофоны и видеоприставки. Но дело даже не в этом.
Миллионы людей в разных странах искренне убеждены, что вся эта
«информация», размножаемая средствами массовой коммуникации,
в сущности, и есть искусство. Реклама «новый художественный фильм»
одинаково относится и к садистскому боевику, и к новому фильму
Ф. Феллини. Под маркой «художественной литературы» на равных
правах существуют и чтиво вроде «Челюстей» и романы У. Голдинга или
X. Кортасара...
Такое положение требует серьезного осмысления, прежде всего
мировоззренческого. В современном неспокойном мире вопрос о том, что
такое искусство, приобретает жизненное значение. Человечество стоит
перед лицом серьезных испытаний — интеллектуальных, нравственных,
эстетических... Медицине уже доступна пересадка сердца, на домашних
экранах мы наблюдаем виды других планет, великолепно изданные
энциклопедии знакомят нас с мифами всех народов мира. Грядущая элек-
* Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. в 90 томах, т. 30, М., 1951, с. 142, 214—215.
107

троника и биотехнология грозят подвергнуть преобразованию
глубочайшие основы человеческого «самобытия» в природе и обществе, вплоть до
взаимослияния живого организма и робота. Такое обилие возможностей
при отсутствии ценностных ориентиров чревато жизненным и
культурным релятивизмом. Допустимо ли в подобной обстановке безоговорочно
причислять к искусству столь различные вещи, как, например,
«Маленькую ночную серенаду» Моцарта и какой-нибудь рок-шлягер только на
том основании, что и то и другое исполняется с помощью музыкальных
инструментов?
Конечно, склонность к «уравнению в правах» высокого и низкого,
духовного и бездуховного в искусстве возникла не вчера. Однако нас
интересует сегодпяшнпй день, наша современность« Художественное
совершенство не предрешается ныне общепринятым каноном, нормой, как
то часто было в предшествующие века, но рождается в открытом
поэтическом поиске, в свободном общении музыканта или кинематографиста
с миром и с самим собой. Не следует забывать, что оборотной стороной
этого процесса оказывается нередко наблюдаемое сейчас в искусстве
стремление к архаике, к мифу, а альтернативной (в условиях
буржуазного Запада) — массовая культура, для которой характерна искусная
обработка склонностей и страстей городской «одинокой толпы». Но нас
сейчас интересует более узкая проблема: как совместить с указанными
изменениями социокультурной почвы современного искусства
классическое представление о нем как о деятельности, проявляющей красоту,
или по меньшей мере имеющей к ней касательство? Или с этими
наивными представлениями следует расстаться — и чем скорее, тем лучше?
Согласно модернистскому (и тем более постмодернистскому) подходу,
предмет оказывается произведением художества, коль скоро он
функционирует в его роли. Поп-арт, как известно, воздвиг на пьедестал калошу,
автомашину, старый или новый велосипед. Образ искусства (как в
массовом, так и в элитарном его варианте) был окончательно обращен в
функцию — в функцию чего угодно... При этом, правда, не обошлось без
трудностей. Не говоря уже о пустующих салонах авангардистской
живописи или скульптуры (зрители, естественно, предпочитают созерцанию
подобных «артефактов» другие, более сильнодействующие «хеппенинги»),
оказалось, в сущности, неясным, как воспринимать такое искусство?
Мы опять-таки имеем в виду не отвлеченпые споры, а самый простой
вопрос: что считать (и, соответственно, исполнять, выставлять, издавать)
созданием художества? Находились, конечно, мыслители, которые прямо
заявляли, что искусство не имеет сущности и, следовательно, о нем не
надо говорить то, что не может быть сказано языком эмпирического
описания2. Тут все ясно: «на вкус и на цвет товарищей нет». Но все же
ограничиться этим даже для нынешнего буржуазного мышления
оказалось невозможным. Изобретались (а частью и вспоминались) другие
теории, где сохранялась хотя бы видимость какой-то объективности,
общности. К числу последних относится так называемый «открытый концепт»
М. Венца, согласно которому вопрос: является ли роман искусством? —
нефактуальпый вопрос, а «решение расширить концепт» 3. Проще
говоря, это означает, что приписать качество художественности можно чему
угодно: важны не свойства романа, а точка зрения читателя (зрителя,
слушателя, теоретика), который видит в данном тексте нечто
художественное. Попыткой расширить это по сути солипсистское понимание до
социологического масштаба предстает система так называемого «артми-
ра» американского профессора Д. Дикки, сосредоточившегося на
«механизме присвоения статуса» художественности путем исполнения «чего-то»
2 См. Wittgenstein L. Philosophical Investigations. Oxford, 1957, p. 37.
я Подробный анализ этой концепции см.: Гущина В. А. Модернизм и
аналитическая эстетика.— «Вопросы философии», 1983, № 3, с. 63.
108

в концертном зале, экспонирования «чего-то» на выставке и т. п.*.
Логичным,— хотя, если з думаться, чудовищным,— выводом из всего
этого служит утверждение, что критерием искусства и является сам
факт присутствия на выставке или показа на экране того или другого
опуса. Дальше по этой дороге идти некуда.
Но оставим подобные крайности. Обратимся к нашим делам, к
социалистической художественной культуре. Не секрет, что и у нас порой
появляются стихи, спектакли, картины, созданные под знаком модернизма,
как, впрочем, имеют место и проявления массовой культуры. «Сегодня
во всех странах мира, в том числе и в социалистических странах,
массовая культура становится реальной действительностью...»,—справедливо
замечает В. П. Шестаков 5. За всем этим стоит серьезная идеологическая,
нравственно-эстетическая проблема, при обсуждении которой следует
называть вещи своими именами.
Для осмысления поднятых вопросов очень полезны данные
конкретной социологии. Первое, что здесь бросается в глаза,— это
чрезвычайная пестрота вкусов, служащих в наши дни основанием для
художественных оценок. Так, например, автор работы «Кино как элемент досуга»
А. Я. Куклин пишет: «Собрапный пами громадный объем
индивидуальных опросных материалов содержит в качестве полюбившихся фильмов
произведения как подлинно художественные, так и безусловно
низкопробные. В одном сознании могут уживаться, например, фильмы
«Председатель» и «Черные очки», «Баллада о солдате» и «Любишь — не
любишь», «Гамлет» и «Дочь Стратиона», «Калина красная» и «Гита и
Зита». Достойна внимания редкая устойчивость этой «аномалии» вкуса,
не всегда исчезающей даже на острие высокого образовательного ранга
личности» 6.
Другой специалист в области социологии кино, И. С. Левшина,
пытаясь разобраться, какие картины пользуются сейчас наибольшей
популярностью, отмечает следующие признаки «неизбежного» успеха:
традиционная фабула с завязкой, кульминацией, развязкой, занимательная
действенная интрига; «закрытый» (законченный и однозначный)
финал—лучше счастливый, небудничный тип главного героя; популярные
актерские имена; удаленность действия и места действия от каждоднев-
ности или, напротив, погруженность в быт на уровне «случая из
жизни»; жанровая интонация ярко драматическая; привычная каноническая
форма кинематографической выразительности» 7.
Таким образом, практические функции художества в нынешнем
массовом обороте отнюдь не всегда совпадают с теми, какие мы привыкли
связывать со словом «искусство» в его устоявшемся родовом
употреблении. Что общего у классической просветительской функции искусства с
«богатством от каждодневности», о котором шла речь выше? И что
общего у гедонистической роли художества (имеется в виду его способность
доставлять человеку высокое эстетическое наслаждение) с «привычной
канонической формой выразительности»?
Поставив все эти вопросы в порядок дня, социология искусства и
отвечает на них вполне определенно. Так, например, в работах
Н. А. Хренова на материале социологии театра и кино дана
впечатляющая картина отношений между искусством и развлечением в условиях
современного большого города, когда на фоне плохой организации его
эмоциональной жизни (т. е. несовершенства сферы досуга) «функция
4 См. там ж е, с. 65.
5 Шестаков В. П. Искусство тривиализации: некоторые теоретические
проблемы «массовой культуры».— «Вопросы философии», 1982, № 10, с. 116.
6 Куклин А. Я. Кино как элемент досуга.— В кн.: «Методологические
проблемы современного искусствознания», вып. II, Л., 1978, с. 146.
7 Л е в ш и н а И. С. Функционирование киноискусства в молодежной
аудитории,— В кн.: «Социальные функции искусства и его видов». М., 1980, с. 181,
109

развлечения целиком и полиостью переходит к искусству, приводя к
определенным смещениям в его развитии» \ Социологическим
продолжением (и вместе с тем методологическим пределом) этих разысканий служат
работы уже цитированной нами И. С. Левшиной. Отказываясь при
изучении социального бытования художества от эстетико-искусствоведческих
позиций (т. е. от позиций, полагающих целью функционирования
искусства объективацию заложенных в его природе возможностей), она
неуклонно строит социологическую модель художественной жизни,
«складывающуюся из функций, проявляющихся в реальной (курсив мой.— А. К.)
социальной практике» ö.
Как говорится, вольному воля. У социолога может (и должна) быть
своя профессиональная точка зрения на художественный процесс. Но
как отнестись к подобным «нехудожественным» функциям искусствоведу
и эстетику? Металлической скульптурой возможно при желании забивать
гвозди, но значит ли это, что одной из функций скульптуры наряду с
прочими является забивание гвоздей? Полезно и нужно наряду с
собственными проявлениями художества изучать его дополнительные
обязанности, навязанные ему теми или иными условиями его
существования, но вряд ли стоит ставить их на одну доску. Ведь никому не
приходит в голову сравнивать сущностную функцию головы, состоящую в
том, чтобы думать, с той ролью, какую играет голова, например, при
ношении шляпы.
2. Сущность и существование искусства
Нам представляется, что вопрос о сущности и существовании
(функционировании) художества невозможно решить простым различением
его постоянных, вневременных и подвижных, исторически изменчивых
определений. Более того, поставленный вопрос не решить и сложением
этих определений, ибо проблема не столько в том, как меняются
функции искусства во времени (это нетрудно установить), сколько в том,
почему «первоклеточка» его (художественный образ) допускает столь
широкое культурное применение — настолько широкое, что исконные,
казалось бы, его свойства оборачиваются подчас своей
противоположностью: просвещение — бегством от истины, воспитание — порчей душ,
общение — одиночеством?
В этом пункте наших рассуждений позволим себе процитировать
абзац из работы Д. М. Угриновича «Религия как предмет
социологического исследования»: «Религия, как и всякое сложное социальное явление,
выполняет в обществе не одну какую-либо, а несколько взаимосвязанных
функций. Можно, по-видимому, говорить о системе социальных функций,
выполняемых религией. Однако в этой системе функций следует четко
различать главную функцию, свойственную религии, и функции
вспомогательные, неглавные. Главную функцию религии (как и всякого
другого социального явления) можно выделить из вспомогательных функций
на основании двух основных критериев. Во-первых, эта функция
должна быть всеобщей, т. е. присутствовать всюду и везде, где есть религия;
во-вторых, она должна быть специфической для религии, т. е. присущей
только ей, должна отделять религию от иных социальных явлений,
выступать в качестве ее видового различия» 10. Приведенные
формулировки содержат верный социологический ключ для понимания постоянства
таких сложных феноменов, как религия или искусство, на фоне их
изменчивого социокультурного бытования.
8 Хренов Н. А. О художественных и нехудожественных искусствах.— В кп.:
«Социальные функции искусства и его видов». М., 1980, с. 133.
9 Л е в ш и н а И. С. Функционирование киноискусства в молодежной аудитории,
с. 172.
10 Угринович Д. М. Религия как предмет социологического исследования.-^
В кн.: «Очерки методологии познания социальных явлений». М., 1970, с. 145.
НО

Все дело, на наш взгляд, в том, что искусство определяется своей
собственной единой сущностью, имеющей в культуре собственную
главную функцию, но только сущность эта (и соответственно главная
функция) такова, что в различных социально-исторических средах она
способна порождать целый веер более мелких функциональных воздействий,
причем не только не похожих друг на друга, но нередко даже
враждебных. Странно было бы думать, что просветительская функция
кинематографа в известных случаях осуществляется как отвлечение от фактов
жизни в страну грез (вспомним хотя бы Голливуд). Однако совсем не
странно полагать, что какая-то иная, более фундаментальная функция
кино в одном случае реализуется через познание, а в другом — как
отказ от него. То же самое и с другими функциями искусства. В каждом
случае за ними встает нечто более глубокое, определяющее их собой, но
не определимое только ими — и в то же время поразительно подвижное,
зависящее от воли художника, его эпохи, его народа. Что это?
Известна притча о каменщиках. Одного спросили, что он делает, он
сказал: «Везу тачку с камнями». Спросили другого, тот ответил: «Строю
Шартрский собор!» Сущность такого сложного и подвижного явления,
как художество, не может быть окостенелой, навсегда равной самой
себе. Вместе с тем искусство вовсе не лишено сущности, что бы по
этому поводу ни говорили позитивисты. Если в соответствии с
вышесказанным, за художественный образ признать целое, данное в своей части,
«образ мира, в слове явлений», то его истоком оказывается не что иное,
как универсальность родовой человеческой деятельности, способность
людей «производить по мере любого вида, поэтому... также и по законам
красоты» и. В искусстве человек относится к вещам (оценивает их) с
точки зрения своей природы, но природа человека как раз и выявляется
в его возможности воспроизводить сущность всякой вещи, во всяком
предмете видеть соответствующую ему (а не только себе) меру. В
формуле «2X2 = 4» самой по себе нет ничего прекрасного, однако она
выражает черты порядка (законообразности) мира, который служит основой
и познавательного, и нравственного, и эстетического к нему отношения.
Переведя это общее положение на язык эстетики, скажем, что истоком
художественного образа является красота — «жизнь, какой она должна
быть по нашим понятиям» (Н. Г. Чернышевский). Соответственно
сущностью искусства будет видение мира при свете красоты, а главной его
функцией — функция эстетическая.
Сразу же подчеркнем, что предложенная формулировка ничего
общего не имеет с каким-либо эстетством, с отжившими концепциями
«башни из слоновой кости» и т. п. Когда А. С. Пушкин называл поэта сыном
гармонии, единого прекрасного жрецом, разве он «искусство для
искусства» имел в виду? Находились, правда, люди в прошлом веке, которые
так понимали Пушкина, однако теперь подобный взгляд на творчество
великого национального поэта выглядит не более чем недоразумением.
Мысль о прекрасном как о центральной (целеполагающей) категории
искусства указывает именно на духовную основу художества, его
внутреннюю (а не внешнюю) связь с нравственным и правдивым. «Любой
язык знает несчетное множество случаев, когда «эстетическая»
семантика красоты и «этическая» семантика добра незаметно переходят друг в
друга, подменяют друг друга, даже меняются местами (как в русской
фразе «он прекрасный человек, но нехорош собой», где «прекрасный»
звучит «очень хороший», а «нехорош» значит «некрасив») 12. Сущность
предмета, познаваемая наукой в ее понятии (законе), в художестве
предстает в ее существовании, во взаимопроникновении чувственного
(реального) и умопостигаемого (идеального), которое в итоге и рождает кра-
11 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 42, с. 94.
12 Аверинцев С С. Поэтика ранневизантийской литературы. М., 1977. с. 32.
111

соту. Эстетическая суть художественного образа никак не отрицает,
а, наоборот, предполагает его идейные, познавательные,
формообразующие и прочие стороны.
Эстетическое качество литературного или музыкального произведения
вообще не лежит где-то в другом измерении, чем его идейность и
содержательность, наоборот, оно складывается из этих последних, является
их выражением и итогом. В противном случае картина, фильм или
роман перестали бы быть самими собой, перейдя в какой-либо иной план
культуры (публицистический, научный, развлекательный и др.), и
потеряли бы тем самым возможность непосредственно «лепить» духовный
облик человека — прерогативу художества.
Вторгаясь в сферу соотношения искусства и красоты, мы сознаем, что
входим, так сказать, в святая святых теоретической эстетики, в ту ее
проблемную область, которая (не говоря уже о вековой традиции) была
в нашей науке лет 15—20 назад предметом острых споров об
«эстетическом», «прекрасном», их связи с «художественным», и т. д.13. Делаем
мы это сознательно, так как полагаем, что для этого снова пришло
время. Если в середине 50-х гг. нужно было выявить неповторимую
специфику искусства по сравнению с другими формами общественного
сознания, то теперь, на наш взгляд, следует ясно дать себе отчет в том, что
только благодаря отношению к определенным ценностям (нравственно-
эстетического порядка) искусство остается самим собой. Если раньше
приходилось подчеркивать ценность искусства, то сейчас возникла
настоятельная потребность думать об искусстве и ценностях, делающих его
таковым по существу, а пе только по форме. Другими словами, при
категориальном осмыслении искусства понятия «структуры художественной
деятельности» или «структуры художественного текста» должны быть
обогащены представлением о его содержательном идеале, сохраняющем
коренную (и целевую) связь художества с самой субстанцией
эстетического (а значит, и нравственного, и правдивого) отношения людей к
бытию. В противном случае мы получим «художественную деятельность»
без искусства или «художественный текст» без красоты.
Разумеется, эстетическое не сводится к прекрасному14, и
художественное не сводится к эстетическому (включая в круг своих интересов и
нейтральные, и отрицательные в эстетическом отношении предметы). Но
главное тут неизменно: центром, «точкой притяжения» эстетического
является именно прекрасное как его родовая почва, а подлинное
искусство стремится к красоте как к своему пределу. Если красота вообще есть
предметно явленный идеал, то применительно к искусству таким
идеалом как раз и выступает свободное воспроизведение действительности
согласно ее имманентным законам, осваиваемым и творчески
завершаемым человеком в ходе истории. Творчество — это не обязательно
неслыханная новация, новизна ради новизны. В более глубоком смысле
творчество — это умение прислушаться к бытию, к главному в нем, это
исходное художественное утверждение смысла жизни, а не искажение ее в
духе модернистского своенравия субъективности. Можно даже сказать,
что искусство есть жизненная стихия (эмпирия) прекрасного, стихия,
в одних социокультурных условиях достигающая своего идеала, а в
других (как, например, в декадентских культурах) противоречащая ему15.
13 См. Тасалов В. Десять лет проблемы «эстетического».— В кн.: «Вопросы
эстетики», выи. 9, М., 1971.
14 Не приходится возражать, что «безобразное», «уродливое» и т. п. относятся
к числу эстетических категорий, хотя и не принадлежат к кругу эстетических
ценностей. С чем приходится спорить, так это с теоретическим безразличием к их
противоположности. Все дело в том, что эстетика как мировоззренческая наука приз на:
на не только изучать прекрасное и безобразное, но и по мере своих сил помогать
первому и бороться со вторым. *
15 Подробнее см. Казин А. Л. Художественный образ и реальность (Опыт
гстотико-искусствоведческого исследования). Л., 1985.
112

Мысль об эстетическом отношении человека к действительности как
основе искусства не нова в советской науке. Она возникла в ней рано,
еще в начале 20-х гг.— например, в полемике вокруг эстетического
«сепаратизма» ОПОЯЗа. Правда, в толковании В. Шкловского эта функция
оказывалась не столько эстетической, сколько эстетской16. В 1956 г.
вышла в свет известная книга А. И. Бурова «Эстетическая сущность
искусства», нашедшего, на наш взгляд, очень точные слова для
определения его видового назначения: «Искусство по своей функции есть
борьба за прекрасного, полноценного, гармонически развитого человека и его
подлинно человеческие отношения в соответствии с
конкретно-историческим эстетическим идеалом» 17. Во второй половине 50-х—начале 60-х гг.
идея специфической, собственной функции искусства — и именно
эстетической — вошла в учебники и вузовские программы как нечто само
собой разумеющееся. «...Нравственное и идейно-политическое воспитание,
как важнейшие функции искусства, неотделимы от воспитания
эстетического, в частности от воспитания высокохудожественных вкусов» i8,—
говорится, например, в учебнике «Марксистско-ленинская эстетика»,
изданном в 1966 г. В начале 1970-х гг. В. П. Шестаков всю систему
эстетических категорий предложил построить как иерархию модальностей
исходной категории гармонии 19, а в одной из последних своих книг
определил искусство как «одну из форм духовно-практического освоения
действительности, творчества человека по законам красоты» 20.
К сожалению, наряду с этими содержательными положениями в
нашей науке в 60—70-х гг. получили распространение и сугубо
структурные воззрения на суть и назначение искусства. Структурализм (взятый,
разумеется, как миропонимание, в своем логически чистом пределе)
склоняется к отождествлению строения и сущности, вопроса «Что это
такое?» с вопросом «Как это устроено?» Отсюда получается, что статус
художественности может быть установлен («присвоен») путем научного
анализа материального и смыслового устройства его носителя. Между
тем художественность есть ценностное качество объекта, который
обладает, разумеется, определенным материально-смысловым «механизмом»,
но для установления критериев (степени) его художественности даже
самое скрупулезное изучение этого механизма годится не больше, чем
апатомическое вскрытие головного мозга человека для констатации
наличия в нем «кирпичиков» духовности.
Правда, «чистый» структурный подход к искусству встречается в
нашей литературе не так уж часто. Чаще приходится сталкиваться с
эклектическими взглядами на художественное творчество, когда его
сущностные признаки смешиваются с формальными, а родовые его функции
посредством невинного союза «и» уравниваются с любыми другими.
Особенно это характерно для социологов-эмпириков, которых, так сказать,
по долгу службы интересует не столько сущность, сколько
существование искусства, не столько то, что оно есть, сколько то, как, где и для
кого оно есть. Впрочем, и в рамках философского исследования
художества говорят порой о его коммуникативной функции «отдельно» от
воспитательной или пишут, к примеру, о познавательном горизонте того
или иного произведения без учета того, какова нравственная цена
такого познания, и т. п.
16 См. Шкловский В. О теории прозы. Л., 1929, с. 226.
17 Буров А. И. Эстетическая сущность искусства. М., 1950, с. 280.
18 «Марксистско-ленинская эстетика» (Под ред. Овсянникова М. Ф. и др.). М.,
1966, с. 84.
19 Шестаков В. П. Гармония как эстетическая категория. М., 1973.
20 Ш е с т а к о в В. П. Эстетические категории. Опыт систематического и
исторического исследования. М., 1983, с. 259. Общий обзор дискуссий по проблеме
«Искусство и красота» в советской науке дан Ю. Н. Перовым и В. В. С е л и в а н о-
вымв «Лекциях по истории эстетики», вын. 4. Л., 1980.
Вопросы философии, Л". 2
113

Подобные рассуждения появляются на страницах трудов об
искусстве тогда, когда нравственно-эстетические его качества (т. е. его
отношение к красоте и к добру) явно или неявно толкуются как служебные,
«функциональные», в одном ряду с прочими его смысловыми
«сторонами» и «гранями». Резонно возражая против любых односторонних
трактовок художественной деятельности, последовательно изучая ее
коммуникативные, семиотические и т. д. свойства, некоторые наши эстетики
подчас забывают, что художественный образ не сводится к их сумме
(системе, образному тождеству и пр>), а предшествует им, является их
носителем.
Суть дела как раз в том и состоит, что положительные нравственно-
эстетические ценности имманентны художественному творчеству,
безобразное (безнравственное) искусство — это такая же бессмыслица, как
деревянное железо. Вспомним в данном случае Чернышевского, который
понимал прекрасное как «все, в чем проявляется наш идеал, цель и
предмет наших желаний и нашей любви» 2l.
Конечно, при обсуждении взаимосвязи эстетического и
художественного требуется исторический взгляд на вещи. Потому мы и начали эту
статью с примет распада, переживаемого в наше время буржуазной
художественной культурой. При этом она лишь доводит до абсурда
действительное свойство красоты — быть там, где хочет. Прекрасен может
быть добрый человек, но красив бывает и злодей. Красив ручеек,
который, «виясь, бежит зеленым лугом», но по-своему красивы и пожар,
и ледяное безмолвие Арктики. Очень красивы марширующие войска, но
только куда они маршируют? М. Ромм, как известно, смонтировал свой
«Обыкновенный фашизм» во многом из материала немецкой
кинохроники — получилась картина с принципиально новым эстетическим (и
нравственным, и политическим) смыслом. Кто-то, возможно, способен
усмотреть красоту и в войне, и в жестокости, и в грубом сексе — всему этому
дает много примеров современный шоу-бизнес.
Однако из всего этого еще не следует, что в вопросе о сущности
красоты и искусства прав позитивизм с его «веселой относительностью»
структурных сопоставлений, с его внешне утонченным, а по сути плоским
функционализмом. Разумеется, в XX в. возросла роль человека
(отдельного субъекта, с одной стороны, и масс городской публики —с другой) в
построении эстетического идеала культуры, но этим еще вовсе не
отвергается объективность этого идеала не только перед лицом сегодняшней
моды, но и для общечеловеческой истории (в «большом времени», как
сказал бы M. М. Бахтин). Без сомнения, в настоящее время
значительно снизились роль канона, правила в творениях художества, но этим еще
не уничтожена мысль о наличии недосягаемых образцов творчества,
дошедших до нас сквозь время, подобно «Слову о полку Игореве» или
«Троице» Андрея Рублева. Таинственная вещь — красота, говорил
Ф. М. Достоевский. Тем выше ответственность художника,
выступающего от ее имени в наше трудное время.
Таково уж свойство красоты, что она, особенно в условиях
собственнической цивилизации, способна обернуться практически чем угодно.
Там, где функциональная пригодность культуры достигается внешним
сцеплением буржуазно-разделенных вещных сил, там искусство (как и
наука и нравственность) теряет свою относительную самостоятельность
и получает самостоятельность абсолютную. А с такого искусства
«взятки гладки», оно, в сущности, не отвечает ни за что22.
Но в том-то и отличие эстетической функции искусства от эстетской,
21 Чернышевский Н. Г. Полы. собр. соч. в 15-ти томах, т. 2. М., 1949, с. 146.
22 Потому-то Л. Н. Толстой и призывал «откинуть» путающее все понятие
красоты (См. Толстой Л. Н. Поли. собр. соч., т. 30, с. 62). Для него новоевропейское
учение о красоте как целесообразности без цели было синонимом чистого
искусства, отделенного от нравственного долга перед людьми в интересах богатых классов,
114

а красоты от красивости, что во втором случае прекрасное берется (то ли
самим художником, то ли целой культурой, то ли отдельным зрителем,
читателем, слушателем) как бы само по себе, в качестве отвлеченного
начала, независимо от идейных достоинств своего предмета-носителя.
Поэтому оно — прекрасное — в своей эстетской ипостаси всегда чуть-чуть
неподлинно, так сказать, «с душком», рассчитано скорее на гурманов,
чем на обычных людей. С другой стороны, в своем массовом варианте
(кич) красота требует именно того, чтобы «сделали красиво»:
«Королева Шантеклера» или «Мой ласковый и нежный зверь» — вот столпы и
утверждение этой красивости. Уметь отличить красоту от красивости,
зерно от плевел — тоже искусство, и, может быть, даже великое
искусство, доступное не всем людям, как и не всем культурам.
Разумеется, потребление искусства как «угощения» остается по
сути своей утилитарно-эгоистическим присвоенпем, независимо от того,
происходит ли оно в форме развлекательного аттракциона или в форме
утонченно-профессионального смакования того, «как это сделано».
3. Некоторые философские выводы
Таким образом, взаимосвязь художественного и эстетического — это
диалектическое единство, вытекающее из универсального характера
творчески-преобразовательной деятельности общественного человека.
Если предметом искусства является действительность (всякая, в том
числе и жалкая и ужасная), то в содержание его она входит
посредством прекрасного, благодаря встрече с ним. «Нравственность есть
Правда»,— сказал В. М. Шукшин, выразив на общепонятном языке ту мысль,
что моральные, эстетические и философские (именно философские,
а не физические или политэкономические) истины гораздо ближе друг
к другу, чем это представляется с точки зрения
абстрактно-аналитической. Художественное и эстетическое (точно так же, как и правдивое и
доброе) — это конкретно-исторические формы совокупной культурной
практики людей, воплощающие человеческую духовность в ее
неотрывности от природы, материи и вместе с тем в ее идеальном — разумном,
самосознательном — превосходстве над ней23.
На основании всего сказанного эстетическое следует квалифицировать
как ценностно-определенное духовное отношение людей к материальной
стороне жизни — как природной, так и социальной и художественной.
Другими словами, через эстетическое отношение человека к миру
выявляются те качества людей и вещей, которые в соответствии с
предметным (пластическим) идеалом какой-либо эпохи (страны, класса или
отдельной личности) осознаются как ценность (или, напротив,
антиценность). Однако все дело в том, что идеалы прекрасного, присущие той
или иной культуре, или личности, не есть в последнем счете нечто
сугубо относительное, исторически случайное, характеризующее только дан-
оправдывающих таким образом свои якобы художественные забавы. По существу,
Толстой был совершенно прав: искусство для искусства — лишь часть по-своему
последовательной буржуазной философии человека как «потребителя вселенной»,
состоящей из различных «блюд» — телесных и духовных (эстетических, религиозных,
кулинарных и др.)» которые надо по возможности быстрее и приятнее попробовать,
разумеется, с соблюдением всех естественных прав человека.
23 В этом пункте наших рассуждений скажем несколько слов о культуроведче-
ском подходе к искусству. Ныне это быстро развивающаяся отрасль гуманитарного
знания, как бы вбирающая в себя традиционные этические, эстетические, науковед-
ческие и другие исследования — под знаком их отношения к целостной «модели» той
или иной культуры (эпохи, стиля и т. д.). Все это замечательно, однако не следует
упускать из вида, что отношение искусства или науки к культуре — это еще не
отношение их к действительности. Обсуждение того, как решался тот или иной
вопрос Античностью или Возрождением, не освобождает нас от необходимости
решать иго самим, по существу.
5* 115

ную культуру (личность) и больше ничего. За всей пестротой и много-
ликостью эстетических оценок в древности и в Новое время, в России
и в Китае и т. д. стоит их всеобщая основа, заключающаяся, как мы
говорили, в универсальности деятельности, способной в каждом предмете
найти подходящую ему меру, т. е. продолжающей субстанциональное
развитие природы на уровне социальной формы движения. А это
значит, что человеческая мера красоты в конечном счете есть завершение
и снятие гармонии самой природы, получившее исторически
относительное выражение, подобно тому, как человеческая мера истины есть
относительное приближение к объективному порядку вещей той же природы
(«субъективный образ объективного мира»). Только так, очевидно,
можно объяснить то неоспоримое обстоятельство, что «нашим понятиям о
совершенстве алмаз ближе, чем червь»24. Прекрасное — это единстве
объективного и субъективного, но на основе объективного,
представленного в данном случае чувственными качествами явлений
действительности и искусства, в которых наиболее полно запечатлелось их
созидательное богатство — богатство, как бы свободное от непосредственной
утилитарности, «напоминающее нам о жизни, какой она должна быть».
Недаром К. Маркс писал о благородных металлах, что «...их эстетические
свойства делают их естественным материалом роскоши, украшений,
блеска, праздничного употребления, словом, положительной формой
излишка и богатства» ".
Подводя итог, скажем, что эстетическое и художественное — явления
однопорядковые, отличающиеся друг от друга по степени, а не по
сущности. Художественный образ — это образ, стремящийся к прекрасному
и в идеале достигающий его, а не просто «артефакт», имеющий свою
эстетическую сторону или даже вовсе безразличный к ней. В таком
смысле искусство как бы собирает, стягивает к себе
нравственно-эстетический потенциал действительности, неравномерно распределенный
между ее вещами и событиями. Коль скоро эстетика не учитывает этого
(т. е. начинает изучать «просто» текст, «просто» художественную
выразительность, «просто» структуру произведения как таковую и т. п.),
то она становится теорией художественной культуры, психологией
искусства, теорией «вторичных моделирующих систем», или «коммуниколо-
гией» 2в, — чем угодно, только не философской наукой об отношении
искусства к действительности с точки зрения определенного идеала.
Тогда получается, что данный «артефакт» по своему устройству,
функционированию, типу деятельности осуществления относится, казалось бы,
к искусству, в то время, как на самом деле он далек от последнего, как
Лесков от Боборыкина или Серов от Дюшана.
Как раз благодаря этому обстоятельству невозможно дать чисто
структурной или функциональной дефиниции искусства. Невозможно не
только потому, что структурно-функциональное мышление плохо
справляется с высшими задачами разума, а потому, что содержательное
противоречие здесь входит в существо самого определяемого предмета.
Говоря словами известного пушкиниста, в произведениях искусства «много
страшного, но мир его не страшен, а светел, потому что в этом мире есть
абсолютные ценности, и страшное не довлеет себе, а соотнесено с
идеалом, живое присутствие которого мы ощущаем» 27.
Таким образом, искусство — это не просто художественная
выразительность, а художественная выразительность, взятая с положительным
24 Гулы га А. В. Принципы прекрасного.— «Философские пауки», 1983, № 3,
с. 43.
25 МарксК. пЭнгельсФ. Соч., т. 13, с. 136.
26 См. Копы л ов а Р. Д. Искусствознание или коммуникология? — В кп.:
«Методологические проблемы современного искусствознания», вып. 3. Л., 1980.
27 Непомнящий В. Поэзия и судьба. М., 1983, с. 129,
116

нравственно-эстетическим знаком28. В музыке, литературе, театре,
кинематографе идет борьба между красотой и хаосом, между жизненной и
поэтической правдой и ее искажениями. В этом плане искусство можно
определить как борьбу за эстетические ценности29. Об этом, а не о
какой-нибудь пустой зауми говорит философия, находя в красоте «один
из ликов подлинной жизни, как и добро, как и истина. В основе своей
они едины, и этой основой является... жизнь «истинная» или жизнь,
«какой она должна быть». Что, в самом деле, может быть печальнее
искусства, отвергнувшего прекрасное,—разве что наука, забывшая об
истине, или нравственность, равнодушная к добру? Партия на своем
XXVII съезде призвала поднять на новую высоту значение
непреходящих нравственно-эстетических идеалов. Участие в этом нелегком деле —
гражданский долг художников, эстетиков, искусствоведов, любящих свою
Родину и заботящихся о духовном здоровье ее народа.
Наконец, в плане социокультурной динамики можно утверждать, что
искусство упорно сопротивляется попыткам, особенно усилившимся в
XX веке, «пристегнуть» его к машине буржуазной цивилизации, сделать
из него ее прагматический придаток. Конечно, в наши дни на Западе в
функции (в границах) искусства может выступить что угодно
(«открытый концепт» и т. п.), но сама-то эта функция требует не «чего
угодно», а правдивого, гармоничного, жизнеутверждающего — тех совершепств,
которыми всегда жило классическое художество и которые по сей день
остаются его содержательными критериями.
28 Недавно на философском факультете Ленинградского университета была
защищена диссертация, автор которой убедительно обосновал мысль о том, что «и в
специфике предмета отражения, и в специфике отношения художника к этому
предмету, и в специфике функционирования необходимым условием возникновения
художественного качества является слияние двух сфер ценностного сознания —
нравственной и эстетической» (см. Брандт Г. А. Единство нравственного и эстетического
в искусстве. Автореф. дис. на сонск. учен, степени канд. фнлос. наук. Л., 1984, с. 15).
29 В принципе так же обстоит дело и в культуре вообще. Теоретикам,
настаивающим на сугубо ценностном понимании культуры (культура как сфера
воплощенных ценностей), не следует забывать противоречивого, внутренне
напряженного ее характера. «Две культуры в каждой национальной культуре буржуазного
общества» (см. Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 24, с. 120), неоднородность
современной культурной жизни в целом суть свидетельства различия между искомым
идеалом культуры и ее наличным историческим бытием.

ПРОБЛЕМЫ НАУЧНОГО АТЕИЗМА
Психологические аспекты
религиозного удвоения мира
А. И. РОЗОВ (Минск)
Религия, будучи сложным
общественно-историческим институтом, изучается
рядом наук, каждая из которых решает
свои специфические задачи. Философия
раскрывает социальные и
гносеологические основы религии, ее
мировоззренческую роль в жизни общества и ее место
среди других форм идеологической
надстройки. Исторические и этнографические
науки призваны выявить происхождение
и развитие различных видов
религиозных верований, их связь с традициями и
особенностями быта конкретных
народностей, смысл религиозных движений в
те или иные эпохи. В социологических
исследованиях выясняется, в частности,
распространенность того или иного
вероисповедания среди различных слоев
населения, количественный и качественный
состав верующих, причины их
уменьшения или увеличения.
Психология — так нам
представляется — должна, опираясь на выявленные
ею закономерности, истолковать широкий
спектр фактов, характеризующих
религиозные переживания, а также типичные
особенности поведения верующих п их
отношение к подлинной и мнимой
(воображаемой) реальности. В настоящей
статье сделана попытка использовать
отдельные психологические закономерности
для интерпретации некоторых явлений
религиозного удвоения мира, которые не
получили удовлетворительного
объяснения со стороны других наук. Однако во
избежание недоразумений считаем
целесообразным в самом начале подчеркнуть,
что здесь предлагается один из
возможных путей объяснения конкретных
феноменов и что стремление к
использованию психологических закономерностей в
тех случаях, где их приложение
представляется уместным, отнюдь не
свидетельствует о гиперболизации одного-
единственного подхода, подобно тому,
как было бы несправедливо обвинить
врача в игнорировании эндогенных
факторов заболевания на том основании, что
он старается по возможности полнее
выяснить все экзогенные условия.
В результате глубокого философского
анализа классики марксизма-ленинизма
[I] * вскрыли социальные корни религии
и показали, как в антагонистическом
обществе господствующие классы
используют ее в целях примирения
эксплуатируемых с их подневольным положением,
тем самым противодействуя
революционным выступлениям масс. Рассматривая
познание как диалектически
противоречивый процесс, в ходе которого
возможен отход от действительности и
абсолютизации отдельных ее сторон, В. И.
Ленин подчеркнул родство
гносеологических корней религии и философского
идеализма, в равной мере играющих
реакционную роль, поскольку они
усыпляют трудящихся и отвлекают их от
насущных задач борьбы за свои права.
В новейших разработках, в которых
сделаны попытки конкретизировать
марксистские положения о происхождении
религии, подчеркиваются такие
существенные для ее возникновения факторы,
как зависимость «людей от условий их
жизни» [15; 7], невозможность подчинить
своему контролю силы природы [17; 2],
«вмешательство враждебных,
непредусмотренных сил» [5; 35],
«ограниченность связей человека с
действительностью» и «ограниченность трудовых
навыков» [5; 63, 7], «неразвитость
практики», низкий уровень производительных
сил [15; 22], [7; 54] и производственных
отношении, суживающих «творческие
возможности в предотвращении чуждых
природных и общественных влияний»
[6; 95]. Эти и подобные факторы создают
огромные трудности в жизни людей и
вынуждают их искать возможные пути
спасения. Как показывает исторический
опыт, в подобных случаях очень часто
«человек преодолевает их (трудности) в
воображении, строя иллюзии о
собственном положении» [6; 104].
Постулируемая связь между
объективными трудностями, испытываемыми от-
1 Литература дается в конце статьи
(первая цифра -— порядковый номер,
вторая — номер страницы),
118

дельными людьми, а также ооществом в
целом, и иллюзорным способом их
«преодоления», которая многим авторам
(главным образом философам)
представляется сама собой разумеющейся, отнюдь не
является очевидной; признание
необходимости такой связи предполагает
выяснение ряда вопросов, которые, по нашему
мнению, и составляют основную
психологическую проблематику религии.
Прежде всего, что научает человека
пользоваться суррогатом (иллюзиями)
для удовлетворения реальных
потребностей? Что вообще наводит на
возможность прибегать к такому способу
«решать» жизненные задачи? Из самого
факта невыносимости условий
существования в посюстороннем мире вовсе не
вытекает неизбежность создания
потустороннего мира, населенного
сверхъестественными существами. Как
правильно указывает М. А. Попова, «религия не
является ни единственной, ни самой
эффективной формой стабилизации
психики. Любимое дело, искусство, природа,
общение с близкими по духу людьми
способны оказать не менее сильное и
благотворное воздействие на личность»
[9; 204]. И, значит, предлагаемые
объяснения оставляют без ответа вопрос,
следующим образом сформулированный
М. А. Поповой: «Почему... стремления,
желания, поиски приобретают
мистифицированную форму? Почему (человек)
пытается разрешить реальные
жизненные проблемы в сфере ирреального?» [9;
131].
Далее, почему иллюзорный мир, не
поддающийся практической проверке, не
просто вызывает у некоторых людей
полное доверие, но и пользуется особым
уважением и почетом? Именно с ним и
связано представление об изначальной
святости, которой уже, в свою очередь, могут
быть наделены «земные» объекты.
Почти все человеческие потребности
могут побудить людей искать помощи у
сверхъестественных сил. Наряду с
высшими потребностями, на которые особый
акцент делают богословы (стремление
подняться над будничным, стремление к
гармонии, красоте, справедливости,
духовному совершенству и нравственной
чистоте, к бессмертию), большинство
верующих первостепенное значение
придают чисто материальным, естественным
потребностям. Действительно,
существенное содержание молитв составляют
просьбы о земных благах [36; 77], в том
числе о сохранении и возвращении
здоровья, о приобретении предметов и
физических качеств [32; 256], об удаче на
охоте [32; 348] и в биржевых делах [26;
468], о своевременном дожде [28; 299],
о безопасности самих молящихся и их
близких; верующие просят бога быть
защитником в малознакомом мире [26; 286],
[22; 272], [33; 65] и телохранителем
воина [37; 107], предотвратить стихийные
бедствия [28; 299] и оградить от
житейских неприятностей [3; 52], обеспечить
будущее. Надежда на высшие силы
возрастает в особо затруднительных и
«кризисных» ситуациях; на это обратили
внимание еще древние атеисты, усмотревшие
в страхе и беспомощности человека перед
лицом грозных сил природы основные
источники веры в сверхъестественное.
Иллюзорные же надежды на помощь
со стороны сверхъестественного
опровергаются на протяжении многих поколений,
и, начиная с появления научных знаний,
эмпирическое разоблачение
несостоятельности упования на «высшие существа»
подкрепляется чисто рациональными
соображениями. Казалось бы, бесплодное
ожидание вмешательства
сверхъестественных сил должно поколебать желание
обращаться к ним за «помощью». Однако
факты говорят о другом; в одном
социологическом исследовании, в частности,
было выявлено, что жизненные
трудности, испытываемые людьми, живущими
в условиях социализма, способствовали
разрушению веры в бога только у 10%,
никак не повлияли на веру у 16% той же
популяции, а у остальных 74%
содействовали укреплению и оживлению веры
[см. 7; 89-90].
Как объяснить столь удивительные
факты? Некоторые зарубежные
психологи видят пользу от обращения к религии
не в исполнении просьб, а в
возникновении положительных психологических
состояний. Так, Джемс подчеркивает, что
«общение» с «высшими существами»
создает состояние умиротворения и
вызывает чувство защищенности [26; 51, 285—
286], а Дюркгейм указывает, что
религиозный человек действует увереннее и
чувствует себя более сильным в борьбе с
реальными трудностями [22; 272, 401—
402]. Касаясь этого эффекта религии,
В. Р. Букин пишет: «Принося человеку
забвение (разрядка наша.— А.Р.),
религиозные переживания... действуют
успокаивающе и приносят облегчение.
Личность получает от них недостающие
ей наслаждения» [6; 111]. Забвение
действительно является условием
облегчения от тягостных переживаний, однако
когда речь идет о жизненно важных
материальных потребностях, которые в силу
своей природы не допускают забвения,
то «отказ» в их удовлетворении едва ли
может вызвать наслаждение.
Следовательно, в приведенных объяснениях
парадоксального феномена веры имеется
существенный пробел.
Наконец, что же дает основание
возлагать надежды на неведомый, незримый
мир и рассчитывать на
доброжелательность, благосклонность и справедливость
со стороны сверхъестественного,
которое, как утверждают многие авторы,
первоначально предстает перед человеком в
виде грозных, коварных и неумолимых
сил природы? Почему человек ищет
помощи, утешения и защиты вне сферы
своего повседневного опыта? Ведь
несомненно, что выход за пределы
привычного и знакомого, а также столкновения
с обстоятельствами, к которым человек
не подготовлен, сопряжены с опасностя-
119

ми, а неизвестное едва ли может
внушить чувство защищенности и комфорта;
оно скорее должно вызывать
неуверенность, тревогу, беспокойство и страх,
причем, чем ниже культура людей, тем
интенсивнее должны проявляться такие
эмоции.
Можно думать, что наиболее
убедительными ответами на рассмотренные
вопросы будут не построения ad hoc (т. е.
соображения и догадки, выдвинутые
специально для данного случая), а
положения, основанные на установленных в
экспериментальных исследованиях
психологических закономерностях,
управляющих обширным кругом
разнообразных явлений. Здесь и будет
предпринята попытка выяснить, в какой степени
обнаруженные ранее психологические
закономерности могут пролить свет на
некоторые все еще загадочные проблемы
религии и какую дополнительную
информацию в этом отношении можно
почерпнуть из новых психологических данных.
В результате изучения продуктивной
умственной деятельности были выявлены
две взаимосвязанные внутренние
закономерности, в силу которых имеет место
обесценивание и повышенная оценка тех
или иных психических реалий (знаний,
способов выполнения задания и т. д.).
Взаимозависимость этих
закономерностей, обозначенных соответственно
терминами «анаксиоматизация» и
«гипераксиоматизация» (от греческих корня «ак-
сио» — ценю, признаю, а также
приставок — «ан» — отрицание и «гипер» —
«сверх»), выражается не только в том,
что повышенная оценка одних реалий
(скажем, вариантов решений) приводит
к обесцениванию других (это
подразумевается чисто логически и, в сущности,
тривиально), но и в том, что
обесценивание имеет своим следствием
повышенную оценку. Данная концепция
«смещения оценок», предложенная
первоначально для истолкования большого массива
фактов из области творчества [12, гл. V],
позволила в дальнейшем также
объяснить и другие явления — переживание
комического [13] и музыкальный эффект
[14]. Возможность приложения
указанной концепции к разнородным сферам
дает, кажется, основание применить ее
для заполнения и других теоретических
пробелов, в частности для интерпретации
некоторых аспектов религиозного
переживания. Одпако такое расширение
круга объектов, охватываемых
психологической концепцией, как уже отмечено в
начале статьи, отнюдь не претендует на
решение тех существенных проблем
религии, которые выходят за пределы
компетенции психологии.
В первую очередь постараемся
ответить на сформулированный выше вопрос
об обстоятельствах, подводящих
человека к возможности иллюзорного решения
жизненных задач. Вопрос этот можно
конкретизировать следующим образом:
есть ли в естественном жизненном цикле
человека нечто аналогичное тому
психическому состоянию, которое, по мнению
ряда исследователей, способствует
обращению к религии и заключается в
стремлении избавиться от мирской суеты и
повседневных забот [29; 7], забыться и
стряхнуть с себя бремя всевозможных
хлопот и тревог [26; 211, 275]? Поскольку
речь здесь идет не о полном отрыве от
реальности, а только о частичном отходе
с созданием компенсаторного мира,
ответ возможен только один: такое
стремление реализуется в состоянии сна,
в некотором смысле временно
«отключающего» человека от внешнего мира.
Сопоставление религии с состоянием сна
целесообразно, по-видимому, начать с
обозрения основных психологических
особенностей последнего и рассмотрения
того, как в них проявляются указанные
закономерности анаксиоматнзации и ги-
пераксиоматизацин 2.
Хотя отсутствует еще единая концепция
сна и многие вопросы пока остаются
нерешенными, в новейшей литературе
можно выделить ряд положений, не
вызывающих сомнения и имеющих прямое
отношение к рассматриваемой здесь
проблематике.
Высказанный в двадцатые годы
русским исследователем Н. Я. Пэрна взгляд
на сон как активную форму жизни со
своими специфическими задачами [11;
14—15] в настоящее время почти
общепризнан. Подчеркивая биологическую
функцию сна [10; 33], призванного
решать «внутренние» проблемы [11; 18],
[25; 5], авторы, как правило,
разграничивают две связанные, но принципиально
неодинаковые основные формы
жизнедеятельности организма, разнящиеся
в первую очередь отношением к
внешней реальности: бодрствующий организм
постоянно взаимодействует с
«многообразным окружением» [25; 5], между тем
как «активное целенаправленное
взаимодействие с внешней средой во время сна
значительно, если не полностью,
редуцируется» [10; 112], в связи с чем
наступают общая неподвижность, снижение
мышечного тонуса [27; 24], [10; 167] и так
называемое адаптационное
нереагирование [10; 96]. Даже при «быстром сне»
(фазе, которая в отличие от
«медленного» сна считается более близкой к
бодрствованию) действует «активная блокада
восприятия» [10; 109]. Таким образом,
«погружение» в сон представляет собой
не простое «отключение», а переход в
особое психофизиологическое состояние,
при котором обесценивается
значительная часть информации о внешнем мире;
речь идет не только об информации,
которую субъект мог бы получить во вре-
2 Мы опираемся на данные советских
и зарубежных исследователей,
изложенные в коллективной монографии [10],
авторами которой являются А. М. Вейн,
В. Л. Голубев, Л. П. Латаш, В. С. Ротен-
берг, А. Бургиньон, К. Холл, В. Крогер,
В. Нордби, Ш. Фишер, а также на другие
современные источники [25], [27], [34].
120

мя сна извне, но п о той, которую он
ранее усвоил в бодрствующем состоянии.
Действительно, любые психические
содержания (сновидения), какими
нелогичными они бы ни были и как бы они ни
противоречили хорошо известным
фактам и друг другу, для спящего
выступают не как странные и невероятные,
а, напротив, главным образом как
понятные и правдивые. Все, видимое во сне,
представляется происходящим в
действительности: иллюзорные психические
образования получают своеобразную
повышенную оценку, благодаря которой
они предстают в качестве реальных
объектов. Следовательно, характерное для
состояния сна игнорирование внешней
реальности и реальных (логических)
отношений сопровождается прямо
противоположным феноменом — верой в
реальность того, что отсутствует в
действительности. Благодаря указанным
особенностям состояние сна характеризуется
«совместимостью несовместимых
установок» [10; 107], что, в свою очередь,
приводит к преодолению (разумеется,
иллюзорному) любых противоречий. Во сне
также происходит разрядка первичных
мотивов (особенно сексуального
влечения) и ослабление агрессивности [10;
101]—ведь в иллюзорной реальности
легче «удовлетворить» желания и
«избавиться» от объектов, вызывающих
раздражение. Тем самым сон приносит
успокоение и умиротворение [27; 87—88, 96,
106].
Итак, находясь в состоянии сна,
человек имеет дело с особой (разумеется,
совершенно иллюзорной) реальностью, в
существовании которой он, пока спит,
убежден и которая обладает
привлекательными свойствами,
опоэтизированными в народном и литературном
творчестве. Поскольку в состоянии сна человек
практически беспомощен, в целях
безопасности требуется принятие
соответствующих мер. Прежде всего некоторые
каналы связи (слуховые) остаются
открытыми также на весь срок
«отключения» от реальности; кроме того, во время
сна через регулярные промежутки
времени имеет место «частичное
пробуждение [27; 99], проявляющееся в так
называемой фазе «быстрого сна»,
целесообразность которой исследователи
связывают с необходимостью поддерживать
периодические контакты с реальным
окружением, обеспечивающие в случае
надобности большую степень готовности к
самозащите [27; 27]. Безопасность сна
гарантируется специально
оборудованным местом для него, ограждением
спящего от нежелательных интрузий и
помех. В современных
социально-культурных условиях сон человека защищен
стабильными, изолированными и
должным образом оснащенными
помещениями. При отсутствии же таковых
приходится прибегать к естественным
укрытиям, скажем, пещерам и другим
малодоступным местам. При этом значительно
усложняются процедуры
предосторожности, поскольку треоуется предусмотреть
и предотвратить многочисленные
ситуации, неблагоприятные для сна и для
спящего. Знание же таких ситуаций и мер
по их предотвращению основывается на
длительном опыте многих поколений.
Учитывая необходимость
неукоснительного выполнения таких процедур и
тщательного соблюдения всех устоявшихся
их деталей, упущение которых грозит
серьезными последствиями, можно
предположить, что они обретали
обязательную силу ритуалов.
Уже самый факт естественного
пребывания человека в двух различных
реальностях — подлинной и иллюзорной —
сопоставим со специфической
особенностью большинства релпгпй —
удвоением мира (см. [15; 9], [5; 72], [37; 17], [9;
191]), признанием, наряду с
материальной действительностью,
сверхъестественного 3. И вполне последовательны
религии, безоговорочно отдающие
предпочтение иллюзорной реальности (например,
религии Индии), когда они подлинную
реальность объявляют иллюзией, сном,
кажимостью [39; 119], [37; 128—129], [40;
37], [36; 79]. Вместе с тем классический
буддизм, отрицающий
сверхъестественное, дает повод зарубежным
религиоведам трактовать его как «атеизм» [37;
152], [22; 42], [39; 136], [42; 37].
Во всех религиях, в том числе и
буддизме, «духовная» сущность
противопоставляется «практической» жизни (8;
62], при этом так или иначе
обесценивается внешняя реальность — различные
стороны человеческой природы и
общественного бытия. По мнению верующих,
человек должен вести борьбу не только
с «низменными» плотскими
вожделениями, ему следует также противиться
всяким естественным стремлениям к
удовлетворению «элементарных инстинктивных
желаний» [42; 118]. Йога, например,
требует от своих приверженцев «избавиться
от всех желаний, отказаться от всех
привязанностей», в том числе к родным и
близким [40; 87]. Более того, религии
придают особое значение отречению от
собственной личности, воли, чувства
человеческого достоинства, в связи с чем
высшими добродетелями признаются
послушание, смирение и покорность [39; 137],
[36; 292], [42; 61—62].
Повышенные требования в этом
отношении предъявляются к законодателям,
пророкам, высокого ранга святым: они
в одиночестве проводят длительное
время в пустыне, сохраняют целибат, умерщ-
3 Такое удвоение формулируется
различными исследователями в виде
значительного количества дихотомий, в
которых наряду с естественным и
сверхъестественным противопоставляются
обыденное и необычное [31; XV],
священное и будничное [22; 53, 593], видимое
и невидимое [28; 464], возвышенное и
низменное [37; 636], ясное и
таинственное [29; 28], знакомое и незнакомое [18;
24].
121

вляют плоть и спокойно переносят
гонения [26; 335], [18; 103], [36; 104].
Вступающие в пору зрелости (инициация)
также подвергаются жестким
испытаниям [37; 205].
Крайние формы отхода от реальности
представляют собой монашество и
аскетизм, которые практиковались и
практикуются не только в христианстве, но и
приверженцами различных религий,
возникших независимо в разных
географических регионах: Индии [36; 80], Китае
[37; 83], Персии [37; 315], Австралии [22;
230], Новом Свете [38; II, 108, III];
аскетизм проявляется нередко в
преднамеренном создании для себя тяжелых
условий, вызывающих страдания, и в
нанесении себе телесных повреждений. Эти
устремления, направленные против
естества, перекликаются с другой
экстремальной тенденцией, обозначаемой в
буддизме термином «нирвана», под которой
подразумевается переход за пределы
всех желании, когда «исчерпывается вся
воля к жизни» [36; 83], [43; 237].
Разумеется, такие крайние формы
обесценивания реальности являются
чрезвычайными случаями; подавляющее
же большинство верующих не порывает
с реальным миром и подвергает
обесцениванию лишь отдельные его стороны,
и это выражается в многочисленных
запретах, налагаемых религиями на те или
иные виды пищи [36; 27], [23; 384], [39;
107], в запретах изображать живые
существа [39; 187—188], [36; 80],
высказывать собственные суждения [39; 186],
пользоваться некоторыми словами и
производить определенные действия [37;
34], [23; 239, 386], что-либо
предпринимать в конкретные дни и так далее. Хотя
большинство таких запретов лишено
разумного основания [36; 30], при
нарушении их сам нарушитель и все сообщество
испытывают сильный страх перед
возможным бедствием [16]. Самое
парадоксальное заключается в том,, что
верующий может испытывать чувство вины и
в том случае, когда он даже не нарушал
никакого запрета; речь идет о так
называемом первородном грехе, который в
сознании верующих выступает как
особое чувство вины, не связанное с
несоблюдением религиозных требований.
Можно предположить, что если с позиции
духовного мира реальный мир
обесценивается, простое пребывание в последнем
уже должно считаться греховным. В
резком противопоставлении духовного и
реального миров мы склонны видеть также
причину стремления к так называемому
искуплению, выражающемуся в
различных формах жертвоприношения. В них
многие авторы усматривали обычные
приемы задабривания высших существ,
своеобразное угождение и подкуп
(божеству подносились особенно лакомые и
благоухающие блюда) [39; 103—104];
другие трактовали данные факты как
способ приобщения к божествам благодаря
совместному участию в жертвенном
пиршестве [22; 481], [30; 101]. Однако
некоторые конкретные формы искупления
показывают, что в результате таких
действий человек скорее поступается
чем-либо, отказывает себе в чем-то; скажем,
древние греки перед приемом пищи
несколько кусочков ее клали на очаг и
несколько капель вина роняли на пол [33;
73]. Библейские пророки, выступавшие
против жертвоприношений, отметили,
что последние не могут быть приятны
всевышнему [книги Исайи, гл I, ст. И —
14; Иеремии, гл. VI, ст. 20 и гл. XIV, ст.
12; Михеи, гл. VI, ст. 7 и Амоса, гл. V,
ст. 21—22] и что люди приносят их не
ради него, а ради себя самих [книга За-
хария, гл. VII, ст. 5—6]. Поступаясь чем-
либо, человек как бы идет на выгодный
компромисс с теми требованиями,
которые к нему предъявляет духовный мир:
он сохраняет, по существу, все реальные
блага, обесценивая лишь малую толику
из них, скажем, первые плоды урожая
[39; 164], [28; 88].
Пребывание человека в двух
реальностях приводит не только к удвоению
мира, но и раздвоению самого человека —
противопоставлению в нем физического
тела душе, которая, по мнению Дюрк-
гейма, является кардинальной идеей
религии [22; 69]. Такие две
«составляющие» человека выступают во всех
религиях далеко не равноценными — душа,
подобно иллюзорному миру, обладает в
представлении верующих большими
преимуществами перед телом и, по
выражению Э. Тайлора, мыслится как
«наиболее существенная природа» [44; 218].
В понятии о душе отчетливо
проявляется взаимодействие обоих механизмов
смещения оценок: обесценивание ее
«материальной» стороны (она невидима и
вообще может быть «бесплотной» [22;
345—346]) сочетается с утверждением
таких ее высоких достоинств, как
бессмертие, способность активизировать
неодушевленное и служить оживляющим
двигателем человека [22; 94].
Вполне естественно, что уже ранние
исследователи в поисках причины
возникновения идеи души отдаленно
затронули связь религии с состоянием сна;
так, Герберт Спенсер предположил, что
видимое во сне «порождает понятие о
двойнике» и приводит к созданию идеи
души и других религиозных идей [44;
199—208]. Исключительное внимание
«анимистов» (Г. Спенсера, Э. Тайлора,
У. С. Джевонса, В. Вундта, А. Лэнга) к
одному из аспектов иллюзорного мира,
а именно — к ложным идеям о душе,
духах, привидениях, отношению к
сновидениям, и обусловило ограниченность
понимания ими психологических
предпосылок религии, которые, как мы
стремимся здесь показать, составляют
сложный комплекс отношений человека с
реальным и иллюзорным мирами.
Возможность благодаря сну
«устранить^) внешний мир с его жестокостью и
несправедливостью служит, как мы
полагаем, естественным источником
религиозных представлений о чудесном из-
122

бавленип от житейских невзгод и
исполнении заветных желаний; скажем, ислам
сулит своим верным приверженцам
обильные земные радости в
потустороннем мире. Буддизм же, который, как и
остальные религии, не ставит вопроса о
переустройстве реальной
действительности, но который в отличие от них
отвергает даже подобные иллюзорные
радости и налагает на них строжайшие
запреты [37; 146], [39; 131], неизбежно
приходит к крайне пессимистическому
выводу: зло неустранимо и желания
человека не могут быть удовлетворены,
а значит, остается только обесценить
сами желания, отказавшись от них
полностью [37; 143-145], [39; 128—129].
Подобно спящему человеку, который
принимает сновидения за реальность,
верующий некритически — и более
того—с благоговением относится к
объектам, вводимым в иллюзорный мир.
Представлениям о таких объектах присуща
и другая специфическая особенность
иллюзорной действительности,
сопутствующей состоянию сна: пренебрежение
теми или иными реальными свойствами и
реальными отношениями, в результате
которого создаются мифические образы 4.
Как и в сновидениях, людей не
смущают в мифах вопиющие противоречия,
скажем, музы считались девственными,
хотя большинство из них имели детей
[21; 194—195]. Пренебрежение
реальностью служит основанием для создания
мифов с неправдоподобными сюжетами,
например, о многочисленных
превращениях людей (и богов) в животных,
растения и камни [36; 22, 120], хотя в
изложении и структуре мифа
прослеживается своя довольно строгая «логика».
Наряду с сюжетами, подсказанными
реальностью, в мифологии почти всех
религий есть такие, которые, как можно
предположить, навеяны состоянием сна.
Типичными в этом отношении являются
космогонические мифы, утверждающие
исходным этапом развития вселенной
никем и никогда не наблюдавшееся
небытие (или хаос), к которому иногда в
мифах присоединяется еще один
«изначальный» признак — мрак. Все это
человек переживает при «переходе» от
бодрствования ко сну, сопровождающемся
«возрастающей дезорганизацией явной
активности человека и его мышления,
4 В связи с сопоставлением
психологических особенностей сновидений и
мифов необходимо четко
дифференцировать исходный материал и продукт его
длительной переработки (со сложными
рационализированными наслоениями) с
целью введения последнего в контекст
жизненных проблем: оформление
примитивной мировоззренческой системы,
обоснование кодекса моральных требований
и правил общественного поведения и т. д.
Здесь, естественно, речь идет только об
изначальных предпосылках,
непосредственно порождаемых внутренними
закономерностями.
а также пробелами в памяти» [34; 168].
Возможно, к такой ситуации восходят
также религиозные представления о
беспредельности [22; 120]. Изображение
первобытного хаоса и возникновения
мироздания из «ничего» находим и в
вавилонской традиции [36; 51], и в таоизме
[37; 79], и в верованиях
североамериканских индейцев [38; 282—283], и в
Библии (книга Бытия, гл. I, ст. 2), а также
в религиях древних греков [21; 203]
и норвежцев [36; 203].
Теме небытия (хаоса) противостоит
другой общий мифический сюжет —
свет (и солнце), который, разумеется,
играет важную роль и в реальной
действительности. Вместе с тем указанный
сюжет имеет прямое отношение и к
иллюзорной реальности; в самом деле, свет
воздействует на ту перцептивную
модальность, которая наиболее
специфическим образом связана с состоянием сна:
хотя на всем его протяжении
зрительный контакт с внешним миром
исключен полностью, спящему по
преимуществу поступают зрительные внечатлення,
как бы преодолевающие мрак и
выделяющиеся из хаоса. Поскольку же
засыпание обычно совпадает с наступлением
сумерек, а пробуждение — с рассветом,
появление света и его исчезновение
ассоциируется с переходом от одного
основного состояния организма к другому.
И этим, в частности, обусловлено важное
значение, которое отводится свету и
солнцу в религиозном культе [37; 230, 235],
[42; 125] и религиозной символике.
Разумеется, это не единственная причина
поклонения свету. Было даже высказано
мнение о том, будто «поклонение свету
и послужило основанием всех религий»
[см. 19; 74].
Итак, на форму и содержание мифов
накладывает серьезный отпечаток
иллюзорная реальность, определяющая также
направление механизма анаксиоматиза-
ции (обесценивания). В то же время
в этой сфере отчетливо проявляется и втс=-
рой внутренний механизм —
гипераксиоматизация (повышенная оценка),
выражающийся в большом доверии к мифам,
в их устойчивости на протяжении
многих поколений, наконец, в их
очаровательности, волшебности [36; 112], [28;
45], причем абсурдность, пренебрежение
здравым смыслом, неправдоподобность
только усиливают обаяние мифов [37;
128], [18; 34], [36; 343], [41; II, 975].
Волшебное, чудесное в области
религиозных феноменов связано также с
ожиданием необычного эффекта,
достигаемого в обход ведущих к нему
общепризнанных путей. В примитивных религиях
свершение чуда служит критерием
подлинности святого или законодателя \
5 В более утонченных веровапиях
отвергается вульгарно-сенсационное
понимание чуда, которое, мол, надо уметь
усмотреть в самых обыденных
явлениях; скажем, простая возможность
превращения травы в молоко и сыр уже
.123

В своих попытках объяснить ожидание
чуда при применении магии, хотя она
не опирается на жизненный опыт [22;
517], [20; 7], [41; И, 977], авторы
ссылаются на то, что ее практикуют только
тогда, когда все остальные имеющиеся
в распоряжении средства оказываются
бессильными [41; II, 975], [15; 147].
Люди, однако, прибегая к магии, на что-
то уповают. И здесь опять можно
отметить типичное следствие удвоения мира:
для решения проблем реального мира
человек обращается к иллюзорному
миру. Очень характерно, что магическая
мощь, как и святость (см. выше),
«обретается» ценой самоотречения и
самоистязания [37; 136-137]. Точно так же
магический эффект требует
самопожертвований; скажем, желая вызвать дождь
или увеличить плодовитость скота,
австралийцы наносили себе кровавые раны
и прокалывали себе уши [22; 577—578].
Магические акты сопровождались и
другими самоуничижительными действиями,
носившими иногда чисто символическую
форму; в Перу, например, остригали
детям волосы и ногти [38; 234].
(Представление о необходимости дорого
оплачивать любой магический эффект отразил
Бальзак в «Шагреневой коже».)
В традиционных исследованиях магии
назывались такие ее принципы, как
смежность, сходство, символизм, подражание,
на основе которых выбирались
процедуры и материалы для магических
действий [41; II, 974]. По нагпему мнению,
понять общность разнообразных фактов,
связанных с магией, возможно, если
учесть отмечавшуюся здесь основную
особенность иллюзорного мира —
разнонаправленное обесценивание реального
мира и реальных отношений в нем,
в частности обесценивание различий
между объектом, с одной стороны, и его
изображением или заменителем, с другой
стороны; между целым и частью и т. д.
В силу этого магические действия
производятся над рисунком или
скульптурным изображением объекта магии [20;
9], [36; 163], [33; 114], причем
изображение может быть условным [23; 18]; для
указанной цели используются и части
объекта магии [23; 18] («колдование» на
волосах, одежде, предметах,
употребляемых человеком, подвергающимся
магическому воздействию) ; вся магическая
процедура может ограничиться
«воображаемой картиной»; скажем, мысленным
«устранением» врага [20; 36] — ведь в
иллюзорном мире пространственная и
временная разобщенность не препятствует
«взаимодействию» любых представлений.
В магии, как и в мифах, отчетливо
выступают оба внутренних механизма
смещения оценок. Уже по самой своей
сущности магия есть обесценивание сложив-
есть нечто чудесное [26; 474]. Точно так
же в настоящее время верующие
приписывают своим кумирам экстрасенсорпую
чувствительность, обеспечивающую столь
же удивительные эффекты [42, 85—87].
шихся взглядов на объективные
закономерности реального мира. Да и все ее
процедуры связаны с обесцениванием
привычного, обыденного: она
осуществляется необычными людьми, часто
имеющими диковинный вид, в странных
масках [32; 313], находящимися в
непривычном состоянии —в экстазе [43; 21]
и применяющими экзотические, очень
редкие предметы, а также небывалые
сочетания материалов и геометрических
форм [28; 333], [41; I, 19; II, 972]. Этим,
видимо, и объясняется склонность
суеверных приписывать магические
способности людям, чужеродным в данной
среде или чем-то отличающимся от общей
массы (глубокая старость, уродство
и пр.), и находить прислужников
«темных сил» (вещуний, ведьм, колдуний)
среди женщин [36; 194, 270], [33; 27, 97],
которые как представительницы
противоположного пола значительно разнятся
от мужчин, с чьих позиций, как правило,
формируется общественное мнение.
Фактически не обоснованную веру
людей, практикующих магию, в их
возможность преодолеть ограничения реального
мира и совершать невозможное [41; II,
974] мы рассматриваем как одно из
проявлений гипераксиоматизации, которая
выражается также в чувстве чудесного,
испытываемом при ожидании подобных
явлений. И не случайно слова
«волшебное» и «чудесное» сочетают в себе два
принципиально различных значения:
необычайность (обесценивание
привычного) и восхищение — повышенная оценка
(подробнее см. [12; 210—212]).
Вообще механизм повышенной оценки
прослеживается в обширном круге
религиозных феноменов и, подобно механизму
обесценивания, имеет многообразные
формы проявления. Общепризнано, что
служители культа и используемые
объекты для этой цели (утварь, книги в,
словесные формулы и т. д.) отмечены так
называемой святостью, которая требует
особого, повышенного уважения и
почитания (Библия, например, строго
разграничивает святое и несвятое в книге
Левит, гл. X, ст. 10). Религиозные герои
обычно наделяются выдающимися
качествами, они физически совершенны и
добродетельны, им присущи
всевозможные способности и самые благородные
порывы [21; 12, 22], [38; 57], [36; 204].
Религиозные отправления пробуждают
в верующих переживания восхищения,
обожания, благоговения; мнимые
общения с божеством окрашены в радужные,
яркие тона; по выражепию одного
богослова, немало людей испытывает при
этом «чувство неизъяснимого восторга»
[4; 189]. Как уверяют йоги, внутреннему
взору верующих открываются
«возвышенные видения», «новые миры, полные
в Особую повышенную оценку
получают «священные» писания, не
подлежащие критике; догмой становятся даже
переводы, в которых не допускаются
исправления явных ошибок [39; 215].
124

чудес, очарования, ...божественного
света» [50; 35], н даже с нирваной
соединяется представление о высшей радости,
превосходящей все виды человеческого
счастья [39; 132]. Все это способствует
улучшению самочувствия верующих и
выражается в повышенной оценке
своего благополучия и благосостояния; в них
как бы вливается «поток жизненной
силы» [22; 603], бодрость, уверенность,
чувство безопасности [26; 414], они
испытывают радостное возбуждение и
блаженство [6; 119], «неизреченное веселие»
[7; 154], им представляется, будто они
обретают крылья [18; 268], расширяют
«границы своего бытия» [9; 116] и
духовно обогащаются [24; 41, 60]. В этих
явлениях отчетливо улавливается
глубокая взаимозависимость обоих
механизмов смещения оценок. В самом деле,
непременным условием наступления в
религиозном экстазе эффектов повышенной
оценки («впечатление безграничного
могущества», «восторженность» [30; 44],
«чувство уверенности и радости» [42;
117], «чувство превосходства» [7; 156],
«состояние... подъема и вознесения»,
«невыразимое блаженство» [40; 183],
«сознание вечной жизни» [26; 398])
является обесценивание различных сторон
реальности: «ссвобождение» от
критического контроля разума [30; 14], временное
«затемнение» или полное «отключение»
самосознания, отрыв от сигналов,
поступающих из реальности [30; 51],
«забвение» посюстороннего мира [40; 183];
характерно, что для достижения состояния
экстаза применяются действия, которые
резко отличаются от обычных в
жизненном обиходе: экстравагантные танцы,
выкрики и завывания, вращения и т. д.
[30; 13]. Аналогичный религиозному
экстазу эффект вызывает прием
некоторых интоксикаторов (алкоголя, гашиша,
мескалина), которые также временно
«устраняют» реальность [35].
Важно подчеркнуть следующее:
сопоставляя религию с состоянием сна, мы
отнюдь не отождествляем их, а только
стремимся выявить их общие
психологические особенности, важнейшей из
которых мы считаем обесценивание
подлинной реальности или отдельных ее сторон,
аспектов. А последнее, в соответствии
с предложенной нами концепцией [12],
неотвратимо влечет за собой
повышенную оценку, которая может быть
«приложена» либо ко всему иллюзорному
миру, либо к вводимым в него из реального
мира конкретным объектам. В первом
случае предмет обожания оказывается
весьма диффузным — в верованиях
меланезийцев это так называемая «мана» —
безличная сила, пронизывающая все
сущее [44: 258—263, 575], [22; 88, 461],
[36; 229], [39; 45]. Во втором случае
люди поклоняются любым одушевленным
и неодушевленным предметам. По
поводу тотемизма была высказана такая
гипотеза: люди, сознавая свою зависимость
от животных и опасаясь их, поклонялись
им в надежде взять их себе в союзники
[28; 126], [32; 321-322]. Однако культ
животных не был единственной формой
тотемизма; к тому же далеко не все
«обожествляемые» животные
представляли собой «грозные» силы или имели
значение в хозяйстве, например, тотемами,
наряду со змеями и крокодилами, были
кенгуру и зайцы, лягушки и гусеницы,
птицы и бабочки [28; 112—113], [22; 122],
наконец, растения и цветы [22; 122].
И точно так же неприемлемы
объяснения культа неодушевленных вещей
(фетишизм) их значимостью в быту [20; 30],
так как среди фетишей наряду с
орудиями труда фигурировали обычные
кусочки дерева и бесформенные камешки без
всяких изображений [22; 168], [28; 270,
420]. Тем исследователям, которые
почтительное отношение хотели увязать с
объективной ценностью предмета почитания,
оставалось только сослаться на
склонность людей к преувеличению [26; 339—
340], [36; 22], [8; 15]. Правда, в таком
объяснении можно было бы усмотреть
намек на механизм повышенной оценки;
однако ссылка на «преувеличение» вне
общего контекста предлагаемой
концепции не раскрывает необходимой
взаимосвязи между такими на первый взгляд
разобщенными сторонами религии, как
пренебрежение реальностью и
склонностью к обожествлению самых
банальных объектов и приписыванию им
чудотворных свойств (оберегания, исцеления
и др.). Источником почтительного
отношения Дюркгейм считал общество,
производящее «классификацию» существ на
«высшие и низшие» [22; 376, 523];
первые, отмеченные признаком святости,
и должны стать объектом благоговения.
Остается, однако, непонятным, «почему
туземцам необходимо представлять
общественные силы в качестве символов,
имеющих вид растений и животных» [31;
155] и вообще почему общество должно
быть источником положительных
эмоций, коль скоро оно, по словам самого
Дюркгейма, враждебно нашим «наиболее
существенным склонностям» [22; 296].
Преклонение перед всевозможными
объектами ставилось также в
зависимость от их олицетворения. Наделение
объектов человеческими свойствами —
волей, чувствами, мыслями, позволяет
рассчитывать на возможность
взаимодействия с ними [38; 39], [28; 469],
[15; 188—189], но никак не обеспечивает
почтительного отношения. И
действительно, среди разнообразных
одухотворенных объектов в анимизме и
политеизме огромное множество
составляют злые божества и духи-вредители:
они не только не внушают никакого
почтения [39; 138], [36; 94, 183], [33; 88,
91], отдельные люди и племена в целом
ведут с ними постоянную «войну» [38;
2281. А что касается доброжелательных
божеств и духов, то из их большого числа
верующие обычно поклонялись только
одному [39; 150—151]; такой факт,
очевидно, имеет в основе ряд причин
(традиции, личные вкусы, экономические со-
125

ображенпя — культовая служба
нескольким богам являетел более дорогостоящей
и обременительной), однако несомненна
и его психологическая обусловленность:
механизм повышенной оценки, которому
мы приписываем определяющую роль в
возникновении чувства почтения, имеет
своим другим следствием ограничение
числа вариантов и способов, доступных
субъекту [12; 155—157]. Единобожье дает
возможность с наибольшей полнотой
реализовать повышенную оценку в
иллюзорном мире. Действительно, единому
богу в монотеистических религиях
приписываются только добродетели:
способность к созиданию, правдивость,
мудрость, мощь, святость, доброта,
справедливость, величие [39; 154—155], [18; 263];
по мнению богословов, он «вечный», все-
благип, всеведущий, всеправедный,
всемогущий, вездесущий» (см. [7; 131]).
И параллельно с этим при формировании
представлений о высших существах
механизм обесценивания приводит к
разнообразным эффектам: если в политеизме
его действие выражалось в
отступлении от привычных форм (боги
попеременно принимают виды человека,
животного и растения [18; 59], [36; 41],
являются одновременно мужчиной и
женщиной [21; 300—301], имеют необычайный
облик, например, пернатого змея [38; 38],
то в зрелом монотеизме имеет место
полное отрицание телесности высшего
существа. Так, современный верующий
высказал характерное мнение: «В боге
нет ничего материального... он является
для нас исключительно духовным
существом» (см. [7; 129]). Даже в более
примитивных религиях бог не всегда
представляется в «материальной форме»
[28; 182]. Джемс обратил внимание на то,
что высшему существу дают обычно
негативное описание [26; 416]; особо
следует подчеркнуть, что такие
характеристики (с употреблением отрицательных
префиксов «без» и «не») как раз
содержат указания на чрезвычайные
достоинства: в таоизме бог есть сущность
безграничная, беспредельная, неизмеримая
[37; 78], некоторые африканские
племена видят в боге нечто непостижимое [28;
393], в иудаизме он недоступен людям
[36; 254], наконец, во всех религиях он
бессмертен.
Наряду с верованиями в религии
важная роль отводится ритуалам, которые
необходимо соблюдать с большой
точностью. В строжайших требованиях
неукоснительного выполнения
религиозных церемониалов «до последнего
пункта» [33; 103] и большой боязни их
нарушить [22; 534], [37; 221] можно видеть
продолжение аналогии религии со сном
(и всеми связанными с ним условиями),
безопасность которого предполагает
придерживаться тщательпо разработанной и
прочно установленной системы процедур
(см. выше). Предполагаемая аналогия
подкрепляется рядом фактов,
характеризующих условия отправления культов.
Так, в ранних религиях обряды
совершались, как правило, ночью, то есть в
период времени, более подходящий для
пребывания в иллюзорном мире;
благополучное же завершение этого периода,
таящего опасности,— восход солнца —
отмечалось как радостное событие [38;
228], [37; 204], [22; 309-310], [18; 61].
[28; 396], [30; 13]. Известно, что
колдовство и шаманство проводятся при полной
темноте [18; 42], [6; 131]. Местом же
культовых действий первоначально были
труднодоступные пещеры, куда не
проникал дневной свет [37; 203], [36: 115,
163], [32; 205], [18; 137], «высокие места»
на холмах и горах [37; 199], [39; 163],
наконец, чащи лесов [36; 144, 167, 188],
[22; 443]. Все эти места вызывали
чувство безопасности, к которому стремится
человек, погружающийся в иллюзорный
мир. Да и содержание ритуалов нередко
было обусловлено особенностями
состояния сна. Например, мистерии,
составлявшие существенный элемент греческой
религии, проходили ночью в глубоком
мраке; подобно сну, они были призваны
произвести очищение и примирение с
реальностью; подобно сновидениям, они
являли собой ряд ярких, исполненных
таинственности картин, а несение
символа фаллоса сопоставимо с эрективной
фазой сна [21; 312—315, 383], [36; 130],
[33; 44], [10; 66]. И, видимо, не случайно
с целью получения совета или милости
от богов древние греки подвергались так
называемой инкубации: спали ночью в
храме или пристроенной к нему
опочивальне [36; 137]; иначе говоря, полагая,
что они таким образом приобщаются к
«божественному» миру, эти верующие
в действительности обращались к тому
миру, по образу и подобию которого
первый был построен.
Подведем общие итоги. Религия,
будучи сложным социальным институтом,
в некоторой степени обусловлена и
психологическими факторами.
Рассмотренные здесь факты говорят о
существовании глубокой аналогии между
религиозными явлениями и состоянием сна,
которое постоянно служит, как можно
полагать, моделью для создания
иллюзорного мира, призванного «компенсировать»
недостатки реального мира. Вот почему
в высказывании В. И. Ленина о
необходимости «пробудить людей от
религиозного сна» [2; 26] мы видим не просто
метафору. Наличие единой психологической
модели религии в общем для всех людей
состоянии сна подкрепляется тем
обстоятельством, что различным религиям,
возникшим в разных местах и в разных
социальных условиях, присущи общие
психологические особенности.
Литература
1. Маркс К., Энгельс Ф.,
Ленин В. И. О религии (сборник). М., 1983,
368 с.
2. Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 45,
730 с.
126

3. Андрианов H. П. Эволюция
религиозного сознания. Л., 1974, 171 с.
4. А н д р и а н о в Н. П., Лопат-
к и н Р. А., П а в л ю к В. В. Особенности
современного религиозного сознания. М.,
1966, 247 с.
5. Б о р у н к о в Ю. Ф. Структура
религиозного сознанпя. М., 1971, 176 с.
6. Б у к и н В. Р. Психология верующих
и атеистическое воспитание. М., 1969,
231с.
7. Д у л у м а н Е., Л о б о в и к Б., Тан-
чер В. Современный верующий. М., 1970,
176 с.
8. H о с о в и ч В. И. Психология веры.
Л., 1970, 68 с.
9. Попова М. А. Критика
психологической апологии религии. М., 1973, 263 с.
10. П р а н г и ш в и л и А. С, III e р о-
зия А. Е., Б асе и h Ф. В. (ред.).
Бессознательное, т. II: сон нормальный, сон
гипнотический. Тбилиси, 1978, 686 с.
11. Пэрна Н. Я. Сон и его значение.
Петроград, 1923, 76 с.
12. Розет И. М. Психология
фантазии. Минск, 1977, 312 с.
13. Розов А. И. Переживание
комического в свете некоторых более общих
закономерностей психической
деятельности.— «Вопросы психологии». 1979, № 2,
с. 117-125.
14. Р о з о в А. И. Психологические
предпосылки музыкального эффекта в свете
общей концепции продуктивной
деятельности.— «Вопросы психологии», 1981,
№ 4, с. 80—90.
15. У г р и н о в и ч Д. М. Философские
проблемы критики религии. М., 1965,
349 с.
16. Ф р е й д 3. Будущность одной
иллюзии. М.— Л., 1930, 59 с.
17. Э н ш л е н Ш. Происхождение
религии. М., 1954, 294 с.
18. В о u s s е t W. Das Wesen der
Religion. Halle a. S., 1903, 283 S.
19. В г i n t о n D. G. Religions of
Primitive Peoples. N. Y., L„ 1899, 264 p.
20. Clemen С. (dargestellt von) Die
Religionen der Erde. Ihr Wesen und ihre
Geschichte. München, 1927, 515 S.
21. Creuzer F. Religions de Tantiqui-
té. t. 3, I-ге partie. P. 1838. 407 p.
22. D u г k h e i m E. Les formes
élémentaires de la vie religieuse. P., 1912, 647 p.
23. Graebner F. Das Weltbild der
Primitiven. München, 1924, 173 S.
24. G г u e h n W. D. Die Frömmigkeit
der Gegenwart. Münster, 1956, 590 S.
25. H e s s W. R. Sleep as a Phenomenon
of the Integral Organism. In: A k e r t K.,
Bally C, Schade J. P. (eds.) Sleep
Mechanisms. Amsterdam, L., N. Y., 1965,
p. 3-8.
26. J a m e s W. The Varieties of
Religious Experience. L., N. Y., Bombay, 1908,
534 p.
27. Jones R. M. The New Psychology
of Dreaming. Harmondsworth, 1978, 221 p.
28. Le Roy A. La religion des
primitifs. P., 1925, 522 p.
29. Leuba J. H. La psychologie de
phénomènes religieux. P., 1914, 444 p.
30. Leuba J. H. The Psychology of
Religious Misticism. L., 1929, 336 p.
31. Lowie R. H. Primitive Religion.
N. Y., 1924, 346 p.
32. M a i n a g e Th. Les religions de la
préhistoire. P., 1921, 438 p.
33. Nils son M. P. Greek Popular
Religion. N. Y., 1940, 166 p.
34. О s w a 1 d J. Some Psychophysiolo-
gical Features of Human Sleep. In:
A k e г t К., В a 11 у С, S с h a d é J. P.
(eds.) Sleep Mechanisms, p. 160—169.
35. P a h n k e W. N. Drugs and
Mysticism. In: Brown L. B. (ed.) Psychology
and Religion. Harmondsworth, 1973, p. 301—
319.
36. R e i n а с h S. Orpheus. Histoire
générale des religions. P., 1930, 642 p.
37. "Religious systems of the world (a
collection). L., 1911, 824 p.
38. R é v i 11 e A. Lectures on the Origin
and Growth of Religion. L., 1884, 256 p.
39. R о b i n s о n T. H. Introduction à
l'histoire des religions. P., 1929, 240 p.
40. S i v a n a n d a S w a m i. Yoga de la
Kundalini, P., 1973, 237 p.
41. Thorn dike L. A History of
Magic and Experimental Science. N. Y., 1923.
V. I, 835 p., v. II, 1036 p.
42. T h о u 1 e s s R. H. An Introduction
to the Psychology of Religion. Cambridge,
1971, 152 p.
43. T о n d r i a u J., Devondel J. Le
guide marabout du Yoga. Verviers, 1968,
286 p.
44. Waarde nburg J. (ed.) Religion
and Reason. Classical Approaches to the
Study of Religion. The Hague, Г., 1973,
742 p.

ФИЛОСОФИЯ ЗА РУБЕЖОМ
Спор с фидеизмом: секулярное течение
аналитической философии
против религиозной апологетики
Я, Я. ВЕЙШ (Рига)
При исследовании состояния
современной буржуазной философии, которой
среди прочих кризисных показателей
свойственно и общее тяготение к
фидеизму, особое внимание привлекает то
обстоятельство, что теистические выводы
современной религиозной апологетикой
делаются не только на основе иррацио-
налистических, антропологических и т. п.
разновидностей современного идеализма,
но относжтельно широко используются
для этих целей и сциентистские течения
буржуазной мысли. Это явление
отмечалось уже в советской
историко-философской литературе, разбор его прпчин (как
теоретико-познавательных, так и
социально-классовых) и сущности получил
отражение в целом ряде работ *.
Сказанное в особенности относится к
аналитической философии — одному из
влиятельных направлений современной
буржуазной мысли. Аналитическая
философия, унаследовавшая
общепозитивистские претензии на научность, на
соответствие «миропониманию
современного человека», всегда занимала
двойственную позицию по отношению к религии.
В спектре этого отношения наличествует
и отвержение религии как
«бессмысленной*, и афиширование подчеркнутого
мировоззренческого нейтрализма, и
попытки скрупулезного анализа «действи-
1 «Современпая буржуазная
философия и религия. М.. 1977, главы 1—4;
Юлина Н. С. Проблема метафизики в
америкапскои философии XX века. М.,
1978; ее же. «Радикальная теология»
X. Кокса.— В кн.: «Философия, религия,
культура». М., 1982; Кари м с к и й Л. М.
Модернизм и традиционализм в
американском протестантизме 70-х годов (т а м
ж е) ; Г а р а д ж а В. И. Протестантская
теология в США.— В кн.: «Религии мира:
история и современность. Ежегодник
1983». М., 1983; Дегутис А. Язык
религии и условия ее осмысленности.—
В кн.: «Sinolaikine katolikybe: filosofija,
ideologija, politika». Вильнюс, 1981 и др.
тельно существующего» религиозного
языка. Эта «роковая двусмысленность»
создает ситуацию, при которой
«малейший сдвиг акцентов, тончайшие нюансы
аргументации ведут к радикальному
изменению общемировоззренческой
установки»2. В результате—«отвержение»
религии и «нейтральность» по отношению
к ней в любое время в состоянии
превратиться в неприкрытую апологетику и
фидеизм.
В рамках отмеченной проблематики
встает один весьма интересный и до сих
пор недостаточно исследованный вопрос,
ответ на который должен дать
возможность проникнуть несколько глубже в
сущность буржуазной духовной
культуры вообще и современной религиозной
апологетики в частности. Это вопрос об
«ответной реакции» со стороны
сциентистских философских течений на
подобного рода «недозволенное» (с их
точки зрения) использование современной
«научной» философии в целях
отстаивания обскурантистской, устаревшей
идейной системы, каковой является иудейско-
христианская религия. Иными словами —
это вопрос о попытках со стороны
представителей секулярного крыла
сциентистской философии защитить
неприкосновенность (integrity) своего учения — его
специфичность как именно научной, и тем
самым нерелигиозной, атеистической
философской системы.
Разбор «спора» между теистами и
атеистами одного и того же течения
буржуазной философии (в настоящей статье
делается попытка подвергнуть такому
разбору лингвистико-аналитическую
разновидность позитивизма) имеет целью:
а) выявить дополнительные аргументы,
показывающие несостоятельность
попыток современной теологии создать
«научную» апологетическую систему; б)
обнаружить теоретические изъяны, ведущие
к непоследовательным и половинчатым
2 «Современпая буржуазная
философия и религия». М., 1977, с. 32.
128

решениям, свойственным современному
идеализму, п наконец, в) более полно
осмыслить сложные формы
взаимоотношения между сциентизмом и
антисциентизмом, фидеизмом и секуляризмом
и т. п. в духовной культуре сов
ременного буржуазного общества.
Истоки липгвистико-аналитической
апологетики: «вызов Флю»
Истоки линтвистико-аналитической
религиозной апологетики, т. е. попыток
использования данной разновидности
позитивизма в целях
теологически-философского обоснования христианской веры,
относятся к концу сороковых — середине
пятидесятых годов, к периоду, который
ознаменовался интенсивным освоением
английской философией наследия
«позднего» Витгенштейна. Среди первых
работ, выполненных в этом ключе, следует
отметить статью Дж. Уисдома «Боги»
(1941 г.) и сборник статей «Новые эссе
по философской теологии», вышедший
в 1955 г.3. В особенности второе из этих
сочинений, отразившее работу семинара,
состоявшегося до этого в Оксфордском
университете, породило в пределах линг-
вистико-аналитической апологетики
мощную струю аргументации по поводу
возможностей использования витгенштей-
новских идей в целях отстаивания
религиозной веры. Непосредственным поводом
для этого длящегося по сей день фило-
софско-теологического спора послужила
статья одного из редакторов названного
сборника, Антони Флю, под названием
«Теология и фальсификация». Созданная
Флю парадигма аргументации,
направленная против фидеистического
истолкования аналитической философии,
породила огромный поток теологической
контрлитературы. В историю лингвистико-ана-
литической религиозной апологетики
указанная парадигма вошла под
названием «вызов Флю» (Flew's challenge)4.
3 Подробнее об этих работах см.
«Критика совремеиного философского
фидеизма». Рига, «Зипатне», 1975, с. 153—195.
4 В сборнике своих основных статей,
вышедшем в 1976 г., «Презумпция
атеизма», Л. Флю помещает
ретроспективный обзор под названием «Теология и
фальсификация: обзор по поводу
серебряного юбилея». Здесь поясняется, что
еще до помещения в «Новом эссе» его
статья «Теология и фальсификация»
была напечатана в малоизвестном
журнале «Юшгверсити» (University) в 1950 г.
(в 1975 г. был ее 25-летпий юбилей).
Кроме того, Флю здесь выражает
удивление по поводу невероятной
популярности своего сочинения: по имеющимся
данным, к этому времепи статья
переиздавалась по меньшей мере 18 раз в
различных антологиях и учебных
пособиях для высших учебных заведений,
особенно в США. См. Flew Л. The
Presumption of Atheism. London, 1976, p. 71.
В чем сущность вызова, брошенного
аналитическим философом теологам,
пытающимся использовать аналитическую
философию в целях религиозной
апологетики? Сразу заметим, что ничего
особенно оригинального с точки зрения
позитивистского подхода в «вызове Флю»
нет. Флю всего лишь первым из секуляр-
ных философов последовательно
применил к религиозным утверждениям
известный принцип фальсификации. Но,
однако, сделал он это в весьма яркой,
парадоксальной форме, что само по себе
является немаловажным обстоятельством,
если иметь в виду общий пафос
лингвистической философии.
Теология, отмечает Флю, оперирует
утверждениями, например, такими, как
бог всемогущ и милосерден, бог
существует и др., которые не выдерживают
проверки по позитивистскому принципу ве-
рифицируемости. В попытках найти
цепочку логических связей, ведущую к
эмпирическим фактам, теологи вынуждены
идти по пути все большей модификации
изначальных утверждений, пока
последние полностью не исчезают, или, по
выражению Флю, «умирают смертью
тысячи определений».
Более того, и в этом сущность «вызова
Флю», теология не в состоянии выстоять
и перед натиском другого, более
«облегченного» принципа позитивистской
проверки — процедуры фальсификации.
Вопрос, ответить на который должны, по
Флю, апологеты религии, таков: «Какие
события должны иметь место в будущем,
или должны были иметь место в
прошлом, чтобы они составили для вас
доказательство отсутствия божьего
милосердия, или отрицания того, что он
существует?» 5.
Если же теологи не в состоянии даже
гипотетически («в прошлом или
будущем») представить такие условия,
которые могли бы заставить их отказаться
от религиозных утверждений, иными
словами — если нет буквально ни одного
факта, ни реального, ни гипотетического,
способного с логической
последовательностью доказать небытие бога, то любые
утверждения противоположного порядка,
любой язык, приписывающий ему те или
иные атрибуты, никак не может
претендовать на статус «разумного», «научного»
языка. В этом — суровый,
безапелляционный приговор, вынесенный фидеизму со
стороны секулярного позитивизма.
Правда, тут сразу же следует оговорить
(впоследствии об этом пойдет речь
несколько подробнее), что «суровость»
данной оценки является таковой всего лишь
в пределах позитивистской методологии,
которая сама по себе непоследовательна
и не может служить основой ни для
всестороннего анализа феномена религии,
пи для научной критики ее апологетики.
Тем не менее в рамках духовной жизни
5 «New Essays in Philosophical
Theology». Ed. by Antony Flew and Alasdair
Mac Intyre. N. Y., 1955, p. 99.
129

англоязычных стран данная
аргументация, созданная в 50-е г., имела весьма
внушительную последующую историю и
продолжает быть актуальной по сей день.
Почти ни одна лингвистпко-аналитиче-
ская апологетическая работа не
обходится без упоминания этой парадигмы. В
некоторых случаях делаются попытки
уклониться от «вызова Флю», отмести
его как несущественный, в других же —
наоборот — создаются всевозможные
конструкции, которые позволили бы
«поднять перчатку»» удовлетворить
требованиям «вызова» и тем самым
создать добротную религиозную
апологетику.
Примечателен и тот факт, что сам
«вызов» тоже не остался неизменным; он
совершенствовался и видоизменялся как
в работах самого Антони Флю, так и его
единомышленников. Особенно
значительный вклад в это дело вносил и вносит
Кай Нилсен — профессор философии
Университета Калгари (Канада). Об этом
свидетельствует, в частности, хотя бы тот
факт, что некоторые авторы стали
обозначать позитивистскую критику
фидеизма совокупным понятием «вызов Флю-
Нилсена»6.
К. Нилсен против
«витгенштейнианских
фидеистов»
Основные установки критики К. Нил-
сеном лпнгвпстико-аналитпческой
религиозной апологетики, которые начали
складываться в 60-е гг., содержатся в
работах «Современные способы критики
религии» (1971), «Этика без бога» (1973)
и «Введение в философию религии»
(1982) 7. Кроме того, статьи, помещенные
в философских и теологических
журналах, содержат конкретизацию и
развитие выдвинутых положений, полемику с
новыми вариантами фидеизма, анализ
феномена морали с точки зрения
буржуазного свободомыслия.
Непосредственным объектом нилсенов-
ской критики выступают работы
наиболее крупных представителей лингвисти-
ко-аналитической апологетики — Дж. Хи-
ка, Д. Хадсона. А. Плантинги, Д. 3. Фил-
липса и др. В зависимости от конкретной
ситуации Нилсен именует своих
оппонентов то «витгенштейнианскпми
фидеистами» (подчеркивая тем самым тесную
связь этого течения с «поздним»
Витгенштейном), то «сванзенскими вптгенштей-
нианцами» (указывая, вероятно, на
принадлежность Д. 3. Филлипса — одного из
наиболее активных представителей дан-
6 С о 1 w е 11 G. The Flew-Nielson
Challenge. A Critical Exposition of its
Methodology.— «Religious Studies», vol. 17, № 3.
September 1981, p. 323—342.
7 Nielsen K. Contemporary Critiques
of Religion. London, 1971, p. 163; idem.
Ethics without God. L., 1973; idem. An
Introduction to the Philosophy of
Religion. L., 1982, p. 213,
ного вида апологетики — к Сванзенскому
колледжу в Уэллсе (Великобритания).
В первую очередь Нилсен
сосредоточивает внимание на критике тех
представителей фидеизма, которые пытаются
«отмахнуться» от «вызова Флю», делают вид,
будто его аргументация не имеет
отношения к действительной характеристике
религиозного феномена. В качестве
примера подобной позиции Нилсен избирает
взгляды американского теолога,
представителя холистского течения апологетики
Алвина Плантинги — профессора
Университета Нотр Дам (США). Плантинга
утверждает (по Нилсену), что те теологи,
которые приняли «вызов Флю» всерьез,
т. е. предпринимали попытки
удовлетворить требованиям «вызова» и тем самым
создать «непоколебимую» апологетику,
на самом деле «стали жертвами обмана
философов». Он далее заявляет, что «ве-
рификационизм в качестве образчика
(именно образчика.—- Я. В.)
натуралистической атеологии не имел никакого
успеха».
Подобного рода критику «вызова Флю»
со стороны фидеистов Нилсен
характеризует следующим образом:
«Плантинга излагает свои взгляды
четко и уверенно. Я подозреваю, что многие
читатели сочтут, что по данному вопросу
им сказано последнее слово. Но
поскольку я считаю, что верификационизм все
же представляет фундаментальную
проблему для теологии, мне не остается
ничего другого, как попытаться
разобраться в этом образчике атеологии» 8.
С этой целью Нилсен берется
несколько переформулировать «вызов Флю» и
предлагает такой вариант, который
опирается на положение А. Айера:
«утверждение является фактуальным (factual)
только в таком случае, если имеются
некоего рода наблюдения, которые имеют
отношение (is relevant) к установлению
его истинности или ложности». Исходя из
этих требований, которые можно
охарактеризовать как принцип «слабой
верификации», Кай Нилсен обращается к
теологам-фидеистам со следующими
соображениями: «Такие категории как
«понимание», «факт», «истина», играют
решающую роль во всех, или почти во всех
формах жизни и, если принять во
внимание сущность иудейских и
христианских представлений о вере, данные
категории тоже играют здесь решающую
роль... Хочется думать, что основные
религиозные утверждения являются фак-
туальными, но когда мы размышляем
над этим.., мы не в состоянии
представить, что бы могло сделать их
истинными или ложными, или — во всяком
случае — что бы могло считаться таковым,
при помощи чего мы имели бы
возможность установить их истинность или
ложность» 9.
8 Nielsen К. Contemporary Critiques
of Religion. L., 1971, p. 56.
9 1 b i d e m, p. 70.
130

Далее: «Может быть, эмпирики
(имеются в виду аналитические философы —
секуляристы.— Я. В.) не правы, но в
таком случае их критики (т. е.
апологеты — фидеисты.— Я. В.) вместо того,
чтобы прибегать к банальным фразам,
должны указать нам какую-то иную
дорогу, идя по которой можно
обнаружить достаточно веские основания для
того, чтобы считать, что претендующие
на фактуальнып статус утверждения
являются а) действительно фактуальными
и б) истинными или ложными» 10.
Таким образом, как бы лишний раз
подтвердив правомерность «вызова Флю»
и отвергнув попытки теологов уйти от
него, К. Нилсен обращает особое внима-
нио на другую группу апологетов — тех
аналитических философов, фидеистов и
теологов, которые принимают «вызов»,
пытаются, так сказать, «поднять
перчатку», брошенную Флю, и удовлетворить
требованиям различных вариантов
принципов верификации и фальсификации.
В качестве характерных представителей
этого течения Нилсен избирает И. Кром-
би и Дж. Хика. Позицию Хика,
например, он характеризует следующим
образом: «Хик считает, что религиозные
утверждения подлежат верификации, но
в то же самое время он настаивает на
том, что способ их верификации
уникален, и что вообще религиозные
утверждения имеют иной логический статус,
нежели эмпирические утверждения
здравого смысла» и.
В первой части вышеприведенной
оценки Нилсен имеет в виду знаменитое
хиковское положение о т. н.
«эсхатологической верификации», т. е. проверке
истинности религиозных утверждений
на основе «опыта» потусторонней жизпи
(life-after-death verification). Этот
апологетический прием был впервые
сформулирован Хиком в сборнике «Новые эссе»
и впоследствии в различных
видоизменениях стал тоже (наподобие «вызова
Флю») одним из лейтмотивов
теологически-аналитических дискуссий. В сжатом
виде аргументация Хика но этому
поводу следующая: соглашаясь с положением
верификационистов о невозможности
обнаружить в эмпирическом опыте
релевантные факты, подтверждающие
истинность (или ложность) религиозных
утверждений, Хик отодвигает
возможность такой верификации (или
фальсификации) на «потустороннюю жизнь». Там,
согласно его представления^:,
верификация станет возможной, ибо наличие в
этом мире самого Иисуса Христа будет
являться тем «референтом»
эмпирического опыта, который дает возможность
подтвердить истинность религиозного
языка согласно всем требованиям
позитивистского метода.
Разобрав с точки зрения логической
достоверности данный способ
аргументации Хика, Нилсен заключает, что созда-
10 Ibidem, р. 71.
11 Ibidem, р. 72,
ется впечатление, будто теолог
принимает за исходные посылки то, что должно
быть доказано путем аргументации.
Главное, с точки зрения Нилсена, то, что Хик
так и не поставил читателя в
известность в отношении технологии описания
«потустороннего эмпирического опыта» —
не сказал, предусматривается ли
описание этого опыта в нетеистических
выражениях, или же сам «язык верификации»
будет теистическим.
«Хик не проводит такого разделения,
и вследствие этого он не подмечает, что
если условия верификации не
оформлены в специфически не-теистических
терминах, он не имеет права считать, что
им найдено удовлетворительное решение
«вызова Флю» ,2.
Следовательно, аргументация Хика
движется по кругу: теистические
утверждения складываются из теистических
терминов и не выходят за рамки
теистического языка. Поэтому ни о какой
верификации или фальсификации в
известном позитивистском смысле не может
быть и речи; «вызов Флю» остается без
ответа и ставит фидеистов в логически
тупиковую ситуацию.
Критика
((концептуального релятивизма»
К. Нилсеном
Третья разновидность лингвистико-ана-
литического фидеизма, называемая
Нилсеном «концептуальным релятивизмом»,
особенно тесно связана, по его мнению,
с некоторыми специфическими чертами
философии А. Айера. Несмотря на тс, что
сам А. Айер является (субъективно)
страстным критиком попыток
использования аналитической философии для
фидеистических выводов 13, некоторые
теоретические установки его учения давали
и продолжают давать достаточный
простор для апологетической аргументации.
В этой связи К. Нилсен особенно
указывает на релятивистские элементы во
взглядах Айера. В частности, он
разбирает известную айеровскую исповедь,
его «кредо», помещенное в коллективном
сборнике «Во что я верю». Точка зрения
Айера, выраженная в данной статье,—
своего рода кредо секулярного
гуманизма — выдержана в атеистическом ключе.
Об этом в особенности свидетельствуют
первые два предложения
нижеприведенной цитаты: «Я верю в науку. То есть
я считаю, что любая теория
относительно того, как построен мир, является
неприемлемой, если ее нельзя подтвердить
фактами, и я верю, что единственный
способ установления того, что следует
называть фактами,— это эмпирические
наблюдениям.
12 I b i d е m, p. 76.
13 Этим он отличается, например, от
К. Поппера — «отца» фальсификациониз-
ма,— который ратовал за гармонию па^т
ки и религии.
№

Однако на этом атеистический пафос
айеровского кредо кончается, и
дальнейший ход размышлений Айера
раскрывает имманентные субъективистские и
релятивистские начала позитивистского
подхода. Именно: «В то же самое время,
я не думаю, что разница между теорией
и фактом является весьма четкой. То, что
мы считаем фактом, является в какой-то
мере функцией нашей системы
концептов, которая заложена (is embodied)
в языке...». И далее: «Такого рода
релятивизм является неизбежным...» 14.
На основе этого К. Нилсен
характеризует точку зрения концептуального
релятивизма следующим образом: «Быть
концептуальным релятивистом — это
значит настаивать на том, что все то, что
считается знанием, доказательством,
истиной, фактом, наблюдением, смыслом
и т. п., уникальным образом
определяется употребленными лингвистическими
рамками, и что эти лингвистические
рамки различаются между собой» 15.
Метко схватывая в пределах логицист-
ско-эмпирпческого подхода сущность
данной разновидности религиозной
апологетики, Нилсен отмечает, что
концептуальный релятивизм используется в
фидеистической парадигме не как способ
доказательства, а скорее для своеобразного
внушения: делаются попытки создать
впечатление, будто религия является
рациональной не в строгом, общепринятом
смысле, а обладает своеобразной
«благопристойностью» (propriety) в этом
аспекте.
В этом фидеисты видят возможность
отвести свои выводы от философской
критики. Нилсен беспощадно раскрывает
сущность такой тактики, когда (говоря,
в частности, о Дж. Уисдохме) пишет, что
она заключается в бесконечном
колебании (fence-straddling, буквально:
попытка сидеть на заборе.— Я. В.) между
верой и неверием при использовании
ухищрений в целях доказывания того, будто
философская критика религии и вообще
все формы скептицизма являются
«центрами неразберихи».
Следует сказать, что с этой оценкой,
взятой в ее непосредственном, «чистом»
виде, вполне можно было бы и
согласиться; более того — даже распространить ее
на всю лингвистико-аналитическую
религиозную апологетику в целом, ибо
последняя тем только, собственно говоря,
и занимается, что пытается доказать
недоказуемое, соединить несоединимое
(веру и науку, божье провидение и есте-
ственноисторнческую каузальность,
посюстороннее и потустороннее и т. д. и т. п.).
Однако необходимо подчеркнуть, что
отмеченный изъян — это не монополия
одной только религиозной философии,
которую критикует Нилсен. На самом деле
дух непоследовательности и
беспринципности, стремление «сидеть на заборе»,
14 «What 1 Believe». L., 1966, p. 13.
15 Nielsen К. Contemporary Critiques
of Religion, p. 96.
свойственное религиозной апологетике,
унаследованы ею от ее методологического
основания: от философии
лингвистического анализа и более широко — от
позитивистской традиции вообще. Стержневая
черта современного позитивизма, метко
охарактеризованная В. С. Швыревым как
«логицистский эмпиризм» 1в, не дает
возможности выявить действительное
соотношение эмпирического и
теоретического уровней знания; это порождает (как
показано в нашей критической
литературе) 17 неразрешимые трудности и
тупиковые ситуации, которые, в свою очередь,
ведут к различного рода уловкам,
отступлению от изначальных установок и к
эволюции аргументации в сторону более
полного раскрытия субъективистских,
релятивистских начал, что свойственно,
например, философии лингвистического
анализа.
Место религиозной апологетики в этом
процессе весьма своеобразно: она
целиком и полностью существует лишь
благодаря указанным
непоследовательностям; последние являются как бы ее
питательной почвой, и поэтому
неудивительно, что изъяны
теоретико-гносеологические своеобразно воспроизводятся на
уровне идеологическом — в
апологетической аргументации теологии. Если па
уровне методологии налицо
неразрешимые проблемы факта и теории, субъекта
и интерсубъективности и т. п., то на
уровне апологетическом мы имеем дело с
тупиковыми ситуациями, связанными с
обособленностью и общезначимостью
религиозного языка, с верификацией...
в загробной жизни и т. п.
Поэтому, отдавая должное стремлению
философов-секуляристов противостоять
натиску фидеизма, положительно
оценивая отдельные их находки
полемического характера, следует тем не менее
констатировать, что попытки критики
религиозной апологетики на основе
позитивистской методологии заведомо обречены
на неудачу. Причинами тут, конечно,
выступают скрытые
субъективно-идеалистические и агностические предпосылки
всякого позитивизма. В этой связи
обращает на себя внимание следующая
особенность: имеется заметный разрыв
между программными заявлениями
критической, «разрушительной», части
позитивистских сочинений и реализацией
выдвинутых претензий в ходе
дальнейшего положительного исследования. Если
в первой части острие логицистского и
формалистского подходов весьма удачно
16 Ш в ы р е в В. С. Теоретическое и
эмпирическое в научном познании. М.,
1978, с. 102.
17 Нарский И. С. Современный
позитивизм. М., 1961; Козлова М. С.
Философия и язык. М., 1972; Швы-
рев В. С. Теоретическое и
эмпирическое в научном познании;
Лекторский В. А. Проблема субъекта и
объекта в классической и современной
буржуазной философии. М., 1965, и др.
132

направлено против всякого рода
ненаучности, в особенности против абсолютного,
объективного идеализма (и тем самым
против религии), то в положительной
части, как правило, обнаруживаются
субъективно-идеалистические бреши,
позволяющие делать фидеистические
выводы. Порочный круг логицизма и
формализма разрывается только на основе
сущностного, т. е. диалектического и
конкретно-исторического подхода,
рассматривающего феномен религии в
контексте развития общественного
прогресса, а ее современную модернизацию и
апологетику — как составную часть
конкретного социального и духовного
процесса протекающей ныне классовой и
идейной борьбы.
С учетом вышесказанного следует
признать, что Нилсен развивает весьма
оригинальную линию критики «витген-
штейнианского фидеизма» в целом и
концептуального релятивизма в частности.
Оригинальность предложенного подхода
состоит в том, что Нилсен рассматривает
концептуальный релятивизм как своего
рода «палку о двух концах», которую
можно использовать как для защиты
религии (чем и занимаются фидеисты), так
и для ее критики. В известном смысле
он прав; марксизм-ленинизм в
подмеченной амбивалентности в первую очередь
усматривает недостаточность,
непоследовательность позитивистской методологии.
Тем не менее в пределах аналитической
философии такой подход, несомненно,
правомерен п объективно служит
орудием критики веры, развенчивает
притязания религиозной апологетики. Нилсен
пишет: «Витгенштейнианский скептицизм
или атеизм в качестве общей
методологической установки является столь же
уместным (или неуместным) приемом,
как и витгенштейнианский фидеизм» 18.
Только, добавляет он, «такой подход еще
ждет своего Д. 3. Филлппса». Этим
Нилсен остроумно указывает на тот факт,
что Филлипс весьма досконально развил
фидеистическую сторону
концептуального релятивизма, в то время как никто из
аналитических философов не приложил
аналогичных усилий к делу выявления
атеистических потенций витгенштейнов-
ского учения.
При отсутствии «секулярного варианта
Филлипса» Нилсен предлагает свои
услуги (отметим: весьма
квалифицированные) для устранения имеющегося
недостатка. По его мнению, аргументация
витгенштейнианекпх фпдеистов часто
нуждается всего лишь в небольшом
повороте (twist) для того, чтобы
видоизменить ее, получить подтверждение
«весьма и весьма глубокому
скептицизму». Дело в том, что религиозные
апологеты, начав с выделепия религиозного
языка в качестве автономной языковой
игры, либо попадают в тупик
обособленности, изоляции, либо вынуждены пойти
18 N i е 1 s е п К. Contemporary
Critiques of Religion, p. 98.
на сопоставление религиозного языка с
другими «языками». В последнем случае
им приходится ранжировать эти языки
по степени убедительности,
когерентности и т. п. Тем самым делаются попытки
установить «добротность»,
«превосходство» религиозного языка по отношению
к другим языкам, придать ему
своеобразную эпистемологическую
респектабельность. Но такой процесс ранжирования,
как отмечает Нилсен, может обернуться
неожиданными последствиями для
религиозного языка — религиозные
утверждения могут оказаться наименее
когерентными, наименее приемлемыми: «Если
я имею систему взглядов (верований) р
и если я убеждаюсь, что по природе
вещей р не может претендовать на истину
в большей мере, чем q, г, t, m, n, у, s..,
то было бы противоразумным, если бы я
провозгласил, что р является истиной.
Более того, если р не дает основания
утверждать, что по какому-то другому
признаку она в большей мере, чем
другие системы взглядов, отвечает
фундаментальным человеческим нуждам, то
нет повода логически заключать, что ее
стоит принять в предпочтение другим
системам» ,9. На основе этого Нилсен
делает вывод, что витгенштейнианский
фидеизм, если на него оказать
соответствующее давление, может привести в
конечном итоге к скептицизму, т. е.
атеизму. И хотя — добавим — это не будет
подлинный научный атеизм, все же в
контексте современной духовной
ситуации капиталистических стран
утверждение скептицизма даже на основе
половинчатой, непоследовательной
методологии позитивизма способствует
распространению секулярных представлений в
общественном сознании.
Критика
аттитудиналъного христианства
Во второй половине 70-х — начале
80-х гг., сохраняя неизменным общий
формально-логицистский настрой,
свойственный позитивистской критике религии,
Нилсеп обращает больше внимания на
мировоззренческую проблематику и тем
самым приходит в известное
противоречие с изначальными «аптпметафизиче-
скими» установками своей собственной
теории. Этот поворот появляется в его
работах в связи с необходимостью
выступить против еще одной разновидности
лингвистико-аналитической апологетики,
получившей известную популярность в
указанное время, которая нередко
обозначается как «христианство отношения»
или «аттитудинальное христианство» (от
англ.: attitude — отношение) 20.
19 Ibidem, р. 108.
20 Следует отметить, что речь в
данном случае (как и в деле
классификации течений лингвистико-аналитического
фидеизма вообще) идет не об отдельном
направлении, имеющем четкие
очертания, а скорее о некотором акценте в об-
133

Сущность аттитудинального подхода
состоит в том, что, развивая витгенштей-
новскую мысль о языке как «форме
жизни» применительно к религии, он
особенно выпячивает (подчеркивает)
деятельную сторону языка и тем самым связь
яаыка с человеческими действиями, с
образом жизни индивида, с его отношением
к окружающему миру, с моральной
сферой.
Характерной особенностью
аттитудинального подхода является по
возможности полный (можно сказать:
последовательно позитивистский) отказ от
постулирования мировоззренческих различий
между верующими и неверующими
(религией и атеизмом) и настаивание на
том, что различия существуют в их
отличающихся жизненных позициях,
системах ценностей, словом, в моральной
сфере. Эти различия, по замыслу аттпту-
дяналистов, зафиксированные
соответствующим образом, смогут послужить
своего рода «референтами», «фактами»,
требуемыми позитивизмом для установления
истинности религиозного языка.
В качестве характерного представителя
такого подхода Нилсен выбирает Илама
Дилмана21, чья статья «Философия
религии Уисдома» служит для него
непосредственным объектом критического
анализа аттитудинального христпанства.
В целях постановки проблемы Нилсен
приводит следующие исходные
положения Дилмана: «Одной из первоочередных
задач является — сломать колдовство,
связанное с привычными формами
анализа таких фраз, как «за пределами
нашей чувственности», «трансцендентный»,
«стоящий вне времени», «вне этого
мира», и др. Мы привыкли рассматривать
их на фоне метафизической
философии...» 22. И далее: «Без привязанности
к какой-либо языковой игре эти
положения выступают всего лишь невнятными
концептами (incoherent conceptions)».
Однако, далее аргументирует Дилмап,
таное положение вещей не должно
удручать философов религии, ибо имеются
специфические религиозные конструалы
(construals — имеется в виду, очевидно,
то, что обычно называется в позитивизме
«фактами», «референтами» и т. п.,— т. е.
эмпирические данные, по отношению
к которым устанавливается истинность
или ложность утверждений) этих
понятий, отличающиеся в значительной мере
щей апологетической парадигме,
придающем ей специфическую окраску.
Представляется, что само понятие
аттитудинального христианства создано
Дж. Робинсом. См. R о b b i n s J. W. In
Defence of Attitudinal Christianity.
«Religious Studies», vol. 18, N 1, March 1982,
p. 11-27.
21 D i 1 m a n I. Wisdom's Philosophy
of Religion. «Canadien Journal of
Philosophy», vol. 4, Dec. 1975, p. 473—524.
"Nielsen K. Wisdom and Dulman
and the Reality of God. «Religious
Studies», vol. 16, N 1, March 1980, p. 49.
от метафизических конструалов. Более
того, они не страдают от дефектов
метафизических конструалов. Согласно Дил-
ману, когда верующий утверждает, будто
его бог находится по ту сторону
чувственности, т. е. не обладает чувственным
характером, то он не произносит данную
фразу с тем, чтобы противопоставить бога
миру предметов, доступных
чувственному восприятию. Иными словами, ou не
вкладывает в эту фразу
гносеологического смысла. Скорее всего, утверждает Дил-
ман, верующий просто-напросто хочет
сказать, что его бог не имеет ничего
общего с такой жизнью, которая насыщена
попытками удовлетворения чувственных
плотских влечений (bodily appetites),
и тому подобное. Чтобы в еще большей
мере акцентировать
антимировоззренческий характер своего подхода, Дилман
приводит следующий, по его мнению,
убедительный пример: если верующий
говорит, что бог недоступен
чувственному восприятию, он не делает тем самым
эпистемологическое заявление, из
которого следует, что бога нельзя увидеть при
помощи телескопа; он хочет передать
совершенно другой смысл, а пменно: что
бог не раскрывает себя человеку,
погрязшему в мире чувственных забав.
По поводу подобного рода
аргументации Кай Нилсен совершенно
справедливо отмечает, что она является
«свободной от метафизики» (metaphisics-frei),
т. е. лишенной всяких выходов в
собственно философскую проблематику. Тем
самым вера в потустороннего бога не
требует якобы от современного
христианина приверженности к определенной
философской позиции. Мировоззрение у
верующего и неверующего может-де быть
совершенно одинаковым. Только
верующий человек, оказывается, употребляя
религиозный язык согласно его
«правилам», вырабатывает у себя определенное
отношение к жизни, которого недостает
неверующему. И — в другой плоскости —
образ жизни религиозного человека
служит подтверждением «истинности»
религиозной языковой игры.
Иронизируя над подобным подходом,
Нилсен тем не менее отмечает и тот
факт, что позиция Дилмана в качестве
образца аттитудинального христианства
является весьма отшлифованным
вариантом витгенштейнианского фидеизма,
пользующегося значительной популярностью
в настоящее время: «Подобного рода
теория многим людям кажется глубокой
и содержательной, таковой, которая
схватывает сущность религии» 23.
Однако другими — и имеются в виду
не только свободомыслящие атеисты, но
и определенные представители
апологетов — аргументация Дилмана
воспринимается как прямо-таки «ужасная
(outrageous) теория, обходящая стороной
фундаментальные проблемы веры в бога,
подменяющая настоящий философский
анализ феномена религии обскурантист-
23 I b i d е m, p. 54.
134

скими литературными приторными
банальностями» (schmalz).
На этой стадии критики фидеизма Нил-
сен в общем-то схватывает суть
проблемы: а именно, что аттитудинальное
христианство (как и аналитическая
апологетика в целом) пытается размыть
границы между естественным ü
сверхъестественным, посюсторонним и потусторонним,
уклоняется от принципиального ответа на
вопрос о том, что собственно
обозначается понятием «бог».
Справедливо критикуя метод Дилмана
как основанный на «неясных намеках
относительно того, чего он не хотел бы
сказать и некоторых уклончивых
замечаниях по поводу того, что он хочет
говорить» 24, Нилсен обобщает подход аттнту-
динального христианства следующим
образом: представляется, будто
религиозный человек имеет взгляды, которыо
являются «концепт-формирующими», а
человек нерелигиозный таковых взглядов
не имеет. Поэтому для религиозного
человека образуется «перспектива в
жизни», определяющая рамки его
деятельности; а для нерелигиозного человека
этого якобы нет.
Но, как справедливо возражает
Нилсен, приверженцы секулярных течений
мысли (в качестве примера он называет
фрейдистов, марксистов, гуманистов)
тоже пользуются определенными
концептуальными рамками и имеют
перспективу жизни. Причем — и это самое
главное — различные моральные ориентации
людей, как правило, перекрещиваются,
накладываются одна на другую, одни и
те же установки наличествуют в
различных системах. Так что отличить
верующего от неверующего лишь на основе их
морального поведения далеко не всегда
(утверждает Нилсен) возможно.
Нилсен пишет: «Я ставлю под
сомнение то, что Дилману удалось, игнорируя
метафизические вопросы, отделить
верующих от неверующих, хотя и вполне
готов признать, что ему удалось
сгруппировать людей, придерживающихся
различных систем ценностей. Но различия,
которые он тем самым зафиксировал, не
совпадают с различиями, отделяющими
верующих от атеистов» 25. Далее: «Дил-
ман наряду с другими сванзенскими вит-
генштейнианцами настаивает на том, что
его анализ не является
редукционистским. Он утверждает, что он не
превратил религию в набор моральных
рассказов, имеющих определенные сюжеты,
которых следует всего лишь
придерживаться (т. е. их необязательно считать
истинными.— Я. В.)... Однако остается
совершенно неясным, в каком смысле
религия для него является чем-либо
другим, кроме как определенной моральной
перспективой на жизнь в целом...
Представляется, что специфически
космологические утверждения религии удалены,
24 I Ь i d е m, p. 56.
г» I b i d е m, p. 59,
и это делает его анализ очень п даже
очень редукционистским» 26.
«В конечном итоге,— пишет Нилсен,—
ответ таков, что различие между
христианином и атеистом заключается в том, что
христианин верит в бога, а атеист
отрицает подобное верование» 27. Л это,
добавим, идет вразрез с коренными
установками лингвистико-аналитической
религиозной апологетики и указывает на то, что
спор между атеизмом и фидеизмом
должен быть перенесен в другую,
мировоззренческую (в самом широком —
научном — смысле этого понятия) плоскость.
А что касается взглядов Нилсена, то,
подходя по некоторым направлениям
достаточно близко к осознанию
необходимости мировоззренческой критики
религиозной апологетики, он все же не в
состоянии реализовать данный подход в
силу общего антимировоззренческого
настроя позитивистской методологии,
в рамках которой и движется вся
аргументация апалитиков-секуляристов, и
«вызова Флю—Нилсепа» в частности.
Это качество «ярнземлеппости», а-тео-
етичности нилсеновского подхода осо-
енно отчетливо прослеживается в той
части его творчества, которая связана с
попытками разработать секулярпую
этику в противовес религиозной
эксплуатации морали. Тут он эксплицитно
отрицает возможность и даже необходимость
основанной на мировоззрении этической
теории как таковой. Все, что необходимо
человеку для того, чтобы вести
нравственный образ жизни — это «быть
информированным о своем социальном
окружении», «обладать разумным пониманием
возможных путей нашего коллективного
будущего», да еще иметь «холодную
голову, позволяющую заниматься
непредвзятой рефлексией». Этих условий
вполне достаточно, считает Нилсен, чтобы «мы
могли спокойно полагаться па пате
моральное чутье без каких-либо
грандиозных этических теорий» 28.
Оценивая спор между фидеистическим
и секулярным направлениями
современной аналитической философии, следует
отметить, что в целом он проходит в
рамках субъективно-идеалистических
установок. По этой причине нет
оснований ожидать принципиальной научной
критики религии, раскрывающей ее
гносеологические, социальные и классовые
корни в условиях современной
буржуазной действительности. Тем не менее
созданные секулярными философами логи-
цистские приемы критики
необоснованных претензий религиозной апологетики
объективно служат распространению
секулярных представлений в буржуазной
духовной культуре, усугубляют кризис
религии. В особенности следует подчерк-
26 Ibidem.
27 Ibidem.
28 Nielsen К. Hobbesist and Humean
Alternatives to a Religious Morality.—
«International Journal for Philosophy of
Religion», vol. 14. N 1, 1983, p. 45-46.
135

нуть тот факт, что сама логика дискуссии
заставляет философов-секуляристов в
какой-то мере обращаться к
мировоззренческой проблематике — факт, который
В настоящее время уже достаточно
разработаны философско-методологиче-
ские основы истории как
естествознания, так и техники. Однако к
исследованию технических наук в их
историческом развитии философы-марксисты
обратились лишь недавно. Это стало тем
более необходимым, что сложившееся,
реальное положение в развитых
технических науках требовало более
высокого уровня его философского анализа.
А краеугольным камнем всякого
философского анализа является прежде
всего изучение истории исследуемого
явления, а это путь к познанию его
сущности.
Поэтому обращение философов и
историков науки к этой новой области
научного знания вполне закономерно как
в СССР, так и в других
социалистических странах, в том числе и в ГДР.
В журнале «Вопросы философии» —
особенно в последние годы — опубликовано
немало статей, посвященных в той или
иной мере философским и
методологическим проблемам технических наук '.
В ГДР большую роль в изучении
технических наук играет Дрезденский
технический университет. По решению
проходившей там в 1978 г. конференции в
честь 150-летия этого учебного
заведения2 был создан «Центр по истории
* В дальнейшем ссылки на это
издание даются в тексте: первая цифра —
номер выпуска, вторая — страница.
1 См. в этой связи статьи
Абрамова С. С, Алексеева Г. Н.,
Боголюбова А. Н., Винокурова В. А. и Митина Б. С,
Горохова В. Г., Дорфмана В. Ф.,
Зотова А. Ф., Смирновой А. М., Зуева К. А.,
Кобзаря В. И., Сергеева Н. А.,
Солонина Ю. Н., Мамедова H. М., Матвеева В. А.
п Степанова Б. Л., Патона Б. Э., Рози-
на В. М., Снмонснко О. Д., Фигуров-
ской В. М., Флейшмана Б. С,
Фролова И. Т. и Моисеева H. Н., Чешева.В. В.,
Яценко Л. В. и др.
2 Материалы конференции
опубликованы: Phil.-Hist., 78, 150 Jahre TU Dresden.
окольным путем указывает на
несостоятельность изначальных посылок
позитивизма.
технических наук» при секции
философии и культурологии.
В 1980 г. вышли в свет первые
выпуски, посвященные анализу истории
технических наук. До настоящего времени
их насчитывается уже 12. Обзор первых
трех выпусков был сделан В. Г.
Гороховым и Ю. И. Ямпольским в 1983 г.3.
Следующие за ними выпуски
продолжают начатую линию и показывают,
что в ходе исторического анализа
значительно обогащается и методологическая
основа этих исследований. Толчком к
продвижению в этом направлении
явилась конференция «Техника и
технические науки с философской, исторической
и социологической точек зрения»,
состоявшаяся в 1983 г. в Дрездене4. Одно
Philosophische und historische Fragen der
technischen Wissenschaften. 10.-13.10.1978.
Wissenschaftliche Konferenz mit
Internationaler Beteiligung. TU Dresden 1979.
Band 1—4, т. I: доклады на пленарном
заседании и материалы рабочего
заседания «Философские вопросы технических
наук». Альтенберг, ноябрь 1976 г., т. 2:
доклады секции I — социальные условия
и функции технических наук; т. 3:
доклады секции II — мировоззренческие и тео-
ретико - познавательно-методологические
проблемы технических наук; т. 4:
доклады секции III — историческое развитие
технических наук.
3 См. «Вопросы философии», 1983, № 9.
4 Phil.-Hist., 83. Technik und
Technikwissenschaften aus philosophischer,
soziologischer und historischer Sicht. Wis-
senschaftlische Konferenz mit
internationaler Beteiligung am 8. und 9. Februar
1983 an der TU Dresden. In:
Informationsbulletin «Aus dem philosophischen Leben
der DDR». Berlin, 1983: Hefte 3, 3.1—3.4.
Вып. 3. Доклады пленарного заседания и
вступительные доклады к секциям.
Вып. 3.1. Материалы секции I —
возможности управления естественными,
техническими и социальными процессами
научно-технического прогресса. Вып. 3.2.
Материалы секции II — социальные и
когнитивные аспекты инженерного
Методологические проблемы
истории технических наук
Dresdener Beiträge zur Geschichte der Technikwissenschaften. TU Dresden. Hefte 4—
12, 1982-1986. *
Дрезденские разработки по истории технических наук, выпуски 4—12, 1982—1986.
ПЕТЕР МЮЛЛЕР (ГДР)
136

из ее секционных заседаний было
посвящено истории формирования и развития
научно-технических дисциплин. Доклады
этой секции были опубликованы в
шестом номере «Дрезденских материалов».
В обзорном докладе Г. Буххайм
отмечала, что «исследования по
формированию научно-технических дисциплин
позволяют обсуждать ряд
концептуальных аспектов истории технических наук
на примере результатов конкретных
исследований» (6, 7). Среди
рассмотренных на секционном заседании проблем
она выделила следующие: философско-
методологические аспекты истории
технических наук, влияние материального
производства и науки на генезис
научно-технических дисциплин,
междисциплинарные проблемы, вопросы
специфики методов познания. Были также
затронуты вопросы роли ученого как
личности в процессе развития
научно-технических дисциплин, проблема технического
обучения и эстетические аспекты
технического творчества.
В работе секции принимали участие и
зарубежные гости: Б. И. Иванов (СССР),
Р. Строщинский, Е. Ольшевский, Т. Щпп-
нетер (ПНР) и Ц. Куманов (НРБ).
Большинство докладов, прочитанных на
этой секции, в развернутом виде
напечатано в других выпусках «Дрезденских
материалов». Они прежде всего
посвящены конкретным исследованиям по
истории отдельных научно-технических
дисциплин.
Особо хотелось бы отметить седьмой
выпуск, содержащий работу Мауерсбер-
гера по истории технических наук:
Машиноведение. Часть I: От зарождения до
периода (1850). Эта работа
представляет собой чуть ли не первую попытку
обобщенного анализа истории одной
научно-технической дисциплины в целом 5.
Так, и К. Мауерсбергер отмечает, что
«литература по истории
(естественнонаучной) механики чрезвычайно
обширна по количеству и по разнообразию.
В противоположность этому
исторический анализ технической механики еще
довольно скуден. Задача истории науки
должна была бы состоять в том, чтобы
продемонстрировать на историческом
материале самостоятельность технической
механики как области знания,
познавательной системы и научно-технической
дисциплины» (7, 7). Цель всякого исто-
творчества. Вып. 3.3. Материалы
секции III — анализ социальных
компонентов научно-технического прогресса.
Вып. 3.4. Материалы секции IV —
историко-философские аспекты развития
техники и технических наук. Материалы
секции V — «К истории формирования и
развития научно-технических дисциплин» —
опубликованы в «Дрезденских
материалах» (Н. 6).
5 См. также: Боголюбов А. Н.
История механики машин. Киев, 1964; его
ж е. Механика в истории человечества.
М., 1978 и др.
рико-научного исследования должна
состоять в разъяснении гуманистического
в своей основе характера науки и в том,
чтобы способствовать творческому
усвоению прогрессивных научных традиций
(7, 1). Автор рассматривает в качестве
периодов развития машиноведения,
согласно точке зрения, изложенной Г.
Буххайм в первом выпуске: преднаучный
период (Vorperiode, см. 9, 75) —
период создания предпосылок для
возникновения технических наук и период их
формирования6. Кратко касаясь предна-
учного периода, автор приходит к
выводу, что «средневековье, шедшее еще
целиком в русле аристотелевской
натурфилософии, создало структуры
мышления, способные в известной мере
породить преемственность при переходе к
современным естественным наукам* (7,
18). Считая, что возникновение
научного машиноведения было обусловлено
взаимодействием эмпирического и
научного типов знаний и приводя в этой
связи примеры такого творческого
сближения Л. Эйлера и Я. Лейпольда,
К. Мауерсбергер пишет: «Появление
научного машиностроения означает, что
возникла группа дисциплин,
непосредственно связанная с машинным
производством и существенно определявшая в
период промышленной революции
развитие технических наук. Вместе с тем,
благодаря уровню своей теоретической
зрелости эта группа оказала
продолжительное влияние на формирование и
таких научно-технических дисциплин,
которые не принадлежали к сфере
машиноведения» (7, 69—70). Это слияние
научного и технического знания автор
конкретно прослеживает на примерах
Англии (практическая линия,
машиностроители) и Франции (теоретическая
линия, Ecole Polytechnique), выявляя
специфику этого процесса в отдельных
странах.
Остальные четыре — пятый и с
восьмого по десятый — выпуски содержат
очерки, в которых представлен анализ
возникновения и формирования научно-
технических дисциплин. Они
представляют собой продолжение той линии,
которая намечалась в первых двух
выпусках: все более глубокое изучение
исторического процесса развития
технических наук. Это стремление проявляется,
во-первых, в разнообразии выделяемых
дисциплин и, во-вторых, в том, что
авторы постоянно возвращаются к темам,
рассмотренным уже в предыдущих
выпусках, совершенствуя и углубляя при
этом уровень теоретического
осмысления происшедших процессов.
Особенно выделяется серия статей,
посвященная развитию пауки о
технологии в Германии со второй половины
XVIII в. до конца XIX в. К этой серии
относятся: К. Круг «Формирование
технологии как науки —- преднаучный пе-
6 См. «Вопросы философии», 1983, № 9,
с. 128.
137

риод обрабатывающей техники» (5, 11—
41); С. Рихтер «Зачатки технических
наук в бекманновской технологии» (5,
55—83) и С. Рихтер «Развитие метода
и дискуссия о методах при обучении и
исследовании в механической
технологии в XIX в. в Германии ("), 13—42).
Кроме того, к этой серии еще
относится доклад Д. Дитриха «Формирование
и развитие науки о технологии»,
опубликованный в материалах конференции
1983 г. (6,41-47).
Заслуга проведенного этими авторами
исследования состоит прежде всего в
том, что они, отходя от современного
«обыденного» понимания термина
«технология», показали, насколько гибким и
изменчивым это понятие выступает при
конкретно-историческом анализе. Для
того, чтобы проследить становление
технологии, читатель должен отказаться от
узкого понимания технологии, как
описания весьма определенного трудового
процесса со всеми его придатками,
сложившегося в настоящее время.
Развитие науки о технологии
началось с того, что исходя из нового
видения ремесленного искусства,
отраженного в трудах X. Вольфа (1728) и
французских энциклопедистов (1751),
технологию стали понимать не как
«совокупность грамматических и риторических
правил, как следует искусно заниматься
наукой», а в виде некоего учения о
ремеслах, мануфактурах и фабриках (5,
11—12). Этот, по существу, парадигмаль-
ный переход был совершен немецким
ученым — философом и экономистом
Иоганном Бекманном (1739—1811) в
70-х гг. XVIII в. В своей работе
«Руководство к технологии...» он впервые в
развернутом виде попытался
систематизировать ремесла. Основа его системы
тогда была выбрана случайно и дала
только внешний критерий
классификации. Однако воззрения Бекмана прошли
известную эволюцию. Развитая им
впоследствии, в 1806 г., концепция
«всеобщей технологии» обогащает эту область
знания новыми, специфическими
методами. Вопрос теперь заключается не
просто в систематизации, а в том, каким
образом систематизировать полученное из
анализа ремесел, мануфактур и фабрик
эмпирическое знание. В соответствии с
таким подходом последователи Бекманна
проводили деление технологии, с одной
стороны, на всеобщую и специфическую,
с другой — на механическую и
химическую. Изучение развития понятия
технологии на этом этапе выявляет, как
показывают авторы, некоторые интересные
детали. Так, в качестве технологии в
XIX в. на переднем плане стояла
химическая технология, хотя, казалось бы,
она не достигла того уровня
теоретической систематизации материала, на
который к тому времени уже вышла
механическая технология Кармарша (см. 5,
26). В то время как последняя исходила
из концепции всеобщей технологии
Бекманна, химическая технология все еще
оставалась на почве описания отдельных
процессов в зависимости от необходимых
материалов. Однако именно это
обстоятельство, возможно, и обусловило
непосредственное приложение к
производству описываемых технологией процессов
прежде всего в химической технике, а не
в механике, для которой технология
дала лишь общие, систематизирующие а
только качественные анализы
производственного процесса. К сожалению,
надо отметить, что приведенный факт в
статьях подробно не исследуется, за
исключением некоторого весьма беглого
анализа (5, 31). Это же мы
обнаруживаем и при анализе факта систематизации
технологии как науки. Задача
исторического исследования с точки зрения
марксистской философии не кончается голой
констатацией фактов. Она состоит в
выявлении материальных основ,
обусловивших те или иные процессы! В
вышеприведенном конкретном случае это
значит найти те параллели данного
процесса в производстве, которые, с одной
стороны, породили, а с другой — только и
создали возможность такого
расчленения (систематизации) процесса труда.
В этой связи можно было бы указать
на анализ, проведенный К. Марксом в
«Капитале»:
«Крупная промышленность разорвала
завесу, которая скрывала от людей их
собственный общественный процесс и
превращала различные стихийно
обособившиеся отрасли производства в
загадки одна по отношению к другой и даже
для посвященного в каждую отрасль.
Принцип крупной промышленности —
разлагать каждый процесс производства,
взятый сам по себе и прежде всего
безотносительно к руке человека, на его
составные элементы, создал вполне
современную науку технологии. Пестрые,
внешне лишенные внутренней связи и
окостеневшие виды общественного
процесса производства разложились на
сознательно планомерные, систематически
расчлененные, в зависимости от
желаемого полезного эффекта, области
применения естествознания. Технология
открыла также те немногие великие
основные формы движения, в которых
необходимо совершается вся
производительная деятельность человеческого тела,
как бы разнообразны ни были
применяемые инструменты — подобно тому,
как механика, несмотря на величайшую
сложность машин, не обманывается на
тот счет, что вес они представляют
собой постоянное повторение механических
сил» 7. Исходя пз этого, как нам
представляется, можно было бы провести
содержательный исторический анализ
взаимоотношения теории и практики на
примере развития технологии.
Весьма интересным нам
представляется анализ дискуссии о методах,
приведенный в статье С. Рихтера (10, 3—
7 Маркс К. иЭнгельсФ. Соч., т. 23,
с. 497.
138

42). Совершив исторический экскурс, он
заключает, что объективная слабость
всеобщей механической теории таилась
в методе. «От механической технологии
вместо прежних качественных
высказываний и предсказаний теперь требуются
количественные» (10, 21). С. Рихтер
показывает, что, кроме этих
противоборствующих сторон, начинало прокладывать
себе путь новое направление в
механической технологии, представители
которого (Э. Хартиг, Ф. Кик, В. Экснер)
стремились объединить теоретическое
знание и практическое его приложение
в технике. Главным средством такого
объединения они считали эксперимент.
Экснер в 1874 г. в своей книге
«Система сравнительной механической
технологии» писал: «Несмотря на эти
атрибуты научности, всеобщая механическая
технология несомненно потеряла
прежнее свое значение среди других
дисциплин в технических вузах — весьма
вероятно, что без решительного изменения в
методе обсуждения механической
технологии кафедры по этой дисциплине
будут отодвигаться на задний план в той
же мере, в какой развитие
промышленности усиливает трудности
описывать ее исчерпывающим образом...» (10,
19). С. Рихтер, оценивая значение
споров о методе, отмечает, что
«традиционное поле напряжения между теорией и
практикой, между вузом и
промышленностью в то время, как и сегодня,
являлось неисчерпаемым источником
теоретических, методологических и научно-
организационных дискуссий о наиболее
эффективном построении обучения и
исследования в технических науках»
(10,15).
С переходом к сознательному
абстрагированию от человеческой руки сам
человек и в технологии выступает как
придаток к производственному
процессу. Это проявляется, как отмечает Д.
Дитрих в появлении системы Тейлора и
конвейерной системы (6, 45—46)8.
«В этом смысле процесс формирования
технологической науки, протекающий
отнюдь не гладко, является не только
отрывком из истории науки, но прежде
всего процессом онаучивания произвол«-
ства, из которого мы можем извлекать
богатейший материал для понимания
научно-технической революции в
условиях социализма» (6, 46).
Восьмой выпуск, который специально
посвящен анализу формирования
научно-технических дисциплин, содержит ряд
статей, развивающих идеи, высказанные
8 Этот факт отмечается В. И. Лениным
в статьях «Научная система выжимания
пота» и «Система Тейлора — порабощение
человека машиной». Ленин В. И. Поли,
собр. соч., т. 23, с. 18—19.
их авторами или в первом выпуске, или
в докладах конференции 1983 г., и
опубликованных в виде коротких
сообщений в шестом выпуске. Отметим
некоторые моменты из них.
К. Мауерсбергер («Источники и
формирование научно-технических методов
в механике и машиностроении».—8, 17—
23) дает углубленный анализ проблемы
взаимоотношения естественнонаучного и
практически-ремесленного мышления.
В качестве характерной черты зрелого
их соотношения автор выделяет
возможность предвосхищения технических
новшеств в теории. Показывая, что во
Франции эта ступень была достигнута с
выходом в свет работ А. Навье, Ж. Понсе-
ле и Г. Кориолиса (8, 19), он пытается
более подробно проследить историю
становления зрелого взаимодействия
теории и практики машиноведения в
Германии. В центре анализа оказываются
такие крупные немецкие техники, как
Ю. Вейсбах и Ф. Редтенбахер.
«Теоретическое обобщение — характеризует
К. Мауерсбергер их деятельность — и
одновременно практическая конкретность,
математическое моделирование и
одновременно такое изображение, которое
поддается непосредственно
практическому применению, на этой фазе развития
метода поставили познавательные
преграды, преодолимые лишь шаг за шагом
и на основе упорной борьбы» (8, 21).
Ту же проблему исследует и Т. Хен-
зерот на примере строительной
механики (8, 33—39). Он рассматривает вопрос
о том, с какого момента
научно-технические дисциплины в состоянии оказывать
определяющее влияние на ход
технического прогресса в рассматриваемой ими
предметной области. Проблема, как
показывает автор на данном примере,
в очень большой степени заключается в
признании «практиками» необходимости
и ценности теоретических конструкций.
Так, хотя уже Ш. Кулон в 1773 г. в
принципе дал развернутое изложение
теорий прочности бревен на изгиб,
сводов и давлений зданий на землю, до их
применения в технической практике
было еще весьма далеко. «Они
непонятны инженеру из-за непривычной
четкости, теоретической строгости и
высокой степени абстракции» (8, 34). Не
случайно же еще в XIX в. среди техников
ходила пословица, что прочность
здания обратно пропорциональна научным
познаниям его строителя (7, 97). В этом
выражалась беспомощность абстрактных
положений естественнонаучной теории
перед комплексными проблемами,
поставленными технической практикой.
Центральное место среди статей,
посвященных анализу становления
отдельных научно-технических дисциплин,
занимают материалы девятого выпуска.
В них резюмируется достигнутое и как
бы завершается первый этап
исследований по истории технических наук.
Открывается тетрадь статьей Г. Банзе
«Теория и практика в развитии технп-
139

ческих наук п инженерной
деятельности» (9, 1—25). «Отношения между
теорией и практикой,— отмечает автор,—
проявляются как в историческом, так и
в актуальном многообразии, при
котором отдельные аспекты и стороны
тесно взаимосвязаны, переходят друг в
друга и взаимно обусловливаются» (9,1).
Но в ходе развития науки и
техники выделились две крайности: с одной
стороны, «Нет ничего более
практичного, чем хорошая теория!» или «Как
только дело дойдет до практического его
применения, оно для меня станет
неинтересным!», с другой — «Теоретические
основоположения появляются и
исчезают—остаются эмпирические факты!»
или: «Я лишь тогда интересуюсь какой-
либо теорией, когда я знаю, зачем она
мне!». Философское снятие этой
дихотомии заключается, по мнению Г. Банзе,
в едином подходе как к впутренним, так
и к внешним факторам развития
научного знания. Следовательно, понятие
движущих сил определяется как
«совокупность тех факторов влияния, которые
действуют как источники развития»
(9, 5).
Далее Г. Банзе рассматривает
некоторые аспекты конкретного соотношения
теории и практики в технике и
технических науках как соединения «истинных
основоположений» и «надежного опыта»
(терминология Бекманпа). «Начальный
период современной техники,— как
утверждает он,- был времепем, когда
опирались па долголетний опыт, на
ремесленные правила и подходы и которым
теоретические сочинения и
академическое образование показались излишними»
(9, 13). «Этому сугубо „практическому"
течению противостояло все более
замыкавшееся на самом себе естествознание,
которое под эгидой ньютонианства
стало к тому времени довольно полной и
абстрактно окостенелой системой. Г.
Банзе показывает, однако, что уже в XIX в.
появились тенденции к снятию этой
противоположности. В своем дальнейшем
изложении автор, к сожалению,
ограничивается лишь довольно беглым и
поверхностным анализом, хотя
возможности плодотворного философского
обобщения на основе исторических очерков
предыдущих тетрадей налицо. Так, из
его поля зрения совершенно выпал
богатейший материал, рассматривающий
непосредственное влияние потребностей
производства на пути развития научно-
технических дисциплин.
Следующие статьи, в свою очередь,
обогащают этот материал и
конкретизируют общий философский анализ Г.
Банзе. Так, Т. Хензерот в статье «К
социальной обусловленности развития
технических наук: исследование на
примере» (9, 26—42) проводит анализ связей
между социальной обусловленностью и
относительной самостоятельностью
научного прогресса, отмечая, что
внутренние закономерности научного прогресса
проявляются сквозь призму целого
комплекса потребностей, которые ставит
перед наукой непосредственный процесс
производства. К. Мауерсбергер в работе
«Внутренние тенденции при
формировании наук о машинах» (9, 43—65) в центр
своего внимапия ставит внутренние
факторы развития научно-технических
дисциплин.
В конце девятого выпуска Г. Буххайм
подводит итоги всей работы,
представленной в вышедших до тех пор выпусках
в статье «К некоторым вопросам
периодизации технических наук» (9, 72—83).
Указывая на важную роль периодизации
для истории технических наук, она
отмечает: «Уже первые концептуальные
подходы показывают, что при этом речь
идет не о поверхностпом споре о
разделении, а о специфическом
содержании исторически следующих один за
другим этапов развития технических
наук» (9, 72). Высоко оценивая вклад
советских исследователей в эту область9,
Г. Буххайм конкретизирует точку
зрения, которой придерживаются авторы
Дрезденских материалов. В то время,
как в советских исследованиях в центре
стояло выделение крупных периодов
развития, круг задач в «Дрезденских
материалах» ограничен. «В отличие от этого
мы ставили себе пока более легкую,
казалось бы. задачу — изучать
формирование технических наук на основе
относительно ограниченного и легкоохваты-
ваемого материала и обсуждать, исходя
из этих примеров, основополагающие
проблемы истории технических наук»
(9, 72). Следствием этого явилось
невнимание к общей периодизации. Однако
первые исследования показали, что для
рассмотрения одного этапа потребуется
анализ непосредственно предыдущего и
последующего за ним этапов. Поэтому
первая предложенная периодизация в
основном совпала с подходом авторов
«Специфики технических наук» (М.,
1974). Особенно это касалось вопросов
исторического соотношения технических
наук и господствующего способа
производства, формирования технических наук
как закономерного результата процесса
превращения науки в непосредственную
производительную силу и т. д. (9, 73).
Г. Буххайм особо подчеркивает, что в
дальнейшем появились и результаты
собственных исследований философов
ГДР по этой проблеме. Прежде всего
имеются в виду результаты Ростокской
конференции по «формированию
научных дисциплин в истории».
Исследовательская группа под
руководством М. Гунтау и X. Лаитко
предложила свой проект периодизации
генезиса научных дисциплин: 1) ранняя,
или предыстория, 2) фаза
формирования, или генезиса дисциплин, 3)
консолидация, или классическая фаза, 4) фаза
9 И в а н о в Б. И., Ч е ш е в В. В.
Становление и развитие технических наук. М.,
1977; «Специфика технических наук».
М., 1974.
140

перелома, 5) современный период.
Выделение последних двух этапов
является результатом необходимого обращения
в ходе исследований к проблемам,
касающимся современности.
«Для дисциплин, сформировавшихся в
XX в., не было системы отсчета, в
которую бы эти процессы вкладывались.
Пожалуй, даже для «классических»
дисциплин рамки, наложенные на историю до
сих пор, оказались слишком узкими (9,
74). Г. Буххайм, исходя из этого,
предлагает провести на основе данных схем
Б. И. Иванова, В. В. Чешева и М. Гун-
тау детализированный анализ
выделенных периодов. Далее Буххайм
затрагивает вопрос о сущности и критериях
«классического» и «современного» этапов
технических наук. Применимость этих
понятий, очевидно заимствованных из
истории естествознания, особенно физики,
к периодизации технических наук, по
Г. Буххайм, следует еще доказать» (9,
77). «Однако,— как в дальнейшем пишет
она,— надо было бы учитывать, что
технические науки современного периода
во всевозрастающей мере сами
определяют тип науки и тем самым придают
термину «современный» более широкое
содержание, чем это сделали
естественные науки в начале века. При
увеличивающейся комплексности исследований
технические науки, ориентированные на
интеграцию, решающим образом
определяют способы реализации социальной
функции науки в области материального
производства» (9, 77—78). В связи с этим
автор указывает на статью В. Г.
Горохова «Проблемы построения современных
технических теорий» 10. Заключая свою
мысль, она делает вывод, что «как
классический, так и современный периоды в
дальнейшем должны быть определены
по предмету, методу и функции такими
же комплексными группами факторов,
как это до сих пор в зачаточной форме
было сделано в ряде примеров для
формирования большей частью классических
дисциплин» (9, 78). Кроме того, особое
значение придается периодизации пред-
научного периода (Vorperiode). Если
понимать его как то, что предшествовало
самим наукам, то для него нельзя
выделить какого-либо начала. «Однако
если поставить задачу разработки
периодизации технических наук на
ближайшем более низком и более конкретном
уровне, то станет ясно, что описанный
таким способом преднаучньш период без
дальнейших подразделений оказывается
малосодержательным» (9, 79). Г.
Буххайм показывает, что для этих целей
разумно выделить какой-то период
непосредственной подготовки зарождения
технических наук, что и было сделано
в отмеченной выше схеме. «Выделение
периода подготовки как последнего
этапа преднаучного периода, который в
остальном не подразделен, нацеливает на
10 См. «Вопросы философии», 1980,
№ 12.
комплексный охват непосредственно
необходимых предпосылок для
формирования технических наук» (9, 75, 79—80).
Десятый выпуск еще раз возвращает
нас к анализу становления
«классических» дисциплин. Но здесь авторы уже
ие ограничиваются лишь историческим
контекстом, они скорее подводят итоги
проведенных ими исследований. Кроме
отмеченных статей С. Рихтера и К. Мау-
ерсбергера, выпуск еще содержит статью
Б. Сормса «К формированию технической
электрохимии» (10, 43—67). Работа эта
отличается особенно полным
исследованием становления и развития
технической электрохимии как
научно-технической дисциплины от создания ее
естественнонаучных основ (Гальвани,
Франклин, Вольта, Фарадей) до их
приложения к техническим процессам (Гроттиус,
Хитторф. Аррениус). «Применение этих
познаний для создания производства,
однако, требовало уяснения технических
связей, для которых до тех пор никаких
научных предпосылок не было» (10, 43—
67). Анализируя соотношение
теоретического знания и практического его
применения в середине XIX в., автор
показывает специфику предмета технических
наук, заключающуюся в научном
изучении искусственного элемента в
технических системах.
Проблема заключалась в том, чтобы
охватить комплексные технические
процессы в их целостности. Однако до
этого наука в то время еще не доросла.
Так, Ф. Кик в 1875 г. писал: «Законы
Ома и Фарадея оставляют в полпой
неясности структурные соотношения
осадка». Но именно последние и интересуют
техника. Они, однако, настолько
сложны, что оказывается необходимым
«сначала рассматривать влияние вторичных
процессов на электролитический закон
в простейшем случае разложения воды,
ибо из этого можно вывести некоторые
следствия для более сложных процессов
разложения и по аналогии станет ясно,
насколько трудно выкристаллизовать
основной закон из разнообразных
явлений». (10, 50—51). Отсюда ясно, какие
специфические задачи стояли перед
технической наукой в период ее
формирования. Овладение сложным комплексом
многообразных взаимодействий
элементов технической системы, претворение,
так сказать, в «техническую» жизнь
познанных законов природы — вот что
составляет специфику научно-технического
знания и в то же время обеспечивает
его преемственную связь с
естественнонаучным знанием. С переходом
электрохимических методов в крупную
промышленность в начале XX в., как
показывает Б. Сормс, надежное овладение
ими предполагало создание научной
технологии этих процессов. В конечном
счете «как Маркс при анализе
капиталистического общества, так и техническая
электрохимия расчленяла технический
процесс и изучала прежде всего его
отдельные элементы» (S. 58). «Техническая
141

химия опосредует отношения между
естествознанием и техникой до того
момента, как становится возможным
теоретически и всесторонне отображать
комплексные технические отношения» (S. 61).
Здесь четко зафиксирован предмет
научно-технических исследований. Вместе
с тем становится ясным еще и то, что
объективные условия выделепия
предмета технических наук возникают
только при зрелом капитализме, потому что
только благодаря его, так сказать,
«реальной расчленяющей деятельности
процесс производства материальных
(а в конце концов и духовных) благ стал
«наглядным» для научного анализа, что
отражено как в марксовом анализе
политической экономии
капиталистического общества, так и во всем
многообразии естественных, общественных и
технических наук, сложившемся в нашем
столетии, в том числе и в
возникновении и формировании электрохимии».
В заключение автор утверждает, что
«прикладные дисциплины занимают
опосредствующую позицию между
естественнонаучным и техническим знанием
прежде всего в
теоретико-познавательном смысле» (S. 61). В применении к
данному примеру это означает, что
«техническая электрохимия в фазе своего
формирования характеризуется
применением естественнонаучных познаний к
исследованию технических объектов»
(S. 60). Поскольку техническая
электрохимия применяет теоретические
познания и методы' естественнонаучного
исследования к реальным техническим
объектам для того, чтобы получить
высказывания и познания о природных
закономерностях, на которых
основываются технические процессы, и включить
их потом в технические конструктивные
и научно обоснованные технические
теории, она «опосредствует между
физической химией и электрохимией, с
одной стороны, и обрабатывающей
техникой, сформировавшейся как
научно-техническая дисциплина примерно в тот же
период — с другой» (10, 64).
Говоря о вкладе, внесенном
дрезденскими философами и историками науки
в изучение генезиса и развития
технических наук, хотелось бы особо выделить
то обстоятельство, что с выходом
каждого пового выпуска авторы стремятся
не просто дополнять уже имеющийся
материал, но и теоретически
обрабатывать его и обогащать новым
содержанием. Так, критика такого недостатка, как
ограниченность исторического анализа
генезисом лишь «классических» научно-
технических дисциплин, оправдываемая
еще в рецензии на первые три выпуска,
в дальнейшем — по крайней мерс в
плане теоретического рассмотрения — уже
снимается. Хотя до сих пор не
проведено четкой методологической
классификации различных типов иаучно-тех-
нических дисциплин, но, несомненно,
присутствует тенденция ко все более
точному отражению процесса
дифференциации технических наук. И если, как
мы надеемся, эта тенденция п в
будущем останется доминирующей в
исследованиях, то работа будет весьма
плодотворной, а использование ее
результатов станет все более необходимым п
для представителей других областей
знания, в том числе и, особенно, для
философов.
Недавно вышли еще два выпуска
«Дрезденских материалов». Оба они
посвящены анализу становления
научно-технических дисциплин. Одиннадцатый выпуск
открывается статьей В. Пуркерта и
3. Хензель «К роли математики в
развитии технических наук» (11, 3—53).
Из-за обширности темы авторы смогли
дать здесь лишь часть своего анализа.
Продолжение будет опубликовано в
одном из последующих выпусков.
Авторы исходят из некоторых общих
соображений, касающихся философских
основ своего анализа. «Только такой
образ истории,— пишут они,— в каком
в достаточной мере учтены и
чрезвычайно комплексное развитие науки, ее
зависимость от общсствепного развития,
с одной стороны, и ее, иногда
определяющее, влияние на общественное
развитие — с другой, могут быть
продуктивными для решения задач и проблем
научно-технического прогресса в
настоящем и будущем» (11, 3). Трудность
исторического анализа они видят в
противоречии между дисциплинарной
структурой науки и комплексными
требованиями общества к ней. Как отмечают
авторы, вследствие этого и оказывается,
что развитие математики как
дисциплины, начиная с XVIII в. очень хорошо
исследовано, в то время как конкретный
вклад математики в построение и
развитие материальной и духовной
культуры общества остался почти совсем вне
поля зрения исследователей. К этим
проблемам относится и отношение
математики к техническим наукам, как одной
из практических отраслей человеческого
познания (авторы в своей статье очень
широко истолковывают понятие
технической науки, приравнивая его к
техническому знатно). В дальнейшем авторы
отмечают, что исходным пунктом
анализа служит исследование предмета,
специфики, положения и функций этих
наук. И если в случае математики
имеются «прочные марксистские позиции»,
то технические науки «только недавно
начали основательно исследовать на
основе диалектического и исторического
материализма» (11, 4). Указывая на
особенности соотношения теории и
практики в конкретных случаях и на
достигнутое знание в области теории
становления научных дисциплин («Росток-
ская концепция»), авторы с самого
начала ограничивают свое исследование
двумя периодами: формирования (1780—
1860) и консолидации (1860—1920). С
самого начала непосредственного
исторического анализа заметно стремление
авторов рассматривать предмет изучения
142

в тесной взаимосвязи с его социальным
окружением. К сожалению, к концу
статьи при анализе ситуаций в XIX в.
исследование страдает односторонним
замыканием на области образования, в то
время как социальная сфера,
капиталистический мир отступают на задний план
или вовсе не затрагиваются.
В том же И выпуске впервые
публикуется статья советского исследователя
Б. И. Козлова (Ленинград)
«Научно-технические познания в системе наука —
производство. Становление, развитие и
актуальные проблемы исследования»
(И, 54—74). Заканчивается выпуск
статьей Г. Шёпфа о труде Фурье
«Аналитическая теория теплоты».
Очень интересны две статьи П. Ланге
(уже раньше публиковавшегося в
«Дрезденских материалах» по той же теме) о
развитии силикатной техники. Одна,
в одиннадцатом выпуске, посвящена
роли Фридриха Сименса в развитии этой
отрасли технического знания (11, 75—
88). Его статья в 12-м выпуске как бы
резюмирует все его предыдущие статьи:
«Тезисы по формированию силикатной
техники как дисциплины технических
наук» (12, 73—81). Не углубляясь здесь
в подробности, можно отметить, что
автор со знанием исторического
материала и очень четко воспроизводит
становление и развитие этой
научно-технической дисциплины, последовательно
применяя при этом теоретический материал,
данный прежде всего в статьях Г. Бух-
хайм.
Чрезвычайно важным, как нам
представляется, является анализ развития
изготовления транзисторов от начальных
изобретений до массового производства,
проведенный в статье А. Кирпаля (12,
3—39). Отмеченная еще в девятом
выпуске в статье Г. Буххайм
необходимость обращения к современным
(комплексным) научно-техническим
дисциплинам в этом анализе получает свое
практическое осуществление. Исходя из
положения, что развитие науки
отражается в развитии ее предмета, автор на
обширном эмпирическом материале
исследует становление транзисторной
техники от изобретения транзистора
(1948 г.) до его включения в
производство предметов массового потребления
(к 1960 г.). При этом видно, что для
изобретения и дальнейшего развития
транзистора понадобилось использование Амно-
гпх технических и научно-технических
дисциплин, без чего транзистор никогда
бы не появился. К сожалению, об этом
сказано лишь вскользь.
Кроме названных, 12-й выпуск
содержит еще две более короткие статьи
П. Шуберта и А. Йенкнера,
исследующие некоторые специфические аспекты
развития отдельных научно-технических
дисциплин.
В целом и эти выпуски дают
основание надеяться на дальнейшую
плодотворную работу Дрезденской группы,
формировавшейся вокруг проф. Р. Зон-
немаына.

НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
Читательская конференция в Баку
Проблемы современного состояния
общественной науки и их освещение на
страницах журнала «Вопросы
философии» находились в центре внимания
состоявшейся 23 мая 1986 г. читательской
конференции, организованной
Азербайджанским отделением Философского
общества СССР и Институтом философии и
права АН АзССР. В ее работе приняли
участие представители философской
общественности Баку и главный редактор
журнала В. С. Семенов.
Конференцию открыл председатель
Бюро Азербайджанского отделения ФО
СССР, академик АН АзССР Ф. К. К о ч а р-
л и. Он отметил, что встреча с
читателями и авторами ведущего философского
журнала — первое подобное мероприятие,
проведенное после XXVII съезда КПСС,
поставившего ответственные задачи
перед советской общественной наукой.
Выдвинутая партией стратегия ускорения
социально-экономического развития
страны потребовала решительной
перестройки всех звеньев народнохозяйственного
механизма, всей нашей работы,
дальнейшего теоретического осмысления
современного состояния и развития
социалистического общества. Выступивший
отметил роль «Вопросов философии» в
предсъездовском обсуждении проекта новой
редакции Программы КПСС, значение
ряда обобщающих статей, посвященных
главным направлениям развития
философской науки, в которых критически
переосмысливалось сделанное и ставились
перспективные задачи обществоведения
в соответствии с партийными
требованиями к перестройке всей жизни
общества. Журнал проводит работу по
координации научных изысканий ученых-
обществоведов, и именно поэтому
широкую читательскую аудиторию так
интересуют его планы, перспективы, а
редакционную коллегию журнала - мнение
читателей. Ф. К. Кочарли высказал
пожелание увеличить число публикаций,
посвященных наиболее острым,
дискуссионным вопросам, что могло бы
способствовать дальнейшему повышению
роли журнала, подъему его авторитета.
В. С. Семенов рассказал о работе,
которую проводит коллектив журнала по
повышению эффективности философских
исследований на магистральных
направлениях науки, подробно остановился на
современных проблемах диалектического
и исторического материализма, истории
философии и др. Большой интерес у
участников конференции вызвали
конкретные данные о расширении «географии»
распространения журнала во всем мире.
Далее В. С. Семенов подчеркнул, что
основные направления деятельности
журнала в целом соответствуют его
сложившейся структуре, однако перестройка,
происходящая в стране, предполагает в
еще большей степени ориентироваться на
решение актуальных задач, поставленных
партией перед философской наукой.
M. М. А г а м и р о в говорил о
необходимости максимального внимания к
традиционно важным для
марксистско-ленинской философии категориям:
«материя», «сознание», «бытие», «мышление» и
предложил с учетом новейших
достижений естественных наук провести
философские и методологические
исследования физических концепций: «большого
взрыва», «расширяющейся» Вселенной
и т. д. В заключение, положительно
оценивая практику проведения читательских
конференций, он предложил
усовершенствовать процедуру обмена мнениями —
обсуждать не только содержание
проделанной работы, но также и перспективные
планы журнала. В этом случае журнал
получил бы возможность оперативно
учесть высказанные философской,
общественностью пожелания и замечания.
А. А. И с м а и л о в затронул круг
вопросов, связанных с исследованием
проблемы человека. Сегодня, как никогда,
ощущается острая потребность в
комплексных исследованиях факторов,
формирующих не только положительные, но
и негативные качества человека.
Определяя сущность человека через
«совокупность всех общественных отношений»,
К. Маркс отнюдь не сводил проблему
к непосредственному выведению
положительных свойств социалистического
144

типа личности из преимуществ
социалистических общественных отношений.
Однако в литературе по философии,
особенно по научному коммунизму, зачастую
встречаются однозначные утверждения:
все, что имеется положительного в
характеристике социалистического типа
личности, предопределяется социалистическими
общественными отношениями. При этом
социалистические общественные
отношения трактуются как якобы лишенные
противоречий.
Говоря об исследовании противоречий
социализма, А. А. Исмаилов высоко
оценил инициативу журнала, который не
впервые ставит этот вопрос на
обсуждение. Однако дискуссия нередко
искусственно суживается до определения
основного противоречия социализма, а
реальные и более частные, конкретные
противоречия остаются в стороне от
пристального философского осмысления
и анализа. Налицо разрыв между
обсуждением теории противоречий при
социализме и теми реальными противоречиями,
с которыми мы сталкиваемся в жизни.
Необходимо отметить, что дискуссию,
организованную на страницах журнала,
нельзя считать завершенной, и в
значительной степени виной тому —
недостаточная ориентированность на реальные
проблемы жизнедеятельности общества.
Далее А. А. Исмаилов остановился еще
на двух моментах, по его мнению, не
стимулирующих изучение противоречий
социализма. Во-первых, некоторые
философы, главным образом представители
диалектического материализма,
двигаются не от жизни к обобщениям, а от
схем о противоречиях к жизни. В
некоторых работах явно просматривается
традиция накладывания схем на саму
реальность, дабы поучать других:
«Посмотрите, вот как надо изучать
противоречия социализма» (!). Думается, что
такая тенденция не увязывается с
подлинно диалектическим методом анализа
сложных противоречий общественного
развития. Во-вторых, взаимное
обвинение авторами друг друга. Почему-то как
только тот или иной автор начинает
исследовать противоречия, имеющие место
в разных сферах жизнедеятельности
общества, его тут же обвиняют в том, что
он-де «выискивает» противоречия или
«преувеличивает роль противоречий» и
«прцунижает значение единства»... В
таком случае остаются без научного ответа
по меньшей мере две группы вопросов:
1. что лежит в основе негативных
моментов, имеющих место в характеристике
личности, в ее осиованип, ценностных
ориентациях, жизненной позиции и т. д.?;
2. какую роль играют негативные,
устаревшие элементы общественных
отношений? Могут ли они влиять на личность,
на идейно-воспитательный процесс? Если
же нет, то для чего их надо
совершенствовать?
Словом, как отметил выступающий,
настало время изучать жизнь, в том числе
общественные отношения, в их
противоречивом движении и развитии и в
соответствии с этим изучать сущность
человека. Только на этом пути можно
правильно понять сформулированную
К. Марксом проблему противоречия
между сущностью и существованием
человека.
Что касается соотношения между
диалектическим и историческим
материализмом, то можно констатировать
парадоксальную ситуацию — за каждым из
них «закрепилась собственная
изолированная область»: первый ставит в центр
исследования природу, второй —
общество и человека. При этом связи между
двумя в принципе неразрывными
частями марксистско-ленинской философии
зачастую оказываются нарушенными.
В содержании журнала за последние два
года наблюдается значительная
диспропорция между работами, посвященными
мировоззренческим и методологическим
проблемам, причем в пользу последних.
И это — тоже следствие нарушения
связей между диалектическим и
историческим материализмом. Таким образом, при
чтении некоторых философских работ у
читателя складывается (или может
сложиться) мнение, что диалектический
материализм— это философия природы,
а исторический материализм —
философия общества. Единственным средством
преодоления подобных заблуждений
является разработанный классиками
марксизма-ленинизма способ исследования
гносеологических и методологических
проблем философии в их неразрывном
единстве, более того, в результате
анализа одного и того же объекта, в частности
общества. Наконец, настало время на
страницах ведущего философского
журнала обсуждать методологические
вопросы критики буржуазной философии. Ведь
история марксистской философии
сохранила превосходные образцы — «Немецкая
идеология», «Анти-Дюринг»,
«Материализм и эмпириокритицизм» и др. Каждая
из этих работ содержит не только и не
столько критику воззрений и положений
оппонентов, сколько новый вклад и
новые открытия. А вот во многих работах
современных авторов, кроме громкой
критики и стандартных обвинений, не
содержится никаких позитивных моментов,
свежих идей. Поэтому порой
становится иенонятным: то ли наш коллега
критикует того или иного буржуазного
идеолога, то ли пропагандирует его
взгляды? Пора усвоить простую
истину: критика — это серьезный
теоретический разговор, где позиция
критикующего должна быть изложена предельно
четко и ясно.
В заключение А. А. Исмаилов
предложил вопрос соотношения между
диалектическим и историческим материализмом
сделать предметом обсуждения на
страницах журнала «Вопросы философии».
Т. Кулиев отметил, что журнал
«Вопросы философии» освещает проблемы,
представляющие интерес не только для
представителей философских дисциплин,
6 Вопросы философии, J\s 2
145

но и для других общественных наук,
в частности экономических. Однако
многие аспекты общественной жизни, по его
мнению, недостаточно отражены в
публикациях журнала. К ним можно отнести
вопросы взаимосвязи экономических и
социальных процессов, сущность
хозяйственного механизма, закономерностп
мышления, специфику управления
обществом в современных условиях. Не
задаваясь целью всестороннего аналиэа
жизнедеятельности общества с точки
зрения экономики, «Вопросы
философии» пмеют прекрасную возможность
оперативно и глубоко освещать
отдельные наиболее сложные и
противоречивые явления действительности, особенно
характеризующиеся негативными
тенденциями. Т. Кулиев пожелал улучшить
практику проведения дискуссий, в
частности предоставить трибуну журнала
сторонникам различных точек зрения,
ученым разных специальностей, а не
только философам.
3. А. Кулизаде отметила, что в
журнале мало публикуется материалов,
посвященных исследованию философии
народов Востока. К числу проблем, на
которые следует обратить особое внимание,
выступавшая отнесла: историю
национальной философии народов СССР,
взаимосвязь восточной философии и
восточной культуры в целом. Особое внимание
она обратила на необходимость
исследования социальных утопий Востока и
истории ересей на Востоке. Такие
исследования представили бы значительный
интерес для историков восточной философии
и культуры, и именно центральному
журналу необходимо дать верные
методологические ориентиры ученым.
А. С Шакирваде высоко оценил
роль журнала в философской разработке
концепции ускорения
социально-экономического развития общества и пропаганде
новых выводов и положений,
содержащихся в партийных документах и
материалах. Выступавшие отметили, что в
последние годы большой упор делался на
изучении единства нашего общества, но в
тени остались противоречия развития,
а тем самым и многие стороны
реальной жизни. По мнению А. С. Шакирзаде,
наши недостатки связаны с тем, что
принимаемые теоретические выводы при
их проведении в практику находят
известное сопротивление со стороны
носителей ведомственного мышления и
устаревших взглядов.
Б. О. К у р б а н о в, говоря о
плодотворности постоянных контактов
редакционного коллектива с читателями
журнала, особенно выделил практическую
целесообразность этих встреч. Журнал
«Вопросы философии» является важным
ориентиром для
специалистов-обществоведов, задающим верное направление их
исследованиям. Но, к сожалению, в числе
публикуемых материалов порой
оказываются статьи абстрактного,
умозрительного характера, не опирающиеся на
конкретные материалы. В журнале мало
печатается статей, освещающих достиже*
ния философской мысли союзных
республик.
Выступавший подчеркнул, что
необходимо уделять особое внимание работам,
публикуемым на национальных языках,
тем более что наши идеологические
противники не упускают эти работы из
виду и интерпретируют их, разумеется,
с позиций буржуазной советологии. В то
же время в центральном философском
журнале такие книги, а тем более статьи
даже не аннотируются, и у читателей
журнала не может сложиться целостного
представления об уровне развития
философских исследований в союзных
республиках.
Другой вопрос, на котором остановился
Б. И. Курбанов, касался критических
замечаний, высказанных в связи с
ослаблением внимания журнала к нравственно-
эстетической проблематике, хотя
возрастание всеобщего интереса к
человеческому фактору, эстетическому и
нравственному воспитанию личности диктует
обратное.
H. P. M а л и к о в а с критических
позиций рассмотрела ряд публикаций
журнала по нравственной проблематике. Она
отметила, что пока еще ощущается
недостаток в работах методологического
характера, мало появляется
дискуссионных статей, почему-то время от времени
журнал помещает беспроблемные
материалы, гладко излагающие
общеизвестные истины.
Отдавая должное интересной рубрике
«Мировое философское и культурное
наследие: история и современность»,
Н. Р. Маликова предложила открыть
наряду с ней и по ее образцу рубрику
«Философское культурное наследие народов
СССР», что позволило бы вовлечь в
научный оборот ценные материалы
духовной культуры многих регионов нашей
страны, до настоящего времени
малознакомые широкому кругу читателей. Она
заметила, что хотелось бы видеть
работу журнала более оперативной.
Объявления о международных конгрессах и
внутрисоюзных конференциях часто
публикуются со значительным опозданием,
когда срок подачи тезисов и заявок на
участие в них уже истек. С задержкой
на год появляются обзоры состоявшихся
конференций и других мероприятий.
Устранение отмеченных недостатков
повысило бы эффективность публикуемых
материалов.
Обзор качественного и количественного
состава публикаций, посвященных
этической проблематике, дал Н. С. С а ф а р о в.
Публикации трех-четырех статей в год,
тем более сейчас, когда партия
выдвигает на передний план задачу активизации
«человеческого фактора», явно
недостаточно. А если к тому же учесть, что не
все они написаны на достаточно высоком
теоретическом уровне, то положение с
данной тематикой становится еще менее
утешительным. Н. С. Сафаров обратил
внимание участников конференции на то
146

обстоятельство, что иногда журнал
причисляет к числу этических статьи,
которые, по существу, таковыми не являются.
Выступавший отметил, что существует
ряд актуальных и недостаточно
разработанных проблем этики, которые должны
найти отражение на страницах журнала
«Вопросы философии». Среди таких
проблем — соотношение морали и нравов,
морально-психологические аспекты
социалистического образа жизни, этика и
диалектика, методологические проблемы
этики. Он высказал редакционному
коллективу пожелание быть более
требовательным в отборе материалов,
предназначенных для публикации.
В. С. Семенов отметил глубокую
заинтересованность участников конференции
Основные положения новой редакции
Программы КПСС и задачи, встающие
перед марксистско-ленинской наукой в
свете содержащегося в ней анализа
тенденций и перспектив современного мирового
общественного развития, были
рассмотрены на научно-теоретической конференции
«Диалектика мирового революционного
процесса и несостоятельность
буржуазных концепций» (декабрь, 1985 г.),
организованной Московским отделением
Философского общества СССР, в работе
которой приняли участие научные
сотрудники Института марксизма-ленинизма
при ЦК КПСС, преподаватели Академии
общественных паук при ЦК КПСС,
Высшей партийной школы при МГК КПСС,
МГУ им. М. В. Ломоносова,
Военно-политической академии им. В. И. Ленина
и ряда других вузов г. Москвы.
С основным докладом на конференции
выступил Л. М. Ковалев. Он
подчеркнул, что в новой редакции Программы
КПСС выдвинут целый ряд
теоретических положений, углубленная, творческая
разработка которых позволит
существенно поднять теоретический уровень
анализа мирового развития.
А. М. Ковалев особо отметил, что в
новую редакцию Программы КПСС
включены положения, отражающие научное
осмысление изменений во внутренней
жизни страны и на мировой арене. Таковыми,
по его мнению, являются: во-первых,
глубоко обоснованное определение основного
содержания современной эпохи — как
эпохи перехода от капитализма к
социализму и коммунизму. Во-вторых,
новаторская постановка вопроса о массовых
демократических движениях как составной
части и одной из главных движущих сил
общественного развития. В-третьих,
положение об активизации борьбы народов
освободившихся государств против
империализма как одной из главных
движущих сил общественного развития. В-чет-
в решении затронутых проблем,
поблагодарил собравшихся за внесенные
предложения по улучшению работы
журнала, высказанные замечания, ответил на
вопросы, содержащиеся в выступлениях.
Закрывая читательскую конференцию,
Ф. К. Кочарли от имени присутствующих
поблагодарил В. С. Семенова за
инициативу журнала и пожелал всем
сотрудникам творческих успехов в работе, а также
выразил уверенность в дальнейшем
укреплении сотрудничества журнала
«Вопросы философии» с философами
Азербайджана.
А. С. АБАСОВ, Р. II. МУСЛИМОВ,
Н. С. САФАРОВ (Баку)
вертых, указание на усиление
агрессивности империализма, который угрожает
человечеству ядерной войной. Очень
важна данная в новой редакции Программы
КПСС реалистическая оценка
возможностей сохранения и упрочения мира,
состояния растущего потенциала сил мира.
В докладе была подчеркнута
необходимость в активизации поиска новых
подходов к решению жизненно важных
проблем при огромном многообразии
социальных, политических сил, действующих
на мировой арене.
В докладе Н. И. Дряхлова
отмечалась важность разработки концепции
ускорения социально-экономического
развития страны, которая составляет ядро
генеральной линии партии.
Отметив, что необходимость ускорения
диктуется всесторонним
совершенствованием социализма, поднятием его на
новую ступень, докладчик рассмотрел
основные средства ускорения социально-
экономического развития страны и
соответственно вызываемые ими глубокие
сдвиги во всех областях общественной
жизни. В этой связи он отметил, что
задачи ускорения не сводятся лишь к
необходимости радикальных перемен в
экономической области; курс на
ускорение требует активизации социальной
политики, совершенствования
общественных отношений, обновления форм и
методов работы политических и
идеологических институтов, углубления
социалистической демократии.
Большое внимание на конференции
уделялось анализу положений новой
редакции Программы КПСС,
ориентирующих на более активное экономическое и
политическое взаимодействие стран
мировой системы социализма, с которой
сегодня теснее, чем когда-либо, связаны
судьбы мира и социального прогресса.
Этим вопросам, в частности, посвятил
доклад А. И. Д о р о н ч е и к о в. Он отме-
Революционный процесс в современном мире
6* 147

тил, что новая редакция Программы
партии подчеркивает непреходящее значение
опыта социалистического строительства,
накопленного братскими партиями,
выявляет зависимость поступательного
развития социализма в национальных и
международных рамках: во-первых, от степени
действия объективной закономерности
сближения социалистических стран и, во-
вторых, от уровня интернационального
сотрудничества правящих марксистско-
ленинских партий.
Докладчик отметил необходимость
всестороннего творческого подхода к
определению содержания понятий «мировая
система социализма» и «социалистическое
содружество», учитывая положения,
содержащиеся в новой редакции
Программы партии.
Л. П. Борисов проанализировал
процесс становления авторитета
социалистического содружества, рассмотрел
объективные факторы, воздействующие
на его рост. Огромную ценность в этом
плане имеет положение новой редакции
Программы партии о том, что
социалистическое содружество — авторитетнейшая
сила современности, без которой не
может быть решен ни один вопрос мировой
политики. История показывает, что за
сравнительно небольшой период
существования социалистического содружества
сложились материальные, политические и
социальные условия, необходимые для
уверенного прогресса общества, — ив
этом главное свидетельство роста его
авторитета.
Значительное место на конференции
отводилось анализу разделов новой
редакции Программы КПСС, касающихся
проблем развития освободившихся стран, с
которыми тесно связан ход социального
прогресса.
Е. С. Троицкий подчеркнул
важность дифференцированного подхода при
изучении вопроса о составе резервов
мирового социализма и мирового
капитализма. Необходимо учитывать проявление
действия прогрессивных и реакционных
тенденций в ряде освободившихся стран.
Е. С. Троицкий напомнил актуальную
ленинскую идею о том, что главным в
национальном освобождении является
экономическое освобождение, а эта задача
еще далека от практического решения в
освободившихся странах, поскольку они
втянуты в орбиту мирового
капиталистического хозяйства.
Ю. Г. Сумбатян остановился на
проблемах определения сущности и
критериях выделения основных форм
некапиталистического пути развития.
Содержащееся в программном документе КПСС
положение о широких перспективах
общественного прогресса ряда
освободившихся стран, избравших
некапиталистический путь развития, путь
социалистической ориентации требует дальнейшей
разработки границ понятий
«некапиталистический путь» и «социалистическая
ориентация», выяснения взаимосвязи
между ними. Он отметил, что
некапиталистический путь развития, являющийся
важнейшей категорией научного
коммунизма, с одной стороны, выступает как
особый тип перехода к социализму, а с
другой — как часть единого мирового
революционного процесса. По мнению
докладчика, необходимо различать
следующие основные исторические формы
некапиталистического пути развития: проле-
тарско-демократическую или советскую;
национально-демократическую или
революционно-демократическую. Последняя
форма некапиталистического пути
развития и есть социалистическая ориентация,
которая выступает сегодня как ступень
социального прогресса для народов
освободившихся стран в их борьбе за
упрочение политической независимости и
экономического освобождения.
В выступлении Е. Г. Шараповой
был рассмотрен сложный комплекс
противоречий между империализмом и
развивающимися странами. Своеобразие
антиимпериалистической борьбы
народов освободившихся стран нынешнего
периода состоит в выдвижении на
передний план социально-экономических
противоречий. Докладчик указала на
изменение форм и методов национальной
эксплуатации развивающихся стран
империалистическими государствами.
Участниками конференции были
глубоко проанализированы проблемы
развития капиталистической системы,
представляющие собой закономерный
результат обострения внутренних
противоречий капитализма.
Д. Ф. Казаков отметил важность
данной в новой редакции Программы
КПСС реалистической оценки
современного капиталистического общества.
Сложившиеся условия требуют от советских
обществоведов дальнейших разоблачений
различного рода антикоммунистических
концепций о мнимой советской или
коммунистической «угрозе».
Б. В. Архипов раскрыл
несостоятельность буржуазных концепций,
искажающих сущность экономического
соревнования двух мировых систем,
представляющих социалистическую экономику как не
выдерживающую соперничества с
капиталистической формой ведения хозяйства,
очерняющих общепризнанные успехи
Советского Союза и других
социалистических стран в развитии сферы знаний и
научпо-технического прогресса.
П. А. Цыганков рассмотрел
особенности современного состояния
буржуазной идеологии и практики «социального
сотрудничества» труда и капитала в
современной Франции. Он отметил
необходимость исследования методов и
средств борьбы рабочего движения
против идеологии и политики «социального
сотрудничества», попыток буржуазных
идеологов и политиков ослабить накал
революционных выступлений
пролетариата.
Большое внимание на конференции
было уделено исследованию проблем
активизации сотрудничества всех отрядов
148

международного рабочего движения,
углублению взаимодействия профсоюзов
и других демократических организаций
разных стран, подчеркивался вклад
массовых демократических движений
несоциалистического мира в борьбу против
политики реакционных кругов
империализма, за мир и социальный прогресс.
Анализируя взаимоотношения
коммунистов и социал-демократов, В. Ф. M а-
с и ч отметил особенности современного
этапа взаимодействия между этими
течениями рабочего движения. В последнее
десятилетие более отчетливо проявляется
дифференциация в рядах
социал-демократии. Правые силы упорно пытаются
навязать социал-демократическому движению
свою антикоммунистическую доктрину,
в то же время усиливается внимание
левых сил к решению таких важнейших
вопросов, как вопросы войны и мира,
оздоровления международной обстановки,
ликвидации остатков колониализма,
установления справедливого международного
нового экономического порядка, что
создает благоприятные условия для
контактов и в ряде случаев взаимодействия
с коммунистическими партиями.
Причины эволюции взглядов
международной социал-демократии на проблемы
национально-освободительных революций
и выбор пути развития освободившихся
стран оыли рассмотрены А. А. Мил о-
х и н ы м. Докладчик проанализировал
формы и методы распространения
навязываемой Социнтерном реформистской
идеологии африканским государствам,
возможности ее воздействия на
сознание трудящихся в сопоставлении со все
возрастающим влиянием идей научного
социализма.
Анализируя роль профсоюзов в
классовой борьбе пролетариата, В. Г. П у ш-
к а р е в а отметила, что расширение
социальной базы профсоюзного движения
за счет включения в него служащих,
ИТР, части безработных
сопровождается поиском новых форм и методов
борьбы за повседневные интересы
трудящихся. Однако успешное ведение этой
борьбы затрудняется непоследовательностью
и классовой ограниченностью политики
реформистских лидеров, возглавляющих
большинство профорганизаций Запада.
В выступлении Э. Н. Цыганковой
отмечалось возрастание роли массовых
демократических движений в мировом
революционном процессе, обусловленной
глубинными изменениями,
происходящими в современном капиталистическом
обществе, среди которых необходимо
отметить выдвижение на первый план
глобальных проблем, непосредственно
вторгающихся в общественную жизнь, — и это
становится источником социальной
активности масс. Другая причина —
разочарование в возможностях современного
буржуазного государства. Э. Н.
Цыганкова подчеркнула организационную,
политическую и идеологическую рыхлость,
характерную для всех демократических
движений, что создает немалые
проблемы при определен:^ стисшсшл к плм
коммунистов, делает настоятельно
необходимым разработку вопросов по
выяснению природы массовых демократических
движений, созданию коалиции
коммунистов с новыми движениями.
Значительное место на конференции
было уделено вопросам активизации
наступательной п эффективной борьбы с
буржуазной идеологией, особенно с такой
формой проявления кризиса
капитализма, как антикоммунизм и
антисоветизм.
Критике современных буржуазных
фальсификаций ленинской теории
социалистической революции было посвящено
выступление Н. И. X м а р ы. Докладчик
указал на основные задачи работы
советских обществоведов но разоблачению
идеологических атак империализма на
ленинскую теорию революции. Во-первых,
необходимо вскрывать фальсификации,
направленные на выхолащивание
интернационального характера ленинской
теории социалистической революции,
отрицание ее общих закономерностей,
абсолютизацию национальных особенностей ее
проявления. Во-вторых, глубже
показывать контрреволюционную сущность
буржуазных теоретических концепций
«революции», в которых она представлена в
виде путча, военного переворота, мятежа
и т. п. и имеющих своей целью
дискредитировать ее в глазах народных масс.
Г. Д. Карпов остановился на
проблемах критики ревизионизма как оружия
борьбы империалистических кругов
против единства и сплоченности
международного коммунистического движения.
Докладчик показал, что ревизионисты
усиленно раздувают возникающие
разногласия между коммунистическими
партиями по отдельным проблемам,
стремятся противопоставить одни компартии
другим, пытаются выхолостить классовый
смысл деятельности коммунистов,
исказить революционный характер целей и
средств борьбы за их достижение. Задачи
борьбы против ревизионистских взглядов
решаются успешнее, когда коммунисты
действуют единым фронтом. Опыт
показывает, что отклонения от основ учения
Маркса-—Энгельса—Ленина ослабляют
возможности коммунистического
движения.
M. М. Милохина остановилась на
критике антикоммунизма и ревизионизма
по вопросам пролетарского
интернационализма. Серьезное внимание на XXVII
съезде КПСС было уделено дальнейшему
повышению роли пролетарского
интернационализма, поскольку пролетарскому
интернационализму реакционная буржуазия
пытается противопоставить
интернационализацию своей политики,
направленной против мирового освободительного
движения.
В выступлении А. И. Костина была
показана несостоятельность подхода
буржуазных идеологов к решению
глобальных проблем современности.
Докладчик отметил, что их решение требует
149

совместных усилий всех государств.
Именно глобальная проблематика есть
тот своеобразный оселок, на котором в
наши дни проверяется научность и
обоснованность предлагаемых практических
решений. И здесь историческая правда
за социализмом, а не за проводниками
идей буржуазной глобалистики, которые
стремятся обмануть народы относительно
сущности глобальных проблем, скрыть
действительные причины их нынешнего
обострения, навязать мировому
общественному мнению свои рецепты их
решения. Методологическая несостоятельность
подобных построений состоит в
метафизическом противопоставлении глобальных
проблем коренным социальным,
общечеловеческим идеалам.
В выступлении Т. Н. Самсоновой
была раскрыта социальная сущность
современных антиутопий и показаны
причины их возникновения, характерные
черты и политическая направленность. Цель
этих концепций, наиболее широко
распространенных в работах Дж. Оруэла,
О. Хаксли, — создать проекты будущего
общественного устройства, в котором
якобы будет торжествовать всеобщая
Философское осмысление развития
технических наук и инженерной
деятельности приобрело особую актуальность в
свете задач, поставленных XXVII
съездом КПСС. В русле философских
исследований идет активный поиск
причинных факторов и закономерностей нового
этапа НТР, сознательное использование
которых позволяет существенно
ускорить темпы научно-технического
прогресса.
Одним из центров такого поиска и
традиционной формой подведения его
итогов стал симпозиум по
методологическим проблемам истории и теории
технических наук, проводимый ежегодно в
Ленинграде начиная с 1981 г.
Шестой симпозиум, состоявшийся в
июне 1986 г., был посвящен
взаимосвязи развития технических наук с
решением экологических проблем
современности. Внимание участников было
сосредоточено на вопросах развития
современной научно-технической деятельности
и ее экологических последствиях,
теоретических и практических проблемах
охраны природы и ресурсосберегающих
технологий в условиях крупного
промышленного центра, на роли и
перспективах космических исследований и кос-
мотехники в решении экологических
проблем, и других вопросах.
На симпозиуме отчетливо прозвучал
марксистско-ленинский тезис о том, что
внеклассовая общенациональная
справедливость, найти альтернативу
неизбежному движению к социализму и
коммунизму все новых стран и народов.
С. Ю. Р я б ц е в подверг критике
новейшие буржуазные ковАпции
«посттехнократического» общестеа, отметил, что
представителей данного направления
объединяет спекуляция на возрастании
роли человеческого фактора в
современную эпоху. Цель подобных концепций —
приукрасить, «обновить» капитализм,
оправдать дальнейшее усиление
эксплуатации трудящихся масс и сохранить
существующий строй.
Итоги конференции подвел Е. С. Т р о-
и ц к и й. Он подчеркнул, что ее работа
свидетельствует о серьезном усилении
внимания к проблемам исследования
основных направлений и особенностей
мирового революционного процесса на базе
положений и выводов новой редакции
Программы КПСС, открывающих
богатые возможности для дальнейшего
творческого поиска ученым-обществоведам.
А. А. МИЛОХИН, С. Ю. РЯБЦЕВ
развитие инженерной и
научно-технической деятельности в условиях
капитализма обостряет социально-экологические
проблемы на новом этапе
научно-технического прогресса, ведет к катастрофе
глобального масштаба. Социалистические
производственные отношения, напротив,
открывают широкий простор для того,
чтобы использовать достижения нового
этапа НТР в качестве главного средства
решения экологических проблем на
благо человека и человечества.
Вместе с тем в докладах
подчеркивалось, что социалистические
производственные отношения создают лишь
возможность нового пути
научно-технического прогресса; эта возможность
превращается в действительность только на
основе революционных преобразований
научно-технической деятельности.
Именно эта мысль была положена в основу
работы симпозиума. Доклады и
выступления большинства его участников
носили творческий, конструктивный характер,
содержали конкретные предложения по
оптимизации развития
научно-технического взаимодействия общества и
природы.
Открывая симпозиум, академик К. Я.
Кондратьев (Ленинград) отметил
необходимость углубления теоретической
концепции социалистического
природопользования на основе современных
достижений технических наук и идженер-
Технические науки
и проблемы экологии
150

ной деятельности. Ускорение научно-
технического прогресса в XX в. привело
к тому, что человек постепенно покидает
свою «экологическую нишу» и выходит
за пределы естественной среды обитания.
Какой должна быть новая, в
значительной мере искусственная среда обитания
человека? Как соотносятся естественное
и искусственное в человеческой
деятельности? Размышления над этими
проблемами носят философский характер,
связаны с решением основного вопроса
философии.
В докладе члена-корреспондента АН
СССР В. И. Ревнивцева было
обращено внимание на резкое обострение
противоречия между растущим
потреблением природных ресурсов обществом и
природой. Убедительно аргументировав
бесперспективность экстенсивного
развития добычи полезных ископаемых, В. И.
Ревнивцев рассмотрел ряд конкретных
способов широкого использования
техногенного (вторичного) сырья и их роль в
стратегии ресурсосберегающей
технологии. По мнению Н. Л. Чичеровой,
проблемы взаимодействия горного
производства и биосферы должны решаться
в рамках нового научного направления —
горной экологии.
Член-корреспондент АН СССР М. В.
Костенко (Ленинград) рассмотрел
проблему воздействия электромагнитных
полей, генерируемых системами
электроэнергетики, на биосферу и техносферу.
Он предложил новую методику расчета
влияния высоковольтной техники на
окружающую среду и обосновал
необходимость учета этого экологического
фактора в инженерной деятельности.
Биотехнологию, наряду с
микропроцессорами и роботами, называют в числе
наиболее значительных достижений
нового этапа НТР. И хотя биотехнология —
это нетехническая технология
(технология живого), экологические проблемы
биотехнологического производства, тесно
связанного с техникой, активно
обсуждались на симпозиуме. Специально этому
вопросу был посвящен доклад Т. Е. П о-
повой, в котором была раскрыта
органическая взаимосвязь развития техники,
биотехнологии и решения экологических
проблем.
В большинстве докладов и
выступлений симпозиума в различных аспектах
рассматривались проблемы
непосредственного и опосредованного воздействия
антропогенных факторов на здоровье
человека. Академик АМН СССР В. П. К а з-
начеев и M. Н. Чирятьев считают
весьма актуальной задачу исследования
экологических календарей.
Значительный интерес представляют
результаты исследований истории науки
и техники под углом зрения
экологических проблем, доложенные Н. Т. Г о л у-
б е в о й, Л. Е. О б у х о в ой, Б. И.
Ивановым (все — Ленинград), H. H. M а-
медовым (Баку), О. Д. С и м о н е н к о.
Как влияет новый этап НТР на
существующую экологическую ситуацию?
Обостряет или смягчает ее? Эти и другие
вопросы вынуждают уточнять уже
сложившиеся попятия теории
научно-технической революции. В частности, на
симпозиуме возникла острая дискуссия о
понятиях науки и техники, техносферы,
о понимании сущности НТР и процесса
превращения науки в непосредственную
производительную силу, о соотношении
и границах между научно-технической
и инженерной деятельностью.
В ходе дискуссии были определены
основные направления исследований
экологических проблем технической
деятельности, высказан ряд общих идей по
практическому их решению.
Научная картина техносферы, отметил
М. Л. Шубас (Вильнюс), включает
определенные экологические
представления ее творцов — инженеров и
исследователей техники. Представление о
неконтролируемости развития техники, по
его мнению, может привести к
непредсказуемым экологическим последствиям.
«Теоретический портрет» техники,
считает И. А. Майзель (Ленинград),
постоянно уточняется и обогащается
новыми чертами. Особенно важны те из
них, которые характеризуют социально-
культурную сторону и гуманистический
потенциал техники. Традиционно
техника сводится к совокупности
искусственно созданных материальных средств
человеческой деятельности, направленной
на практическое освоение мира. Однако
подлинное значение техники неизмеримо
шире. Используя технику, человек
создает свою собственную «экологическую
нишу», причем техника вплетается в
структуру этой «ниши» - среды
обитания, становится ее неотъемлемым
компонентом, придает ей способность к
дальнейшей ассимиляции природы.
Тенденция к антропоэкологизации и
гуманизации техники находит
выражение в гуманитаризации инженерного
образования, что необходимо учитывать в
ходе подготовки инженеров. В докладе
В. И. Положинцева и В. Г. Кнор-
ринга (оба — Ленинград) был изложен
положительный опыт экологического
образования студентов, накопленный
Ленинградским политехническим
институтом им. М. И. Калинина.
Особое внимание участников
симпозиума привлекли социально-философские
проблемы инженерной деятельности.
Е. А. Шаповалов (Ленинград)
предложил разделить историю инженерной
деятельности в экологическом аспекте
на два неравнозначных периода. Первый
период (от начала инженерного дела до
середины XX в.) характеризовался
неограниченным использованием природных
ресурсов при создании техники и
технологии. Во втором периоде (с середины
XX в.) сначала стихийно проявилась
тенденция экономии природных ресурсов,
а затем стало ясно, что они ограничены
и нуждаются в охране и управлении их
использованием. Вместе с тем
количественный рост техносферы сопровождается
151

ее качественным усложнением, что
ведет к снижению ее надежности.
Вероятность аварий техники, имеющих
значительные экологические последствия,
объективно возрастает. Крайне важно,
чтобы широкие слои общественности
осознали, что в ускорении научно-технического
прогресса в современных условиях
ключевая роль принадлежит инженеру.
П. Б. Ш е л и щ (Ленинград) обратил
внимание на необходимость
социологических исследований собственно
инженерных сообществ наряду с
производственными и научными сообществами.
Ряд докладов был посвящен вопросам
совершенствовапия технической
политики и деятельности общественных
организаций. М. А. 3 р е л о в (Ленинград)
обосновывал возрастающую роль
общественных организаций, в частности научно-
технических обществ, в решении
экологических проблем. Функция
координации исследований в области
естественных, общественных и технических наук
в значительной мере обеспечивается
НТО, но реальное взаимодействие
специалистов различных областей знания в
настоящее время еще не отвечает
потребностям практики.
Развитие технических наук,
инженерной деятельности и успешное решение
экологических проблем обусловлено не
только собственно научно-техническими,
социальными, но в конечном счете
экономическими причинами. Этот аспект
труда и творчества инженеров был
проанализирован в докладе В. В. Мал ы-
ш е в а (Ленинград).
В ходе исследований сложных и
многообразных экологических проблем
современности происходит развитие и
обогащение системного подхода. Новые
достижения системной методологии
применительно к взаимосвязи технических
наук и экологии были
продемонстрированы в докладе И. Б. Крикштопай-
т и с а (Вильнюс) о неравновесных
ситуациях, обусловленных антропогенным
фактором.
С заключительным словом на
симпозиуме выступил Б. И. Козлов
(Ленинград). Он вскрыл основные недостатки
современных исследований технических
наук: 1) неудовлетворительное
состояние познания истории технических наук
как целостной, развивающейся в
контексте культуры специфической системы
знаний и деятельности; 2) недостаточное
развитие философско-методологических
исследований инженерной и
научно-технической деятельности; 3) недостаточную
связь исследований технических наук с
их экологической проблематикой и
науковедением. Для построения общей
теории науки, по мнению Б. И. Козлова,
необходимо учитывать специфику
технических наук, особенности их
современного развития и их роль в решении
экологических проблем. Историко-теоретиче-
ский анализ науки и техники,
осмысление особенностей их взаимодействия в
решении экологических проблем
современности становятся основой
прогнозирования научно-технического прогресса
и конкретных программ инженерной и
научно-технической деятельности,
направленных на ликвидацию и
предупреждение отрицательных экологических
последствий.
Понимание общности исторических
судеб всего человечества как целостности,
безусловно, способствует усвоению
одного из основных уроков истории
технических наук — вывода о необходимости
и неизбежности переориентации научно-
технического прогресса на
общечеловеческие ценности и интересы. Другого
выхода из сложившейся глобальной
ситуации угрозы ядерной катастрофы и
деградации биосферы под влиянием
антропогенных факторов у человеческого
общества просто нет.
Участники симпозиума признали
весьма актуальной и необходимой
координацию из единого центра всех проводимых
в стране исследований технических наук.
Решено провести очередной (седьмой)
симпозиум по методологическим
проблемам истории и теории технических наук
в Ленинграде в 1987 г. на тему
«Актуальные проблемы взаимодействия науки с
производством (история, теория,
практика) ».
Е. А. ШАПОВАЛОВ
(Ленинград)

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
II. Я. БРОМЛЕЙ. Образ жизни в условиях совершенствования социализма.
Опыт историко-сравнительного исследования. M.f
«Наука», 1986, 223 с
В этой рецензии хотелось бы обратить
внимание читателей философского
журнала на книгу историка, в которой
содержится анализ ряда важных процессов
социального развития, протекавших на
протяжении последней четверти века в
СССР и других европейских
социалистических странах.
В результате довольно длительных
дискуссий большинство советских
обществоведов пришли к согласию в том, что
исследование образа жизни означает
изучение в первую очередь и по
преимуществу типичных форм
жизнедеятельности, характерных для определенных
людей, групп, народов. Разумеется, при
этом анализируются и условия,
определяющие массовое поведение, но все же
основное внимание уделяется именно
характерным чертам человеческой
деятельности.
Определяя в начале книги
используемые ею исходные понятия, Н. Я. Бром-
лей присоединяется к этой трактовке.
Однако в книге рассматриваются не
только и даже не столько проблемы
жизнедеятельности. В поле зрения автора
находятся в основном более широкие
социально-экономические и социально-
культурные процессы — становление
однотипной классовой структуры в
социалистических странах, рост благосостояния
и потребления народных масс,
совершенствование распределительных
отношений, подъем духовной культуры,
диалектика национального и
интернационального в ее развитии. Содержание
этих процессов не сводится, как
известно, к тенденциям и закономерностям
жизнедеятельности. К тому же сам
масштаб рассмотрения, принятый Н. Я. Бром-
лей, имеет, так сказать, укрупненный
характер. Автор пишет большими
мазками, выделяя главное и опуская
детали, тогда как традиционное изучение
образа жизни тяготеет к подробностям,
к выявлению того, как большое
проявляется в малом, в повседневности. По сути
дела, проблемы, анализируемые в книге,
касаются основных факторов,
определяющих конкретные формы соцпальпого
развития общества в целом, в том числе,
конечно, и развитие образа жизни, но
отнюдь не только это последнее.
Поэтому рецензируемая работа
позволяет раскрыть не только образ жизни,
но и социальный облик советского
народа и народов других европейских
социалистических стран, его изменение и
развитие в ходе социалистического
строительства. Хотя понятие «социальный
облик» до недавнего времени
употреблялось главным образом как широкое
и не очень определенное
публицистическое выражение, оно теперь все чаще
используется в качестве довольно
четкого научного понятия. Им обозначаются
наиболее существенные характеристики
социальной жизни общества, класса,
слоя, группы, взятые в их исторической
конкретности. В чертах социального
облика жизненные обстоятельства и
формы жизнедеятельности выступают менее
подробно и систематично, нежели при
специальном рассмотрении условий и
образа жизни. Но они предстают здесь
в своем взаимодействии, что позволяет
особенно отчетливо выделить
детерминирующие факторы социального развития
и его результаты в рамках определенной
общественной системы или
определенного исторического периода.
По моему убеждению, разведение
представлений об условиях жизни, образе
жизни и социальном облике (при ясном
понимании их глубокой внутренней
связи) выражает назревшую научную
потребность, отражая усложнение
общественной жизни и соответствующее
этому процессу внутреннее усложнение
науки, ее понятий и категорий.
Книга Н. Я. Бромлей, несмотря на то,
что автор не использует понятия
социального облика, заметно продвигает
вперед наши представления о развитии
социального облика народов европейских
социалистических стран. Основное
достоинство книги в том и состоит, что
она суммирует и систематизирует
основные имеющиеся в литературе данные
о наиболее существенных чертах
условии и образа жизни в указанных стра-
153

нах. При этом в книге разбирается не
каждая из этих сторон общественной
жизни в отдельности, но именно их
взаимодействие и его результаты, т. е. как
раз то, что характеризует социальный
облик в описанном выше смысле.
Такая систематизация позволяет
увидеть составляющие социального облика,
их внутреннюю связь, логику
взаимодействия, изменения и развития. Основу
социального облика советского народа и
народов других европейских
социалистических стран, как это подробно
показано в книге, образует утвердившаяся в
них и развивающаяся на собственной
основе система социалистических
общественных отношений. Обобщенным
выражением общественных отношений и
важнейшей чертой социального облика
народов социалистических стран
выступает их социальная, в особенности
классовая, структура. Соответственно
изменение социальной структуры определяет
характер и общее направление перемен
в социальном облике.
В книге приводятся подробные
данные, показывающие, что сдвиги в
социальной структуре всех
социалистических стран на протяжении последних
десятилетий были связаны с
количественным и качественным ростом рабочего
класса. Наряду с этим Н. Я. Бромлей
прослеживает, как меняются другие
элементы социальной структуры, вторичные
по отношению к классам, но играющие
в общественном развитии немалую и
относительно самостоятельную роль.
В частности, это касается перемен в
социально-профессиональном составе
общества. Внимание к этим процессам
имеет тем большее значение, что во
многих исследованиях они остаются в тени,
как бы закрытые собственно
классовыми сдвигами. Между тем для изучения
социального облика народов, социальной
жизни вообще они представляют очень
существенный интерес. Жаль, что автор
не уделил такого же внимания
некоторым другим неклассовым аспектам
социальной структуры, например,
соотношению городского и сельского населения,
урбанизации и поселенческой структуре
в целом.
Закономерным следствием развития
экономики и соццальпой структуры
социалистических стран выступает, говоря
словами В. И. Ленина, изменение
жизненной обстановки трудящихся, в
первую очередь материального потребления
и социально-экономических условий их
жизни. Эти условия, выражающиеся в
уровне благосостояния, в
распределительных отношениях, составляют
следующую (после социальной структуры)
важнейшую характеристику социального
положения и социального облика
народных масс, один из решающих факторов
развития образа жизни. В этой связи
Н. Я. Бромлей приводит богатый и
разнообразный фактический материал.
Анализ структуры уровня жизни и
распределительных отношений в странах
реального социализма позволяет увидеть
не только общее между нпми, но и то
особенное, что обусловлено исторической
спецификой развития каждой
конкретной страны.
Знаменательно, что, оценивая
перемены в социально-экономических условиях
жизни, автор не ограничивается чисто
экономической констатацией роста
потребления, его темпов и достигнутого
уровня, а пытается также вскрыть
некоторые, так сказать,
нравственно-этические проблемы подъема благосостояния.
Далеко не всегда с трактовкой этих
вопросов в книге хочется согласиться. Это
касается, в частности, вопроса о
потребительстве. Я полагаю, что здесь нужны
иные акценты, нежели те, что даются в
рецензируемой книге (да и во многих
других работах). Все-таки сегодня не
опасность потребительства составляет
главную проблему подъема благосостояния
в большинстве социалистических стран,
в том числе и у нас. Думается, гораздо
важнее то обстоятельство, что мы пока
еще не достигли уровня жизни,
отвечающего критериям совершенствования
социализма, что по многим показателям
потребления благ и услуг мы до сих пор
отстаем от наиболее развитых
капиталистических стран, что нам нужно
добиться, как это было подчеркнуто на
XXVII съезде КПСС, качественного
улучшения условий жизни народа.
Однако если некоторые акценты
социально-нравственной оценки процессов
благосостояния и вызывают сомнение,
то само по себе стремление автора
выйти за пределы узкоэкономического
подхода к вопросам повышения жизненного
уровня представляется в высшей
степени привлекательным и плодотворным.
В связи с рассмотрением социального
развития социалистических стран
особенно интересна тщательно выявляемая
в книге связь между ростом
благосостояния и подъемом духовной культуры.
Культурная направленность, своего рода
культурная ориентация подъема
жизненного уровня, составляет важную
особенность этого процесса при социализме.
Культурные сдвиги — вместе с
переменами в социальной структуре и
благосостоянии — образуют существенную
сторону изменения социального облпка
народов социалистических стран. В кнп-
ге это положение не только
провозглашается, но и подкрепляется анализом
фактических данпых, который позволяет
характеризовать конкретные формы и
тенденции развития духовной жизни
различных социалистических стран.
В заключительных разделах своей
работы Н. Я. Бромлей переходит от
последовательного разбора основных черт
социального облика и основных факторов
образа жизни к анализу того, как
проявляются эти черты и факторы в
различных странах. Конечно, автор затрагивает
соотношение общего и особенного п в
предшествующих частях книги. Однако
проблема эта представляется автору —
154

и вполне справедливо — настолько
существенной, что диалектика
национального и интернационального в развитии
социального облика, условий и образа
жизни народов социалистических стран
стала в книге предметом специального
рассмотрения. Оно ведется как бы с двух
сторон.
С одной стороны, разбирается
соотношение общих закономерностей и
национальной специфики развития
социального облика и образа жизни отдельных
наций, входящих в состав
многонациональных социалистических государств.
Автор здесь делает интересное
предположение относительно того, что
образование новых исторических и социальных
общностей, включающих нации и
народности, входящие в многонациональные
социалистические государства, является
не уникальной особенностью истории
советского народа, но одной из общих
тенденций эволюции национального вопроса
в условиях реального социализма.
С другой стороны, Н. Я. Бромлей
показывает, что единство решающих
закономерностей социально-экономического и
культурного развития социалистических
государств, ведущее к их все большему
сближению, вовсе не означает полной
идентификации социального облика
народов. Единство, сближение в главном,
решающем выступает на поверхности
социальной жизни как многообразие
конкретных социальных явлений, во многом
специфичных для каждой из
социалистических стран.
Сегодня, отмечает автор, уместно
говорить о становлении в СССР и других
европейских социалистических странах
Одной из актуальных проблем научной
методологии является изучение влияния
современного научно-технического
прогресса на познавательную деятельность.
По-разному подходят и решают
исследователи широкий круг вопросов,
связанных с этой проблемой, выделяя те или
иные исторически определенные способы
мышления, стереотипы научного видения
мира и т. д. В ряде работ большое
внимание уделяется соотношению теории и
эксперимента, причем особый акцент
делается на исследование исторически
определенных форм экспериментального
обоснования тех или иных теоретических
взглядов. К их числу принадлежит и
данная книга, в которой авторы стремятся
не только дать общую систематизацию
методологических разработок
физического познания, но и развить ряд
положений, заслуживающих внимания.
В. С. Готт и В. Г. Сидоров показывают,
что прогресс физического знания
существенным образом зависит от уровня экспе-
однотипной социальной структуры,
однотипного социального облика, добавил бы
я от себя. Похоже, что введение в
научный оборот представления об
однотипности социальных процессов в странах
социалистического содружества может
оказаться чем-то большим, чем просто
удачное терминологическое
нововведение. Новый термин в данном случав
подводит к новой идее, существенно
конкретизирующей общие представления о
сближении социалистических стран.
Отталкиваясь от понятия «становление
однотипности», логично перейти к выводу
о последовательных стадиях сближения
и его нынешнем уровне. Этот процесс
предстает как переход от сходной
природы к однотипности социального облика,
условий и образа жизни, всего
социального развития стран социалистического
содружества.
Обобщающий и систематизирующий
характер книги Н. Я. Бромлей отнюдь не
означает, что в ней подняты все
заслуживающие внимания вопросы развития
социального облика и образа жизни.
Но эта книга подталкивает к таким
вопросам, причем то обстоятельство, что в
ней сведено воедино множество данных,
которые раньше были рассеяны в
различных, подчас труднодоступных
изданиях, позволяет читателю самому
сформулировать их. А ведь познание
общества — открытый процесс, и потому
обоснованная постановка новых вопросов
имеет в обществоведении, как и во всякой
науке, не меньшее значение, чем ответы
на уже поставленные вопросы.
Л. А. ГОРДОН
риментальной техники, в конечном счете
от запросов общественного производства.
Содержательный анализ этого тезиса
позволяет представить развитие физической
науки как экстенсивное расширение
предметной области, с одной стороны, что
ведет к разработке ее категориального
аппарата в форме общенаучных понятий,
а с другой — как интенсивное развитие
познавательного статуса теории,
обусловленное качественным изменением
субъектно-объектного взаимодействия на
уровне эксперимента. Эти тенденции
взаимосвязаны.
Предложенная авторами концепция
достаточно интересна, поскольку она не
только ставит во главу угла тезис о
социальной детерминации научного поиска,
но и обосновывается богатым конкретно-
научным материалом. Однако эта
концепция оставляет нерешенными ряд
вопросов, а некоторые проблемы оказались в
книге лишь затронутыми.
Известно, что проблема «субъект—объ-
В. С. ГОТТ, В. Г. СИДОРОВ. Философия и прогресс физики. М., «Знание»,
1986, 190 с.
155

ект» в научном познании сложна и
многогранна. Абсолютизация одной из сторон
диалектического противоречия ведет к
той или иной разновидности
метафизической и идеалистической трактовки
существа физического познания. Опираясь на
ленинскую критику эмпириокритицизма,
авторы показывают, что его логическое
развитие привело к антидиалектической
постановке методологических проблем в
неопозитивистской философии. А
критический анализ операциопализма и
философии семантического позитивизма,
которые явным образом стараются
использовать достижения физико-теоретического
знания, дает основание квалифицировать
их как современную форму метафизики и
идеализма в научном познании.
Отметим вместе с тем, что подобная
абсолютизация недостаточно четко
преломляется через приводимый в книге
критический материал. Поэтому
остается в тени объяснение, например,
отмечаемому в работе факту инверсии
познавательных проблем в буржуазной
методологии: от верификации научного
знания к его фальсифицируемости, от
истинности — к научности, от игнорирования
«метафизических» положений — к
признанию их полезности и необходимости
для научного исследования (см. с. 44).
Неясно также, почему операционализм
неправомерно суживает, а семантический
позитивизм — неправомерно расширяет
понятийный аппарат научного познания
(см. с. 54).
В этом плане более аргументированной
оказывается характеристика особенностей
диалектико-материалистической
методологии в физике. Здесь положение о
социальной детерминации
прогрессирующего развития физического знания
существенно конкретизируется. В. С. Готт и
В. Г. Сидоров показывают, что анализ и
систематизацию методологических
проблем физического познания можно
осуществить достаточно эффективно, если в
качестве отправного пункта взять субъ-
ектно-объектное взаимодействие как
предметно-чувственную, а потому
практическую основу познавательного
процесса. Эволюция этого взаимодействия
предстает как фактор, существенно
обусловливающий развитие научного
познания. При этом наблюдение и
измерение рассматриваются как моменты,
стороны единого процесса —
экспериментального исследования, которое
предстает как внутренне противоречивая
познавательная деятельность (см. с. 66).
Становление неклассической физики —
это становление опосредованного
взаимодействия типа «субъект — прибор —
объект познания».
Это обстоятельство ведет к тому, что
познавательный статус теории
раскрывается через гносеологическую
альтернативность ее понятийпого аппарата.
Иначе говоря, противоречивый характер
экспериментальной деятельности ведет к
появлению в теории антиномии как
логико-гносеологической формы выражения
противоречивости познавательного
процесса. Таким образом, антиномия
оказывается специфическим отражением в
теории субъектно-объектного
взаимодействия, поскольку роль субъекта уже не
сводится к простой регистрации
чувственных данных. Напротив, он оказывается
существенной предпосылкой
формирования истинного знания (см. с. 71).
Отметим нетрадиционность авторской
позиции в трактовке роли антиномии в
познавательном процессе. В этой связи
целесообразно было бы расширение
основания этой трактовки, тем более, что
В. С. Готт и В. Г. Сидоров отмечают и
другие моменты диалектизации научного
знания, как, например, инверсию
категориально-понятийного аппарата теории,
связанную с переоценкой роли философ-
ско-методологических регулятивов,
принципов сохранения, теоретико-групповых
методов и т. д.
Характеризуя дальнейший прогресс
физического познания, авторы отмечают,
что он тесным образом связан со все
возрастающей технической
конструктивностью средств исследования, с
превращением их в столь сложные
инженерно-технические установки, что это
существенно сказалось на характере
субъектно-объектного взаимодействия.
«Индустриализация» лабораторных
средств, связанная с изучением
сложнейших систем, по-новому ставит многие
гносеологические проблемы. Создание
лабораторий-заводов, столь свойственное
науке нашего времени, значительно
усиливает возможности системного изучения
исследуемых объектов. В новых условиях
возрастает роль научного коллектива,
деятельность которого не ограничена
только непосредственными задачами
исследования, но связана и с внедрением
полученных результатов в практику
общественного производства. В структуре
эксперимента существенную роль
начинают играть не только измерительные
процедуры, но и противоречивость
познавательного процесса, ранее выступавшая в
антиномнчной форме. В процессе
эксперимента эта антиномичность
конкретизируется. В условиях
индустриально-технического эксперимента гносеологическая
альтернативность теории выступает как
соотнесенность ее логико-семантического
и операционального аспектов. Причем
если основу первого составляют
определения, объективные по своему
содержанию, то в основе второго лежат
измерения, которые, будучи объективными по
форме своей реализации, оказываются
субъективными по своему содержанию в
том смысле, что им предшествуют
определенные теоретические представления
(см. с. 86).
Авторы показывают, что развитие
теории обладает и относительной
самостоятельностью по отношению к уровню
развития производства, обусловленной
внутренними возможностями, что в принципе
содействует становлению ее
категориального понятийного аппарата. Эта сторона
156

прогрессирующего развития физики,
однако, отражена в работе менее полно.
Отмеченные тенденции
прогрессирующего развития физики исследованы в
книге достаточно содержательно. Однако,
на наш взгляд, вряд ли правомерно
сводить характеристику диалектико-мате-
риалистической методологии именно к
этим тенденциям. Она значительно шире,
и было бы целесообразно полнее
развернуть ее характеристику, «увязывая»
с эволюцией экспериментальных основ
теории.
Особый интерес представляет третья
глава работы, в которой рассматриваются
гносеологические и методологические
предпосылки современного физического
знания. Несмотря на наличие большой
литературы, посвященной философским
вопросам релятивистской и квантовой
теории, авторы находят здесь свой угол
зрения. По их мнению, различие между
классической и релятивистской
механикой связано с различным пониманием
эксперимента и интерпретации исходных
теоретических принципов.
В специальной теории относительности
антиномия выступает как положение о
гносеологической неразличимости на
уровне теории фиксации объективного
состояния исследуемой системы и самого
описания этого состояния в данной инер-
циальной системе отсчета. Это является
следствием того, что наблюдение и
измерение физических параметров
принципиально существенны в рамках
релятивистского описания физических явлений (см.
с. 97). В этом, очевидно, заключается
основание напряженной драмы идей,
борьбы различных интерпретаций в этой
области.
Касаясь квантово-мехаяической
теории, авторы отмечают, что
принципиально существенная роль прибора в
наблюдении и измерении параметров
микросостояний обусловливает не только
опосредованный характер субъектно-
объектного взаимодействия на уровне
эксперимента, но и в значительной
степени теоретический аспект квантово-ме-
ханического описания. В этом отношении
корпускулярно-волновой дуализм
характеризует не только природу
микрообъектов, но и определяет относительность к
средствам наблюдения. Иными словами,
категориальный аппарат квантово-меха-
нического описания может быть
интерпретирован как выражение и корпуску-
лярно-волновых свойств микрообъектов,
и возможностей применения тех или
иных приборов в
пространственно-временных и импульсно-энергетических
измерениях. Это связано с тем, что здесь
прибор играет двойственную роль: он
выступает и средством наблюдения и
средством измерения, т. е. его однозначно
определенные макроскопические
характеристики одновременно являются мерой
неопределенности положения
микрообъекта или его импульсно-энергетического
состояния.
Вполне правомерно стремление авторов
раскрыть логико-гносеологический аспект
релятивистского и квантово-механическо-
го понятийного аппарата. Однако в
результате такого подхода вне анализа
остался исторический путь становления
основных идей, понятий квантовой
механики, который был значительно сложнее
и многограннее, чем это следует из
окончательного, «очищенного» от случайности
итогового результата.
После сравнительно краткого, но
содержательного рассмотрения ряда логико-
гносеологических проблем
релятивистской и квантовой теории В. С. Готт и
В. Г. Сидоров обращаются к
методологическому анализу теории гравитации. И
это правомерно, ибо одним из
принципиальных, но во многом не устоявшимся
результатом современного этапа развития
физики является теория гравитации,
которая характеризуется весьма
широким и разветвленным понятийным
содержанием. Исключительная широта ее
области исследования тесно
переплетается с различными мировоззренческими
оценками и методологическими
подходами к решению разнообразных
конкретных задач.
Рассматривая гносеологическую
редукцию исходных принципов общей теории
относительности, авторы дают
методологический анализ принципа
относительности и принципа эквивалентности —
основополагающих положений теории
гравитации. Особо подчеркивается важность
различения таких понятий, как
координатная система и система отсчета. В этой
связи «расширение» принципа
относительности может быть осуществлено
двояко: путем отождествления системы
отсчета с координатной системой, что
ведет к риманову характеру
пространственно-временной метрики, или путем
проведения различия между ними,
связывая тем самым физическую
относительность с существованием
соответствующих процессов. Что касается
принципа эквивалентности, то последний
может быть рассмотрен либо как
фундаментальный принцип построения теории
гравитации, либо как нечто, имевшее
лишь историко-эвристическое значение.
Из этой альтернативности принципов
ОТО следуют две тенденции их
гносеологической интерпретации. Одна связана с
широким привлечением
логико-семантических средств с последовательной
разработкой непротиворечивой картины
геометрического обобщения классического
основания. Другая основана на
расшифровке операционального характера
основных понятий с привлечением тех или
иных измерительных действий. Эти
тенденции, по мысли авторов,
характеризуют диалектическую природу не только
объектов, исследуемых в условиях
индустриально-технического эксперимента, но
и самого процесса познания (см. с. 145).
Касаясь современной квантовой теории
поля, авторы особо подчеркивают
важность прогрессивной эволюции
измерительных приборов и средств, позволяю-
157

щих получать информацию об
элементарных частицах. Выделяются два
направления в методологическом обосновании
этой теории, определяющие ее основные
идеи и узловые категории. Эти
направления связаны, во-первых, с
семантическими отношениями между
математическими и физико-теоретическими
понятиями, во-вторых, с операциональными
отношениями между
физико-теоретическими понятиями и экспериментально-
измерительными данными. Как следствие
этого рассматриваются два класса
теоретических структур. В основе одного
лежат пространственно-временные
представления о взаимодействии, в основе
другого — динамические представления.
Первый класс дает удобный
математический формализм для конструирования
всевозможных уравнений движения
локальных полей, поскольку
взаимодействия частиц представляются посредством
одного и того же абстрактного образа —
квантового поля. Что касается другого
класса, то здесь задача сводится к
выявлению свойств взаимодействий и после-
Новая книга А. К. Уледова
представляет собой логическое продолжение его
предыдущих работ, посвященных
проблемам общественного сознания.
Автор четко сформулировал главные
задачи книги — разработка соцпально-
философских, общесоцпологических и
социально-психологических проблем
развития, функционирования идеологии и
общественной психологии; раскрытие
фундаментальных закономерностей их
соотношения в структуре духовной жизни
общества; определение путей и средств
целенаправленного совершенствования и
использования механизмов этого
соотношения в процессе социального
управления.
Решение этих задач А. К. Уледов
начинает с рассмотрения методологических
основ изучения соотношения
общественной психологии и идеологии. Это
позволяет, в частности, выявить своеобразие,
перспективы развития и механизм
взаимосвязи состояний общественного
сознания (мировоззрение, общественное
мнение, морально-психологическая
атмосфера и т. п.), его сфер (общественная
психология, идеология, наука) и видов
(экономическое, политическое, правовое,
моральное, эстетическое сознание и т. д.).
Внимание читателя привлечет и анализ
социальной обусловленности
идеологических и общественно-политических
явлений, качественного отличия идеологии и
психологии рабочего класса от их
буржуазных типов, обзор состояния п
направлений исследований соотношения
дующей реконструкции пространственно-
временных характеристик микрообъектов.
Как итог этого анализа, авторы отмечают,
что эти направления достаточно полно
конкретизируют методологические
особенности теоретического описания,
обусловленные спецификой субъектно-объект-
ного взаимодействия в условиях
современного физического эксперимента.
Можно было бы отметить и ряд других
особенностей, достоинств и недостатков
книги. Мы ограничились лишь оценкой
ее идейно-концептуальной основы,
которая, на наш взгляд, позволила авторам
дать в целом емкую и достаточно полную
характеристику методологических
проблем прогрессирующего физического по-
энания. Написанная с глубоким
пониманием современной физики, книга,
несомненно, представляет интерес не только
для широкой аудитории, для которой она
прежде всего предназначена, но и для
специалистов, занимающихся
методологией естественнонаучлого познания.
К. X. ДЕЛОКАРОВ
общественной психологии и идеологии на
современном этапе развития марксистско-
ленинского обществознания.
Среди методологических проблем,
затронутых в книге, особый интерес
вызывает дискуссионный вопрос о
своеобразии отображения общественного бытия
в идеологии и общественной психологии.
В поисках ответа на данный вопрос А. К.
Уледов правильно, как нам кажется,
выступает против абстрактного
отождествления общественной психологии с
обыденным сознанием, а идеологии — с
сознанием теоретическим. Ведь при
подобного рода упрощенном подходе на
общественную психологию переносится ряд
характеристик обыденного сознания,
специфичных именно и только для него.
В результате общественная психология
интерпретируется чуть ли не как
совокупность иллюзий, предрассудков и
ошибок.
Плодотворным в методологическом
отношении представляется и размежевание
идеологического и социально-психологи-
ческого отражения, способствующее
более глубокому пониманию своеобразия
тех или иных конкретно-исторических
идеологий и общественных психологии,
их сущности, взаимосвязей и функций в
соответствующей социальной системе.
При этом социально-психологическое
отражение, по мнению автора, реализуется
преимущественно в виде оценочных
суждений, убеждений, верований,
переживаний, волевых устремлений и позволяет
судить об отношении субъекта к явлени-
А. К. УЛЕДОВ. Общественная психология и идеология. М., «Мысль»,
1985, 268 с.
158

ям социальной действительности, о
состояниях сознания социальных субъектов
деятельности. Идеологическое же
отражение предстает как отражение понятийное,
дающее возможность судить о самих
явлениях (см. с. 38).
Исходя из такого истолкования
идеологического и
социально-психологического отражения, показывается
некорректность позиции тех, кто, основываясь на
материалах анализа социалистического
общественного сознания, различает
идеологию и общественную психологию как
более и менее зрелые уровни
общественного сознания. Ведь, как резонно
замечает автор, по степени зрелости можно
сравнивать лишь однотипные, а не
качественно отличающиеся друг от друга
духовные формообразования.
Соотношение общественной психологии
и идеологии рассматривается в книге на
уровнях: а) анализа форм общественного
сознания; б) духовной жизни в целом —
в виде прежде всего
социально-психологических и идеологических отношений,
а не только идей, взглядов, мнений,
настроений; в) образа жизнп, где
осуществляется непосредственное включение
идеологии и общественной психологии в
жизнедеятельность классов, социальных
групп, масс, общества в целом. Уяснение
особенностей п механизма соотношения
общественной психологии и идеологии на
каждом из упомянутых уровней и
обусловило в значительной степени постановку
и характер решения задач, реализуемых
в ходе дальнейшего исследования.
Специфику взаимодействия
общественной психологии и идеологии автор
показывает, исходя из собственной
интерпретации общественного сознания, критериев
и элементов его структурного деления.
Известно, что в нашей философско-социо-
логической литературе распространены
два подхода. В соответствии с первым в
качестве основного критерия
структурного членения общественного сознания
принимается деятельностный. Деление
сознания на составляющие
осуществляется в данном случае исходя из
основных форм деятельности. Существует и
другой подход, при котором
разграничения общественного сознания
производятся на основе классификации
общественных отношений.
А. К. Уледов оба названных подхода
подвергает довольно-таки обстоятельной
критике и приходит к выводу о том, что
«наиболее правильным будет в качестве
критерия структуры общественного
сознания принять не просто деятельность
или общественные отношения, а
общественную практику, в которой деятельность
и общественные отношения предстают
как единое целое» (с. 60). Позицию эту
автор обосновывает на материалах
конкретного изучения соответствующих
видов практики.
Современные научные взгляды на
общественную психологию как на явление
духовной жизни и специфическую сферу
общественного сознания имеют свою
предысторию. И знание этой
предыстории имеет существенное значение не
только для удовлетворения
любознательности специалистов, но и для
правильного понимания и решения острых и
наболевших проблем формирования и
совершенствования социалистической, единой
для всего советского народа
общественной психологии. В этом плане важен тот
историко-философский «срез»
общественной психологии, который осуществлен в
рассматриваемой книге. Исторический,
теоретический и практический интерес
представляет, в частности, анализ
периодов интенсивного изучения и ослабления
внимания к социально-психологической
проблематике на отдельных этапах
развития марксистско-ленинского общество-
знания. Прослеживая становление
различных представлений, подходов и
взглядов на общественную психологию,
вычленяя ее как предмет науки и решая вопрос
о месте и роли этой науки в системе
марксистско-ленинского
обществоведения, автор выдвигает немало
предложений по оптимизации процедур и методов
эффективного философского,
социологического и специально-научного изучения
общественно-психологических и
идеологических явлений, характерных для
современного этапа развития нашей страны.
Он с разных сторон, на разных уровнях
анализирует общественную психологию
как характеристику сознания социальных
общностей и выражение их отношения к
явлениям социальной реальности,
конкретизирует наши знания о механизме
соотношения «массового» и
«специализированного» общественного сознания,
общественной психологии и идеологии.
И все же особое внимание уделяется
в книге концептуальным основам
научной теории идеологии. Как известно, на
протяжении 60—80-х годов в нашей фи-
лософско-социологической литературе
появилось немало публикаций по этой
проблеме. Тем не менее и ныне нет
единодушия даже в трактовке самого
исходного понятия идеологии, и уж тем
более — ее содержания, структуры и
функций. Поэтому А. К. Уледов, прежде чем
предложить собственный подход к
решению названных проблем, обобщает
результаты, полученные другими
исследователями, выдвигая одновременно
собственные соображения по тем или иным
вопросам.
В настоящее время в
обществоведческих разработках исследования,
посвященные общественной психологии, по
своему «удельному весу» обычно
уступают публикациям по проблемам идеологии.
И это вполне закономерно. Ведь роль
идеологии в общественной жизни
значительно заметнее. Кроме того, нельзя
забывать, что идеология — более
систематизированный и четкий по своей структуре
компонент социалистического
общественного сознания, чем общественная
психология. Поэтому закономерности
протекания идеологических процессов можно
выразить в логике понятий и категорий
159

исторического материализма,
преодолевая трудности меньшей степени
сложности, чем те, которые приходится
разрешать для того, чтобы адекватно
отобразить с помощью того же категориально-
понятийного аппарата специфику
структуры, функционирования и развития
общественной психологии. Однако, и это
хорошо показано в книге, не подняв
исследования общественной психологии до
уровня современных требований, весьма
сложно решать комплексные задачи по
формированию всесторонне развитой
личности, планомерному совершенствованию
социалистических общественных
отношений, повышению эффективности
идеологической работы, развитию
социалистического образа жизни.
Идеология и общественная психология
рассматриваются в книге не только как
относительно самостоятельные
компоненты общественного сознания,
обособленные в определенной мере от других
компонентов и друг от друга. Они
трактуются автором так же как стороны
реальной социальной практики, неразрывно
связанные с духовным производством,
соответствующими общественными
отношениями и формами деятельности, с
процессом создания, накопления, передачи и
усвоения идеологических и общественно-
психологических ценностей.
Анализ взаимодействия идеологии и
общественной психологии в этих
параллельно разрабатываемых аспектах
позволил лучше понять сложные социальные
механизмы взаимопроникновения и
взаимодополнения
общественно-психологических и идеологических механизмов на
уровне духовной жизни
социалистического общества. В результате изучения
и обобщения большого массива
предыдущих исследований автор книги приходит
к выводу о том, что в рамках духовной
сферы общественной жизни взаимосвязь
идеологии с общественной психологией
реализуется не только непосредственно,
но и опосредованно, через ряд
промежуточных звеньев. Роль таких звеньев
играют, как считает автор, в первую очередь
пропаганда, агитация и политическая
информация, трактуемые как существенные
стороны идеологической деятельности.
Заметное место в книге занимает и
теоретическое решение ряда актуальных
вопросов идеологической и общественно-
психологической сторон образа жизни, их
особенностей и взаимодействия. А. К. Уле-
дов считает, что плодотворным в
уяснении этих проблем является рассмотрение
образа жизни личности через образ
жизни социальной общности. При этом, по
его мнению, «на первый план должен
выступать социально-психологический
анализ форм жизнедеятельности социальных
общностей» (с. 186). Однако, нам
думается, в дапном случае автор, увлекшись,
слишком смещает акцент и несколько
преувеличивает действительную
значимость социально-психологического
анализа. Признавая правомерность и важность
такого анализа форм жизнедеятельности
социальных общностей, мы все же
считаем, что по крайней мере не меньшую
роль в правильном понимании
отмеченных форм жизнедеятельности играет
подход идеологический. Да и сам автор
в ходе дальнейшего исследования
приходит, по существу, к такому же выводу,
констатируя, что
социально-психологические и идеологические характеристики
образа жизни дают целостное
отображение последнего лишь в их органическом
единстве. «Анализ идеологической
стороны образа жизни,— пишет он по данному
поводу,— слит с анализом
социально-психологической стороны, т. е. содержание
и форма проявления духовного мира
субъектов образа жизни раскрываются в
единстве» (с. 191—192).
Книга А. К. У ледова содержит ряд
идей, подлежащих дальнейшему
обсуждению и обоснованию. Как и в
большинстве работ исследовательского характера
(в отличие от учебной литературы), в ней
глубоко анализируется определенная
грань или срез изучаемого предмета,
а не предмет в целом. При этом для
исследователя, выполняющего такое
«препарирование» предмета науки, очень
важно осознавать условность подобного
«среза» и делать соответствующую
оговорку для читателя. В книге, к
сожалению, такой оговорки нет. А она во
многих случаях была бы отнюдь не лишней.
В частности, как известно, ныне по
существу общепринятым является деление
общественного сознания на три сферы:
общественную психологию, идеологию,
науку. Углубленному изучению двух
первых сфер автор и посвятил свою
книгу. Вместе с тем, поскольку сам он четко
не очертил избранный аспект, его место
и границы в рамках системного анализа
общественного сознания, взятого в
целом, у читателя может сложиться
впечатление, что характеристика
общественного сознания по сферам полностью
исчерпывается анализом взаимодействия
общественной психологии и идеологии. Так,
в последнем параграфе второго раздела,
в котором содержится специальный
анализ общественной психологии и
идеологии в качестве сфер общественного
сознания, наука даже не упоминается.
Впрочем, в книге есть мимолетное
замечание о том, что «идеология,
общественная психология и наука являются
самыми крупными структурными
образованиями общественного сознания» (с. 60),
выступающими «не уровнями, а
своеобразными областями, сферами
общественного сознания» (с. 61). Однако
приведенная характеристика не получила
последовательной конкретизации в ходе
дальнейшего изложения. Более того, ей
противоречат рассуждения автора о том,
что науку, даже если она
рассматривается как компонент духовной жизни
общества, все равно нецелесообразно
включать в структуру общественного
сознания (см. с. 46—47).
Недостаточно последовательна и
авторская трактовка вопроса о своеобразии
160

общественной психологии и ее месте в
системе общественного сознания. С одной
стороны, А. К. Уледов определяет
общественную психологию как одну из
основных сфер общественного сознания,
которая находит свое проявление в
соответствующих видах и состояниях этого
сознания. С другой — общественная
психология, без всяких оговорок и объяснений,
и сама интерпретируется как состояние,
причем даже не общественного сознания
в целом, а лишь сознания социальных
групп (см. с. 85—87). Очевидно, в
процессе последующей работы подобного
рода двусмысленность и нелогичность
стоило бы устранить, или однозначно
употребляя соответствующие понятия на
В книге рассматривается ряд вопросов,
связанных с методологическим анализом
организации технических систем.
Исходный пункт авторской концепции
таков: в решении конструкторских задач
в технике искомые структуры должны
удовлетворять функциональному
назначению и заданным критериям качества.
Научный поиск конструктора,
проектировщика начинается с выдвижения
гипотезы о совокупности функций системы.
Поэтому логично исходить из
определяющей роли функций на всех основных
этапах конструирования, рассматривать
технические системы с этих позиций в их
развитии, с учетом их иерархического
строения и связей с внешней средой. На
передний план выдвигается вопрос не
столько о том, из чего состоит система и
как взаимодействуют ее элементы,
сколько о том, для чего, ради какой цели
(в конечном итоге — для удовлетворения
какой общественной потребности)
функционирует система. Как в вопросах
анализа, так и в особенности синтеза
технических систем
структурно-функциональный подход должен, по мпению
автора книги, уступить место
функционально-структурному. В этом видит автор
новые возможности для анализа свойств
целостности, саморегуляции,
трансформации многоуровневых структур.
Функция интерпретируется в книге как
выражающая не только RneuiHiie
аспекты системы («способ действия системы
при взаимодействии с внешней средой»),
но и внутренние («проявление ее свойств
в данной совокупности отношений»)
(с. 19). Это позволило обратиться к
проблеме функциональных противоречий и
закономерностей движения системы,
а в итоге — «выйти» на проблему ее
эволюционного синтеза, развития. До
настоящего времени функциональный подход
рассматривался в контексте проблем
функпионирования систем, а не их
развития. Автор рецензируемой работы —
протяжении всего исследования, или
четче фиксируя необходимость введения
каждого нового определения того или
иного понятия, которое (определение)
призвано оттенить каждый раз повую
грань его содержания.
Книгу А. К. Уледова, как видим,
отличает стремление последовательно
разработать, с учетом реалий современного
этапа развития нашего общества,
состояния и задач общественной науки,
актуальные и недостаточно изученные
аспекты фундаментальных проблем
исторического материализма.
И. В. БОЙЧЕПКО,
Н. И. МИХАЛЬЧЕНКО (Киев)
и в этом также проявляется новизна
предложенной им концепции — исходит
из весьма перспективного принципа
неразрывной связи функциональных
характеристик систем с их развитием
(эволюцией). Он обоснованно утве^кдает, что
с этим должна быть связана новая
стратегия проектирования и разработки
систем. «В качестве такой новой
стратегии,— пишет автор,— в настоящей работе
предлагается методология
эволюционного синтеза» (с. 48). Принятие такой
стратегии, основанной на знании
закономерностей развития, «позволяет
сформулировать новую концепцию создания
антропогенных систем — перейти к созданию
«развивающихся», наращиваемых
систем... с адаптивно перестраиваемой
функционально-структурной
организацией» (с. 49). Речь идет, правда, о
достаточно узком классе эволюционирующих
систем — технических антропогенных
системах. Их назначение, целевые (а в
значительной степени п основные) функции
определяются потребностями общества.
Ясно поэтому, что механизмы
эволюционного синтеза систем автору удалось
раскрыть далеко не полностью. Анализ
биотехнических, и в особенности
энергетических систем, проведенный в
заключительной части книги, показывает, что
автора в первую очередь интересует
вопрос: как реализовать функциональный
подход для обеспечепия адаптивного
поведения системы,
самосовершенствующейся в выполнении своих функций,
в реализации эффективной стратегии
управления (см. с. 305—308).
В книге прослеживается характер
воздействия целого на части, высших
уровней организации на низшие, а также
потенциального результата — на процесс
функционирования системы. Это не
субстратное, а функциональное воздействие.
Программируемый либо заложенный в
«архитектонику» спстемы результат (не
вполне корректно называемый автором
Е. П. БАЛАШОВ. Эволюцпонныи синтез систем. М., «Радио и связь»,
1985, 328 с.
161

целью) есть не что иное, как
функциональное назначение системы. Ооращение
к внутрисистемным аспектам
ориентирует на выявление функциональных
возможностей системы, а тем самым на
синтез направленно развивающихся систем,
реализующих движение от функций к
структурам, а не наоборот, как это почти
общепринято в настоящее время при
моделировании систем.
Хотелось бы отметить последовательное
проведение в книге единства
философского, естественнонаучного и технического
знания. Для автора это естественное
следствие самой постановки вопросов, на
которые он стремится ответить.
Справедливо указывая на существование
определенного разрыва между положениями
материалистической диалектики и
методами технических наук, он пытается
преодолеть этот разрыв, исходить в
решении прикладных задач из
необходимости понимания общих закономерностей
развития систем, которыми, подчеркивает
автор, представители технических наук,
как правило, пренебрегают.
Уместно подчеркнуть, что понятие
«закономерность» не вполне адекватно
реальному содержанию соответствующего
раздела работы и потому нуждается в
уточнении. Речь идет скорее о принципах
создания (синтеза) структур и программ
по организации процессов переработки
веществ, энергии и информации, по
управлению этими процессами.
Рассмотрен также ряд принципов
(«закономерностей») совершенствования
функционально-структурной организации систем.
Часть названных принципов уже
рассматривалась в философских работах по
теории организации и функциональным
системам, хотя и под иными
наименованиями. Заслуга Е. П. Балашова —
в соединении этих принципов с идеей
развития, в подчинении их общей логике
функционального подхода, в применении
их для решения задач синтеза систем.
В основе конкретных решений и
рекомендаций автора лежит специфическая
для технических систем устойчивость
целевых, основных и дополнительных
функций базовых систем. В свою очередь,
общность целевой функции и
неизменность совокупности основных функций в
каждой базовой системе «обусловливает
относительную стабильность их
декомпозиции — деревьев функций системы»
(с. 68). В этой установке ясно видны как
достоинства, так и ограниченность
концепции: достоинства связаны с
возможностью выделения дерева функций и
последующим применением методов
функционально-структурного подхода,
организации, ограниченность — с тем, что
собственно переходы от одной базовой системы
функций к другой, с позиций теории
развития представляющие наибольший
интерес, остаются вне исследования. Именно
поэтому рецензируемую работу можно
рассматривать как первый шаг в
намеченном направлении. Следующий должен
состоять в изучении механизма перехода
от одних функций к другим, перехода не
внешне задаваемого, а порождаемого
внутренним самодвижением,
противоречиями функций с глубинными
структурами, а также между функциями
(скажем, в рамках систем типа «человек —
техника»).
Отдавая приоритет функции, автор
обоснованно рассматривает ее как, во-
первых, характеризующую
содержательные аспекты системы, во-вторых,
наиболее гибкую, изменчивую,
процессуальную характеристику, обусловливающую,
в частности, циклический,
реализующийся через взаимоотрицание процесс
разрешения противоречия функции и
структуры (см. с. 30 и др.). Однако он
остается на традиционных позициях в решении
вопросов, касающихся непрерывности и
дискретности, однозначности и
многозначности функциональных связей. Этого
недостаточно для функционального
подхода, так как и межуровневые, и
внутриуровневые функциональные связи
отличаются от структурных своей
открытостью, неопределенностью, размытостью,
наличием сложных корреляционных
зависимостей.
Можно указать также на неполноту
обоснования автором проблемы
содержания и формы в рамках функционально-
структурного подхода. Постановка
проблемы, в сущности, правильна:
диалектика структуры и функции
рассматривается путем сопоставления с диалектикой
соответственно формы и содержания. Но
Е. П. Балашов неточно интерпретирует
понятие содержания. Характерный для
функциональных систем аспект
содержания (как «замещающего» и
«представляющего», отличного от «собственного
внутрисистемного» и именно поэтому
«функционально представленного») он
оставляет без внимания. Поэтому
остается не вполне ясным, почему функция
сопоставляется с категорией содержания.
Актуальная в современных условиях
проблема управления развитием в
качестве одного из своих существенных
моментов включает вопрос о роли и
механизме функциональной организации
процессов развития. В этом контексте книга
Е. П. Балашова весьма своевременна,
а его убеждение в необходимости
связать функциональный подход с
исследованием развивающихся систем не только
верно, но и перспективно.
В. И. КАШПЕРСКИЙ (Свердловск)
162

А. В. СЕМУШКИН. Эмпедокл («Мыслители прошлого»). М., «Мысль»,
1Ô85, 192 с.
Эта книга обращает на себя внимание
по крайней мере по двум причинам: во-
первых, она пополняет наши сведения и
представления об известном философе,
место и значение которого в становлении
начальных стадий древнегреческого
мышления окончательно еще пе определено
и потому требует поправок и уточнений;
во-вторых, автор книги, имея перед собой
вполне конкретный и довольно скромный
по объему исходный материал, сумел
коснуться проблем, активно
разрабатываемых современной
историко-философской наукой,—проблем генезиса
философии и мировоззренческой специфики ее
первоначальных форм.
Первые две главы книги посвящены
жизни Эмпедокла. Поначалу такой
подчеркнутый интерес к личности философа
представляется излишним. Однако автор
приводит достаточно доводов в пользу
более пристального, чем это принято,
всматривания во внутренний мир
философа с целью адекватного понимания и
передачи его умозрительных
конструкций. Приведем хотя бы два из этих
доводов. Автор убежден, что у ранних
древнегреческих философов мир
внутренних настроений п переживаний тесно
соотнесен с конструируемой ими
картиной мира. Сама по себе эта мысль —
далеко не нова, но, прямо скажем, в нашей
литературе немного найдется
примеров, иллюстрирующих ее на
фактическом историко-философском материале.
И в этом плане работа А. В. Семушкина
заслуживает одобрения. Разумеется,
автор не выводит спекулятивную
онтологию мыслителя из его душевного склада
и темперамента; он только утверждает,
что связь между душевным складом
философа и отвлеченным миром его идей и
символов безусловно существует и что в
некоторых случаях игнорирование этой
связи снижает теоретическую ценность
историко-философских исследований.
Далее (и это второй довод), автор
указывает на сложившуюся в
историко-философской традиции диспропорцию в
оценке Эмпедокла. Сицилийский философ
«почти незаметен среди греческих
философских гениев, от сравнения с которыми
его имя безнадежно проигрывает» (с. 14).
В то время как в античной философской
историографии, включая Платона и
Аристотеля, Эмпедокл оказывается более
упоминаемым и более цитируемым
философом, чем любой, даже самый
знаменитый (вроде Гераклита или Парменида)
из досократовских мыслителей. Автор
убедительно, на наш взгляд, показывает,
что авторитет Эмпедокла в античной
культурной традиции, реальный
мировоззренческий вес его философии, то есть,
попросту говоря, ого идейное
воздействие на человеческое окружение во
многом были обусловлены особенностями
характера и поведения этой удивительно
разносторонней, хотя и несколько
экзотической натуры. Охарактеризовав
личностный облик сицилийского мудреца,
А. В. Семушкин приходит к заключению,
которое — в свете приводимых автором
данных о жизни философа из Акраган-
та — представляется логически
естественным, а в культурологическом
отношении весьма интересным: Эмпедокл не
просто мыслитель в общепринятом
значении этого слова; он представляет
собой скорее фигуру запоздалого жреца и
пророка, несвоевременного наследника
доисторических культурно-поэтических
героев Эллады, в частности Орфея,
которому он подражал, «продолжая традиции
греческого нравственно-художественного
учительства» (с. 175).
При попытке дать целостное
представление о мировоззрении Эмпедокла автор
столкнулся с довольно сложной
ситуацией. Речь идет прежде всего о
состоянии источников. Обычно задача историко-
философского исследования сводится к
тому, чтобы более или менее объективно
и точно изложить взгляды того или
иного философа и дать ему
соответствующую оценку. В случае с досократиками
такая возможность отсутствует. Прежде
чем излагать взгляды Эмпедокла, они
должны быть реконструированы. Ибо
отрывочные и противоречащие друг
другу фрагменты поэм Эмпедокла не
складываются в целостную
мировоззренческую картпну, не поддаются однозначной
индуктивной обработке. Очевидно, на
помощь должна прийти исследовательская
интуиция, которая смогла бы охватить
идейно разнородный материал единым
органическим видением. Автор полагает,
что не согласующимся по смыслу
высказываниям Эмпедокла должна быть
предпослана гипотеза, объясняющая и тем
самым примиряющая в исследовании
пестроту взаимоисключающих суждений
(прежде всего антропологических
фрагментов «Очищений» и натурфилософских
фрагментов поэмы «О природе»). Эта
гипотеза философского эпоса,
синкретичного мировоззренческого комплекса, по
существу, еще переходного от
собственно мифологии к собственно философии
и потому включающего в себя
рациональные и иррациональные (мифопоэтиче-
ские), материалистические и
идеалистические, натуралистические и религиозно-
этические элементы.
Так, автор вполне резонно, по нашему
мнению, отклоняет односторонние
рационалистические интерпретации Эмпедокла,
восходящие еще к Аристотелю и не
изжившие себя до настоящего времени,
именно истолкование его мировоззрения
как механицизма и эклектизма. Автор
считает, что механицизм применительно
к античной философии не более чем не*
доразумение, извне привходящий и
неудачный термин, противоречащий лвсему
163

духу античного, тем более раннегрече-
ского мировоззрения» (с. 17). Со
ссылками на прямые и косвенные источники он
показывает, что известные четыре эмпе-
доклова элемента (огонь, воздух, вода,
земля) образуют живой становящийся
континуум, во всяком случае, не
составляют бездушную механическую смесь,
чуждую каких бы то ни было
качественных превращении. Что касается
эклектизма, то здесь дело обстоит сложнее.
Эмпедокл, как пишет автор,
положительно открыт для всех мировоззренческих
влияний, вбирает в себя почти все
предшествующие философские направления,
и потому есть соблазн причислить его к
эклектикам. Однако автор не спешит с
выводами. Для него эклектизм сам по
себе не является законченной доктриной,
а всего лишь своеобразным
направлением к ней. Он полагает, что под видимой
беспорядочностью эмпедокловых мыслей
(как и мыслей классических эклектиков
типа Цицерона или Посидония)
«скрывалась назревшая положительная
потребность в синтезе многообразного и
противоречивого философского опыта» (там
же). И в этом, как нам кажется, автор
прав, солидаризируясь с позицией и
высказываниями Гегеля, который при
общей отрицательной оценке сицилийского
мудреца весьма высоко оценил именно
его стремление к универсальному
мировоззренческому синтезу.
Основной упор в книге сделан на
реконструкции онтологии и антропологии
Эмпедокла. В натурфилософии,
предшествующей рассматриваемому философу,
А. В. Семушкин выделяет две конфрон-
тирующие тенденции по способу
понимания сущности бытия, которым
соответствуют две противоположные модели кос—
могенеза. Одна из них — ионийская
космогония, своего рода философия
становления, построенная на чувственно-
эмпирических основаниях; в ней мир
рождается из хаотического состояния
вещества, затем развивается в
благоустроенный космос и, наконец,
израсходовав внутренние ресурсы, погибает.
Другая модель восходит к
пифагорейской научной и религиозно-философской
традиции; она, наоборот, строится на
априорно-логических (математических)
предпосылках; космос в ней не возникает
во времени, а извечно покоится на
незыблемой основе числовой гармонии.
Первая из этих моделей вела к
натурализму (уже у Диогена Аполлонийского),
к свертыванию философских
возможностей мышления, а также к релятивизму
(например, у последователей Гераклита).
Вторая модель неправомерно возносилась
над сферой непосредственного опыта и
вела к произвольным умозрительным
спекуляциям. Поэтому, пишет автор,
«напрашивалась теория, которая
синтетически (диалектически) объединила бы
их в единой структурно-генетической
картине мира» (с. 83). Такой синтез и
производит Эмпедокл.
Надо сказать, что автор проблематично
смотрит на возможность адекватной
разгадки Эмпедокла и утверждает, что
любая реконструкция эмпедокловой
космогонии вследствие утраты основного
корпуса оригинальных текстов остается
предположительной и потому будет
носить лишь вероятностный, а не
достоверный характер. Возможно, так оно и есть.
Однако предлагаемая самим автором
реконструкция циклической космогонии
Эмпедокла в какой-то степени
свидетельствует о другом. Эта реконструкция
согласует гетерогенный по значению
исходный материал, внушает доверие учетом
альтернативных точек зрения и не
оставляет сомнений в том, что основные
контуры космогонии Эмпедокла схвачены
правильно и в целом передают дух его
онтологии.
Реконструкция эмпедоклова учения о
человеке и человеческом обществе также
не вызывает возражений. Автор проводит
ее тем более уверенно, что человек в
философии Эмпедокла — не чуждое космосу
существо, а его единородная ипостась,
его изоморфная параллель. Так что,
воспроизводя человеческую реальность по
представлениям Эмпедокла, автор как бы
заново, но уже в антропологическом
аспекте проделывает совершенную ранее
работу по реконструкции космогонии.
Особый интерес здесь вызывают, на наш
взгляд, два момента. Первый связап с так
называемой «двойной антропогонией»
Эмпедокла, согласно которой человек в
течение космического цикла рождается
дважды: на пути от единого ко многому
и обратно — на пути от многого к
единому. Сам автор, называя эту антропогонию
«диковинной» (с. 120), не очень-то
расположен ее принять. Однако принимает,
остановившись перед альтернативой: или
согласиться с этой версией
антропогенеза, или же обойти молчанием множество
свидетельств, не поддающихся
истолкованию с иных точек зрения. Другой
момент касается социальной утопии
Эмпедокла. Ей посвящена специальная глава.
Она, быть может, менее, чем другие,
обоснованна, но не менее интересна.
В ней автор на основе ничтожного
количества данных, опираясь на гипотезы,
аналогии и ассоциации, пробует
восстановить, а точнее представить эмпедоклов
идеал общественного устройства и
приходит к выводу, что таким идеалом была
для сицилийского философа теократия
пифагорейского типа, враждебная
рабовладельческому государству и уходящая
своими корнями в доисторическую эпоху.
Книга не лишена определенных
недостатков. Например, в ней не нашлось
места для специальной главы о
гносеологии Эмпедокла. Вряд ли это упущение
можно оправдать нехваткой
фактического материала: при освещении других
разделов философии Эмпедокла автор ни в
коей мере не находился в более
выгодном положении. Далее, автор, увлекаясь
подчеркиванием своеобразия Эмпедокла,
проводит, как нам кажется, слишком ка-
164

тегоричное разделение ионийской и
италийской философских традиций (см.
с. 75—76, 82—83). Причем некоторые
характеристики, порожденные этим
разделением, звучат не всегда убедительно.
Например, оказывается, что ионийская
космогония «грустна, сурова и
меланхолична» (с. 75), что синтез статики и
динамики космоса был осуществлен
только Эмпедоклом, что у Гераклита «миры
в большей степени гибнут, а не
созидаются» (с. 83), что пифагорейцы
отвернулись от мира, замкнувшись в своей
общине с ее «деспотически обезличивающим
уставом» (с. 130—131). Впрочем,
перечисленные огрехи пе характерны для
работы в целом.
Книга А. В. Семушкина — яркое и
глубокое исследование. С. Н. Трубецкой за-
В исследованиях, посвященных
воспитательной функции искусства, пожалуй,
нет недостатка. И однако проблема не
теряет своей актуальности. Процессы
активизации человеческого фактора,
широко развернувшаяся борьба за
ответственное, инициативное отношение
каждого к своему труду, за реальную
перестройку во всех сферах нашей жизни
заново ставят вопросы коммунистического,
воспитания, настоятельно требуют
перехода от схоластического
теоретизирования к анализу действительных
тенденций и противоречий в области отношений
художественной культуры к личности и
личности — к художественной культуре.
Как один из шагов в этом направлении
может рассматриваться и книга Н. А.
Руднева. Читателя привлекает в пей
прежде всего попытка выявить сложную
«сеть» социальных, мировоззренческих,
эстетических, нравственных тенденций,
определяющих сегодняшнее состояние
советской художественной культуры.
Автор начинает анализ с фиксации
некоторых противоречий, сложившихся в
социальном бытовании искусства.
Интерпретируя статистические данпые, Н. А.
Руднев показывает постоянный
количественный рост всей сферы циркуляции
духовных ценпостей, но одновременно —
сложившиеся здесь диспропорции между
«предложением» и «спросом». Автор
истолковывает подобпые факты в
качество симптомов не всегда высокой
действенности критики, инерции известного
схематизма в художественном
воплощении современной темы, а также издержек
в сфере, ориентирующей и критику,
и творчество теории художественной
деятельности. Все это верно, однако
думается, необходимо более широкое и после-.
довательное осмысление выявленных
противоречий. Речь, как представляется,
может идти о недостаточном практиче-
метил в свое время, что немецкая
критика поступила с Эмпедоклом подобно
Этне: поглотила его, оставив одни
сандалии. Монография А. В. Семушкина как
раз принадлежит к числу тех
своевременных и нужных работ, которые
восстанавливают образ замечательного
древнегреческого мыслителя в его духовной
целостности и исторической конкретности.
Автором создан пе только
запоминающийся портрет философа (что, учитывая
задачи серии, уже является успехом), но
осуществлено и теоретически значимое
исследование, освещающее одну из
самых интересных страниц становления
античной духовной культуры.
В. В. СОКОЛОВ, А. Л. ДОБРОХОТОВ
ском использовании накопленного
потенциала нашей художественной культуры.
Реальная отдача таких принципиальных
культурных достижений социализма, как
общедоступность художественных
ценностей, подлинный демократизм
искусства, высокий уровень образования масс и
интенсивность их интереса к искусству,
не всегда обеспечена должным уровнем
организации художественной жизни и
руководства ею. Эта проблема сама
собой вытекает из контекста книги, хотя и
не находит в ней детального раскрытия.
Эффективная политика в области
художественной культуры подразумевает
крепкую теоретическую базу. Автор
справедливо считает, что здесь особо
важна роль теории коммунистического
воспитания, и столь же справедливо
указывает на недостаточную
разработанность такой теории. В главе
«Художественное творчество и теория
коммунистического воспитания» затрагивается много
важных вопросов. В частности,
рассмотрение художественной культуры как
сферы общения дает возможность понять
ее роль непосредственного воспитателя
(см. с. 18—19), а тем самым задуматься
пад социальным смыслом различных
форм художественной коммуникации и
перспективами их развития.
Особенно интересеп анализ
воспитательного значения инновационных
процессов, неотъемлемых от
художественной культуры. Отмечается социальный
эффект художественной новизны,
стимулирующей активно-творческое начало в
человеке (см. с. 19—20). Одновременно
новаторство рассматривается в
конкретно-социальном плане, в качестве
«социологической новизны» в содержании
произведений (см. с. 24 и след.).
Значительная часть книги Н. А.
Руднева посвящена критическому анализу
художественных достижений в литературе,
Н. А. РУДНЕВ. Художественная культура и коммунистическое воспитание.
М., «Высшая школа», 1985, 119 с.
165

театре, киноискусстве, нацеленному на
выявление комплекса тем, которые
отвечают задачам коммунистического
воспитания. Дается очерк воплощения в
произведениях последних лет темы реальных
противоречий становления личности и
шире — «социальной типологии»
личности в сегодняншей жизни. В одной из
глав художественный процесс
освещается под углом зрения моделирования
искусством современного типа личности,
показа его реальных черт в конкретных
обстоятельствах. В книге
характеризуется также тема коллективизма, других
ценностей социалистического образа
жизни, как она воплощается современным
советским искусством; рассматриваются
художественные трактовки нравственных
коллизий, возникающих в нынешних
отношениях человек — производство. Н. А.
Рудневу удается дать цельный образ
социально-ориентированной
художественной мысли последних лет, показать, как
в творчестве литераторов, театральных
коллективов, кинематографистов
отражаются насущные идейно-нравственные
проблемы нашего развития. По логике
изложения автора, в таком освоении
художественной культурой актуальных
социальных процессов состоит ее
действенность как средства коммунистического
воспитания. Но в этой логике
прослеживается и определенная односторонность.
Хотя автор в ряде мест справедливо
подчеркивает неоднозначность
воспитательного воздействия в случаях
прямолинейного решения перечисленных тем, это не
снимает прямолинейности самого
«тематического» подхода к проблеме
воспитательного воздействия художественных
произведений. Такой подход кажется
узким и в сравнении с принципиальной
постановкой проблемы связи
художественной культуры и коммунистического
воспитания во второй главе книги.
Важно понимать то обстоятельство, что
коммунистическое воспитание в своей
исторической перспективе и по своему
содержанию шире всяких отдельных «тем»,
и наша художественная культура,
думается, практически реализует эту
широту, когда, например, активно
обращается к истории, осмысливает
классическое наследие, вбирает в себя
эстетический опыт отечественной и мировой
культуры прошлых эпох. Естественно,
что в небольшой монографии невозможно
отразить все аспекты коммунистического
воспитания в сфере художественной
культуры, однако место для оговорок и
обоснований избранного автором
сужения круга рассматриваемых явлений
найти было можно.
Автор затрагивает также вопрос о
контрпропагандистских функциях
художественной культуры. Органичность
включения этого вопроса в рамки темы
книги не вызывает сомнений. Однако его
рассмотрение оказалось, на наш взгляд,
ниже возможностей автора,
реализованных в других частях книги. Например
(на с. 83), эстетику Кандинского и
вообще абстракционизм автор сводит к
«агностицизму»; связывая «хронический
характер» художественного кризиса и
«антиискусство» на Западе, в частности,
с «додекафонной музыкой» (с. 91), Н. А.
Руднев не оговаривает, что, во-первых,
додекафонная (попросту —
двенадцатитоновая) техника композиции в последние
десятилетия практически не имеет
распространения на Западе, а во-вторых,
что сама по себе техника не может
служить критерием кризиса — ни в
материальном производстве, ни в
художественном творчестве. В то же время выводы,
заключающие данную главу, обладают
известной теоретической значимостью.
Отметим, в частности, указание на
«усиление конвенционализма в выборе форм
и средств передачи буржуазного
миросозерцания» в западном искусстве
последнего периода (см. с. 94).
Исследование Н. А. Руднева
завершается главой, посвященной роли критики
в повышении воспитательной
действенности художественной культуры. Один
из выводов, сформулированный на с. 103
(«...роль критического творчества не
менее важна, чем роль литературы в
целом»), думается, верно отражает место,
на которое художественную критику
выдвигают объективные потребности
усиления «обратных» связей художественной
культуры и личности. Именно критика,
как подчеркивается в книге, может
служить и показателем и условием роста
социальной активности масс в
восприятии и освоении художественных
ценностей, а значит, набирающего сегодня
скорость процесса активного участия
каждого члена общества в общественных
делах. Ведь художественная культура,
выполняющая роль важнейшего
средства коммунистического воспитания,
является делом, в совершенствовании
которого кровно заинтересовано все общество,
поскольку оно реализует задачу
собственного совершенствования. Именно на
такое широкое и весьма актуальное
понимание художественной культуры
нацеливает рецензируемая книга.
Т. В. ЧЕРЕДНИЧЕНКО
166

Т. Б. ЛЮБИМОВА. Трагическое как эстетическая категория.
М., «Наука», 1985, 128 с.
Категории трагического посвящена
обширная литература. Можно отметить,
в частности, работы В. И. Шестакова,
Д. Д. Среднего, А. Ф. Лосева и Е. Г.
Яковлева и др. И все же многое в
проблеме трагического остается далеким от
теоретической ясности. Поэтому
появление нового исследования на эту тему
вызывает живой интерес.
Книга Т. Б. Любимовой отличается
определенной новизной подхода к анализу
категории трагического. В отличие от
других исследователей автор выделяет
два типа историзма в целях анализа
феномена трагического, В своей
характеристике первого типа она исходит из
марксистского понимания истории как
действительной области социальной
активности и творчества и рассматривает
трагическое в этом аспекте как
исторически сложившуюся форму
эстетического сознания. «Есть некоторая точка,—
пишет автор,— в складывании
общественных действий в исторический
процесс, в которой, подобно изображению в
хрусталике, переворачиваются отношения
нормы и исполнения, пассивного и
активного начал. Все это имеет прямое
отношение к трагическому, которое
приобретает свое настоящее значение только
в свете исторических целей. В
трагическом обнаруживаются напряжение
сталкивающихся норм и диктатура
социальных ценностей, но они немыслимы также
и без активной деятельности
определенной личности» (с. 5). При таком подходе
выявляется логика движения
трагического, формируется его категориальное
осознание на оспове обобщения истории
искусства. Второй тип связаи с
содержательной интерпретацией трагического,
когда узловые моменты самой истории
выступают в качестве предмета
трагического в искусстве.
Характеризуя книгу в целом, можно
сказать, что она содержит
теоретическую, историческую и критическую
части. Автор начинает свое изложение с
поиска некоторой константы, которая
позволила бы говорить о трагическом
именно как о категории. Ведь
историческое многообразие его понимания и
воплощения в искусстве, его подвижность
и изменчивость могут дать повод при
простом эмпирическом обобщении для
релятивистской трактовки. В книге
выделяются основные элементы
трагического как особой художественной формы.
Каковы те необходимые условия, при
которых искусство, по мнению автора,
способно выражать значительные
исторические противоречия средствами
трагического? Помимо идеи о закономерном
изменении общественного целого во
времени, это и возможность свободного
действия, следовательно, определенная
степень свободы, демократии, а значит,
и развития личности. Не случайно
трагедия возникла в античной Греции.
Такой подход нозволяет автору сделать ряд
новых и интересных наблюдений
относительно особенностей трагического в
античности. Т. Б. Любимова высказывает,
в частности, важную мысль о том, что
многочисленные споры вокруг проблемы
катарсиса, поставленной в «Поэтике»
Аристотеля, можно разрешить на пути
философского анализа античного
искусства трагедии, то есть анализа того
материала, который постоянно изменялся
и на основе обобщения которого и
вырастало это понятие. В этой связи
заслуживает внимания авторское прочтение
Эсхила, Софокла и Еврипида. По мнению
Т. Б. Любимовой, Софокл в истории
античного театра занимает особое место,
связанное с весьма существенной
трансформацией культурной функции
трагедии. Его трагедия, «не переставая быть
представлением, всенародным действием,
всеохватывающим социокультурным
институтом, несколько отделилась от
единого культурного фона и, получив
относительную самостоятельность и,
следовательно, замкнутость, совершенство
формы (удивительный ритмический строй,
«совершенное сочетание гармоний»),
стала «произведением искусства» (с. 25).
Интерпретация трагического как
художественно выражепной «философии
времени и истории» позволяет автору через
соотнесение характера исторического
сознания той или иной эпохи с искусством
трагического этой же эпохи
охарактеризовать процесс изменения в понимании
трагического и объяснить эти
изменения. Представляется довольно
убедительным доказательство несовместимости
христианской идеологии с искусством
трагического, которое автор проводит
достаточно оригинально. Ницше, как
известно, видел причину такой
несовместимости в христианской морали и
отсутствии моральной точки зрения в античной
трагедии. В книге проводится мысль, что
нравственное содержание неустранимо
из трагедии. Причина же
несовместимости лежит в том, что, как считает автор
книги, в античности и в христианстве
был противоположным сам характер
исторического сознания, принципиально
различались формы исторического
процесса, идеи времени, идеи человеческой
личности и свободы. Эти различия
позволяют объяснить и возрождение
трагического искусства в Новое время. Здесь
изменяется концептуальное осознание
самой идеи времени. Шекспир
художественно «работает» со временем уже
по-новому, представляя «почти ньютоновское
время, нейтральное измерение и
вместилище событий. Оно, как и природа, вне
человека и его судьбы, зато в отличие
от античного времени рода в трагедии,
которое все было прошлым и обрывалось
в настоящем, в момент окончательного
слияния героя со своей судьбой, время
Шекспира включает прошлое и будущее.
167

Момент настоящего теперь в самом
человеке, в его переживании, т. е.,
отъединив «естественное время», Шекспир
получил возможность яркого изображения
душевной жизни на фоне и по
отношению к бесцветному времени, т. е. он
воспринял христианскую идею времени,
соединив ее с возникающим научным
представлением» (с. 41).
Автор обстоятельно анализирует
диалектические моменты в концепции
трагического в немецкой классической
эстетике, и прежде всего у Шеллинга и
Гегеля. Выявляя многообразные связи
гегелевского понимания трагического с
идеалистически истолкованным им
историзмом, Т. Б. Любимова указывает на
многие из них: «История в трагическом
и трагическое в истории, трагическое
является в уникальный момент истории,
и уникальные моменты истории могут
быть материалом трагического, история
по своей форме — трагедия, форма
трагического в театральном драматическом
представлении — повторение формы
исторического хода событий и т. д. Все эти
моменты разбегаются по всей системе
Гегеля, как круги по воде от
брошенного камня... «Самопроизводство человека
во внешнем» идет через противоречие и
через трагическое» (с. 64). Столь
целостно схваченная взаимосвязь
трагического и исторического у Гегеля — новый
момент в нашей литературе. То же
самое можно сказать и о критическом
анализе теории трагического у Зольгера,
вернее, о проводимом автором
сопоставлении его концепции с
предшествующими, а также его влияния на современные
буржуазные концепции трагического.
По мнению Т. Б. Любимовой, в
исторической судьбе категории трагического ее
«вершину и переломный момент»
представляет собой творчество Достоевского.
Однако, связывая понимание существа
трагического у Достоевского с
самоопределением человека, автор отдает дань
своего рода схематизму. С ее точки
зрения, «истинного самоотождествления»
достигает и Эдип, «совпадение с собой,
самоотождествленность» — ключ к
пониманию и трагических героев Шекспира
(см. с. 28, 44, 48, 73). Сам собой
напрашивается вопрос: а в чем различие
между героями этих трагических
произведений, разделенных огромной
исторической дистанцией?
Современные теории трагического в
буржуазной эстетике анализируются
автором в критическом ключе.
Буржуазная эстетика нередко вообще отрицает
значение классических категорий для
современного искусства, в особенности
прекрасного и возвышенного. Что
касается трагического, то наиболее
распространенными трактовками его остаются те,
которые были заданы «философией
жизни» и экзистенциализмом. Т. Б.
Любимова считает, что, начиная с работы
М. де Унамуно «Трагическое • чувство
жизни у люден и народов» (1913),
внимание буржуазных философов
сосредоточивается на индивидуальном
переживании конечностп жизни, пли. как это было
сформулировано позже в
экзистенциализме,— конечности человеческого
существования, обреченности его перед
трансцендентным. Более поздний
экзистенциализм, говоря о трагических условиях
человеческого существования, по
существу, не выходит за рамки такой
постановки вопроса. Как показывает Т. Б.
Любимова, ограниченность этой позиции
состоит, во-первых, в неопределенности
самого понятия жизни и, во-вторых, во вне-
историчности экзистенциалистской
концепции существования, к которой, как
правило, сводится представление о
трагическом в современной буржуазной
эстетике. В этой связи особый интерес
представляет данный в книге анализ
позиции Т. Адорно, который хотя и
обращается к диалектике и принципу
историзма, но истолковывает их таким
образом, что дедуцируемое из этих
принципов трагическое в конечном счете
оказывается связанным только с жизнью
индивида, непереносимостью его
конкретной ситуации в обществе,
характеризуемой им как тотальное отчуждение. Эта
критика особенно важна, так как
именно здесь проходит водораздел между
пониманием трагического в буржуазной
эстетике и в марксистско-ленинской
эстетической науке.
Отмечая богатство мыслей,
оригинальность анализа в книге категории
трагического, следует, однако, отметить, что
автор, обращаясь к восточной культуре,
не находит в ней пи понятия
трагического, ни трагического искусства. Вопрос
этот спорный, и если бы автор столь
решительно не отрицал каких бы то ни
было проявлений трагического в
духовной жизни Востока, то на нем можно
было бы здесь и не останавливаться.
Однако такое слишком категоричное
отрицание, на наш взгляд, вряд ли
правомерно.
Концепция трагического, развиваемая
Т. Б. Любимовой, основана на
эстетическом наследии К. Маркса и Ф. Энгельса.
В книге проводится мысль, что
трагическое как эстетическая категория,
воплощаемая в искусстве трагического, есть
отражение реальных исторических
противоречий, что коллизиям, ситуациям,
героям, конфликтам придает трагическое
звучание исторический масштаб
действия сил, вовлекаемых в эти
противоречия. И, надо отдать должное автору, эта
концепция проведена в книге весьма
последовательно.
Книга снабжена интересным
приложением. К восьмидесятилетию со дня
рождения Ж. П. Сартра опубликованы
небольшие эстетические фрагменты из его
важнейших работ «Бытие и Небытие» и
«Что такое литература?». Эти
фрагменты помогают глубже понять весьма
сложную концепцию трагического у
французского мыслителя.
Книга Т. Б. Любимовой — полезный
вклад в разработку проблемы
эстетических категорий. Некоторые вопросы
анализа трагического ставятся в ней по-но-
168

иому и оригинально, всесторонне
применяется один из фундаментальных
принципов марксистской диалектики — прин-
Авторы книги стремились совместить
решение двух различных задач. С одной
стороны, они ставят целью выявить
методологические аспекты взаимодействия
категорий качества и количества в
математическом знании, что приобретает
особое значение с возникновением и
развитием таких новейших разделов
математики, как теория категорий, проблема
распознавания образов, теория катастроф
и т. д. С другой стороны, авторы
пытаются довести теоретический анализ
качественно-количественной
определенности математических абстракций,
процессов математизации до практических
результатов в методике преподавания
математики.
Исследование начинается с анализа
предметно-практической
обусловленности происхождения и содержания
категорий качества и количества. Затем
авторы переходят к исследованию
развития содержания этих категорий в
истории философии. Далее проводится
анализ взаимодействия качественных и
количественных методов в ходе
математизации науки.
В ходе этого анализа активно
используется понятие деятельности. Категории
качества и количества авторы
рассматривают как формы выражения и
осознания предметно-практической
деятельности человека. В этой связи интересна
попытка реконструировать зарождение
качественно-количественных
представлений на ранних ступенях социогенеза.
Заслуживает внимания анализ
становления и развития категории качества и
количества в истории домарксистской
философии. Этот анализ, хотя и
ограничивается именами Аристотеля, Локка и
Гегеля, тем не менее дает достаточно
целостное представление о развитии
домарксистского философского понимания
качества и количества в его отношении
к математическому знанию. Более
широко раскрыта авторами сущность
марксистско-ленинского осмысления
диалектики качества и количества и ее
методологического значения для
математики и других наук.
Авторы приходят к выводу о том, что
«согласно дпалектико-материалистиче-
ской концепции, математика
представляет собой теоретическое,
систематическое, дедуктивно организованное
выражение определенного рода предметной
деятельности. Реальное содержание этой
деятельности состоит в том, что она есть
деятельность измерения», в которой
«практически, предметно выражена
количественная определенность исследуе-
цип историзма — к анализу богатого
материала искусства и эстетики.
Н. А. КОРМИН
мого объекта» (с. 49). Правда,
представление о том, что в деятельности
измерения происходит снятие качественной
определенности объекта и выделение его
количественной определенности, на наш
взгляд, несколько прямолинейно, в
особенности если учесть, что измерение
объекта всегда связано с его
качественной определенностью, т. е. с его мерой.
Большое место в книге уделено
анализу исторического развития предмета
математики. Прослеживается, в
частности, влияние диалектики качества и
количества на взаимосвязь предмета и
метода математического познания в
системе философско-математическнх
взглядов Декарта. Авторы полагают, что «в
основе диалектики предмета п метода
математики лежит деятельность
измерения. Очень ярко эту объективную
закономерность научного познания
демонстрирует деятельность Декарта в процессе
создания им аналитической геометрии»
(с. 60). Дело в том, что категория
количества является центральной в
мировоззрении метафизического материализма
XVII—XVIII веков. Число же как
наиболее «чистое» математическое
воплощение количества Декарт заменяет
отрезком или точкой координатной оси и
переменной. Очень интересен вывод о
том, что «Декарт находит форму
соединения кинематического образа
движения и алгебраического метода: ею
оказывается прямолинейная система
координат. ...Благодаря введению величины
в аналитической геометрии Декарта
становится возможным изучение движения
посредством механической модели»
(с. 74). Выявление взаимосвязи метода
и предмета аналитической геометрии и
вычленение в качестве предмета
математики геометрических кривых, которые
являются алгебраическими
функциями,— одна из величайших заслуг
Декарта, проанализированная в книге.
В работе показано, что математизация
знания является сложным процессом
взаимодействия математики и
математизируемой пауки, в ходе которого
происходит либо заимствование
математических методов, либо создание новых
математических способов анализа,
адекватных новым предметам исследования
в биологии, лингвистике и т. д. В связи
с этим авторы пишут, что
«математический метод дает хороший эффект в
научном исследовании тогда, когда он
применяется в связи с другими научными
методами. Здесь речь идет о единстве
качественных и количественных
методов» (с. 82).
С. ИСАЛИЕВА, Р. КАДЫРЖАНОВ, А. НЫСАНБАЕВ. Диалектика качества
и количества в математике. Алма-Ата. «Мектеп», 1985, 120 с.

Диалектика математизации знания,
справедливо отмечено в работе,
выражается и обнаруживается в том, что чем
лучше мы знаем качественные
особенности изучаемых процессов, объектов,
тем легче мы можем количественно
описать их связи и взаимодействия.
Авторы подчеркивают значение таких форм
математизации, как аксиоматизация,
математический эксперимент и другие, при
Совершенствование эстетического
воспитания, повышение уровня
эстетической культуры личности является одной
из важных задач идейно-воспитательной
работы. В данной книге не только
ставится ряд методологических проблем
исследования эстетической культуры, но и
разработаны конкретные показатели
развития культуры и методов управления
процессами эстетического воспитания в
социалистическом обществе.
Хотя работа ориентирована главным
образом на выработку принципов и
методов социологического анализа
эстетической культуры как составной части
культуры в целом, ряд положений,
высказанных авторами, представляют
интерес и с точки зрения общей теории
культуры. Заслуживает внимания, к
примеру, различение эстетической и
художественной культуры. Если
художественная культура, по мнению авторов,
охватывает художественные предметные
формы, произведения, а также
организационно-институциональные основы
искусства, то предмет эстетической
культуры связан прежде всего с
характеристикой человека, его идеалов,
ценностных ориентации, убеждений, культуры
чувств. Формы же и способы внешнего
выражения эстетических качеств
личности, приобретая статус
художественных, воплощаются в феноменах
искусства.
Суть этого подхода в том, что в
центре внимания здесь выступает человек
как носитель культуры, а опредмечен-
ные ценности, произведения искусства,
рассматриваются прежде всего как
средства и способы развития эстетического
субъекта. Реализация этого подхода, на
наш взгляд, окажет положительное
влияние и на практику проведения
прикладных исследований в сфере
культуры, будет способствовать достижению
концептуального единства,
сопоставимости отдельных блоков исследований.
Интересен анализ авторами
эстетической культуры в ее динамике,
движущих факторов, определяющих этот
процесс, поддающихся управлению и
контролю. В этой связи важен вопрос об
уровне развития эстетической культуры
(см. с. 91—103). В эмпирических иссле-
решении проблем распознания образов,
компьютеризации и т. д.
К недостаткам книги можно отнести
некоторую декларативность в
изложении теоретического материала, а также
отсутствие подробных разъяснений и
дефиниций ряда важных понятий.
Немало в книге и стилистических
погрешностей.
В. А. ПАНФИЛОВ (Днепропетровск)
дованиях этот уровень характеризуют
определенным образом
структурированные данные о развитости ценностных
ориентации, качеств, способностей п
наиболее устойчивых способов
деятельности личности (или социальной
группы). Заслуживает внимания
предлагаемый в книге принцип выделения
основных показателей уровня эстетического
развития, имеющий серьезное
теоретическое обоснование (см. с. НО—112).
Установив тесную связь между
качеством процесса формирования
эстетической культуры и достигнутым на
данный момент уровнем ее развития,
авторы доказывают правомерность и
целесообразность выделения основных
факторов, обеспечивающих протекание
процесса эстетического развития, и гем
самым создают определенную
теоретическую базу для практической
деятельности в сфере культурного
строительства,
В этой связи важное значение для
выхода на решение практических проблем
имеет разработка в книге путей
математического моделирования в
исследовании культуры. Она предваряется
методологическими соображениями о
принципах моделирования, адекватных
эмпирическому материалу данной области;
в соответствии с этими принципами
строится одна из возможных моделей,
описывается практическое использование
этой модели и основанных на ней
измерительных процедур; завершается же
изложение более подробным
методологическим анализом специфики
используемых модельных построений. Итогом этого
анализа служит дедуктивное
«конструирование» того самого измерительного
метода, который был описан выше;
таким образом, этот метод оказывается не
случайно выбранным из всего
возможного методического арсенала, а
оптимальным для решения задач такого рода.
Книга не лишена и недостатков.
Материал первого раздела
«Методологические проблемы изучения эстетической
культуры*, на наш взгляд, излишне сух
по сравнению с более жпвым
изложением во втором разделе. Вдобавок к
этому, весь первый раздел выстроен
главным образом индуктивно, во многом —
У. Ф. СУНА, В. М. ПЕТРОВ. Социология эстетической культуры.
Проблемы методологии и методики. Рига, «Зинатне», 1985, 271 с.
170

посредством обобщения имеющегося
эмпирического материала, тогда как
второй раздел книги пронизан пафосом
дедуктивного развертывания, логического
«конструирования». Есть и более
частные недостатки. , .
Лейтмотив книги прочитывается в при*
водимых автором словах Л. Н. Толстого,
которые могли бы послужить ее
эпиграфом: единство произведения создает не
«единство лиц и положений, а единство
самобытного нравственного отношения
автора к предмету». Без этого никакой
художественной правды не будет, даже
при самых сложных формальных
изысках, а без правды не будет и красоты,
постоянно напоминает нам автор. Не
случайно все проблемы, поставленные в
исследовании, касающиеся структуры
образа, художественного метода, стиля,
жанра, трактуются под этим углом зрения.
Книга содержит в себе как бы
несколько пластов. Здесь и философско-эстети-
ческая проблематика, и художественно-
типологический анализ, и проблемы
искусствоведческого порядка. Авторское
кредо — только то художественно, что
обладает мерой соотнесенности живой
реальности и ее осмысления, особенно
хорошо подтверждается практикой кино —
искусства, в котором больше, чем где бы
то ни было, жизнь воспроизводится в
формах самой жизни. Благодатная почва
киноискусства позволяет вырасти
новому взгляду на традиционные, но
остающиеся дискуссионными проблемы:
фабулы и сюжета, формы и содержания,
художественного метода и стиля, природы
жанра.
Так, например, автор говорит о
материале (фильма или романа) как об их
предметно-чувственном начале, а о
форме — как о смысловой, композиционно
значимой их стороне, соответствующей
одновременно и материалу и идее
произведения. Нетривиальной представляется
предложенная А. Л. Казиным трактовка
стиля как субъектного компонента
творчества, мировоззрения, вообще всякой
человеческой деятельности. Это
позволяет автору вести аргументированный спор
с концепциями, сводящими стиль к тому
Описанные в книге методы,
касающиеся изучения эстетической культуры,
окажутся полезными как в
теоретическом, так и в практическом отношении.
V А. В. КОВАЛЕНКО, Е. В. ШЕВЦОВ
или иному качеству формы, либо,
наоборот, растворяющими его в
неопределенности.
И все же, говоря о новых, интересных
поворотах мысли, которыми богата
рецензируемая книга, нельзя умолчать и
о некоторых методологических
трудностях, стоявших перед автором, но
которые он предпочел обойти. Можно ли
утверждать, что красота и истина -— одно
и то же, их содержание тождественно —
им является объективная
действительность в ее сущностных проявлениях,
только в художественном образе
(красоте) «истина не отделяется от
существования, а совпадает с ним» (с. 7), а в
науке выступает идеализированной,
концептуализированной? И совпадает ли само
эстетическое с красотой, разве оно не
включает в себя и многое другое, что
красотой не является? Не проявляется ли
здесь в новой терминологии известная
позиция различения искусства и науки
не по содержанию, а по формам
воспроизведения реальности? Ссылки на
включенность в художественный образ тех
моментов, которых нет в содержании
научных теорий:
эмоционально-личностного, ценностно-коммуникативного и др.,
здесь не помогают, так как их
необходимость в выражении истины бытия не
доказана. Перевод иерархических форм
культуры в эквивалентные должен
происходить, видимо, на основе более
широкого взгляда на многообразие форм
человеческой деятельности в культуре.
Подобные проблемы возникают и при
решении в книге вопроса о соотношении
категорий правды, реализма и
художественности в искусстве.
В целом же нельзя не отметить
оригинальность авторского подхода к
трактовке затронутой им проблематики.
В. В. ПРОЗЕРСКИЙ (Ленинград)
А. Л. КАЗИН. Художественный образ и реальность. Опыт эстетико-
искусствоведческого исследования. Л., изд-во ЛГУ, 1986, 120 с.

SUMMARIES
FEDORENKO N. P., PERLAMUTROV V. L. Self-Supporting Relations:
Dynamics and Perspectives
The history and modern problems of the development of the loss-and-profit
accounting system as a major element of the economic mechanism of Soviet society are
analyzed. After their emergence (March 1921) self-sustained relations in the USSR have
undergone a considerable transformation due to the turn of the socialist economy from
the intensive (1921-1927) to the extensive path of development. In the authors' opinion
the loss-and-profit accounting system is an economic system inherent in socialism.
It consists of relatively isolated economic links under the conditions of the intensive
form of the development of social production. Some specific recommendations are made
for introducing self-supporting relations in the structures of the Soviet economy as
the most effective means of overcoming excessive expenses.
SMOLKOV V. G. Socialist Competition: Experience, Problems
and Perspectives
It is noted that the strategy of acceleration includes a further development of
socialist competition. Therefore, the necessity appears to study this major tool of development
of socialist society.
The author believes that a decisive role in the emergence and development of
socialist competition belongs to socialist property and co-operation of labour based on it.
He considers the economic, social and educational functions of socialist competition
and analyzes their interrelationships. An important feature of present-day socialist
competition is that it develops on the basis of the latest achievements of technological
progress.
It is stressed that both material and moral impetus of socialist competition must be
improved and that this competition must be geared towards solving the tasks set by the
Party.
RUZAVIN G. I. Man and the Robot
The history of the development of robotics is briefly described and the
gnoseological foundations of the interaction between man and the robot are analyzed. Due to his
universal flexibility and adaptivity man can, in principle, learn to carry out any work.
However, the robot can perform some specialized types of work quicker, more exact
and more effective. Therefore, the prospects of the robotization are linked, firstly, with
the correct understanding of the strong and weak aspects of the robot and man, and,
secondly, they depend on society's social structure, aims and values.
ZVIGLYANICH V. A. (Kiev) The Theoretical Structures of Knowledge in the
Nonempirical Versions of the Western Methodology of Science
It is shown that the real situations of cegnition are one-sidely reflected
in the methodology of the modern non-Marxian philosophy of science.
Positivism and neopositivism tried to give the empirical interpretation of scientific
knowledge and ignored the real historicaj practice of research. In the channel of the search for
nonempirical criteria and foundations of scientific knowledge (T. Kuhn, I. Lakatos.
S. Toulmin) there is a growing trend towards creating an interdisciplinary image of
science in its functioning and development, towards considering the factors of the
172

assessment and choice of theories within the framework of historical and cultural
interactions with society, towards stressing the importance of «metaphysical» terms
which express the interrelation between theory and the object for establishing its
truthfulness or falsity (M. Wartofsky). It is stated (D. Sneed, W. Stegmüller) that one
can regard as theoretical only the term whose meaning presupposes a specific
successful application of a certain theory. In the concept of «scientific realism» (V. Sellars,
G. Gatting) the relative independence of the theoretical structures of knowledge from
empirical experience is absolutized and empirical experience is proclaimed
self-sufficient categorical schemes of the description of the world. Thus, the evolution of the
methodological views of the modern bourgeois philosophy of science describes a circle —
from positivist criticism of "metaphysics" of classical bourgeois philosophy through the
search for "nonmaterial" criteria of substantiating the theoretical structures of
knowledge in postpositivism and structuralism to the proclamation by scientific realism of the
principled possibility of replacing notions which express links with the experience of
human vital activity by theoretical structures of scientific knowledge. The way out of
this circle is connected with the profound analysis of the unity of theory and practice
focusing one's attention on the analysis of the mediating links of the transfer of socio-
cultural effects to knowledge which makes it possible to study this transfer as a
contradictory unity on the cognitive and socio-cultural components of the functioning and
dynamics of knowledge.
BASIN Ye. Ya. Creative Activity and Empathy
The author considers the hypothesis about the role of empathy as a major
condition for creative work in any sphere of man's activity. It is consistently shown that
the interrelationship of creative activity and empathy is of an indispensable character
and is a psychological regular feature. The understanding of this gives rise to a number
of practical-pedagogical conclusions, specifically, that if empathy can stimulate man's
creative activities, one should be instructed in it.
ZVEGINTSEVA 0. V. On the Creative Aspect of Language
The author considers the history of shaping the problem of the creative character
of language and its methodological importance for understanding the nature of human
language and the gist of the creative process in general. She analyzes papers by the
leading modern Western linguists who most clearly formulate their original
understanding of this problem. As a result of the analysis of different views on the creative
aspect of language the author concludes that the solution to this problem lies in
understanding the nature and essence of relations existing between the means of the activity
of language and human activity itself where the source of creativeness should be sought.
L. TONDL, and I. PEISA (Czechoslovakia). The Methodological Aspects of Systems
Designing
Taking into account all specific features of the designing process and knowledge
about its structure and all internal and external connections are the indispensable
precondition for the effective automation of designing.
However, work aimed at automating the designing process will not end with the
systems analysis of this process. On the contrary, it is only on the basis of the structure
of the designing process cognized this way that one can establish the reasonable measure
of the automation of activities, and the organizational ensurance of the system,
determine the sequence of creating software, the division of programmes into lines and
blocks, the rational composition and hierarchy of provision with technical facilities and
of ensuring the ways of data transfer.
DONSKIKH O. A., KNORRE D. G. (Novosibirsk). Problems of the
Classification of Chemical and Biological Sciences
The principles of the classification of natural sciences are discussed. The causes
urging scientists to turn to this subject are considered. Frederik Engels's thesis about
the objective character of the classification of sciences according to the forms of the
classification of sciences according to the forms of the motion of matter is specified
regarding the scientific disciplines under consideration. The insufficiency of unilinear classifica-
tory series is noted. The authors substantiate the thesis on the necessity to introduce the
principle of the classification of sciences according to fundamental phenomena. They
discuss also the methods of taking into account the subjective aspect of scientific
activity. Some more specific problems are analyzed, such as the relationship between
organic and inorganic chemistry, the meaningfulness of singling out bioinorganic chemistry
and the status of analytical chemistry.
173

KAZIN A. L. (Leningrad). The Aesthetic and the Artistic (on the Limits o! Art)
At present the concept that the aesthetic and the artistic, beauty and art have
nothing in common with each other prevails in bourgeois aesthetics. In the West the idea
of the unity of the basic spiritual values is now considered absolutely outmoded. In this
context the beautiful in the theory of art is consistently separated from the ideologically
true and the morally valuable (good) which eventually leads to the loss of the substance
criteria of artistry. Contrary to the concepts of this kind the author insists on the
initial identity of the moral-aesthetic and artistic representation of the world proceeding
from Karl Marx's idea about the universality of human activity. With such an approach
the essence of art is determined as the reflection of reality in images in the light of
the ideal of the beauty in this or that culture forming a dialectical unity with its norm
of the true and the good. In other words, art is a struggle for the aesthetic values of a
spiritual character. Assuming this approach, the author suggests the explanation of the
apparent diversity of specific historical and national forms of art which, nevertheless,
ascend to the universal human concepts of the beautiful. Proceeding from the above, the
author considers some processes in contemporary bourgeois and Soviet art and
aesthetics in their ideological confrontation and in their specific functioning in culture.
ROZOV A. I. (Minsk). On the Psychological Aspects of the Religious Doubling of the World
The striving to remove various adversities and vicissitudes of man's fortune and to
avoid difficulties in life may lead to an escape from reality and to the creation of an
imaginary compensatory world. The religious duplication of reality has as its
psychological basis the presence of two forms 01 vital activity: the state of staying awake and
the state of sleep. The latter serves as a model of building an illusory religious world
during the interaction of inner psychological regularities revealed earlier as a result of
studying productive mental activity, namely, anaxiomatization (depreciation) and hyper-
axiomatization (overestimating. Anaxiomatization is treated as the cause of such
typical religious phenomena as self-denial, submissiveness, trends towards redemption and
ascetism, while hyperaxiomatization is associated with admiration, noncritical faith,
exaltation and extasy. The organic interrelationship of both psychological regularities
is clearly traced in specific features of religious beliefs. For instance, in magic and
myths the irreal and the impossible (the devaluation of the objective laws of nature)
and closely linked with the emotional experience of the miraculous and magical (a
specific form of the overestimation) and the basic religious notions of the soul and God
combine the negation of their material content and the assertion of the highest merits
ascribed to them.

CONTENTS
N. P. FEDORENKO, V. L. PERLAMUTROV. Self-Supporting Relations: Dynamics
and Prospects. A. P. BUTENKO. Theoretical Problems of Perfectioning of a New So*
cial Structure: On the Social and Economical Nature of Socialism. V. G. SMOLKOV.
Socialist Competition: Experience, Problems and Perspectives. V. A. ZVÎGLYANICH
(Kiev). The Theoretical Structures of Knowledge in the Non-Empirical Versions of
Western Methodology of Science. L. TONDL, 1. PEISA (Czechoslovakia). The
Methodological Aspects of Systems Designing. G. I. RUZAVIN. Man and Robot. Ye. Ya. BASIN.
Creative Activity and Empathy. 0. A. DONSKIKH, D» G. KNORRE (Novosibirsk).
Problems of the Classification of Chemical and Biological Sciences. A. L. KAZIN
(Leningrad). The Aesthetic and the Artistic (On the Limits of Art). A. I. ROZOV. On the
Psychological Aspects of the Religious Doubling of the World. O. V. ZVEGINTSEVA.
On the Creative Aspect of Language. PHILOSOPHY ABROAD; LIFE IN SCIENCE; BOOK
REVIEWS; ENGLISH SUMMARIES.
SOMMAIRE
N. P. FEDORENKO, V. L. PERLAMOUTROV. Les rapports de l'autofinancement:
dynamique et perspectives. A. P. BOUTENKO. Les problèmes théoriques du
perfectionnement de nouvelle structure sociale: sur la nature sociale et économique du socialisme.
V. G. SMOLKOV. L'émulation socialiste: expérience, problèmes et perspectives.
V. A. ZV1GLIANITCH (Kiev). Structures théoriques du savoir dans les versions non
empiriques de la méthodologie occidentale de la science. L. TONDL, I. PIESA
(Tchécoslovaquie). Les aspects méthodologiques du projet de système. G. I. ROUZAVINE.
L'homme et robot. le. la. BASSINE. Création et empathie. 0. A. DONSKIKH, D. G. KNORRE
(Novosibirsk). Le problème de la classification des sciences chimiques et biologiques.
A. L. KAZINE (Leningrad). L'Esthétique et l'Artistique (de la question des limites tie
l'art). 0. V. ZVÉGUINTSEVA. Sur le problème de l'aspect créateur de la langue.
A. I. ROZOV. Les aspects psychologiques du doublement religieux du monde.
PHILOSOPHIE A L'ETRANGER; VIE SCIENTIFIQUE; NOTES CRITIQUES; RÉSUMÉS EN
ANGLAIS.
INHALT
N. P. FEDORENKO, W. L. PERLAMUTROW. Die Rentabilitätsverhältnisse: ihre
Dynamik und Perspektiven. A. P. BUTENKO. Die theoretischen Probleme der
Vervollkommnung einer neuen Gesellschaftsordnung: von der sozialökonomischen Natur des
Sozialismus. W. G. SMOLKOW. Sozialistischer Wettbewerb: Erfahrungen, Probleme,
Perspektiven. W. A. SWIGLJANITSCH (Kiew). Die theoretischen Strukturen des Wissens in den
nichtempirischen Versionen der Wissenschaftsmethodologie im Westen. G. I. RUSA-
WIN. Der Mensch und der Roboter. L. TONDL, I. PEISA (Tschechoslowakei),
Methodologische Aspekte der Systemprojektierung. E. Ja. BASSIN. Das Schaffen und Empathie.
О. A. DONSKICH, D. G. KNORRE (Nowosibirsk). Das Problem der Klassifikation der
chemischen und biologischen Wissenschaften. 0. W. SWEGINZEWA. Zum Problem des
schöpferischen Aspekts der Sprache. A. L. KASIN (Leningrad). Das Ästhetische und
das Künstlerische (zur Frage nach den Grenzen der Kunst). A. I. ROSOW (Minsk). Die
psychologischen Aspekte der religiösen Verdoppelung der Welt. PHILOSOPHIE IM
AUSLAND; AUS DEM WISSENSCHAFTLICHEN LEBEN; REZENSIONEN; ENGLISCHE
KURZFASSUNGEN.
SUMARIO
N. P. FEDORENKO, V. L. PERLAMUTROV. Las relaciones a la autogestion finan-
ciera: dinamica y perspectivas. A. P. BUTENKO. Problemas teöricos del perfeccionamien-
to de nueva estructura social: sobre la natura social y econômica del socialismo.
V. G. SMOLKOV. La emulaciôn socialista: experiencia, problemas, perspectivas. G. I.
RUZAVIN. El hombre y el robot. V. A. ZVIGLIANICH (Kiev). Estructuras teoricas del saber
en las versiones non empiricas de la metodologia de la ciencia en el Occidente. L. TONDL,
1. PEISA (Checoslovaquia). Aspectos metodolôgicos de la proyecciön de sistema.
E. la. BASIN. Creaciôn y empatïa. O. A. DONSKIJ, D. G. KNORRE. (Novosibirsk). El
problema de la clasificaciôn de las ciencias quimicas y biolögicas. A. L. KASIN (Lenin-
grado). El Estético y el Artistico (Sobre la cuestion de los limites del arte). A. I.
ROZOV. Aspectos psicolôgicos del redoblamiento religioso del mundo 0. V.
ZVEGUINTSEVA. Sobre el problema del aspecto creador del lenguaje. FILOSOFIA EN EL EXTRANJ-
ERO; VIDA VIENTIFOCA; CRITICA Y BIBLIOGRAFIA; RESUMEN EN INGLES.
175

Наши авторы
ФЕДОРЕНКО — академик АН СССР, член Президиума АН СССР
Николаи Прокофьевнч
ПЕРЛАМУТРОВ — доктор экономических наук, профессор, заведующий
Вилен Леонидович лабораторией Центрального
экономико-математического института АН СССР
БУТЕНКО — доктор философских наук, профессор, заведующий от-
А на то лий Павлович делом Института экономики мировой социалистической
системы АН СССР
СМОЛЬКОВ — доктор философских наук, профессор, главный редактор
Вячеслав Григорьевич журнала «Социалистическое соревнование»
ЗВИГЛЯНИЧ — кандидат философских наук, старший научный сотруд-
Владнмир Александрович ник Института философии АН УССР
БАСИН — доктор философских наук, профессор ВНИИ искусство-
Евгений Яковлевич знания
РУЗАВИН — доктор философских наук, профессор, старший научный
Георгий Иванович сотрудник Института философии АН СССР
ЗВЕГИНЦЕВА —аспирантка Института языкознания АН СССР
Ольга Владимировна
ТОНДЛ — профессор, доктор паук, старший научный сотрудник
Ладислав отдела технического развития Института по проектиро-
(ЧССР) ванию транспортных и инженерных сооружений г.
Праги, ЧССР
ПЕЙША — заведующий отделом технического развития и автома-
Иржи тизации проектирования Института по проектированию
(ЧССР) транспортных и инженерных сооружений г. Праги,
ЧССР
ДОНСКИХ — кандидат философских наук, старший преподаватель
Олег Альбертович Института истории, филологии и философии СО АН
СССР
КНОРРЕ — академик АН СССР, директор Новосибирского институ-
Дмитрий Георгиевич та биоорганической химии СО АН СССР
КАЗИН — кандидат философских наук, заведующий сектором Ле-
Александр Леонидович нинградского государственного института театра,
музыки и кинематографии им. Н. К. Черкасова
РОЗОВ А. И. — кандидат психологических наук, заведующий сектором
(РОЗЕТ Исаак Моисеевич) Белорусского филиала ВНИИТЭ
ВЕЙШ — кандидат философских наук, заместитель директора
Ян Янович Института философии и права АН Латвийской ССР
МЮЛЛЕР — студент философского факультета МГУ им. М. В. Ло-
Петер (ГДР) моносова
Впервые публикуются в журнале «Вопросы философии»: О. В. Звегинпева,
Л. Тондл, И. Пейша. О. А. Донских, Д. Г. Кнорре, П. Мюллер, Р. И. Муслимов,
И. В. Бойченко, Н. И. Михальченко, В. И. Кашперский, В. А. Панфилов,
А. В. Коваленко, Е. В. Шевцов.
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:
В. С. Семенов (главный редактор), В. Г. Афанасьев, Л. П. Буева,
Б. Т. Грнгорьян, 10. А. Зпневнч (ответственный секретарь), М. Т. Иовчук,
В. Ж. Келле, Ф. В. Константинов, Н. И. Лапин, В. А. Лекторский,
С. Р. Мнкулинскин, М. Ф. Овсянников, Т. И. Ойзерман, Н. В. Пнлноенко,
10. Н. Семенов, И. И. Смирнов, А. И. Титаренко, В. И. Шинкарук.